Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 г

Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества. Редакция вступает в переписку только с теми... more
6
Views
Magazines > Creativity
Published on: 2018-04-27
Pages: 88
1

Если даже всего два человека, разные – по возрасту, призванию, религии и духу, приходят к одной идее, то эта мысль уже заслуживает внимания. /В. Кузнецов/ ISSN 2500-0276  № 2 (66) ма р т - а п р е л ь 2018 Учредитель и издатель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаётся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная»    Г л а в н ы й р е д а к т о р : В и т а л и й К уз н е ц о в Зам. главного редактора по связям с общественностью: Т а т ь я н а Л о г и н о в а Зам. главного редактора по литературной критике: Ва л е р и й К и р и ч е н ко Зам. главного редактора по международным литературным связям: Н и ко л а й Т и м о хи н Консультант по международным литературным связям: Ел е н а Думрауф-Шрейдер Заведующий отделом публицистики: А л е кс а н д р Ш е р с т ю к Заведующий отделом прозы: Ев г е н и я Р о м а н о в а Заведующий отделом поэзии: А л е кс а н д р К о б е л е в Заведующий отделом культуры: Т а т ь я н а Л а п а хт и н а  Литературный экспертный совет Б а й б о р о д и н Анатолий Григорьевич, прозаик, публицист, член Союза писателей России, исполнительный редактор альманаха «Иркутский Кремль» /Иркутск/. Б а т р а ч е н к о Виктор Степанович, поэт, публицист, кандидат технических наук, доцент ВГПУ, зам. председателя правления общероссийского Союза военных писателей «Воинское содружество» /Воронеж/. Б и л ь т р и к о в а Елизавета Михайловна, поэт, член Союза писателей России /Улан-Удэ/. Б о р ы ч е в Алексей Леонтьевич, поэт, член Союза писателей России, кандидат технических наук /Москва/. Б р а г и н Никита Юрьевич, поэт, член Союза писателей России, доктор геолого-минералогических наук /Москва/. З о р к и н Виталий Иннокентьевич, профессор ИГУ, Заслуженный работник культуры РФ, член Союза писателей России, Союза журналистов России, действительный член Петровской академии наук и искусств /Иркутск/. К о р н и л о в Владимир Васильевич, поэт, прозаик, публицист, член Союза писателей России, Союза журналистов России, Международной Гильдии писателей /Братск, Иркутская обл./. Н е ч и п о р у к Иван Иванович, поэт, член правления Межрегионального союза писателей и исполкома Международного сообщества писательских союзов, Союза писателей России /Горловка, ДНР/. О р л о в Максим Томасович, поэт, член Союза писателей России / Братск, Иркутская обл./. Р у м я н ц е в Андрей Григорьевич, поэт, публицист, член Высшего творческого совета Союза писателей России, Народный поэт Республики Бурятия, действительный член Петровской академии наук и искусств /Москва/. С к и ф Владимир Петрович, поэт, секретарь правления Союза писателей России /Иркутск/. Х а р и т о н о в Арнольд Иннокентьевич, публицист, прозаик, член Союза российских писателей, Союза журналистов России, Заслуженный работник культуры РФ /Иркутск/. Ч е п р о в Сергей Васильевич, поэт, публицист, член Союза писателей России /Темрюк, Краснодарский край/. Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества. Редакция вступает в переписку только с теми авторами, материалы которых приняты к публикации. За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с мнением редакции. Подписано в печать 20.04.2018. Адрес редакции и издателя: Формат А4. Стр. – 88. 671564, Бурятия, Северомуйск, улица Геологическая, 2. Печать офсетная. Бумага офсетная. Тираж 500 экз. Тел.: 8 9024582889; 8 9246503603 Отпечатано в ООО ПЦ «КОПИР», г. Новосибирск, улица Ленинградская, 102. Форум журнала: http://smogni2008.rusff.ru Е-мэйл для общих вопросов: [email protected] © Северо-Муйские огни, 2018 Связь с главным редактором: [email protected]

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Содержание Приветственная страница Горькое вино Победы………..………...……..…………………………………………………………....…3 Гордимся своими дедами Игорь Егоров. Уроки мужества Николая Егорова………………….……………………………………………4 Ирина Иванникова. Я обязательно вернусь!.. …………………………………………………………….…….7 Елена Попова. Поклонимся великим тем годам…………………………...…………………………………….9 Анна Атрощенко. Иванка……………………………………….……………………………………………….11 Галина Иванова. «Только бы не было войны»…………………………………………....…………………….12 Елизавета Бильтрикова. Михаил Васильевич Харжеев……………………………...………………………...13 Публицистика Татьяна Михайлова. Доказать очевидное……………………...……………………………………………….14 Владимир Спектор. Имя им – «Молодая Гвардия»…….………………….……………………………………16 Проза Людмила Владимирова. Голос деда. Новелла.…………………...………………………………..…………….19 Александр Кобелев. Пленники Хортицы. Рассказ …………………………………………….………………20 Алексей Яшин. Серебряная ложка. Рассказ…………...…………………………………………………………22 Михаил Спивак. Сонька. Глава из романа «Дебошир»………………....…………………………………………30 Николай Березенков. Дурачок. Рассказ…………………………………………………………………………37 Сергей Никифоров. Садились дугласы у Ангары. Рассказ……………..…….………………………………….38 Михаил Сверлов. Аккордеон. Рассказ………………...…………………………………………………………39 Райнгольд Шульц. Рассказы.………………………….…………………………...…………………………….48 Виктор Калинкин. Гастарбайтеры. Рассказ……………………….………………………………...……………50 Галина Дроздовская. Надежда. Рассказ………………………………...………………………………….……51 Елена Думрауф-Шрейдер. Монолог матери. Четвёртая зима. Из цикла «Тогда была война»………..……....….56 Галина Ромадина. Герои не умирают. Рассказ………………………………………..…………………………58 Василий Бабушкин-Сибиряк. Рассказы……………………………………………...…………………………59 Александр Балтин. Ко Дню Победы. Эссе…………………………………..………………………………….62 Поэзия ……………………………………………………………………..………..…………………………63 Яков Шафран, Владимир Папкевич, Владимир Спектор, Никита Ионов, Татьяна Тетенькина, Тамара Потапова, Иннокентий Медведев, Александр Балтин, Александр Конопля, Ирина Иванникова, Марк Полыковский, Леонид Карпов, Сергей Чепров, Елена Смолицкая, Игорь Дадашев, Максим Сафиулин, Ольга Фокина, Сергей Филиппов, Александр Кобелев, Татьяна Хатина, Николай Поломошнов, Галина Мирошникова, Борис Фроенченко П о э з и я Д о н б а с с а …………………….……………………………………………………...……………..……85 Павел Бессонов, Виталий Михайлов, Александр Морозов, Иван Нечипорук, Виктория Полякова, Наталия Ковальская 2

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Г ОР ЬК ОЕ В ИН О П ОБ Е Д Ы Они живут рядом с нами всю жизнь. Они всегда жили и живут в другой стране, которая называется Война. Самые молодые из них старше меня всего на каких-нибудь десять-пятнадцать лет. Но они неизмеримо старше – на целую войну. Значит, между нами – вечность. Я помню, как они возвращались. В семью приходил праздник. Садились за столы, пили, пели… А фронтовик сидел между своими счастливый, в чистой рубахе, с блестящими глазами, пьяный не столько от вина, сколько от того, что он выжил. Уцелел. Пережил это страшное время. Один из тысяч. Помню, как к моему дружку-якуту приехал дядя-фронтовик. Он, наверное, был совсем молодым, этот красивый черноголовый офицер с раскосыми глазами. На кителе блестели ордена и медали. Он много смеялся – блестели белые зубы. Когда же снял китель – обе руки заблестели от запястий до локтей: они были сплошь покрыты часами. Для меня, девятилетнего, это было весёлое зрелище – он снимал их с рук, как маленьких зверьков, и раздавал направо и налево. Может быть, ради этого момента он их и набрал. Но и после раздачи на столе осталась внушительная сверкающая и тикающая горка. Набивать карманы часами на войне – плохо? Не знаю. Не мне судить. В той стране была другая мораль. Было ещё такое страшное слово – «инвалиды». Даже в нашем маленьком северном городке их было много. «По Ярославской не ходи – там инвалиды», – говорила мне мама, но я всё равно шёл именно по этой самой Ярославской. Там была какая-то столовая или пивнушка, где они собирались – кто без руки, кто без ноги, иной вообще обрубок на тележке с колёсиками. Они пили водку, громко разговаривали, пели, а потом начинали драться – почти каждый день. Дрались с криками, со стонами, со слезами, били друг друга кулаками, протезами и всем, что попадалось под руку. Милиция их разнимала и куда-то увозила. Я только потом, много позже, с ужасом осознал, что часть каждого из этих людей где-то уже похоронена, зарыта в землю. Может быть, они никак не могли смириться с тем, что их руки, ноги лежат в чужой земле, а им уже никогда не побежать босиком по росной траве, не ударить по тугому мячу, не надеть хромовый сапожок, сдвинув его книзу лихой гармошкой. Как это должно быть страшно – жить человеку, часть которого уже упокоилась в земле! Может быть, во сне она приходит к инвалиду – его крепкая, молодая нога, которая покоится где-то у Одера или Шпрее… Так к нам приходят навсегда ушедшие друзья и близкие. Однажды я ночевал в бамовской заежке, где в одной комнате, кроме меня, спало ещё человек десять. Приехал я поздно, соседей рассмотреть не успел и сразу упал спать. Под утро же был разбужен криком, который раздался откуда-то из угла: «Впе-е-ерёд! В атаку!» Из другого угла разнеслось зычное «У-р-ра!». Два пожилых человека разом вскочили и кинулись бежать неведомо куда. Потом вдруг остановились, посмотрели вокруг дикими глазами и… поникшие, побрели обратно. Какой-то молодой здоровяк оторвал от подушки тяжёлую голову, пробурчал недовольно: «Чё, отцы, всё воюете?» Солдаты сели на одну койку, закурили. «Ты на каком фронте был?» – услышал я, засыпая… Парень был прав, сам того не понимая – они всё воюют. И будут воевать, пока живы. «Я не участвую в войне – она участвует во мне…» «Мы за ценой не постоим!» – поётся в песне, написанной мудрым фронтовиком. И не стояли… Вспоминаю свою единственную встречу с генералом Белобородовым. Мы говорили с Афанасием Павлантьевичем долго, несколько часов. Генералу шёл девятый десяток. Время подумать о душе… Он вспоминал горькие часы и минуты войны… Как гнал своих солдат в студёную воду декабрьской Истры, потому что не мог иначе – такой был приказ, а приказы не обсуждаются… Как брали города – не всегда уменьем, часто и числом… Мука мученическая отражалась на лице старого солдата, который видел в жизни такое, чего простому смертному видеть – не дай Бог. «Много, ой, много народу отправил я на смерть, – говорил он горько, – можно было бы меньше». Наверное, можно было… Но опять же – не нам его судить. Это они выпили до дна горькую чашу победы, это их радость и их неизбывное горе… Это с ними беседуют по ночам души павших друзей. Они уходят. Их – всё меньше. Может быть, и там, в иных мирах, они вскакивают с криком «Вперёд, в атаку!» и вспоминают кровавые бои. Но, может быть, хотя бы там им дарован покой. Они его заслужили. Ар нол ьд Х АР И ТО Н ОВ , г . И р к у т с к . Заслуженный работник культуры РФ, член Союза журналистов России, Союза российских писателей. Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». 3

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год  Игорь ЕГОРОВ г. Омск Член бюро Омского регионального отделения Союза российских писателей, главный редактор литературно-художественного альманаха «Тарские ворота» и журнала «Иртышъ-Омь». У р о к и м у ж е с т в а Н и к о л а я Е г о р ов а Памяти моего деда посвящаю Из финского котла Моему деду Николаю Егорову пришлось участвовать в двух войнах – Советско-финской и Великой Отечественной. В 105-дневную, длившуюся с 30 ноября 1939 по 3 марта 1940 года, Советско-финскую он чуть не потерял ноги после обморожения. Николай Егоров служил тогда в 168-й стрелковой дивизии, которая в боевые сражения с финнами вступила в декабре 1939 года. Как и большинство других частей Красной Армии, 168-я дивизия была слабо подготовлена к этой войне. Тем не менее, ей удалось отбить у неприятеля карельский город Питкарянта, и, несмотря на то, что финны вскоре окружили и до конца войны держали его в осаде, дивизия мужественно и стойко оборонялась и не позволила противнику снова занять этот стратегически важный для обеих армий плацдарм. Более того, три батальона 168-й были посланы на подмогу 18-й стрелковой дивизии, которая, воюя с финнами по соседству, оказалась в критическом положении. В одном из этих батальонов находился и мой дед, и он сполна испытал на себе все беды 18-й, которая в январе и феврале 1940-го дважды попадала в окружение и в 40-градусные морозы, что лютовали здесь в ту зиму, лишалась возможности получать тыловое подкрепление оружием, боеприпасами, тёплой одеждой и продовольствием. Ещё более трагически заканчивались неоднократные попытки красноармейцев вырваться из неприятельских котлов: из 15-тысячного состава дивизии это посчастливилось сделать только 1237 бойцам и командирам. Все же другие усыпали своими телами пятачок, впоследствии названный «Долиной смерти». (Всего же в Советско-финской войне Красная Армия потеряла убитыми 126875 воинов – в пять раз больше, чем Финляндия.) В одном из таких прорывов погиб, прикрывая пулемётными очередями отход своих соратников, и отец первой женщины-космонавта Владимир Терешков. Николай Егоров оказался в числе счастливчиков. Более того, в отличие от командира дивизии Кондрашова, который в самой критической ситуации бросил её жалкие остатки на милость противника, а выйдя из окружения в форме рядового красноармейца, плёлся, скрывая от всех лицо, в конце колонны отступавших, мой дед возглавил прорыв сильно поредевшего полка и сделал всё, чтобы он добрался до своих. 29 февраля 1940 года комбриг Кондрашов без суда и следствия был расстрелян, а Николая Егорова за храбрость, отвагу и находчивость наградили именным оружием и отправили с обмороженными ногами на лечение в госпиталь. Шведский кортик Много лет спустя я написал историко-приключенческую повесть «Находка». Необычные события в ней разворачиваются вокруг старинного медальона, который два подростка: Димка (в жизни это я) и Костя Ковалёв (мой друг детства) - нашли на берегу Оми. И на очередном повороте сюжета в него вклинился подарок генерала, по сути, давняя боевая награда моего деда – кортик XIX века морского шведского офицера за вывод Николаем Яковлевичем Егоровым полка из окружения в Советско-финской войне (такой смысл вкладывал в свой подарок генерал Дмитрий Александрович Роганин, зная о подвиге моего деда). Думаю, отрывок из этой повести здесь тоже будет уместен. «– Кыш, шпана! – засмеялся Димка, вспугнув ногой у крыльца со львами взъерошенных от ветра голубей. Но не успели мы открыть дверь, как вахтёрша тут же нас словно холодной водой окатила: – А архив сегодня не работает. – Как так не работает?! – завозмущался Димка. – Сегодня ж среда! – Ну и что, что среда. Давеча слыхала, конференцья у них... – Эх, – с досадой вздохнул Димка, – а я хотел кое-что выяснить! – Что?! – Хотел узнать, не потеряли ли медальон!.. – Да ты что?! 4

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – Ладно, Коська, слушай мой дальнейший план! Сегодня поедем к моей бабушке, я тебе такое покажу - закачаешься! А потом рванём на кладбище, там недалеко старинное кладбище, Казачье. У меня есть идея! Мы с Димкой сели на трамвай и поехали к его бабушке. «Всё-таки непонятно, – думал я, поглядывая то на Димку, то в окошко, – что у него за новая идея?» Но решил не торопить события, всё равно от него в такую минуту ничего не добьёшься… – А, Димочка! – обрадовалась старушка, открыв дверь. Димка крепко-крепко обнял и поцеловал её. – Бабушка, а это мой друг Костя Ковалёв, – представил меня Димка. – Костя – хорошее имя, – отозвалась бабушка, – а меня зовут Евдокия Васильевна. Ну, раздевайтесь, проходите, – и бабушка повела нас в комнату. «Наверное, Димкина бабушка была когда-то очень красивая, – подумал я, – глаза у неё тёмные- претёмные, прямо как у Димки, и даже морщинки походят просто на сдутую пенку на молоке!» – Ну, садитесь, – сказала бабушка, – посмотрите телевизор, а я пойду на кухню разогрею суп. Только бабушка ушла из комнаты, Димка быстро сунул руку за шкаф, и я увидал вначале рукоятку с головой льва, а потом и всю саблю! – Понял? – сказал Димка с важным видом. – Откуда это?! – чуть не вскрикнул я. – Дедушкина! – с гордостью отозвался он. – Это именная, подарена самим главнокомандующим за то, что он вывел полк из окружения! – Ух ты! – поразился я и сразу же так зауважал Димку, будто это не дедушка, а он вывел целый полк из окружения! – Такое не каждому дают, даже генералу! – сказал Димка опять с гордостью. – Дай посмотреть! – невольно вырвалось у меня. – Тсс! Потом! Бабушка не любит, когда я её достаю! – Димочка, идите кушать, – позвала бабушка из кухни, – я уже налила. – Сейчас! – и Димка тотчас убрал саблю. – Коська, пошли руки мыть! Мы с жадностью набросились на суп с курицей. Димка ел и всё нахваливал, я поддакивал ему. – Бабушка, а можно я покажу Косте саблю? – спросил вдруг Димка. Евдокия Васильевна сильно смутилась. Я заметил, что веки её покраснели, и в глазах будто мелькнула слеза. Она, отвернувшись, повесила кухонное полотенце на гвоздик. – Ну покажи, – отозвалась бабушка, – только ведь это не сабля. – Как так?! – мы с Димкой удивлённо переглянулись, ведь мы же только что видели самую настоящую саблю! – Это кортик морского офицера, причём шведского, – добавила Евдокия Васильевна. Мы так и раскрыли рты. – А вот у этого кортика целая история, прежде чем он достался Николаю Яковлевичу, Диминому дедушке, – продолжала Евдокия Васильевна. – Бабушка, расскажи, пожалуйста! – умоляюще попросил Димка. – История-то, конечно, неточная, да я и знаю её понаслышке, – и Евдокия Васильевна, не отрывая взгляда, посмотрела на нас, как будто немножко что-то вспоминая. – Подарен кортик был Николаю Яковлевичу генералом Роганиным за то, что он вывел полк из окружения. А вот как он попал к Роганину – есть вроде такая легенда: он достался ему от родителей, а родителям от ссыльного поляка, которому этот кортик подарил ссыльный декабрист, морской офицер, а вот имени этого декабриста я не помню. – Бабушка, мы посмотрим кортик? – и Димка потащил меня за рукав в комнату. Теперь мы уже внимательно рассмотрели кортик. Голова льва на конце рукоятки. Глаза его блестели драгоценными камнями: один глаз зелёный, другой – красный. Ручка из пожелтевшей кости. Снизу рукоятки на защитной для руки пластинке была надпись на каком-то чужом языке и в конце этой надписи: «N.S.». – Димка! Что это?! – вскрикнул я. – Н.С.! – медленно, как бы даже недоумевая, произнёс Димка. – У нас-то на медальоне «Н.М.С.». Неужто совпадение?! – и я уставился на Димку. – Коська! Вот где собака зарыта! – и Димка, как пружина, вскочил от радости со стула, со всей силы хлопнув кулаком в ладонь. Но тут вошла бабушка: – Вы что так громко обсуждаете? – спросила она. – Да нет, мы так просто, бабушка, – замялся Димка. – Ну, посмотрели? – спросила снова Евдокия Васильевна. – Жаль, что кортик без ножен. И бабушка взяла его у нас и поставила на место. – Бабушка, ну мы пойдём, – сказал Димка и опять стал крепко-крепко целовать её. – Слушай, Димка, этому кортику цены нет! – сказал я, когда мы вышли на улицу. – Ещё бы! – отозвался Димка, задумавшись...» Для полной ясности добавлю к этому отрывку, что, к нашему детскому разочарованию, схожесть инициалов на кортике моего деда и найденном медальоне оказалась простым совпадением. Побывав на старом Казачьем кладбище, как нам показалось, мы обнаружили там могилу бывшей владелицы 5

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год медальона. Но это нисколько не умалило мою гордость за героического деда и благоговейное отношение к его наградному кортику. А ещё появилось желание как можно больше узнать о его прошлых делах и заслугах. Теперь он погоны уже не снимал Вот только сам Николай Яковлевич был очень скуп на воспоминания. Особенно, когда речь заходила о его участии в оборонительных боях с немецко-фашистскими захватчиками под Москвой. Знаю только, что в одном из этих сражений он был тяжело контужен, потерял зрение на один глаз, и ему снова пришлось несколько месяцев валяться на госпитальной койке. Что же касается до- и послевоенных страниц жизни моего деда, то они, как и у каждого советского человека его поколения, были Второй Мировой войной чётко разделены. И не только календарно и социально. Уроженец знаменитого Волоколамского района Подмосковья, крестьянский сын Николай Егоров сызмальства и во сне всегда себя видел тем, кто сеет разумное, светлое, вечное, то есть учителем. Поэтому после средней школы его первым новым учебным заведением становятся уездные педагогические курсы. Однако время и обстоятельства толкают весьма образованного по тем временам специалиста на иную, более широкую стезю. В 19 лет он становится в своём родном Жданове председателем сельского Совета, а следующие семь лет – с 1924-го по 1931 год – заведует культпропартотделом и фабрично-заводской семилеткой (ФЗС) при ткацкой фабрике им В. И. Ленина. Вчерашний активный комсомолец, а теперь и член ВКП(б), Егоров всем сердцем принимает курс партии на коллективизацию сельского хозяйства, сам организовывает в Жданове колхоз и избирается его первым председателем. Под стать себе он выбрал и спутницу жизни. Его жена и моя бабушка Евдокия Васильевна (кстати, по происхождению из рода кормилиц в имении Натальи Гончаровой, жены Пушкина) слыла одной из первых трактористок Советской страны, а позднее, как и муж, посвятила себя образовательной сфере. Сам Николай Яковлевич в неё вернулся в 1932 году, поработав сначала инструктором Волоколамского РК ВКП(б) по организации ликбеза, а после окончания областных курсов партактива – директором Наро-Фоминской средней школы № 5 и, впоследствии, заведующим роно. В1938 году Николай Яковлевич по собственному желанию переходит на работу директором школы № 7 города Наро-Фоминска. Не имея высшего образования, он самостоятельно повышает свой педагогический уровень и в 1939 году, после прохождения аттестации в Наркомпросе РСФСР, уже официально получает звание учителя. Этой же благородной профессии Николай Егоров продолжал служить и уволившись после Советско-финской войны из армии в запас: на оборону Москвы спустя две недели после начала Великой Отечественной он ушёл из кабинета директора той же 7-й Наро- Фоминской школы. На иной профиль развернула моего деда вторая в его жизни война. Сразу же после нового (в июле 1941-го) призыва в действующую Красную Армию его направляют на курсы подготовки политработников при Военно-политической академии им. В.И. Ленина. А после излечения в 1942 году от контузии Николай Яковлевич оканчивает ещё одни военные курсы и направляется в Омск, который на двадцать лет становится для него второй родиной и последним в жизни причалом. Свою военную службу он продолжил здесь помощником начальника квартирно-эксплуатационной части Омского гарнизона, а закончил в 1953 году начальником КЭЧ. Во время Великой Отечественной войны воины Омского гарнизона (благодаря заботе моего деда), хорошо подготовленные и снабжённые всем необходимым, направлялись на фронт и с успехом, по-сибирски, побеждали врага, освобождая от него нашу родную землю! В отставку по инвалидности Николай Егоров уходил в погонах подполковника и с солидным набором боевых и армейских наград, в том числе с медалями «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «ХХХ лет Советской армии и флота» и именными часами (за отличную подготовленность воинов Омского гарнизона к боевым действиям). К сожалению, Всевышний отвёл ему на Земле не так много времени. Это сейчас немало ветеранов войны доживает до 80, 90 лет, а некоторые даже перешагивают вековой рубеж. Мой же дед, отправившись в 1962 году в свой последний путь, не добрался и до 60-ти. Уж слишком беспощадно прошлись по нему военные сохи. Вот только со светлой памятью о нём в нашей семье ничто не способно сделать худое. Сначала её бережно хранили в своих сердцах два сына и две дочери Николая Егорова. (Об одном из сыновей, тоже участнике Великой Отечественной войны, активном подвижнике строительства Амурского посёлка в Омске Владимире Егорове (моём отце) я рассказал читателям «Омского ветерана» в ноябре 2016 года). Потом эту святую эстафету приняли и продолжают принимать шесть внуков, пятнадцать правнуков и праправнуков Николая Яковлевича. И хотя многие из них ни разу не видели его, но уверен: когда мы все соберёмся 6-го декабря, чтобы отпраздновать 115-летие основателя нашего рода, у каждого найдётся доброе, тёплое слово о нём. А лично у меня и сегодня свежи в памяти задушевные беседы с дедом и его снисходительность к моим часто непозволительным при нём шалостям и проказам. Январь-февраль 2018 г. 6

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Ирина ИВАННИКОВА г. Рязань Автор 3 книг стихов и прозы. Лауреат международной литературной премии «Златая цепь» (поэзия для детей, 2015). Я об я з а т е л ь н о в е р н у с ь ! . . Василий Дмитриевич – мой двоюродный прадед – родился в 1917 году. Окончив Военно-морское училище, Василий по распределению уехал служить в Севастополь. Вскоре он встретил там Светлану – добрую, скромную девушку. Они поженились, а спустя год грянула война. Василий уговорил молодую супругу покинуть Украину. Он сообщил жене адрес родной деревни, расположенной в рязанской глубинке, и Светлана отправилась в дальний путь. Василий со спокойной душой отпустил супругу, зная, что её приютит и обогреет его старшая сестра Татьяна. Никто тогда и представить не мог, что война уже предначертала молодожёнам разлуку навсегда... Татьяна гостеприимно поселила Светлану в своей избе. Женщины подружились, несмотря на значительную разницу в возрасте. Светлана устроилась учительницей в местную школу. А в свободное время писала письма «дорогому Васе». Василию, тем временем, было не до писем. Когда немцы окружали советские войска в Севастополе, молодой офицер получил контузию в бою. Придя в себя от болевого шока, он понял, что захвачен в немецкий плен. Русских военнопленных разместили в здании школы. Надзор за ними поначалу был организован плохо, некоторым посчастливилось сбежать в первую же ночь. В числе этих везунчиков оказался и Василий. В побеге ему помогла русская женщина – бывшая учительница, которая состояла у немцев на принудительных работах. Она же вызвалась спрятать беглого в своём доме. К утру немцы узнали о побеге. Вооружившись автоматами, они приступили к подворным обходам. – Аусвайс! – прокричал один из них, упираясь дулом автомата в грудь женщины. Привычным решительным жестом она протянула подготовленные заранее документы. Затем немцы проникли в дом и потребовали показать подворье. – У меня никого нет! – процедила сквозь зубы женщина. – Ищите! Последнее слово она произнесла с такой убедительной холодностью, сопроводив его широким, будто приглашающим, жестом левой руки, что немцы поверили. Опустив дуло автомата, главный из налётчиков коротко скомандовал группе покинуть двор. Отсидевшись у своей отважной спасительницы несколько дней, Василий под покровом ночи и в компании четырёх таких же беглых, как и он, товарищей покинул оккупированное немцами поселение. Молодые бойцы решили во что бы то ни стало вновь примкнуть к своим армейским частям. Вскоре им это удалось. Но у красноармейских командиров были все основания не доверять «бывшим пленным» и даже заподозрить в них крамолу шпионажа. Так Василий попал в штрафбат с прохождением испытательного срока, а кому-то из «вновь примкнувших» грозила тюрьма. На передовой морской офицер провёл в общей сложности всю первую половину войны. Удача, казалось, улыбается и покровительствует ему. Но в марте 1944 года разрывной снаряд угодил аккурат в левую половину груди Василия. Спустя месяц Татьяна и Светлана получили «похоронку». – Не верю я, Танечка, не верю! Жив мой Вася! – причитала молодая вдова, рыдая в голос на плече такой же безутешной Татьяны. – Крепись, Светка! Война же... война! – только и смогла вымолвить золовка. Пока женщины оплакивали безвременно усопшего, Василий медленно приходил в себя в военно-полевом госпитале. Проникающее ранение грудной клетки едва не стоило ему жизни: несколько рёбер раздробилось в крошево. И теперь, после череды сложнейших операций, сердце пульсировало под самой кожей, всё ещё багровеющей заживающими рубцами. Спас Василия опять- таки случай. По счастливому стечению обстоятельств, в госпиталь, переполненный «безнадёжными» больными, нагрянул с визитом профессор из Киевского медицинского института. До приезда выдающегося хирурга врачи прочили Василию неизбежную и скорую гибель. Талантливый врач безотлагательно приступил к операции, которая, к удивлению коллег, завершилась успешно. Василию суждено было перенести шестнадцать (!) подобных операций – и каждая из них проводилась его добрым другом из Киева. Позже одарённый хирург будет возить с собой Василия – в числе восьми других уникальных пациентов – по советским городам и весям, где доктор зачитывал студентам- медикам свои занимательные лекции, сопровождая теоретический материал «наглядными живыми примерами». Однако Василий не спешил сообщать родным о своём чудо-исцелении. На то были весомые причины: перед каждой новой операцией профессор предупреждал пациента о возможной смерти в ходе хирургического вмешательства. – Операция технически крайне сложная, но необходимая. Организм ваш серьёзно подорван военными испытаниями, здоровье слабое... Вы согласны на операцию? – снова и снова вопрошал доктор. – Конечно, согласен! – без раздумий отвечал Василий. – Раз однажды судьба уберегла, то и впредь убережёт. Наверно, ему действительно помогали выжить не только золотые руки хирурга, но и непоколебимая уверенность в благосклонности судьбы. Больше года провёл Василий на больничной койке. Нестерпимые боли в груди постоянно мучили молодого мужчину. Для их облегчения ему регулярно вводили морфий – другого обезболивающего средства в арсенале врачей не было. Неожиданно для себя Василий вскоре почувствовал, что не может обойтись без наркотического препарата и дня, о чём честно признался хирургу. 7

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – Сразу отказаться от морфия ты не сможешь, будем постепенно уменьшать его дозу и частоту введения, – заключил доктор. – Нет, я хочу сразу! – решительно заявил Василий, немало удивив многоопытного хирурга. Именно Василий предложил провести последнюю – шестнадцатую – операцию без морфина. Сегодня это звучит дико, но тогда доктор мог предложить своему храброму пациенту единственную альтернативу – алкогольный наркоз. Пришлось согласиться – слишком велико было желание распрощаться с морфиновой зависимостью!.. И вот, победа над самим собой одержана: несколько мучительных недель – и Василий вновь почувствовал себя здоровым человеком! Так совпало, что это маленькое личное торжество духа и силы воли над обстоятельствами произошло одновременно с другим, грандиозным и долгожданным событием – победой Советского Союза над фашистской Германией! Всенародное ликование с головой накрыло и Василия. Спустя пару месяцев, когда состояние «сложного» пациента окончательно стабилизировалось, хирург позволил Василию вернуться домой. «Вот и знакомая калитка: изба, сарай – всё целёхонько, слава Богу!» На крыльце сидел паренёк и что-то увлечённо читал. «Это, конечно, Георгий – сын Татьяны. Как возмужал!» – мысленно отметил Василий. – День добрый! – окликнул он племянника. Георгий с удивлением поднял глаза и подошёл к калитке, недоверчиво вглядываясь в лицо гостя. – Ну что же, не узнаёшь? На вот, держи, угощайся! – Василий протянул парнишке краюху белого хлеба. В деревне к тому времени давно позабыли не то что вкус, но самый вид хлеба, и Георгий в крайнем смущении принял подарок. – Беги к мамке и скажи ей, что Василий вернулся. Татьяна была в огороде и мыла в тазу только что собранные на грядках огурцы. – Мамка, мамка, дядя Василий приехал! – запыхавшись от радости, возвестил Георгий. Встряхнув мокрыми руками, Татьяна не сразу ответила. Подозрительно посмотрев на сына, она недовольно произнесла: – Жорка, ты чего болтаешь? Совсем, что ли, с ума сошёл?! И в этот момент она заметила в руках паренька ломоть белого хлеба. Сердце женщины упало. «Верно, от Васьки кто-то, сослуживцы бывшие», – только и успела подумать женщина и понеслась к калитке. Увидев брата – живого, но сильно изменившегося, – она рухнула в его объятия и зарыдала. – Васенька, как же так? Нам «похоронка» прошлой весной пришла, мы все глаза выплакали, смирились, помянули тебя... Хотя Светка так и не поверила в твою гибель, всё ждала, ждала... – Где она? – с робкой надеждой в голосе спросил Василий. – Уехала к родне в Севастополь... Да, впрочем, что я рассказываю – сейчас тебе её письмо дам. Светлана сообщала, что сразу устроилась работать учительницей и наладила... личную жизнь. «Познакомился со мной недавно вдовец – видный мужчина, на войне левой руки лишился, – и стал меня убеждать, что негоже мне, такой молодой, одной жить. Я ему отвечаю: «Есть у меня семья – муж на войне пропал». А он: «Многим война жизнь попортила, семьи разрушила... У меня жена медсестрой работала – погибла при бомбёжке, а я вот жив, хоть и калека. А где теперь твой муж? Лежит где- нибудь в безымянной могиле...» Задели меня его слова, но ничего не ответила. Встретились мы, два побитых войной человека, и решили жить по-семейному – расписались на днях. И вроде, Таня, и любви к нему нет (по-прежнему люблю Василия), а как-то успокоилась я, улыбаться начала. Муж мне хороший достался: заботливый, работящий... Только ты, родная, знай – не верю я в гибель Васеньки, сердце не обманешь!» Василий украдкой смахнул с ресниц скупую слезу. – Ты знаешь что, – деловито начала Татьяна, – давай-ка пиши ей, милок, ответ! Сорвётся и прилетит к тебе наша голубка! – Нет, – сказал, как отрезал, Василий. – Теперь у неё семья, она счастлива. Пусть считает меня погибшим... Татьяна лишь всплеснула руками, но, зная упрямый нрав брата, спорить не стала. – Вот ведь ты какой человек гордый, не хочешь бороться за свою любовь! – упрекнула она. Василий рванул на груди рубашку. – А это ты видишь? – с чувством произнёс он. Татьяна, раскрыв рот, уставилась на изуродованную грудь брата, неестественно вздымающуюся слева бугром при каждом ударе сердца. – Я инвалид, и моё состояние гораздо более плачевное, чем у её мужика без руки... Больше к этой теме они не возвращались. Чужая душа, как известно, потёмки. И даже если Василий пронёс через всю жизнь трепетно хранимую в глубинах своего измученного сердца любовь к Светлане, он вряд ли признался бы в этом. С каждым днём мужчина ощущал, как физическая крепость и сила постепенно возвращаются в его искалеченное молодое тело. Вскоре Василию повстречалась женщина – вдова Валентина, с малолетним сыном от первого брака. Обоюдная симпатия быстро переросла в прочную душевную привязанность. Как человек, истосковавшийся за годы войны по заботе, нежности и уютному семейному очагу, он не замедлил с предложением. Хотелось жить дальше, раз сама судьба подарила такой шанс. Одна за другой у супругов родились дочери – Люба и Наташа. Разве мог мечтать Василий, обречённый когда-то на худшие ожидания в военно-полевом госпитале, что испытает – и не единожды – радость отцовства?! Василий Дмитриевич прожил интересную и долгую жизнь, завершив свой земной путь в 78 лет... 8

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Елена ПОПОВА г. Усть-Кут, Иркутская обл. Корреспондент газеты «Диалог-ТВ». Руководитель детского литературного клуба «Амфир». Член Союза писателей России. Автор 6 книг стихов для детей и взрослых. Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». П о к л он и м с я в е л и к и м т е м г од а м Россия... Многострадальная, непобедимая. Словно птица Феникс, восстающая из пепла, из руин после Великой Отечественной, унесшей миллионы человеческих жизней. Вечная им память. Тяготы военного и послевоенного времени вместе со взрослыми разделили дети – очевидцы страшных событий. На примере каждой семьи прослеживается история нашего великого народа. Немного не дожил до 73-й годовщины Великой Отечественной войны Виктор Филиппович Ясинецкий, но его воспоминания о том далёком времени – назидание потомкам: не дай Бог вновь допустить страшные события! Фронт приближался стремительно Родился Виктор в многодетной семье, в которой, кроме его, росли ещё трое детей. Родители – Филипп Григорьевич и Мария Владимировна, поженившись, решили переехать в Запорожскую область осваивать целину. К началу войны семья жила на хуторе в 40 километрах от г. Запорожье, родители работали в колхозе. Война началась не вдруг, не внезапно. Предчувствие её витало в воздухе. Когда враг вторгся на территорию нашей страны, Виктору не исполнилось и трёх лет (а когда праздновали долгожданную Победу, ему уже было семь). По малолетству, конечно, помнит не всё, но многое поведали ему мать и бабушка. Фронт приближался стремительно. «Отцу, как и многим другим хуторянам, пришла повестка в армию, – рассказывает Виктор Филиппович, – и он – председатель колхоза, человек уважаемый, ушёл на фронт в числе первых. Хотя были в селе и те, кто смалодушничал, скрывался от призыва. Перед уходом на сборный пункт отец долго не спускал меня с рук: среди детей я был последний, «поскрёбыш». Старшие дети Ясинецких – брат и сестра Виктора – сначала были эвакуированы в тыл, а позднее с оружием в руках защищали нашу Родину, гнали фашистов до Берлина. Тяжкое испытание, своего рода проверку на порядочность и совестливость, проходят не все. И вроде бы хутор был небольшой, люди друг друга знали. Но выходит, что знали, да не совсем: не эти ли люди, раньше любезно кланяющиеся при встрече, подались с приходом фрицев в полицаи? А они лютовали порой похуже немцев. Ребят, что постарше, угоняли в Германию, Мария Владимировна прятала младшую дочь у надёжных, проверенных людей, за что прислужники фашистов жестоко избивали женщину. Благодаря ей девочка уцелела. Двоюродной сестре повезло меньше: её схватили и пытались отправить в Германию, но, к счастью, удалось бежать. Пешком девушка прошла половину Украины! В оккупации В селе хозяйничали не только немецкие, но и румынские части. Однажды румынский конвой вёл по дороге советских военнопленных, среди которых был один совсем молодой солдатик – измождённый, босой. Матушка Вити с причитаниями «Сыночек, родной!» бросилась к нему, рыдая, крепко обнимала. Ей даже удалось уговорить конвоиров отпустить «сынка» домой. Этот паренёк – Костя – так и жил в семье Ясинецких до освобождения от фашистского ига. Вся Украина находилась в оккупации. Писем от солдата не было. Единственное письмо от Филиппа Григорьевича пришло в Джамбул, где проживал брат Марии Владимировны. Из письма родные узнали, что Филипп Григорьевич Ясинецкий участвовал в сражениях в Придонье. Остался в памяти у Виктора Филипповича и день освобождения села от захватчиков. Напоследок они особо зверствовали и никого не щадили. «Проехали несколько мотоциклистов – в касках, с факелами, – делится ужасами пережитого Виктор Филиппович, – они, нелюди, поджигали соломенные крыши домов, а по черепичным со злости стреляли из автомата. Мама схватила меня – и бежать. В огороде был вырыт небольшой окопчик, там и пересидели. От гитлеровцев нас скрывала густо взошедшая кукуруза...» Малец ещё несколько раз был на волосок от смерти. Грозила, грозила она ему клюкой, а взять не смогла. А дело было так: диверсионная группа пустила под откос немецкий военный эшелон. Разъярённые немцы в отместку расстреливали всё мужское население, и Вите долгое время пришлось ходить в девчоночьей одежде (на какие хитрости только не шли русские женщины, чтоб спасти своих сынов!). Поведал Виктор Филиппович и ещё одну историю, кажущуюся невероятной: 9

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – Угораздило меня со всего разбега прыгнуть в золу, а под ней – раскалённые угли, я их и не заметил. Обжёгся сильно, так один немецкий санитар меня лечил (то, что он был санитаром, я понял, когда уже вырос: у него на плече болталась сумка с красным крестом). Но на этом костлявая не успокоилась: мальчонка заболел дифтерией, лежал почти бездыханный, и мать собралась уже идти на базар, чтобы продать последнюю курицу и купить кусок материи завернуть покойного, как вдруг малыш слабым голосом попросил кушать. Так и пошёл на поправку. В октябре 43-го фрицев из Запорожья выбили, но родные по-прежнему о Филиппе Григорьевиче ничего не знали. Где он? Жив ли? Виктор Филиппович помнит, как уже в конце войны мать из Запорожского облвоенкомата получила сообщение о том, что её муж пропал без вести. Но мало ли как бывает... Теплилась надежда: пропал без вести – может, ещё живой, вернётся. Так и ждала его, своего Филиппа, замуж не выходила. Огромной радостью для семьи стало возвращение старших детей, которые, прикончив фашистскую гидру в её логове – в Германии, приехали живы-здоровы домой. Горсть земли В послевоенные годы жили бедно, питались с огорода, самая распространённая пища – мамалыга. Но все друг другу помогали, да и сад выручал, в котором росли яблоки, абрикосы, вишни. Мальчик их собирал, увозил на продажу. Так и выжили. Подросший Виктор уехал к старшей сестре – она в то время жила в Львовской области, там окончил русскоязычную школу. Служил в городе Чугуев Харьковской области. После армии приехал в Усолье-Сибирское, к брату, а потом устроился на завод тяжёлого машиностроения имени Куйбышева. В Иркутске встретил свою будущую супругу. Оказалось, что она родом из г. Усть-Кут Иркутской области, куда в 1965 году и переехали молодые. Тогда Братская ГЭС была ещё в стадии строительства, а Усть-Кут – почти полностью деревянный. В. Ф. Ясинецкий пошёл работать в ОРП, но вскоре понял, что призвание его – в другом. Парня пригласили в милицию. Он удивился: что такого натворил? Виктора поспешили успокоить: предлагаем службу в ОВД. Он прошёл путь от участкового до заместителя начальника милиции. О судьбе отца узнал только через 64 года, а произошло это так: Эвелина Степановна, супруга Виктора Филипповича, гостила в Иркутске у дочери, разговор зашёл о войне (у каждого в военное лихолетье кто-то из родных погиб), и зять посоветовал Ясинецким зайти на сайт «Мемориал», чтобы узнать, где оно, последнее пристанище близкого им человека. Фамилия Филиппа Григорьевича находилась среди прочих в бесконечно длинном списке пропавших без вести. Подлинность информации сомнений не вызывала: она не противоречила тому, что Виктор Филиппович знал ранее. А спустя время, через год, на этом же сайте прочёл, что отец, Филипп Григорьевич Ясинецкий, погиб 8 марта 1942 года в Матвеево-Курганском районе Ростовской области и был похоронен на хуторе Коробкин. Хутор просуществовал до 1965 года, после чего воинские захоронения перенесли в село Политотдельское, где советским солдатам, павшим в боях с врагами, был установлен мемориал, разбит сквер. Виктор Филиппович смог раздобыть карту военных действий 1941-1942 годов и частично восстановил события давно минувшего, но не забытого никем времени: отец ушёл на войну уже немолодым, на тот момент ему исполнилось 43. На передовой был повозочным – подвозил пушки и снаряды. Мало кто выжил в этой страшной бойне: подразделение было разгромлено 1 танковой немецкой армией. В. Ф. Ясинецкий побывал на месте захоронения отца, познакомился с жителями далёкого от Сибири села: они ухаживают за братской могилой тех, кто не щадил своей жизни, воевал до последнего патрона, до последнего вздоха... Уезжая, Виктор Филиппович взял горсть земли: «Когда уйду, пусть родные похоронят меня вместе с этой землёй – памятью об отце и подвиге непобедимого народа, вставшего заслоном перед пришедшей бедой». Просьба Виктора Филипповича была выполнена. Низко поклонимся им, сложившим свои головы за свободу родной земли! 10

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Анна АТРОЩЕНКО г. Гомель, Беларусь Член Союза писателей Беларуси, Белорусского союза журналистов, Международного союза писателей и мастеров искусства, дипломант и лауреат международных, областных конкурсов. Иванка Встрепенувшись, Татьяна проснулась. Машинально вытерла лицо, мокрое от слёз. Приподнявшись с подушки, взглянула на окно. Но там ещё чернела ночь. Осенняя, неприветливая и холодная. Неожиданно подумала: «К чему бы это ей приснился сегодня братик, погибший в годы войны?» Неожиданно буквально осенила одна мысль, встревожила память и сердце. Ведь именно осенью у Иванки день рождения. Уже 91 год исполнился бы. Вот и шлёт весточку с того света, потустороннего мира. И, видимо, желает, чтобы родные вспомнили о нём, не забыли. Помянули добрым словом. И молитвой. Надо будет опять заглянуть в храм, написать поминальную записку... Повернувшись на другой бок, женщина попыталась снова заснуть. Но сон не взял в плен. Нахлынули горькие воспоминания, а вместе с ними – солёные слёзы. Брат погиб осенью, в октябре 1944 года. Совсем юным парнишкой. Восемнадцатилетним. В похоронке коротко написали: пропал без вести. Воевал с врагами прилежно. Ясное дело, что медалью «За Отвагу» в годы Великой Отечественной войны, образно говоря, за красивую улыбку не награждали! А только за смелость и мужество. В те суровые времена такая награда приравнивалась к ордену. Жаль. Иван Семёнов так и не увидел свою первую и последнюю боевую награду. Уже в мирное время, Татьяне выслали письмо из Центрального архива Министерства обороны. И сообщили, что «красноармеец Семёнов Иван Маркович, 1926 года рождения, пулемётчик 469 стрелкового полка 150 стрелковой дивизии, награждён медалью «За Отвагу», приказом 469 СП № 018/н от 30.06.1944 г.». Именно в этом документе ещё раз подтвердили, что боец пропал без вести в октябре 1944 года... Двоюродный брат Николай, тоже фронтовик, как-то с печалью в голосе, обмолвился: мол, в опытных стрелков фашисты метили снарядами. Обнаружив боевую точку – вражеская артиллерия не молчала. Злыдни стреляли беспощадно, не жалея боеприпасов. Видимо, юный пулемётчик хорошо досаждал своими меткими выстрелами врагам. Поэтому они и стремились, чтобы пулемётчик умолк навсегда. Возможно, Иван был тяжело ранен. И не смог откопаться из своего укрытия, как посчастливилось тогда некоторым бойцам. Оказавшись заживо похороненным, так и остался лежать навечно в земле. Сколько офицеров и красноармейцев пропало без вести в годы войны? Не счесть. Останки некоторых ещё и теперь находят при раскопках, устанавливают имена и фамилии. И сообщают родственникам. А некоторые ещё спят вечным сном в непролазных болотах, на дне глубоководных рек... И нет у пропавших без вести даже могилки! Недаром говорят в народе, что многие сновидения бывают предсказательными. Татьяна сама убедилась в этом! Когда её дочь пыталась узнать место захоронения своего погибшего дядюшки, ей приснился вещий сон. Покойная мама, удивлённо у неё спрашивала: «Таня, что такое сотворил наш Иванка, что его ищет милиция?» Самое интересное то, что через два дня она получила письмо из России, из архива Министерства обороны. Потом пришло письмо уже с новеньким удостоверением. А боевую награду – медаль «За Отвагу», так и не вручили. А почему? Неизвестно. Хотя Татьяна много раз читала и видела по телевизору, как вручали награды погибших воинов их родственникам... Брат был высоким, сероглазым, тёмноволосым. И очень добрым, красивым. Детвора его дразнила Жуком. Но он не обижался, а только добродушно улыбался. Иванка хорошо играл на мандолине и балалайке. Этому мастерству научил и своих сестрёнок. Однажды сестра Лидия, воодушевлённо сыграла на внучкиной маленькой балалайке какую-то грустную мелодию. Дочь Инесса тогда буквально оторопела от удивления. И сразу спросила: – Мама, а где же ты научилась такому мастерству? Для удивления была причина. Ведь хорошо знала, что Лидия Марковна родилась в деревне. В те далёкие времена не было в сельской местности музыкальных школ, тем более разных полезных кружков. С неподдельной печалью в голосе ветеран педагогического труда тогда произнесла: – Играть на мандолине и на балалайке научил в далёком детстве Иванка. Братик погиб в годы войны... Он был старше на шесть лет. Очень любил меня, всегда носил на плечах, когда была очень маленькой. На красивого парнишку уже заглядывались девчата. Но в сердце Ивана, как хорошо запомнилось, уже прочное место заняла Арыся. Соседская девчонка. Она жила на одной улице. И была старше Иванки на один год. Невысокая, русоволосая. Синеглазая девчушка особенно ничем и не выделялась из толпы сельской молодёжи. А вот почему-то выбрал её. И дружил, как потом оказалось, с шестого класса... После войны Арыся удачно вышла замуж, родила троих сыновей. Встречая её на улице, Татьяна всегда печалилась. Вспоминала братика. С горечью в душе, всегда сожалела, что погиб таким юным! Вот если бы выжил на этой проклятой войне – тоже бы женился. Создал бы прочное семейное гнездо. А около двора уже бегали бы голопузые внучата. И не оборвалась бы нить роду по мужской линии, продолжилась в будущих поколениях... 11

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Галина ИВАНОВА г. Рязань Окончила Рязанский государственный педагогический институт (теперь РГУ им. С. А. Есенина) в 1974 году, работала учителем русского языка и литературы. С 1976 по 1996 год была заведующей научно-экспозиционным отделом музея С. А. Есенина в Константинове. В 1996 году в Московском институте переподготовки работников культуры получила диплом по специальности «Музеевед. Специалист литературного музея». Автор более 100 работ о поэтах и художниках. « Т о л ь к о б ы н е б ы л о в ой н ы » 21 февраля 2018 года в Рязанской областной универсальной научной библиотеке им. М. Горького прошла презентация 8-го тома книги «Солдаты победы», посвящённой защитникам Отечества, героям города Спасска, Спасского района Рязанской области. Эти книги выходят по инициативе Владимира Владимировича Путина. Книги выходят потому, что «никто не забыт, ничто не забыто», потому что люди живы благодарностью и любовью к своим защитникам, которые с любовью к ним, к своей стране шли на смертный бой. Потому что все мы люди, потому что не враждой, не ненавистью сильна планета, а любовью к родной стране, к близким и дальним, – пришла эта Великая Победа. Потому что «всей планетой шла любовь», я отдала в библиотеку книгу «Письма с фронта любимым», выпущенную в Барнауле по гранту тоже Президента России В. В. Путина, которую составила и прислала мне «в знак благодарности» моя бывшая восьмиклассница Новодеревенской школы Касимовского района Рязанской области Галя (в замужестве Белоглазова). Мой отец, уроженец Алтая, капитан Пётр Иванович Иванов, дошёл до Берлина (после войны был интендантом посольства СССР) и в Германии встретил мою маму (в Польше, в Гданьске, в Генеральном консульстве СССР был зарегистрирован их брак), вместе с другими вывезенную из Витебска тогда победителями и отданную в услужение немецким хозяевам, которые приняли её не как рабыню, но полюбили как родную, и при наступлении Советской Армии предложили: «Лина, поедем с нами, мы не можем остаться – нас убьют» – «А я не могу уехать, у меня в Витебске остались моя мама и братья». Моя мама, Нина Семёновна (в замужестве Иванова), до войны в 15 лет (после того, как её отец, мой дед, витебский кузнец, Балашов Семён Тимофеевич, в 1935 году повесился, а она осталась единственной кормилицей двоих своих братьев Коли и Володи и своей мамы – моей бабушки Натальи Николаевны, урождённой Крицкой, которая сразу слегла, а потом носила почту, простудила уши, почти оглохла) пошла в доярки, телятницы (телятки были лучшие, она их молоком поила, не воровала), а потом окончила библиотечный техникум, была инструктором библиотеки, в обязанности которой входило изъятие (по списку) в других библиотеках книг, которые она, конечно, читала. Любила танцевать. На танцах в чужом платье была нарасхват. И когда на другой день один из лётчиков, которых уже отправляли на фронт, пришёл в библиотеку и спросил, придёт ли она снова на танцы, она ответила отказом. «Почему?» – «У меня нет подходящего платья». – «Но вчера же было». – «Подруга забрала, это было её платье». – «Пойдём». Он повёл её в магазины – купил платье, туфли, в парикмахерскую. И снова она была принцессой, а подружка в своём платье, что у неё забрала, стояла в сторонке. Когда над Витебском появлялись самолёты со свастикой, все бежали в укрытие, а мама со своей лучшей подругой – на крышу дома, чтобы не было так страшно: с гитарами на головах, они танцевали. А когда по городу пошли танки тоже со свастикой, все бежали в ужасе так, что когда их окружили, мама была босиком - потеряла туфли. Её вместе с другими готовили к отправке в Германию, и совсем не обязательно было её обувать, но немецкий сапожник, австриец, сшил ей красивые туфельки. И когда он в разговоре с немцами повторял «русиш швайн», мама, приняв это на свой счёт, сказала: «Я не «русиш», я белоруска». Немцы в один голос: «О, Белая Русь, карашо, карашо», – и сапожник продолжал об особой расе «блу». Конечно, мама понимала аллегорию сказанного, но не могла не ответить: ножом сапожника полоснула его по руке. Прибежал немец Гунт, который, хотя знал, что мама понимает немецкий, от волнения перешёл на русский: «Лина, низзя, низзя». – «А почему он говорит, что кровь у него голубая? Красная. У меня тоже красная, но у меня красивая». До последних дней своей жизни мама не могла понять, почему немцы её не расстреляли. Мы прожили «прекрасную, страшную жизнь». Такую страшную, что эту нашу жизнь трудно представить и сейчас тяжело всё вспоминать, – такой она кажется невероятной. Но зато и прекрасную. И какие бы трудности ни приходилось переживать, мама всегда говорила: «Только бы не было войны». 12

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Елизавета БИЛЬТРИКОВА г. Улан-Удэ, Бурятия Член Союза писателей России. Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». Михаил Васильевич Харжеев Три жребия есть у войны – Погибнуть, вернуться с победой И ада круги без вины Пройти, возвратиться, изведав… В самом деле, у всякой войны три жребия: погибель, плен и возвращение с победой. Было у моего деда, Василия Харжеева, трое сыновей: Степан, Михаил и Павел. Каждый из них на той войне вытянул свой жребий: Степан погиб в начале войны; Михаил – мой отец, израненный, попал в плен; а младший, Павел, воевавший на Ленинградском фронте, вернулся кавалером боевых орденов. Не помню, чтобы отец обижался на судьбу за такую долю, несмотря на адовы круги нечеловеческих мук. Напротив, однажды обмолвился: «Где бы я ещё встретил такое скопление умных, интересных людей, с которыми оказался там рядом?» Он никогда не сквернословил, жил светлой душой, в гармонии с собой, с миром, сострадая всему живому. Очень любил нас, троих его детей, многочисленных племянников, не разделяя на «своих» и «чужих». Было у него две страсти – шахматы и чтение исторической литературы. Мне известно, что однажды в городском шахматном клубе он давал сеанс одновременной игры на двадцати досках без единого проигрыша. К сожалению, мы в карусели своих детских забот так и не набрались у него того уровня мастерства шахматиста, или природа-мать сама решила не утруждать себя лишний раз. Анализируя нашу игру, он по памяти восстанавливал все ходы, интересные позиции. «Это был истинный самородок!», – говорю словами одного из его племянников, человека искушённого в шахматах. Следующим шагом, думается, явится более подробное повествование в датах, в лицах и фактах, т.е. восстановление так называемых «утраченных файлов». Чем дольше живёшь, тем больше убеждаешься в истине о том, что жизнь и судьба – разные сёстры. Если одна до скончания века своего пытается как-то сделать себя, другая же такой рождается на свет и даётся человеку высшими силами соразмерно его духу, мощи. Как много он мог рассказать ещё бесценного, как много пережито в отрезке человеческой жизни с 1912 по 1977 годы, и как мало прожито... Памяти моего отца Михаила Васильевича Харжеева Он пришёл из запретных далей, О которых навзрыд молчал: – Вы зарыли меня, предали, Чтобы я ничего не сказал... Не сказал о еврейке, спасшей Его, Мишеньку, всем назло; Не сказал о брате вражьем, Лишь твердил, что всегда везло. Этот крест он унёс с собою. И память, и мысли вразрез С этой жизнью, призвавшей к бою, И сгубившей, как губят лес. 13

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Татьяна МИХАЙЛОВА г. Тверь Переводчик, журналист, автор 9 книг. Член жюри международного поэтического конкурса «Согласование времен» (Германия, 2012: председатель жюри Кирилл Ковальджи). Обладатель памятной медали Министерства обороны РФ за участие в конкурсе «Герои Великой победы» (2016). Стихи печатались в журналах «Связь времен» (США), «Север» (Петрозаводск), «Юность» (Москва), «Южная звезда» (Ставрополь) и др., в сборнике «Лауреаты литературных премий. Поэзия» (серия «Классики и современники, Москва, 2017). Статьи публиковались на английском языке, стихи – на польском (переводчик Александр Навроцкий, гл. редактор журнала «Poezja dzisiaj» («Поэзия сегодня»), Варшава). Д о к а з а т ь оч е в и д н о е Этот документ пришлось ждать с лета прошлого года. Трудно сказать, в какой степени его получение ускорил наш текст (Северо-Муйские огни, №1/65/2018) о братской могиле в д. Поминово, что на территории Бурашевской сельской администрации. Но как-то всё наконец быстренько сложилось, и за подписями руководителя школьного музея Щербининской школы (это уже Щербининское с/п того же Калининского района Тверской области) и нынешнего директора этой школы, а также с присутствием круглой печати была получена наконец выписка следующего содержания (текст дословно, пунктуация сохранена): «Из рассказа учителя истории Щербининской школы и комиссара партизанского отряда им. Щербакова Калининского района Ивана Ивановича Булахова (на встрече с учениками школы в декабре 1975 года): «В года оккупации территории Щербининского с/с в 1941 году в районе неплюевских болот (д. Труново- Азарниково) действовал партизанский отряд, входивший в состав конного партизанского отряда им. Щербакова. Партизаны собирали сведения о количестве и передвижении немецких войск и через разведчицу из д. Маслово Тропину Антонину передавали командованию нашей армии. Местные жители как могли тоже помогали партизанам. Жители д. Поминово Глинкин, его сын Саша Глинкин и Виктор Миронов снабжали партизан продовольствием. Когда началось наступление нашей армии и освобождение ст. Чуприяновка, Щербинино староста д. Поминово Фёдор Мещерский решил выслужиться перед фашистами и указал на Сашу и Виктора, сказав, что они партизаны. Фашисты схватили ребят и за деревней расстреляли. Было ребятам в то время – Виктору Миронову 14 лет, а Саше Глинкину только исполнилось 18 лет. И только после освобождения деревни родные смогли похоронить ребят на том же месте, где они были расстреляны». Мы узнали об этой могиле прошлым летом, от 87-летних родственниц расстрелянных мальчишек: дачные сотки предполагают знакомство с местными. Могила выложена плиткой и утопает в цветах, оградка покрашена, памятник давно уже установлен. Свою просьбу включить могилу в список воинских захоронений аргументировала сестра Александра Глинкина Нина Александровна Пеньковская в адрес зам. главы администрации Калининского района Е. В. Чемодурова. Второй раз – уже письменно – в ноябре прошлого года: «Хотелось бы быть уверенными, что могила, за которой мы, 87-летние родственницы, пока ухаживаем сами, не будет заброшена, когда возможности ухаживать за ней у нас уже не будет». И то верно: за соседней братской могилой и Бурашевская администрация, и местные школьники ухаживают на славу. Необходимые денежные суммы исправно выделяются, ребята вместе с опытным учителем истории проводят у могилы уроки мужества, газета, издаваемая администрацией сельского поселения, изобилует патриотическими материалами не только к соответствующим датам. Только ведь быстро у нас только сказка сказывается... Районный военкомат, ещё полгода тому назад суливший включить могилу в список воинских захоронений сразу, как только получит подтверждение их расстрела в качестве партизан (см. выписку выше), теперь отсылает в Тверской 14

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год центр документации новой и новейшей истории (бывший архив обкома КПСС). Мол, если в этом архиве ребята упомянуты в списке партизан, то и в список воинских захоронений могилу их внесут. А если нет, то никакое свидетельство комиссара партизанского отряда тут не поможет. Именно так нам объяснила по телефону – естественно, со ссылкой на своё начальство – сотрудница Калининского райвоенкомата Ирина Петровна Костюк, с которой в прошлом году мы говорили об условиях включения могилы расстрелянных немцами мальчишек в список воинских захоронений. Ссылается начальство – ведь надо же на что-то сослаться, когда собственное обещание так виртуозно видоизменилось, – как мы поняли, на действующий Закон РФ от 14.01.1993 № 4292-1 в ред. от 05.12.2017 «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества», в просторечии «Закон о воинских захоронениях». Попробуем прочитать текст самого закона, попутно выделив курсивом то, что, как нам кажется, имеет непосредственное отношение к нашей ситуации. Статья 2. Формы увековечения памяти погибших при защите Отечества: Основными формами увековечения памяти погибших при защите Отечества являются: сохранение и благоустройство воинских захоронений, создание, сохранение и благоустройство других мест погребения погибших при защите Отечества, установка надгробий, памятников, стел, обелисков, других мемориальных сооружений и объектов, увековечивающих память погибших; проведение поисковой работы, направленной на выявление неизвестных воинских захоронений и непогребённых останков, установление имён погибших и пропавших без вести при защите Отечества, занесение их имён и других сведений о них в книги Памяти и соответствующие информационные системы... Статья 3. Захоронения погибших при защите Отечества: Захоронения погибших при защите Отечества с находящимися на них надгробиями, памятниками, стелами, обелисками, элементами ограждения и другими мемориальными сооружениями и объектами являются воинскими захоронениями. К ним относятся: военные мемориальные кладбища; воинские кладбища, отдельные воинские участки на общих кладбищах, братские и индивидуальные могилы на общих кладбищах и вне кладбищ... Статья 10. Органы государственной власти и местного самоуправления, осуществляющие работу по увековечению памяти погибших при защите Отечества: Работу по увековечению памяти погибших при защите Отечества организуют и проводят уполномоченные федеральные органы исполнительной власти, а в части захоронения и содержания мест захоронения – органы местного самоуправления. Статья 11. Полномочия органов государственной власти и органов местного самоуправления, осуществляющих работу по увековечению памяти погибших при защите Отечества: ... рассматривает предложения граждан, общественных объединений, религиозных организаций по вопросам увековечения памяти погибших при защите Отечества и принимает меры по их реализации. Ну, и так далее. Ни слова отдельно о партизанах, ни слова – об особых требованиях к погибшим партизанам. Более того. Бывший директор Тверского центра документации новейшей истории В. А. Феоктистов, стоящий, в отличие от райвоенкомата, на букве закона, в частной беседе припоминает, что ещё лет тридцать тому назад, то есть существенно позже, чем комиссар партизанского отряда И. И. Булахов свидетельствовал перед потомками, два партизана могли подтвердить участие третьего в партизанском движении, и их свидетельства принимались! Предположим, строгое учреждение – Центр документации новой и новейшей истории – допустит нас и к спискам партизан из отряда им. Щербакова, и к донесениям его руководителей. Найдутся там фамилии интересующих нас мальчиков – прекрасно, а если нет?! Вдруг часть документов партизанского отряда просто не сохранилась? Вдруг пацанов в списки просто не вносили? Как это меняет известный не только родственникам, но и односельчанам факт: дети были расстреляны именно как партизаны? И главное: почему такие судьбоносные и совершенно разные решения (в данном случае не только для родственников) принимает военкомат, когда в законе речь идёт об органах местного самоуправления? Тратить на могилу не надо ни копейки: всё давно уже создано руками и средствами родственников расстрелянных. Братская могила, за которой уже ухаживают, – через дорогу, в ней похоронены взрослые бойцы. Разве патриотическое воспитание школьников было бы менее результативным, если бы им рассказали не только о красноармейцах, но и о подвиге их ровесников? Или это не подвиг – под страхом разоблачения и расстрела возить по ночам партизанам продукты? Ненавидеть врага не молча, а действенно? В 14 лет! В возрасте мальчишек, что сочли бы за честь пару раз в год убрать с могилы ровесников несколько сорняков. Итак, предложение от граждан, как того требует закон, в администрацию поступило. Е. В. Чемодуров, которому закон непосредственно адресован, за включение могилы в список воинских захоронений. Почему же последнее слово должно остаться за другими, требующими «пойти туда не знаю куда» и ссылающимися не на закон, а на его собственную интерпретацию? 15

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Владимир СПЕКТОР г. Луганск/Бад -Зоден Сопредседатель правления Межрегионального союза писателей Украины, член Президиума Международного литературного фонда. Автор 20 книг стихов и прозы. Лауреат международных литературных премий: имени Юрия Долгорукого, Сергея Михалкова, Владимира Даля, Николая Тихонова и Леонида Первомайского. И м я и м – « М ол од а я Г в а р д и я » . . . Одна из иронических сентенций, посвящённых исторической науке, звучит примерно так: «Пред будущим мы не властны, но прошлое – в наших руках». Справедлива она, безусловно, не всегда. Но, порой, подтверждается в самых неожиданных ситуациях. Несколько лет назад был проведён опрос старшеклассников в Краснодоне. Вот некоторые вопросы и ответы: – Продолжите, пожалуйста, фразу: «Молодая гвардия» – это...» Большинство ответов были правильными. Но встречались и такие: «Впервые слышу об этой организации». – Назовите фамилии известных вам молодогвардейцев. В некоторых ответах в числе юных подпольщиков Краснодона оказались Зоя Космодемьянская, Александр Фадеев... Несколько учащихся признались: «Не знаю никого». По итогам опроса в местной газете появилась фраза: «Если мы, краснодонцы, не знаем своей истории, что говорить о других, проживающих за пределами нашего города». А ведь не зря говорят, что незнание прошлого искажает настоящее и угрожает будущему. Конечно, людям старшего поколения непонятно и огорчительно то, что можно не ведать о героях-молодогвардейцах, биографии которых – образец для подражания не одного поколения соотечественников, родившихся после войны. Но и осуждать молодых – легче всего. Тем более, что долгие годы имена юных подпольщиков, принявших мученическую смерть, и история организации либо просто замалчивались, либо, что ещё хуже, вспоминались, как участники молодёжной хулиганской группировки, этакой «бригады», которые украли у фашистов рождественские подарки и поплатились за это жизнями. Всё это – на совести, вернее, на отсутствии её у отдельных историков, решивших сделать себе громкое имя на развенчивании «коммунистических мифов». Мифы, безусловно, были. Но в основе их лежали истинные факты мужества и геройства, по сути, детей, не побоявшихся вступить в смертельную борьбу с врагом, и прошедших свой путь до конца с честью и достоинством. И то, что сначала роман, а затем и фильм о «Молодой гвардии» стали всенародно любимыми, – заслуга и авторов этих произведений, и, конечно, признание подвига ребят из маленького шахтёрского городка, которые в страшных условиях пыток и издевательств проявили высочайшие человеческие качества. «Как они били нас, как же нас мучили. Резали звёзды, и жгли, и калечили, только мы верили в самое лучшее, и, умирая, мы в Родину верили. Нас не сломили. Мы верили, верили в нашу победу и в жизнь вашу яркую. И умирали, шагая в бессмертие. Мы молодая, но всё-таки, Гвардия». Эти строки из современной песни свидетельствуют, что память о героях, несмотря ни на что, жива. Да и события последних лет говорят, что справедливость, всё же, торжествует. О подвиге ребят вновь заговорили в средствах массовой информации. Очищаются от шелухи сплетен и досужих домыслов светлые имена Олега Кошевого и его друзей. Прекрасно отреставрирован музей молодогвардейцев. История организации – бесценный образец воспитания у молодого поколения чувства, чей дефицит в обществе ощущается столь же остро и пагубно, как отсутствие товаров первой необходимости. Речь идёт о патриотизме, без которого невозможны никакие успехи в мирной жизни и победы на поле боя. Обо всём этом всю свою жизнь неустанно говорит писатель-фронтовик, боец Краснодонского истребительного батальона, разведчик партизанского отряда, школьный друг Сергея Тюленина, брат подпольщиц Нины и Ольги Иванцовых, лауреат литературных премий имени Владимира Даля и «Молодой гвардии» Ким Михайлович Иванцов. Из личного дела: Пятнадцатилетним пареньком Ким Иванцов стал бойцом Краснодонского истребительного батальона, потом – разведчиком партизанского отряда, разведчиком 328-й стрелковой дивизии. Прошёл с боями весь путь отступления Красной Армии от Краснодона до Махачкалы, участвовал в битве за Кавказ, был ранен, контужен, инвалид Великой Отечественной войны. Награждён боевыми орденами и медалями. Войну закончил в Заполярье. В мирное время 36 лет проработал на Луганском тепловозостроительном заводе, где прошёл путь от слесаря до начальника цеха. Автор более 10 книг, сотен статей, член Межрегионального союза писателей и Конгресса литераторов Украины. Лауреат многих литературных премий. Наверное, главная книга Кима Михайловича – «Боль и гордость моя – «Молодая гвардия». Вот, что он по этому поводу сказал: «О «Молодой гвардии» уже написаны десятки книг, ещё больше брошюр, очерков, статей, рефератов, монографий, диссертаций. Однако до сих пор вся правда не сказана. В недавнем едином Отечестве за счёт одних событий нередко было удобно объяснять другие. Скажем, стихийно возникшая «Молодая гвардия» использовалась для показа определяющей роли коммунистической партии в создании и руководстве подпольем, хотя на самом деле всё обстояло несколько иначе. Ибо было известно, что Краснодонский подпольный райком партии разбежался ещё до начала оккупации города. Что касается Ф. П. Лютикова, то этот честнейший коммунист и настоящий патриот никакого отношения к подпольному райкому не имел. Его, бойца Краснодонского партизанского отряда, политотдел 18-й армии оставил в городе в качестве своего агента. Ни Олег 16

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Кошевой, ни Иван Туркенич, ни другие члены штаба «Молодой гвардии» никогда не встречались с Филиппом Петровичем. Многие даже не знали о его существовании. Но разве от этого их подвиг стал менее значимым? Из секретного документа Краснодонского РК КП/б/У: «В период оккупации коммунист, работавший при немцах в Центральной электромеханической мастерской, т. Лютиков Ф. П. имел намерение по собственной инициативе организовать партизанскую группу. Им было создано ядро группы, куда вошли члены ВКП/б/У Бараков, Дымченко, беспартийные Артемьев, Соколова и др. Однако указанная группа каких-либо действий в тылу врага не успела сделать, так как в начале января 1943 года они во главе с Лютиковым были арестованы и расстреляны…» Тем не менее, кое-что сделать удалось, всей своей работой Лютиков наносил ущерб планам фашистов. Подробно об этом я рассказал в книге. Я не подделываюсь ни под какие вкусы. Пишу, как знаю, как чувствую, каким видел прошлое и вижу настоящее, как всё вправду обстояло и обстоит. «Гордость и боль моя – «Молодая гвардия» даст возможность без кликушества и порочной молвы взглянуть на историю краснодонского подполья. Я написал эту книгу, чтобы нынешние мальчишки и девчонки, юноши и девушки не закрывали глаза на прошлое, не отбрасывали его опыт. Несмотря ни на какие трудности экономики и политики, надо, непременно надо вырастить в каждом мальчишке не киллера, а в каждой девчонке не проститутку, а Человека – высокой культуры и духа, крепкого физически. Очень хочется, чтобы нынешние молодые люди были нравственно незапятнанными, безбедными Личностями. Беззаветно любя Родину, ведали б, что это сегодня потускневшее от частого и не всегда к месту употребляемое слово мы, ветераны Великой Отечественной войны, по-прежнему воспринимаем благоговейно, как тогда, когда поднимались в атаку, а многие наши побратимы, умирая, черкали то святое слово на прикладах винтовок, стенах зданий, в предсмертных записках. Рассказам о юных подпольщиках Краснодона, пропаганде их самоотверженных патриотических деяний я отдал 60 лет. Если не я, то кто? О том, что знаю и помню я о героях «Молодой гвардии», не напишет никто другой. Говорю это без ложной скромности, ибо из школьных товарищей и друзей тех, кто так или иначе был причастен к первому и второму подполью, к первым народным вооружённым формированиям Краснодона, в живых я остался один». – Сегодня в деталях известно о том, как действовали подпольщики. Но о том, как зарождалась организация, что происходило в городе накануне оккупации и в её первые дни, сведений не много. Вы в книге рассказали об этом подробно, поскольку очень важно сегодня понять, как в период отчаяния, растерянности, информационной блокады, умелой работы гитлеровской пропаганды, молодые люди не сломились морально, нашли мужество для такого смертельно опасного решения – начать борьбу с упивавшимися временными победами захватчиками... – Далеко не простым оказался путь в комсомольское подполье для многих патриотов. Если безрассудно смелому Сергею Тюленину, как и окончившей школу НКВД отчаянной Любке Шевцовой и прошедшим ускоренную подготовку в тех же органах сёстрам Иванцовым, некоторым другим подпольщикам уже в первые дни оккупации всё было ясно: с фашистами следует бороться не раздумывая, то для многих других дорога в подполье пролегла через мучительные сомнения – не всё было так просто, как сегодня кое-кому кажется. Однако любовь к Отечеству оказалась выше личного преуспевания. А ведь ситуация действительно была страшная. Отступление, а, вернее, бегство наших было паническим и стремительным. Город наводнили дезертиры Красной Армии, начались грабежи, даже мародёрство. Наш истребительный батальон буквально разрывался, чтобы поддерживать в Краснодоне мало- мальский порядок. Деморализовать, разобщить людей старалась и немецкая пропаганда, что в какой- то мере и удавалось. Тысячи листовок сбрасывались над городом. «Здравствуй, Донбасс. Скоро буду у вас», «Иван, тише драпай, а то тебя на танке не догонишь» - ярко красные клочки бумаги с такими строчками вселяли неуверенность в души людей. Фашисты уверяли: «новый порядок» – райская жизнь для всего трудящегося люда. И некоторые теряли рассудок, верили этой брехне, принимая за чистую монету измышления гитлеровцев. Как результат, уже в первые дни оккупации нашлись такие, кто пошёл в услужение к захватчикам: в так называемую «украинскую полицию», в шуцманы – вспомогательные отряды при немецкой жандармерии, кто выдавал фашистам знакомых коммунистов, комсомольцев, евреев. Уже вскоре краснодонская украинская полиция насчитывала 400 человек. Как же надо было знать историю Родины, любить свой народ, помнить правду о фашизме, чтобы в этих условиях не дрогнуть, верить в благополучный исход битвы с оккупантами, в необходимость всеобщей борьбы с ними здесь, в захваченном врагами Краснодоне. Именно мальчишки и девчонки нашли в себе душевные силы, сумели рассмотреть главное: несоответствие того, о чём трубили и что на самом деле вытворяли оккупанты. Вот одна из первых рукописных листовок «Молодой гвардии»: «Товарищи! Не верьте лживой агитации, которую проводят шуцманы и полицаи. Они хотят завербовать вас для каторжных работ на немецких рудниках и заводах. Впереди вас ожидают смерть и голод. Не поддавайтесь на удочку немецких подпевал. Бейте, громите, уничтожайте фашистов в тылу! Ш.П.О.» Таинственная, грозная аббревиатура расшифровалась, как «штаб партизанского отряда». Именно так подписывал свои первоначальные листовки Сергей Тюленин, и его группа – она раньше других выступила против оккупантов. В группу вошли Володя Куликов, Витя Лукьянченко, Тоня Мащенко, Сеня Остапенко, Радик Юркин. Всем им было по 14-15 лет, а командиру, моему другу и однокласснику в ту пору исполнилось 16. Это они положили начало рождению нашей гордости и славы 17

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год «Молодой гвардии». Вступление в борьбу несовершеннолетних ребят Краснодона было осмысленным и далеко не случайным. По зову собственных сердец, без подсказки старших или каких-либо организаций они выступили против коричневой чумы, ибо душой и сердцем не принимали фашистский «новый порядок». Сказалось, конечно, и влечение к романтике, что является вполне нормальным в этом возрасте. Позже группа Тюленина объединилась с группой Земнухова – Кошевого, появился партизанский отряд «Молот». Впоследствии он, в свою очередь, объединился с подпольными группами из Первомайки, Ровеньков, Новоалександровки, Изварино, других населённых пунктов района – так родилась «Молодая гвардия». – В вашей книге подробно описан весь путь организации, объективно проанализирована роль лидеров, кроме того, на мой взгляд, очень интересны и пронзительны воспоминания о времени, о событиях тех лет, искренняя и честная оценка того, что было, что стало нашей историей. Ощущение особой достоверности возникает после того, когда читатель узнаёт, что кроме собственной (уникальной) памяти, основным исходным документом для вас является дневник, который вы вели в те годы, куда записывали всё, чему свидетелем были. Долгие годы считалось, что «открывателями» «Молодой гвардии» были журналисты «Комсомольской правды» М. Котов и В. Лясковский. Вы приводите статьи корреспондента газеты «Сын Отечества» Владимира Смирнова, который ещё 12 мая 1943 года писал о зверствах фашистов в Краснодоне и о подвиге юных подпольщиков... – Статья Владимира Смирнова так и называлась «Это было в Краснодоне». В ней он рассказал о страшной гибели 32-х шахтёров, которых живьём закопали в парке имени Комсомола. Кстати, именно эта мученическая смерть земляков в конце 1942 года стала окончательным толчком к объединению отдельных боевых групп молодёжи в монолитную комсомольскую организацию «Молодая гвардия». А ведь фашисты думали, что эта казнь вызовет страх и растерянность у деморализованного населения. Они просчитались. Удивительно скромный человек – военный журналист Владимир Смирнов остался в тени своих московских коллег. В 1949 году он погиб, а пакет с его статьями и материалами о «Молодой гвардии» родственники отправили Александру Фадееву. – Судьба его романа столь же трагична, как и его собственная. Некоторые нынешние критики называют писателя «певцом терроризма». А ведь книгой зачитывалась вся страна... – Да, удивительное дело, в числе других культурных ценностей наша страна, на мой взгляд, ошибочно и поспешно отбросила и писателя Фадеева, и его роман, вошедший в золотой фонд советской литературы. Они вычеркнуты из школьных и вузовских программ, словно изучение истории Краснодона мешает штудировать прошлое украинского народа. Как романист, Фадеев, конечно, несколько опоэтизировал своих героев, но сделал это с пониманием чувства меры. Потому они получились не ходульными, не лубочными, напыщенными, а живыми. Фадеев и в жизни, оставаясь героем своего времени, был, как писала Анна Ахматова, «большим писателем и добрым человеком». Он очень многим помог, многих спас от лихой доли. Вот только несколько фамилий: П. Антокольский, О. Берггольц, А. Довженко, Н. Заболоцкий, А. Твардовский... Потом пришла пора спасать его честное имя. Вспомните, когда последний раз показывали по киевским телевизионным каналам фильм Сергея Герасимова, снятый по роману «Молодая гвардия»? Трудно вспомнить, потому что нечего вспоминать. Спасибо Луганскому телевидению. Там делают всё, чтобы история осталась в сердцах людей. А кому- то, видимо, хочется, чтобы мутный поток западных боевиков и слезливых мелодрам, который захлестнул наши экраны, вымыл из неокрепших юношеских душ такие понятия, как совесть, патриотизм, веру в человеческие идеалы? Неужели эти качества, которые воспитываются на примере подвига моих сверстников, не нужны гражданам современной Украины? Мнение ветерана: Дефицит идеологии, порядочности, культуры, патриотизма ещё страшней, чем дефицит товаров и продуктов. Его проявления ужасают своей дикостью. Не так давно ещё было больно смотреть на разграбленные могилы, в том числе молодогвардейцев. Даже бюсты героев были украдены из луганского сквера. Спасибо добрым людям, которые восстановили аллею «Молодой гвардии». С могилы моей сестры Нины Иванцовой были украдены мемориальная доска, скульптурное изображение, бетонные плиты... Мне трудно представить, чтобы человек моего поколения мог осквернить чей-либо последний приют. Своей книгой я исполнил долг перед памятью юных героев, отдавших жизнь за свободу своей страны. Я могу повторить крылатую формулу, пришедшую к нам из древнего Рима: «Я сделал всё, что мог, пусть другие сделают лучше, если смогут». И если существует загробная жизнь, мне не стыдно будет предстать перед своими сёстрами, Ниной и Ольгой, Любой Шевцовой, Сергеем Тюлениным, Олегом Кошевым, Виктором Третьякевичем, другими друзьями-товарищами детства и опалённой войной юности, чей подвиг остался в истории самой жестокой войны, в истории нашего государства. Говорят, в жизни всегда есть место подвигу, но не всегда есть место героям. В этой грустной шутке – и отражение судьбы молодогвардейцев. И, всё же, именно о них Герой Советского Союза, украинский писатель и партизан Юрий Збанацкий сказал так: «Во веки веков идущие на подвиг будут вспоминать обыкновенных и необыкновенных мальчишек и девчонок Краснодона». И ещё одна цитата: «...Нет раздумий у этих парней. Дом Кошевого, клятва жаркая: «Вступая в ряды... Перед лицом друзей... Имя им – «Молодая Гвардия». В этих рифмованных школьных строках – надежда на то, что память, как и герои – бессмертна. P.S. В декабре 2016 года Кима Михайловича Иванцова не стало. До последнего своего дня он оставался в Луганске, оставался верным своей памяти, судьбе и времени героев, о которых писал всю свою жизнь. 18

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Расскажите любую жизнь, и вы расскажете мир.   Людмила ВЛАДИМИРОВА г. Слободской, Кировская обл. Библиотекарь школьной гимназии, член литературного клуба «Фортуна» Гол ос д е д а Здравствуй, внучка! Не знаешь меня? Это я, Иван, твой дед! Давай познакомимся! Я – простой русский мужик, с простым русским именем. И от роду мне всего тридцать пять лет. Наверное, столько же сейчас твоим детям. Да, мне всего тридцать пять... Именно столько прожил я на этой земле. Именно такой срок отмерян мне был то ли Господом Богом, то ли ещё кем. Родился я в деревне, весёлой и шумной, в большой семье рос любимчиком – до меня у родителей четыре девки родилось, и тут я, долгожданный! Любили меня и баловали, но и к работе приучали. Был у отца за главного помощника. Да недолго довелось так пожить. Рано я остался без отца и без матушки, в одночасье покосила их болезнь лихая... Перед войной сёстры мои в город подались. Там на работу устраивались, мужей заводили, детей рожали. Мне в деревне одному несподручно жить, а в город ехать боязно. И решил я жениться. Девчат баских в деревне много было, да ни к одной сердце не лежало. А тут встретил как-то на покосе девушку из соседней деревни. Встретил – и забыть не мог. Небольшая, ладненькая, скромная, запала мне в душу так, что жить без неё стало как-то пресно. Признался я сёстрам, что жениться хочу. Они решение моё одобрили. Двадцать лет парню – чего ж не жениться! Сосватали мне Пашеньку, свадебку нехитрую справили: бражки попили да поплясали – и стали мы жить в нашем отцовском доме. Как же я радовался, когда наш первенец родился! Не только в селе соседнем, в городе свечку поставил Николаю-чудотворцу. В честь его и сына назвал. Хорошие времена были, добрые. И работа деревенская ладилась, и жена с сыном не огорчали, а тут ещё и дочка родилась. Славно жили мы с Пашенькой, дружно. А в начале сороковых всё же решились в город переехать. Сёстры мои там уже обустроились, и нас всё к себе сманивали. Долго я упирался, да они Пашеньку уговорили, а с ней я спорить не мог. Присмотрели домик на окраине города, маленький такой, уютный. Огород большой, речка близко, можно хоть коз, хоть кур держать – почти как в деревне. Работу нашёл на заводе – конюхом устроился. А чего ж я ещё-то умел, всю жизнь при лошадях. И всё бы ничего, жизнь налаживалась, да только вот война-то эта проклятущая началась. Ох и поревели же бабы, ох и попричитали! У всех сестёр мужиков на войну забрали, и меня не обошли. Поздней осенью, уже по снегу, повезли нас из города тихого, родного, прямо туда, где уже всё грохотало и взрывалось. Помню зарёванное лицо моей Пашеньки, отчаянную тоску в сердце – и всё. На фронте меня сперва определили в хозчасть, опять, значит, к лошадям: какая ж без них война! И их, бедолаг, на войну забрали. Потом меня, как молодого да сноровистого, перевели в санитары. Ещё бой идёт, а мы уже по полю ползём, раненых выносим. Ох, и попотаскал же я их за то короткое время, что воевать пришлось! То по снегу, то по непролазной грязи, весь сырой, тащишь его, милого, и не знаешь, то ли живого доставишь, то ли уже мёртвого... Особенно тяжело на войне девчатам было. И не дай Бог тебе, внучка, испытать хотя бы долю того, что они пережили! Служила в нашей роте Рита – красивая, бесшабашно отчаянная медсестричка. Никогда не унывала, никто слёз её не видал, а ведь как нелегко ей приходилось. Росточком-то с мою Пашеньку была, только моя скромница, а эта повострей будет. Ползёт, бывало, по снегу, раненых выискивает, да ещё за нами, санитарами, приглядывает: живы ли, взяли ли раненого бойца, а сама всё с шутками. В феврале сорок второго на Смоленщине, под Гжатском, тяжёлые бои шли, ох, тяжёлые. То наступаем, то отступаем. Убитых, раненных, обмороженных – кто их считал! Убило Риту. В том же бою, что и меня. У деревушки Долгинево зацепила нас вражья пуля, и лежат наши косточки в одной братской могиле. Много нас там лежит, ох, много... Сейчас на этом месте трава растёт. Весной над нами птицы поют, зимой вьюги шумят. А я с моими боевыми товарищами лежу здесь уже много лет. Выросли мои дети. У них выросли свои дети. А у тех – свои: на земле живут уже мои праправнуки. Думаю, что они должны быть счастливыми. Они обязаны быть счастливыми! И жить долго! За себя, за нас, за меня, который прожил всего тридцать пять лет. Очень надеюсь, внучка, что твоим внукам не доведётся испытать того, что выпало на мою долю. Будь счастлива, как был счастлив я, когда встретил свою Пашеньку. И вспоминай меня. Хотя бы в День Победы... Ведь в той войне мы победили... 19

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Александр КОБЕЛЕВ г. Новонукутск, Иркутская обл. Член Союза писателей России. Лауреат-победитель международного поэтического конкурса «Звезда полей–2012». Автор 4 книг стихов. Заведующий отделом поэзии журнала «Северо-Муйские огни». П ле нник и Хо р тиц ы Рассказ Все устные предания забываются со временем, а записанное слово остаётся на века. Эта история произошла во время войны с двоюродным братом моей бабушки Дмитрием Иннокентьевичем Корниловым, уроженцем бурятского улуса Бутукей Иркутской области. В первый раз я её услышал от своего отца, ещё будучи подростком. А лет пятнадцать назад я зашёл переночевать к Дмитрию Иннокентьевичу и сам за ужином завёл разговор об этом случае из его фронтовой жизни. Перескажу всё так, как запомнил. Самого фронтовика уже нет в живых, так пусть же этот маленький рассказ будет памятью о нём. О нём и о других простых парнях, надевших когда-то солдатские шинели. В тяжёлых боях на дальних подступах к украинскому городу Запорожью рядовой боец Корнилов попал в плен. Его и несколько других пленных солдат немцы привезли в концлагерь на Хортицу – остров на Днепре. Сейчас это часть города Запорожье, зона отдыха. А когда-то это была знаменитая Сечь – центр запорожского казачества, место священное для украинцев. Да и не только для украинцев, а всех восточных славян. Но тогда пленным было не до экскурсов в историю Украины. Каждое утро группу наших солдат, в которую входил и рядовой Корнилов, гоняли на работы. Обычно они разгружали вагоны на железнодорожной станции. Станция была обнесена колючей проволокой, хорошо охранялась. Сбежать нельзя было ни с острова, ни со станции, ни по пути следования до неё и обратно. Но наши войска уже подходили к Запорожью, и пленные понимали, что скоро немцы их отправят в свой тыл. Оттуда убежать намного сложнее, а если попадут в Германию, то и вообще невозможно. Среди грузчиков был сержант Носов из Новосибирска. Он один из всех знал немецкий язык и пересказывал товарищам то, что мог узнать нового из разговоров конвоя. В один из дней, когда пленные разгружали вагон с продовольствием, немцы о чём-то громко спорили, размахивая руками. Видимо что-то произошло. Пленные насторожились: – Нос, что случилось? Почему они ругаются? Носов подошёл поближе, делая вид, что поправляет ящики. Потом, вернувшись к товарищам, тихо сказал: – У них сегодня какой-то праздник. Они ругают своё начальство, которое сейчас отдыхает, пьёт шнапс, а они тут торчат целыми днями как сторожевые псы. Продолжая разгрузку вагона, пленные думали, как же всё-таки им сбежать. Другого случая им не представится. И тут им на глаза попала большая деревянная бочка с вином. Решение пришло само собой. А конвойные всё ещё продолжали возмущённо перечислять все те обиды, которые им приходится терпеть от несправедливого начальства. О пленных они просто забыли. И тут к ним подошёл один русский, на немецком языке стал извиняться, что совершенно случайно грузчики выбили дно у бочки с вином, выкатывая её из вагона. Немцы подошли к бочке. Действительно, к дальнейшей транспортировке она была непригодна. Но почему-то ни капли вина не было пролито. Хотя никто на это не обратил внимания. Немцы переглянулись и, не сговариваясь, стали пробовать вино. Оно пришлось им по вкусу - это было видно по их повеселевшим лицам. Пленные занимались своей работой, стараясь не привлекать к себе внимания. И выжидали. А жизнь конвойных с каждой выпитой кружкой становилась всё лучше и лучше. Оказалось, что не все командиры плохие, гораздо больше хороших, что жизнь у них не такая уж и тяжёлая – на передовой гораздо тяжелей, что если они живы-здоровы, это уже замечательно. Рассевшись на ящики вокруг бочки, они веселились и напоминали в этот момент репинских запорожцев, пишущих письмо турецкому султану. Сброшенные в кучу винтовки и шинели валялись в стороне. И никто из немцев даже не заметил, как в той куче стало меньше на одну винтовку и на одну шинель. Никто не заметил, что пленных нет ни в вагоне, ни около его, а их уже гонит к воротам, подталкивая винтовкой в спину, переодетый в немецкую шинель пленный, который недавно извинялся за разбитую бочку. У ворот ходил часовой, задумчиво глядя себе под ноги. У самого крепкого из пленных был в одежде припрятан ломик на тот случай, если часовой заподозрит что-то неладное. Тогда Носов должен будет часового отвлечь, а крепкий парень, зайдя сзади, ударить часового ломиком по голове. Вот группа пленных быстрым шагом приближается к воротам. Часовой, погружённый в свои мысли, бросил на них равнодушный взгляд, открыл ворота и всех выпустил. Эта беспечность спасла 20

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год ему жизнь. Он даже не взглянул вслед беглецам, а, закрыв ворота, стал так же задумчиво прохаживаться взад-вперёд, глядя себе под ноги. Теперь беглецы уже не шли, а мчались, насколько хватало духа. Ведь охрана в любое время могла спохватиться и поднять тревогу. Редкие встречные уступали дорогу, с удивлением глядя, как пленные, которых обычно приходится подгонять прикладом, бегут так быстро, что конвойный едва за ними успевает. Совсем выбившись из сил, солдаты кое-как выбрались за город и упали в неглубоком овражке. Долго лежали, тихо переговариваясь, что же делать дальше. Хотя линия фронта была где-то рядом, пройти через оборонительные рубежи немцев, да ещё и через нейтральную полосу, невозможно. Оставалось только ждать прихода наших. Решили осторожно пробираться на восток, насколько это будет возможно. К вечеру солдаты вышли к какому-то разбитому блиндажу. Сквозь небольшую щель протиснулись внутрь. Тут и решили ждать подхода наших частей. Сидели без еды, без воды. Боялись даже громко говорить. Так сидели они двое суток. Ночами было холодно – стоял октябрь. И вот, наконец, они услышали мощную артподготовку. После залпов артиллерии затрещали автоматы – пошла в атаку наша пехота. Беглецы напряжённо вслушивались в шум боя. Они слышали, как подавали команды немецкие офицеры своим отступающим солдатам. Слышали дружное «Ура!» наступающей советской пехоты. Первая цепь нашей пехоты прошла, даже не обратив внимания на разрушенный блиндаж, а бойцы второй линии с удивлением увидели, что из какой-то непонятной щели, как из норы, стали вылезать оборванные, грязные солдаты со счастливыми лицами. С одной немецкой винтовкой на всех они влились в ряды атакующих. Бежали, едва переставляя ноги, и хрипло кричали: – Ура! Ура! Рисунок автора 21

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Алексей ЯШИН г. Тула Яшин Алексей Афанасьевич – главный редактор ордена Г. Р. Державина Всероссийского литературно-художественного и публицистического журнала «Приокские зори», член Союза писателей СССР, Союза писателей России и Белорусского литсоюза «Полоцкая ветвь», член Правления Академии российской литературы. Доктор технических наук, доктор биологических наук, профессор Тульского государственного университета. Автор многих книг и художественных публикаций в литературных изданиях СССР и России, в частности, в журналах «Уральский следопыт» (Свердловск — Екатеринбург), «Московский Парнас», «Истоки» (Красноярск), «Ясная Поляна» (Тула), «Подъём» (Воронеж), «Приокские зори», «Голос эпохи» (Москва) и др. С е р е б р я н а я л ож к а Рассказ (фрагмент) Андреян, опять же по наследственной старообрядческой нестяжательности, мало беспокоился своим скромным воинским званием, однако история с крейсером «Эдинбург» и его задела очень даже чувствительно. Про крейсер «Эдинбург», вывозивший через Мурманск советское золото – в оплату за союзнические ленд-лизовские поставки, из которых Андреян почему-то запомнил только «второй фронт» и хеопсовы пирамиды мешков с какао-бобами на Мурманском причале, – много чего в послевоенные годы понаписано. Но когда «Эдинбург» выходил из Мурманска, шёл по заливу и далее в море, вряд ли кто, кроме комфлота, знал о его содержимом. Поэтому когда Андреян взял телефонную трубку и услышал голос адъютанта: «Сейчас с тобой командующий будет говорить», – то был немало удивлён. – Слушай (он назвал Андреяна по фамилии), у тебя туман не спадает? – Нет, товарищ адмирал, со вчерашнего вечера видимость нулевая. – Вот что... Тут один английский крейсер затерялся; он идёт без радиосвязи и без звукового оповещения. Акустики его тоже не слышат, значит, встал в тумане. По всем прикидкам на выходе из залива. Усиль наблюдение, а в случае чего звони прямо в штаб. Стоял полдень, но по всему было видно, что туман установился не на сутки и не на двое. Стояла полная тишина: ни ветра, ни шума немецких бомбардировщиков – на Мурманск, и у люфтваффе по поводу тумана выходной. Только редкие гудки маяков в заливе. Прошла пара часов, ничто не выдавало возможного присутствия где-то рядом большого корабля. Захотелось есть, глаза слезились от едкого туманного холода, усугубляемого постоянно прижатыми окулярами бинокля. Позвонил по внутреннему и вызвал на мостик самого опытного – Асатурьяна, сам же спустился в жилую часть поста, зашёл на камбуз, где никого не было – уже команда пообедала, и кок Гриша ушёл. Дежурный бачок со щами стоял на малом огне плиты. Налил миску горячих щей. Сел за стол. Однако решил подождать, пока щи поостынут. Так советовал военврач в госпитале в Полярном, где год назад он провёл пару недель: язва объявилась. Аппетит разыгрался не на шутку, и Андреян неотрывно смотрел на миску, пар из которой всё не утихал и наводил на какие-то неясные мысли, вовсе далёкие от еды. Внимательно приглядевшись к пару, Андреян наклонил голову вбок, так что глаза оказались на одном уровне с краями миски, а щей он не пожалел, налил вровень с краями. И здесь-то его осенила мысль, сделавшая его имя на некоторый срок известной самому высокому флотскому начальству... Однако, война войной, а чего щам пропадать? Не торопясь, опять же как советовал старый и опытный врач-подполковник, Андреян закусил и гречневой кашей с тушёнкой, только после этого надел бушлат, шапку и вышел на воздух. Даже не заходя в кубрик к команде. Выбирая дорогу скорее ногами, так как всё равно в двух метрах ничего не разберёшь, он нащупал тропинку единственно имевшегося на острове крутого спуска к воде, и вскоре под ногами шелестела береговая галька. Дошёл до края отмели (был час отлива), выбрал место почище, посуше и, как в физкультурном упражнении на отжатия, прилёг на носки и ладони, повернув голову в сторону воды, почти вровень глазами с её зеркалом. Действительно, как он и ожидал, над поверхностью воды простирался высотой в полметра участок чистой и полной видимости, а поведя глазами туда-сюда, на расстоянии не более пяти-шести кабельтовых он увидел и длинную чёрную полосу борта корабля, по размерам вполне соответствовавшего крейсеру, только почему-то чёрного цвета (?). Быстро взбежал на горку, поднялся на мостик, не замечая прильнувшего к биноклю Асатурьяна, вошёл в остеклённую рубку и набрал штабной номер, доложил дежурному офицеру. Тот уточнил: «Окраска бортов чёрная?» – и получил подтверждение, после чего дал отбой связи. Однако не успел Андреян рассказать Асатурьяну о связи горячих щей с английским крейсером, как раздался телефонный звонок. У трубки, минуя адъютанта, был сам командующий. Ещё раз выслушав доклад, он поинтересовался: откуда, дескать, старшине известно про такое свойство тумана? Про щи Андреян говорить не стал, сослался на прилежное изучение физики в школе и техникуме. «Хорошо тебя учили в школе, – рассмеялся командующий, – готовь дырку на форменке под Красную Звезду!» И дал отбой. Однако прибывший через пару недель на катере майор Шулейко, построив команду и зачитав благодарность командования за исправную службу, вызвал из строя Андреяна и торжественно вручил ему... медаль «За боевые заслуги», причем даже без номера на реверсе. 22

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Сопровождая вручение награды краткой, но прочувствованной речью, майор Шулейко призвал краснофлотцев быть такими же усердными и сметливыми в службе, «как ваш боевой товарищ и командир, который, хотя и не является членом Ленинской партии, но не щадит...» и так далее. Услышав непонятный шумок на левом фланге, где стояла англо-американская команда, майор чуть повысил голос: «Это же относится и к нашим доблестным союзникам!» После чего ядовито заулыбался весь строй, а хорошо понимавший по-русски матрос-переводчик Джеймс Лэнг закашлялся, глуша разбиравший его смех. На этом история с «Эдинбургом» не закончилась, а имела и ближнее продолжение, и весьма отдалённое, а потому и туманное, до конца невыясненное. Надо сказать, что из всех союзников, несших параллельные вахты на посту, а их сменилось множество – англичан, американцев, австралийцев, канадцев, даже новозеландец один был, – Андреян более всех сдружился с Джеймсом Лэнгом. Он по-русски говорил не хуже его самого, только характерный акцент выдавал иностранца, но с тем же американцем его ни за что спутать было нельзя; был Джеймс породистым англичанином, филологом, окончившим Оксфорд (у них в войну высшее образование вовсе не означало офицерский чин). В мирной жизни преподавал в колледже, работал над диссертацией по славистике, жил в собственном доме в пригороде Лондона, да ещё в Ливерпуле квартира была – жена в балетной труппе тамошнего театра выступала. Впрочем, это он о себе в прошедшем времени говорил, там, в Англии, всё оставалось по-прежнему: и дом стоял, обихаживаемый семейной парой прислуги, и жена на ливерпульской сцене танцевала, а вот Джеймс в матросской форме нёс службу на крохотном островке Торос, на который, пролетая ежедневно бомбить Мурманск, обязательно немцы сбрасывали пару-тройку бомб, ибо был их пост в горле залива как бельмо. Андреян, хотя и окончил всего-навсего техникум молочной промышленности в Калужской области – по комсомольской разнарядке, но человек был начитанный, самообразованный, думающий и любитель поговорить о высоких материях: сказывалась старообрядческая наследственность. Джеймсу тоже нужен был собеседник в долгие полярные ночи. Андреян же выделил англичанина с первого дня пребывания самой первой команды союзников, прибывшей на Торос одновременно с приходом в Мурманск первого из ленд-лизовских караванов «PQ». День был ясный, поэтому немцы по расписанию летели с норвежских аэродромов бомбить Мурманск. Летели кучно, неторопливо, как они летали первые два года войны, огибая редкие зенитные батареи, а наших самолётов в воздухе до сорок третьего года и вовсе не было видно... Увидев первые эскадрильи, союзные матросы дружно устремились в выдолбленное в скалах бомбоубежище. Через полчаса они вновь появились на мостике поста, где Андреян с Асатурьяном продолжили с ними беседу-инструкцию по несению боевых вахт. В конце инструктажа переводивший беседу Джеймс поинтересовался, оставшись наедине, у старшины: почему русские матросы не спускались в бомбоубежище? «А пост покидать нельзя, за это трибунал», – бесхитростно пояснил Андреян. – Но ведь бомбят? Я слышал несколько разрывов большой силы! – Что поделаешь. Пока что прямых попаданий не было, островок крутой, бомбы в основном по боковинам лупят, рыбу глушат. Сейчас салаги пойдут на берег треску для камбуза собирать... Ещё через полчаса немцы полетели в обратную сторону, на мостике замигал синий фонарь тревоги, но Джеймс с мостика не ушёл. На другой день, тоже на редкость ясный и безоблачный, немцы шли на бомбёжку точно по графику. На этот раз все трое англичан остались на мостике, в бомбоубежище спустились только янки (это они делали до конца войны). Вскоре после случая с чёрным английским крейсером, Джеймса перевели с поста в ленд- лизовское представительство, а встретились они случайно в конце зимы сорок четвёртого в Мурманске. Андреян с двумя матросами прибыл с утра на политотдельском катере в Мурманск – получить для своего поста тяжёлый пулемёт «Кольт» из американских поставок, стереотрубу, бинокли и кое-что по хозяйственной части. Обратный катер ожидался только наутро, поэтому, оставив на комендантском пирсе в караульном помещении матросов с карабинами при ящиках с добром, сам он отправился побродить по Мурманску, точнее, по тому, что осталось от него после трёх лет немецких бомбёжек. Однако районы у причалов, судоремонтного завода уже начали застраиваться бараками и скороспелыми служебными зданиями. На улицах, тоже скороспелых, даже под вечер было многолюдно, слышалась английская речь, даже женский смех; закат войны ощущался именно по женскому смеху... Здесь-то он и встретил Джеймса, уже лейтенанта в щёгольской форме. Как тут же выяснилось, Джеймс также был свободен на весь вечер. Надо было выпить, поговорить, но где? Это ведь не Торос, где нет начальства, а кок Гриша даже из сушёной картошки, тушёнки и сухого молока мог сготовить на закуску нечто очень даже похожее – особенно по вкусу – на жареную картошку с мясом и яичницу с салом. В единственную в городе столовую с подачей пива, открытую специально для союзных моряков, вход Андреяну был закрыт. Также и в комендантскую караулку на пирсе Джеймса не пустят. А где взять выпить? – Однако этот-то вопрос решился тотчас; Джеймс попросил подождать его чуток, сбегал в стоявшую рядом свою миссию и вернулся оттуда с оттопыренными карманами шинели и свёртком под мышкой. Ломая голову, они остановились перед бараком, дальше узкую улочку перегораживала гора свежесваленного угля. Отворилась барачная дверь, вышел пожилой мужик в ватнике, сапогах, с ведром – и пошёл в сторону угольной кучи. – Отец, выпить нам надо, не пустишь? 23

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – А в чём дело-то, заходи, дверь открыта, кухня направо, а я сейчас, угольку вот прихвачу... Через пять минут Андреян с Джеймсом, раздевшись до тельняшек, сидели за столом натопленной до банной духоты кухни. На столе пузырилась литровая бутыль виски, хозяин раскладывал по тарелкам принесённую Джеймсом закуску: уже порезанную ветчину, консервированную колбасу и копчёного лосося, порезал белую булку. Выпив за знакомство полстакана виски, хозяин деликатно удалился в свою комнату, заверив, что мешать им никто не будет: семейные живут в отдельной половине барака, здесь только мужики – по вербовке на портовые работы из Архангельской области, так они только ушли в свою смену, он за дежурного истопника остался. В тот вечер они хорошо поговорили, присоединившийся к концу беседы мужик выставил от себя бутылку «Московской», поджарил большую сковороду трески. В числе прочего вспомнили и об «Эдинбурге». В то время, хотя, конечно, в газетах об этом не писали, и Левитан чеканным голосом не сообщал, но среди моряков-североморцев уже знали о характере груза крейсера. Джеймс горячился, вспоминая обиду, нанесённую Андреяну – медаль вместо ордена, – сказал, что если его командиры так плохо оценили смекалку русского старшины, то он, лейтенант Лэнг, компенсирует русскому герою английским боевым орденом Георга; завтра же попросит своего полковника составить ходатайство. Здесь же, за барачным столом, записал в свою книжку точную английскую транскрипцию фамилии, имени и отчества героя. – Не знаю, Андрэй-йан, увидимся ли еще, но орден Георга от короля я тебе гарантирую, а от меня – возьми, что есть, – и Джеймс хлопнул ладонью о ладонь Андреяна, отнял её, а на ладони засверкала золотая гинея (золотой у Андреяна то ли затерялся, а скорее всего – украли в первый послевоенный год). Ещё он записал в свою книжку калужский адрес старшины – адрес его младшей сестры, жившей в деревне; другого адреса у него не было; не давать же адрес дядьки, уже подполковника НКВД? Вырвав листок, Джеймс написал и оба свои адреса: лондонский и ливерпульский: «Пиши обязательно, а будешь в Англии – заезжай без церемоний!» Расставаясь у пирса, они обнялись. Больше им встретиться на этом свете не довелось, хотя до самого конца войны они не теряли друг друга из виду, при случае передавая приветы через знакомцев. Орден Георга Андреян так и не получил, хотя наверняка и точно знал, что Джеймс ходатайствовал об этом: в начале сорок пятого, распекая вечного старшину за историю с Косыгиным, Шулейко, уже свежеиспечённый полковник, проговорился: «...Мать твою! Был ты старшиной второй статьи, им и войну закончишь. Ордена Георга ему, видишь ли, захотелось!» Так и закончил Андреян войну со скромным иконостасом: к давешней «За боевые заслуги» без номера добавилась положенная кадровиком «За оборону Советского Заполярья» и всем положенная медаль «За победу над Германией», а в сорок восьмом, за месяц до демобилизации, получил и «ХХХ лет Советской армии и флоту». Впрочем, многие сухопутные моряки и этого не имели; бытовала после войны среди мореманов присказка: где североморцы с орденами? – Между Кильдином и Шпицбергеном! (То есть на дне Баренцева моря.) Ещё Андреян от той войны захватил в мирную жизнь затаившийся туберкулёз и язву, что пришлось ему лечить и оперировать в пятидесятилетнем возрасте, когда организм человека выявляет все свои скрытые недуги. Поэтому Андреян и прожил всего-навсего семьдесят с небольшим, хотя у его предков-старообрядцев (родители не в счёт, они от холеры в гражданскую померли) в моде были возрасты 100–110 лет. Закончил Андреян свою жизнь в самую горбачёвщину, может, и к лучшему, не увидел разрушения и гибели государства, которому отдал годы и здоровье... Совершенно неожиданно и каким-то другим боком орден Георга выплыл уже после смерти Андреяна. Намечались очередные демократические выборы, почтовые ящики граждан (у господ в виллах ящиков не было, им почту в офисы приносили) каждый день разбухали от подмётных листовок, газет и даже брошюр, описывающих подвиги кандидатов. Николай Андреянович макулатуру эту не читал, конечно, но приспособился использовать большеформатные газетные листы из добротной бумаги с пользой: заворачивал в них бутерброды-тормозки, что брал с собой на работу (в столовую он и его коллеги давно из-за дороговизны перестали обедать ходить). А когда эти бутерброды ешь в обеденный перерыв под чаек собственной заварки, то глаза поневоле ищут себе занятия, вот и прочитаешь какую-нибудь чушь в промасленной газетке. Но одна пространная заметка раз как-то не на шутку заинтересовала Николая Андреяновича. Автор статьи, по всей видимости, получил редакционное задание извалять в грязи конкурента по выборам, выставив на передний план достоинства патронируемого кандидата, но сделать это аккуратно, не прямыми, но косвенными сопоставлениями, поскольку конкурент, хотя и был коммунистом, но именно он в текущий момент занимал ту должность, которая и была предметом грядущих выборов. То есть облаять и оболгать впрямую было опасно. Получив задание от начальника выборного штаба, нанятый на время предвыборной кампании матёрый журналюга Семён Липкин, хорошо известный в их городе корреспондент бывшего органа областного комсомола, а ныне рупора демократии, процветающего и скандального восьмиполосного «Юного Ленинца», не долго думал-размышлял. В совершенстве – ведь ВКШ* закончил! – владея тем, * Высшая комсомольская школа (старорежимн.). 24

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год что сейчас называют модным словом «пиар», он решил написать статью на сопоставлении и вышибить пот негодования у демократической общественности (торговок-челночниц, не имеющей царя в голове интеллигенции, зомбированной телеящиком молодёжи и умеющих читать бандитов) историческими параллелями. За основу сопоставления он взял прямо противоположные мнения о «большом брате» – Америке, накануне высказанные обоими конкурентами и ещё памятные жителям города. Кандидат от компартии, выступая по местному телевидению, крайне нехорошо отозвался о «старшем брате», который и разрушил СССР, а в качестве извечного американского вероломства сослался на исторический прецедент: бесконечное затягивание открытия второго фронта в годы войны, стремление отделаться от действенной помощи восточному союзнику ленд-лизовскими поставками, весь объём которых не превышал 8% от советского производства... А его конкурент от правых сил, молодой и энергичный предприниматель, хозяин обоих городских кладбищ и всех платных сортиров города, бывший второй секретарь обкома комсомола Леонид Хребтоломов буквально накануне поделился с читателями «Юного Ленинца» своими впечатлениями о недавней поездке в Империю Доллара для стажировки в части муниципально- хозяйственного бизнеса (ездил он по более прозаическому делу: переводить нажитые трудовые в «Bank of New York» и заодно купить завалящий домишко-виллу во Флориде). Статью эту за пару сотен «зелёных» писал сам Семён Липкин, ему же и проще было выстроить центральный эпизод сопоставления, где требовалось документально показать героизм американцев в войне, их неоценимую помощь СССР, наконец, чёрную неблагодарность советского руководства, да и вообще советского народа, по отношению к звёздно-полосатой державе-спасительнице. Как и всякий интеллигент-середняк из пишущей братии, всю жизнь стремящийся покинуть «эту страну» и обосноваться в краях похлебнее, Семён хорошо знал ещё с советских времен, кроме русского литературного и родного разговорного, английский язык. Теперь это знание и здесь пригодилось, в «этой стране», где с каждым годом всё труднее и труднее становилось без знания english получить сколь-либо терпимо оплачиваемое место. На следующее за получением редакционного задания утро матёрый шакал пера вышел из своей квартиры затемно и сперва-наперво заскочил на часок к Регине, общедоступной журналистке из их «Ленинца», двадцатисемилетней и ещё не очень потрёпанной – для вдохновения. С ней же доехал до редакции газеты, где с рук-на-руки сдал спутницу собственному фотокору газеты, который с ежеутреннего похмелья использовал мужелюбивую журналистку в своём закутке-фотолаборатории, сумрачно освещённом вечным красным фонарем... Сам же заглянул поздороваться со своим завотделом и сообщить, что он на сегодня занимается в архиве-библиотеке редакции, поэтому на экстренные выезды, коли такие случатся, пусть пошлют кого помоложе. Завотделом, видевший в окно, как Семён подходил к редакции с Региной, что-то проворчал насчёт «борделя, который развели в коллективе», Семёну же кивнул в том смысле, что халтура – дело святое, но и про интересы газеты надо помнить... Семён неопределённо хмыкнул и ушёл в архив. Зав же отделом был издавна, ещё с советских времен, сторонником иной ориентации полов, поэтому брезгливо относился к внутриредакционному разврату. Сам он в своё время даже подпал под редко применяемую статью о муже- и скотоложестве, правда, срок получил условный (судья волею случая из их же братии оказался). Теперь этим сроком козыряет: жертва тоталитаризма! Еженедельно, в ночь с пятницы на субботу, посещает клуб по интересам «Ганимед»; чисто мужской. Уже прочитав основательную статью Семёна Липкина в промасленной бутербродами с маргарином и килькой подмётной газетёнке, изданной на сортирные деньги Леонида Хребтоломова, Николай Андреянович в послеобеденной тишине своего конструкторского отдела ломал себе голову: что есть истина и что есть ложь? А главное – кто сделал кашу из достоверного факта: Семён или автор статьи в той самой американской газете, на которую Липкин ссылается? Наверное, решил он, оба исказили, выполняя каждый по отдельности, социальные заказы своих хозяев. Итак, по статье в промасленной газетке получалось, что морской американский сержант Джон (но не Джеймс!) вначале служил в Анкоридже на Аляске при тамошнем ленд-лизовском управлении... далее Семён на целый столбец развёз описание и перечисление поставок Америки СССР через Дальний Восток; получалось, что одних этих поставок за первые полгода ленд-лиза, что Джон служил в Анкоридже, хватило Советам до взятия Берлина. Далее Липкин снова вернулся к героической личности Джона. Как опытного специалиста с высшим образованием и знанием русского языка, сержанта перевели в ленд-лизовскую команду в Мурманск. Там Джон совершил множество подвигов и был награждён высшими орденами США и Англии, получил офицерский чин, но от русских он не дождался даже солдатской медальки... (в действительности же Джеймс Лэнг к концу войны имел три советские награды). Там же на Севере Джон подружился с русским моряком, старшиной, который тоже как бы совершил подвиг: в сложной обстановке, ночью в туман и восьмибалльный шторм, сумел, находясь на наблюдательном посту, обнаружить и предотвратить крушение английского транспорта с особо ценным грузом, шедшего в Мурманск и по метеоусловиям отбившегося от ленд-лизовского каравана. Как тотчас сообразил Николай Андреянович, то ли американский журналист, а скорее всего Липкин, заменили «Эдинбург» на транспорт; оно и понятно: кому же нужны такие пикантные подробности, что в самые трудные времена войны союзники, словно мелочные лавочники, не верящие в долг, торопились вывезти из истекающего кровью СССР плату золотом за свою тушёнку и какао- плоды... Так получилось, что геройский русский моряк имел кулацкое происхождение (!?), то есть его родители имели в своё время лошадь и телёнка-первогодка, поэтому политотдел «зарубил» его представление к награде. Поражённый такой чёрной неблагодарностью, Джон от имени ленд-лизовс- 25

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год кого управления ходатайствовал перед королём о награждении его английским орденом за спасение английского же судна с ценным стратегическим грузом. Действительно, орден Св. Георга вскоре прибыл и был передан в наградной отдел Северного флота. Однако политотдел был начеку. Поскольку у геройского советского моряка (Семён в статье, избегая слова «советский», везде писал – русский) было сложное для иностранцев фамилия-имя-отчество, то Джон сначала ошибся в транскрипции, ошибка также вкралась и в официальный королевский указ, наконец, малограмотные политотдельцы ещё раз исказили при обратном переводе на русский. В итоге, хотя все знали о ком идёт речь, моряка с такой фамилией-именем-отчеством в кадровом списке флота не оказалось... Самое паскудное, как возмущался Семён Борисович, орден этот забрал-присвоил себе видный политотделец, слегка похожий по своим фамильно-именным данным на геройского моряка, а некоторое несоответствие с английской транскрипцией в королевском указе мотивировалось всё той же ошибкой в переводе на латиницу и обратно сложной русской фамилии-имени-отчества... От души посмеявшись над последней нелепицей, Николай Андреянович, заинтересовавшийся было некоторыми совпадениями рассказанного в статье и известного ему от отца, потерял к чтению всякий интерес и хотел было скомкать газету и выбросить в мусорную корзину, но что-то его остановило. Пропуская целые абзацы и колонки восхвалений в адрес американских союзников, Николай Андреянович натолкнулся на фразу, совпадение содержания которой с действительно бывшим никак не могло быть случайным: Джон закончил свою службу в Мурманске трагически – и по вине неблагодарных русских! Проходя мимо некоего официального здания в ранневесенний день, он загляделся на чистое голубое небо, так напомнившее ему безоблачные небеса родного штата Канзас. В это время на крыше здания несколько проштрафившихся матросов отбивали с её кромок густо наросшие за ночь сосульки. Увидев заинтересовавшегося американского офицера, они со злорадством и враз дружно громыхнули ломами, а посыпавшиеся колья-сосульки выкололи оба глаза у геройского американского моряка... Да, Джеймс Лэнг действительно вернулся в Англию слепым; о долгой войне, России и русских, советских друзьях-однополчанах ему осталась лишь память. В конце апреля 45-го года, уже с оформленными документами об увольнении со службы королевскому флоту, он шёл по главной и тогда единственной улице Североморска, загляделся на синее небо, которого не видел полгода, неосторожно остановившись у стены двухэтажного здания. В это время ударила залпом зенитная батарея, рядом, в Верхней Ваенге; немцы уже давно не появлялись в северном небе, залп был учебным, по баллону воздушной мишени, что тащил за собой на пятиверстовой высоте на тросе самолёт. Звуковая волна шарахнула по крышам домов, стряхнув тонны сосулек, которые в тех местах ранней весной нешуточная опасность. Две из них и ослепили Джеймса. Об этом несчастии Андреян узнал из случайного разговора уже после Дня Победы. Он позвал в свою рубку Жору Асатурьяна, вернувшись из Североморска, и они молча выпили поллитровку спирта. Николай Андреянович уже бережно разгладил газету, аккуратно сложил и упрятал во внутренний карман пиджака. После работы зашёл с коллегами в пивную «Восток», одну из немногих оставшихся от старых времён, куда пускали ещё простой народ, а значит и цены были мало-мальски реальные. Рассказал о сегодняшней газетной находке. Коллеги советовали обратиться сначала к автору статьи, выяснить первоисточник, а потом действовать через военно-архивное управление. Николай Андреянович попервоначалу воодушевился, несколько дней обдумывал, даже пару раз с работы звонил в редакцию «Юного Ленинца», но Липкина на месте не оказывалось. Однако по прошествии недели поостыл, припомнив в разное время читанные и слышанные истории про страшную волокиту и неразбериху в архивном военном ведомстве. Да и к чему ворошить? – Пусть останется как есть. ...Хотя орден Георга красивый и внушительный. Николай Андреянович даже по большим праздникам лицезрел его на груди старого, но бодрого инженера по оборудованию Метелина из отдела техдокументации; тот в последний год войны служил штурманом – после авиашколы – в дальней бомбардировочной авиации и летал из Белоруссии в Англию и обратно в знаменитых «челноках»*. Джон-не-Джон, но вот уроженец штата Северная Каролина, чистокровный янки Майкл Холлувэй почти что побратимом старшине Андреяну стал; отсюда, кстати, и заглавная история с серебряной ложкой. Ну, об этом дальше. А выделил Андреян Холлувэя уже через пару недель после прибытия последнего на пост. Шёл декабрь сорок второго, самый разгар Сталинградского сражения. Как-то совершенно неожиданно к острову подрулил политотдельский катер, а прибывший на нём майор Шулейко, построив личный состав поста (союзников оставил в соседней комнате), произнёс краткую и суровую речь о том, что судьба войны решается сейчас на Волге, и долг всех советских людей, моряков-североморцев тем более – своей грудью защитить Сталинград. Короче, от вашей команды – два добровольца: – Добровольцы есть? Два шага вперёд! Как и положено старшему, два шага сделал Андреян, чуть помедлив, ту же артикуляцию проделала и команда. Так было положено. В этих действиях никто и не заметил, что из соседней комнаты тихо вошёл Холлувэй и пристроился на положенный союзникам левый фланг и сделал два шага вперёд со всей командой. Майор Шулейко потом объяснял это тем, что американец, не зная русского языка, не понял суть речи и приказов командира. Однако сам Холлувэй – за время общения с *Не дай, бог, спутать с современными мешочниками-барахольщиками... Кстати, почему-то мало кто, даже из старших поколений, знает, что челночные бомбардировки Германии производили на паритетных началах как английская, так и советская авиация. 26

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год союзниками наши матросы научились с ними общаться на ломаном русско-английском – позже утверждал, что он осознанно вызвался добровольцем, правда, для храбрости пару раз приложился к фляжке с виски... Осмотрев одобрительно строй добровольцев, похвалив выправку и бодрость духа, молча отведя за рукав от строя и направив к двери Холлувэя, Шулейко чуть помедлил и назвал две фамилии: один из этих двух счастливцев как-то попался Шулейко несколько нетрезвым, а другой привёл политотдельца в негодование, отрастив полгода назад усы, что, с его точки зрения, вовсе не являлось нарушением формы одежды. Шулейко придерживался прямо-таки противоположного мнения... Самое интересное, что по прошествии достаточно длительного времени Джеймс Лэнг (это он во время памятной встречи с Андреяном поведал) встретил обоих в Полярном: оба служили при штабе, заимели лычки на погонах, округлившиеся лица светились сытостью. Оказалось, что уже на сборном флотском пункте пришел отбой, армию Паулюса успешно окружали, а матросов разобрали по неукомплектованным командам. Рослые и ладные (как и все штрафники) добровольцы с Тороса приглянулись замначштаба подводников из Полярного, он и взял их к себе. Кому что на судьбе написано; на длинной войне человек приучается ничему не удивляться, не завидовать, по возможности не огорчаться. А флотский фатализм и вовсе хорошо известен. И хотя Холлувэй во время бомбёжек спускался в убежище, но скорее из компатриотства с земляками, Андреян его сразу выделил и на вахту старался ставить с собой. В начале февраля сорок третьего, получив известие о победе под Сталинградом, Андреян, нарушив сухой закон, устроил для команды ужин со спиртом из НЗ, а для надёжности на ночную вахту встал сам-друг с крепким на спиртное Асатурьяном. Кстати, на этом ужине союзники выставили от себя припасённые две бутылки шотландского, а Холлувэй пожаловался Андреяну на неблаговидность своей фамилии, пояснив, что означает она какую-то чертовщину навроде шабаша ведьм и сатаны. По всей видимости, это очень и давно волновало Майкла. По его словам выходило, что фамилию эту дьявольскую предки его получили на своей родине – в сатанинском городе Солт-Лейк-Сити, где всем заправляют богопротивные многожёнцы-мормоны. ...Первую стопку, стоя, выпили за великого Сталина (предпоследнюю пили за двух славных добровольцев с Тороса...). Черчилля, Рузвельта и британского монарха тоже вспомнили добрым словом. Со второй половины февраля на залив пали долгие, едкие туманы, что стоят неделями. На это время война прекращается: отдыхают на норвежских аэродромах немецкие лётчики, надводные корабли стоят у пирсов, только подводным лодкам туман не помеха. В один из таких дней за обедом, исключая двух вахтенных, недосчитались Холлувэя. Учитывая, что во время плотного тумана по строжайшей инструкции за пределы верёвочной ограды вокруг здания поста и хозслужб выходить не разрешалось, дело принимало серьёзный оборот, тем более, что речь шла о союзнике. Случись что, за своего взгреют, а за союзника какие-никакие и погоны снимут со всеми неутешительными последствиями. Война на дворе... Ещё раз обыскали все помещения, затем, встав по периметру ограждения, с полчаса звали Майкла. Ответа не было. Андреян взял ракетницу – у неё хлопок громче – и осторожно ступил на полузаметённую тропинку, спускающуюся к воде. Видимость не более метра, то есть и тропинку-то рассмотреть можно только наклонившись. Куда его к чёрту понесло? – Уже после окончания этой истории Майкл рассказывал, что, сменившись с последней ночной вахты, впал в хандру, которую он всегда испытывал в затяжные зимние туманы. Поев без аппетита на камбузе (на общий завтрак он из- за вахты не попал), он пошёл в свой кубрик, лёг на койку, но сон не шёл. Оделся и вышел на воздух, сделал пару кругов вдоль ограды, затем ему послышался птичий гомон – и такое в туман случается, что утки прямо у поста усаживаются в снег, – Майкл заинтересовался и вышел за ограду, а затем... затем он пару часов бродил по колено в снегу, когда замерзал, то вытаптывал площадку диаметром в полметра, прыжками согревался, брёл дальше. Кричать он перестал уже через первые полчаса, охрипнув в сыром тумане. Андреяну, семь лет пребывавшему в здешних местах, всё было понятно и хорошо знакомо. Здешний туман настолько своеобразен, что его и сравнить-то не с чем; пресловутые лондонские туманы (по авторитетному свидетельству Джеймса Лэнга) и лично виденные ленинградские (Волховстрой, потом Кронштадт) ни в какое сравнение не идут. Кроме того, что они длятся неделями, туманы эти ядовито-едкие, обжигают бронхи и лёгкие даже при осторожном вздохе и настолько плотны, что ладонь вытянутой руки не видна – на глазах, как в сказочном фильме, тает... Скольких людей в тех местах этот туман инвалидами сделал, а ещё более и на иной, по сравнению со здешними местами, может и лучший, свет отправил? Но и здесь место для юмора найдётся: когда Иосиф Виссарионович вернул армии погоны, то туман сыграл злую шутку именно с моряками. В отличие от воинов сухопутных, формы которых для младших офицеров и старших, тем более генералов, имеют массу заметных отличий: фактура сукна, форма зимних шапок, папахи у полковников, лампасы у генералов, сложная иерархия золотого шитья, нашивок, петлиц и пр. и пр., – у моряков всех званий, начиная даже и с неофицера тогда – мичмана, форма единообразная, а в зимнем тумане даже единственное отличие – погоны – и то теряется. Допустим, когда рядовой моряк или «ундер» в тумане примет широкоплечего лейтенанта за кавторанга и поприветствует того этим званием, то и моряку особо не обидно, а недавнему выпускнику военно-морского училища и вовсе бальзам на душу. Но когда старослужащий старшина откозыряет, став в полный фрунт, надвинувшемуся из тумана осанистому мичману, нареча его сгоряча каперангом, 27

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год то это уже полный конфуз, а у «сундука» квадратная физиономия расцветится ядовитнейшей из ухмылок*. ...Самое скверное, что многодневный туман, порождение Гольфстрима, наводит на человека тоску, угнетает психику самых что ни на есть здоровяков тела и души, а иных во флот в те годы не брали. Даже собаки и кошки угрюмеют в эти туманы. Туман человека непривычного затягивает, гипнотизирует, как колдунья манит в свои тенёта. Вступи, дескать, в меня, вступи, ничего страшного во мне нет! Действительно, входить в туман нестрашно, чувство опасности притупляется. Это как с движущимися автомобилями; светлым днём человек их опасается, дорогу не переходит, едва увидев появившуюся за пару сотен метров машину, но вот в вечерней или ночной темноте смело и неторопливо переходит широкое шоссе прямо перед светящимися фарами: потому что и самой-то машины не видно, одни весёлые фары, а темнота скрадывает соразмерность пространства. Точно так же обманывает человека и густой туман. Начавшаяся лёгкая позёмка, из тех, что туман согнать не осиливает, но следы заметает, сделала тропинку к воде почти незаметной, но Андреян этот путь топтал не один год службы на Торосе. Вода языком выступала из тумана и лизала галечный берег. Андреян прошёл от скалы до скалы, слева и справа на пару сотен метров обрамлявших этот единственный на островке «пляж». На крики отзыва не было. Он поднялся обратным путём на гору и через четверть часа был на противоположном, но уже обрывистом берегу острова. Ещё через час он приближался к самому отдалённому островному выступу. Кричать он тоже давно перестал: туман съедал все звуки в полусотне шагов. Этот дальний выступ был и самым обрывистым, самым коварным. Абсолютно отвесные стены выступали из воды неимоверной глубины и высились на сотню метров. Наметённый за полузиму снег нависал козырьком над стеной: человек идёт себе в тумане по ровному снежному полю и вдруг проваливается, летит сотню метров, уходит с головой в тяжёлую, переохлаждённую воду, мигом коченеет, у него сводит мгновенно руки-ноги, а начавшийся отлив тихо относит в море оледенелый труп... Ещё со времён устроения поста на острове берег этот опасный был помечен столбами-вешками. Андреян, проваливаясь по пояс в снежном насте, осторожно, ориентируясь по вешкам, появляющимся из тумана при ходьбе, обходил берег выступа. Окрики ощутимо тонули в тумане, однако у четвёртой по счёту вешки ему почудился ответный крик. Показалось? – Он накинул на столб заранее сделанную петлю взятого с собой тонкого фала** и, разматывая моток, осторожно двинулся в сторону обрыва. Через десять-пятнадцать метров на его окрик уже явственно отозвался сиплый, слабый голос Майкла. «Стейт! Стейт!» – закричал Андреян. «Йес, йес Андрэй-ян!» – сипело, но уже, обрадовано, из тумана. Андреян скорректировал курс, но через десяток метров фал закончился. «Ком цу мир!» – закричал Андреян, учивший в школе и техникуме немецкий. «Йес, пон-нимай!» – отозвался Майкл. Дабы Холлувэй держал правильно курс и не тратить слов понапрасну, Андреян произнёс краткую, но содержательную воспитательную речь, отборно пересыпанную матом. К концу её из тумана вывалился Холлувэй, по пояс в заледеневшем снегу, с посиневшим лицом. Шапка была с опущенными «ушами» и завязана под подбородком. Для моряка это всё одно, что штатскому выйти на улицу в кальсонах... Уже на посту, после камбуза с оздоровительной стопкой, Холлувэй рассказал, что, выйдя на вешки, он вспомнил их назначение и пошёл перпендикулярно линии вёшек, полагая, что идёт вглубь острова... Сопоставив длину фала, примерное расстояние между Андреяном и Майклом, коллективно вычислили, что идти бравому янки оставалось чуть более десятка шагов. Холлувэй, чувствуя себя трагическим героем дня, растерянно улыбался, потом вскочил, схватил руку Андреяна в обе свои, сиплым голосом горячо произнёс на одном выдохе длинную фразу, в которой упоминался «годд», Андрэй-ян и почему-то Гитлер, правда, в неодобрительной интонации. Затем он исчез из камбуза и вернулся с довольно-таки массивной чайной ложкой с затейливыми виньетками и выпуклой надписью на черенке: «U.S.Navy»***, которую и вручил Андреяну. В команде, где всё и все друг о друге знают, было известно, что раньше Холлувэй служил на эсминце, который был в самом конце 41-го года, чуть ли не через неделю после объявления Германией войны Америке, потоплен немецкой подлодкой у берегов Англии. Англичане же и подобрали моряков, успевших надеть спасательные пояса. Из всех немудрёных личных вещей моряка Майкл при спасении имел матросскую книжку и серебряную ложку, то есть то, что и носил всегда в бушлате. Книжка почти не промокла, ибо находилась во внутреннем кармане, да ещё плотно прижата спасательным поясом. А ложку Холлувэй уже с полгода постоянно носил с собой – талисман; за полгода до гибели эсминца, последний попал в сильнейший шторм в Атлантике, и матрос Холлувэй, рискуя сам быть смытым, успел схватить за рукав штурмана, вышибленного волной за борт, но успевшего ухватиться за бортовой поручень. Офицер назвал его спасителем, выхлопотал Холлувэю медаль за мужество, а от себя подарил личную его чайную ложку из парадного прибора кают-компании. «Носи всегда с собой, серебро – лучший талисман для моряков; а если тебя кто спасёт от неминуемой, то передай ему...» – напутствовал штурман, философ и фаталист в душе. * После «снятия» золота с офицерских погон и введения звездочек у мичманов в 60-х годах туманный самообман и вовсе принял гиперболические формы: запросто мичмана можно принять за вице-адмирала; старших мичманов за адмирала флота не принимают только потому, что последний редок и без свиты не появляется на людях... ** Прочный, особым образом сплетённый трос (морск.). *** Флот Соединенных Штатов (англ.). 28

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Андреян ложку-талисман в кармане не носил, но до самой своей кончины пил чай, любителем которого был страстным, по старой русской традиции, не вынимая ложки из стакана. Эта ложка была сугубо его личной, впрочем, будучи потомком калужских старообрядцев-поповцев из деревни Дворцы на том самом берегу реки Угры, где произошло знаменитое «противостояние на Угре», он, вольнодумец и материалист, в церкви бывший един раз в жизни – когда его младенцем грудным крестили, – он имел собственную тарелку, стакан, ложку и вилку. А завершив военную службу Отечеству, постоянно носил бороду. Много событий, громких имён, вошедших в большую историю, сопутствовали жизни Андреяна, простого русского моряка. Беды и невзгоды переносил он со стоицизмом, в спокойное время расслаблялся душой, был незлобив и бескорыстен, всегда сам по себе, хотя отшельником не жил и не ощущал себя. Это и есть характер русского человека, ныне почти изжитый. А живут люди на Земле-планете тесно, хотя их миллиарды. Андреян, Асатурьян, Гриша-кок, Джеймс Лэнг и Майкл Холлувэй, два сменивших друг друга командующих Северным Флотом, министр Косыгин, руководитель комсомола, а потом и партизан Карелии Андропов и многие, многие другие, наконец, и постоянно растущий в званиях политотделец Шулейко – какая судьба собрала их с разных концов света, а, что ещё интереснее – с разных социальных ступеней, и свела в одно место и в одно время? Малой стала Земля... Кстати, о Шулейко; бывает же так, что сведёт судьба с человеком, обычно малоприятным тебе, и всю жизнь на него натыкаешься. Таким вот для Андреяна оказался Шулейко. В середине 48-го года Андреян, скрипя зубами, уже женившись и ожидая сына – нашего знакомца в будущем Николая Андреяновича, подсчитывал чуть ли не дни до увольнения: через полтора месяца должно было стукнуть ровно двенадцать лет службы, что давало право кадровому (то есть призванному ещё до войны) на пенсию в тридцать лет; понятно, с учётом военных лет, службы в Заполярье и пр. Само собой понятно, что пенсия его мало занимала, да и как она может всерьёз интересовать тридцатилетнего человека, видного собой, отмотавшего десять с лишком лет, чуть не половину военных, да почти сразу после окончания войны, заставившей всех и вся думать об иных ценностях? Он был настроен снять старшинскую форму сразу после Победы, но многоопытный в жизни Асатурьян, который и сам не рвался в свой Армавир, посоветовал не торопиться, а сначала съездить на родину в отпуск. В родной деревне, полусожжённой, маялась с детьми мал мала меньшая сестра с похоронкой на мужа. А в Калуге – карточки, всеобщий разор, по вечерам и ночам шпаньё свищет. Дядька, его воспитатель и самый удачливый из семейства, увы, помочь никому и ничем не мог; был он уже не полковником НКВД, но осуждённым на двенадцать лет за должностное преступление; впрочем, это тема отдельного повествования. Да и родня деревенская и городская, особенно повоевавшие мужики, в голос уговаривали: дескать, не дури, Андреян, были бы мы кадровыми, не задумываясь, в армии остались, переждать это лихое время в тепле, порядке и сытости!.. Андреян послушался и, догуляв отпуск, вернулся на службу, правда, каждое лето приезжал в отпуск. Служил он на посту СНИС’а, но уже в обжитом месте, недалеко от Мурманска, прямо через залив напротив Североморска. Служил уже не старшим на посту – в мирное время начальники плодятся как грибы! И дослужил бы до пенсии, но Шулейко, видно, предчувствуя расставание с опекаемым с довоенного времени, зачастил на пост и довёл-таки Андреяна до того предела, что плюнул тот на пенсию и подал рапóрт об увольнении. Шулейко помог скоренько всё оформить. Вот уж расчётливым и терпеливым ради этой расчётливости Андреян никогда не был, да и не стремился им быть. Однако теперь семейному Андреяну на родину было возвращаться и вовсе не с руки, благо рабочих рук на Севере всегда не хватает, а руки у него росли из нужного места. Так и прожил он в тех местах до середины 60-х годов: подросли и стали заканчивать школу дети, пора было их вывозить на Большую землю. А тут, кстати, и обосновавшийся в Т. после отсидки дядька, бывший полковник НКВД, стал зазывать к себе. И зазвал, продав племяннику половину дома в спокойном и недальнем городском пригороде, при металлургическом заводе. С каким же изумлением он как-то рассмотрел, садясь на автобус, полковника Шулейко, но уже в штатском. Тот тоже узнал в бородаче бывшего старшину. Из разговора выяснилось, что экс- политотделец живёт тоже в собственном доме через две улицы, а работает начальником отдела режима на крупном заводе в центре города. Позже, встречаясь на автобусной остановке, оживлённо вспоминали северное житье-бытьё. Шулейко про орден Георга – ни полслова, зато часто и со смехом вспоминал, правда, оглядываясь на пассажиров и понизив голос, как Андреян обстрелял из тяжёлого пулемёта Кольта катер с Косыгиным. Впрочем, это тоже отдельная история. Наследство после Андреяна осталось немудрёное, больше памятное. Николаю Андреяновичу – медали отца, одному его брату – семейный альбом, а третьему, самому непутёвому, – серебряная ложка, которую в родительском доме, где он остался жить и который превратил в подобие шалмана, то ли украли весёлые собутыльники, а может и совместно пропили. Иной мир, иные времена, иные люди... 29

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Михаил СПИВАК г. Виннипег , Канада Заместитель главного редактора журнала «Новый Свет». Член Союза журналистов России. Автор романов: «Тыловые крысы, или Армейская одиссея Сёмы Шпака», «Дебошир», «Приключения дона Мигеля Кастильского и визиря Иерусалимского в Испании», «Мужской взгляд на любовь». С 2010 года – главный редактор газеты «Перекрёсток Виннипег». Автор на канадском радио «Голос Альберты» и телеканале RTV. Сценарист документального сериала «Вещдок» о преступлениях ХХ века. Лауреат литературных премий: им. Вениамина Блаженного (2015), им. Н. В. Гоголя «Триумф» (2016), им. Григория Сковороды (2016), «Бриллиантовый Дюк» премии де Ришелье (2017). Сонька Глава из романа «Дебошир» (действие романа основано на реальных событиях) Шнапер прокладывал дорогу, Сонька старалась не отставать. Добрались в глубь леса, где даже днём не видно солнечного света. Густая трава и высокий кустарник маскировали их стоянку и защищали от ветра. Крепкий запах земли и влажного разнотравья стоял в воздухе. Было душно, словно в запертом на долгое время амбаре. – Жуткое место, – в голосе Соньки прозвучали нотки неуверенности. – Отличное место! Дальше от посторонних глаз – надёжнее. Здесь ты в полной безопасности. – Герш Абрамыч, вы снова уходите? – Хочу разузнать, что за народец тут шляется. Да и пропитание надо пополнить. Может быть, зверьё какое подстрелю или грибов наберу. – Только к деревне не ходите! – Посмотрим по обстоятельствам. Патроны надо достать, а то без оружия в лесу... Ты отдыхай, устала ведь. Шнапер похлопал её по плечу, провёл ладонью по щеке, чтобы почувствовала себя увереннее. – Держи, – он протянул девушке пистолет. – Зачем?! – Ты же хотела остаться со мной, помогать мне. Значит, должна иметь оружие. Герш зарядил и объяснил, как пользоваться. – Если увидишь опасность – жми на курок. Не раздумывай, не сомневайся. Одной Соньке стало совсем страшно. Таинственные шорохи и зловещие тени пугали её. «Я в царстве тьмы», – промелькнула мысль. Девушка прижалась спиной к дереву, пытаясь унять дрожь. Она не выпускала из рук оружие, и готова была поклясться, что где-то рядом бродит «нечистая сила». Снова и снова раздавался леденящий душу хруст веток и шуршание листвы в кустах. Сонька навела пистолет. Кто бы там ни был – злой дух или леший, – она готова была дать ему отпор. Но шорох стих. *** Шнапер отправился к месту прежней стоянки. Издали он заметил людей, человек пять, которые осматривали местность. Осторожно приблизился к ним. – Товарищ командир, давно ушли, уже и костёр остыл, – лопоухий парень в форме рядового пальцем поправил очки на переносице. – Тут были двое. – Кого чёрт в лес приволок? – отозвался коренастый мужчина с одной «шпалой» в петлицах. – Не нравится мне это. Внимательней смотри, Огурцов. – Стараюсь, товарищ командир. – Давай-давай, наша жизнь зависит от любой мелочи. – Товарищ Журавлёв, – окликнул капитана офицер, появившийся с противоположной стороны поляны. На бегу он снял фуражку и ладонью вытирал пот с раскрасневшегося лица. Это был молодой человек, примерно двадцати пяти лет, довольно грузный для своего возраста. В петлицах виднелись два лейтенантских кубика. Нашивки на рукавах гимнастёрки выдавали в нём политработника. – Товарищ капитан! – с трудом перевёл дух лейтенант. – Товарищ... – Да, младший политрук, что стряслось? – Надо решать вопрос с продовольствием. Связной из деревни на встречу не явился. Наш наблюдатель говорит, что немцев там человек двадцать пять осталось. Если нападём внезапно, сможем их быстро перебить. Тогда и деревня наша, и продовольствие, и геройский поступок совершим! Шнапер показался из-за дерева. – Не выйдет. Журавлёв выхватил пистолет. Огурцов направил за винтовку. – Уберите стволы, я к вам с делом пришёл. – Кто такой? – спросил капитан, не опуская оружия. – Местный я. Так и будете в меня целится? Капитан кивнул солдату и сам убрал оружие. Шнапер представился и вкратце рассказал свою историю. – Мы проверим через местные органы власти, – недоброжелательно проворчал лейтенант. – Через немцев, что ли? Проверяй, товарищ комиссар, сколько твой душе угодно. Они будут рады тебя видеть. – Смейся, смейся, шутник. Журавлёв махнул рукой, чтобы лейтенант замолчал. 30

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – Это ты немцев пострелял? Мы на их трупы наткнулись. – Было дело. – Красиво. А от нас тебе что надо? – Спросите его, чем докажет, что он не провокатор? – бормотал из-за спины командира толстяк. – Ничего я вам доказывать не стану, – Шнапер говорил ровно и даже равнодушно. – Если у тебя голова только для того, чтобы фуражку носить, то всё равно не поймёшь. А если есть мозги, то подумаешь, чего ради стал бы я с вами тут разговаривать, будь я провокатором. Ухлопать вас мне не представляло никакого труда. Капитан повернулся к рядовому: – Огурцов, позови-ка старшину. Явился пожилой мужчина странного облика. Его небритое лицо выглядело измождённым, словно мумия из саркофага попала в наш мир, чтобы мстить человечеству. Левый глаз закрывала чёрная повязка, зато правый – горел огнём за оба. Одет он был в солдатскую форму, но вместо пилотки, прямо до бровей была натянута кепка из плотной ткани. Могло показаться, что он сознательно прячет взгляд. Командир отряда на удивление почтительно обратился к одноглазому: – Присаживайся, товарищ Туманский. Знакомьтесь. Это Герш Абрамыч, житель деревни Каменки, бежал от немцев. В плену погибла его супруга, – он повернулся к Шнаперу. – Это наш сапёр и моя правая рука по подготовке и проведению боевых операций. Лейтенанта ты уже знаешь, он по хозяйственной части и политической работе с личным составом. Шнапер кивнул. Повисла минутная пауза. Затем ровным голосом заговорил Туманский: – Ну, а военная специальность, Герш Абрамыч, у тебя имеется, или иной полезный навык для лесной жизни? – Охотник я. В лесу и на болоте ориентируюсь. Стреляю хорошо, следы нахожу. Немецкий знаю. – Снайпер, следопыт и переводчик в одном лице! – чуть ли ни с благоговением произнёс капитан. – Таким способностям применение найдётся! – согласился старшина. – Нам как раз надёжное укрытие надо найти. Связник говорил, немцы что-то затевают. Из кустов тенью вынырнул сутулый красноармеец. Был он ровесником младшего политрука, но выглядел сильно потрёпанным. Беззубый, с грубыми рабочими руками, проседью на висках и волчьим взглядом. Он осмотрелся на воровской манер и быстро зашептал на ухо лейтенанту, лицо которого сразу стало мрачным. Капитан заметил и строго спросил: – Что за секреты, рядовой Коленчук? – Какие секреты, гражданин начальник? – затянул тот сиплым голосом, пытаясь придать ему слащавый оттенок. – Вот, товарищ младший политрук посылали меня прошвырнуться, так сказать, по округе, посмотреть. – И что ты высмотрел? – Тихо, как перед хипешем. У меня на это нюх, товарищ капитан. Точно вам говорю. Чую, конкретный шмонец нам фрицы готовят. Если позволите сказать: когти нам отсюда рвать надо, пока не замели. Не хотелось бы, как фраеру, сидеть и ждать, когда шею скрутят. Деревенский, опять же, с хавчиком не появился. Кажись, закончилась халява. Теперь самим пайку добывать придётся, – он помолчал, собираясь с мыслями. – Я вот, что скажу, товарищ капитан. Немцы жратву постоянно из деревни на станцию вывозят. Скотину, кур и шмотки всякие. Всё тащат барыги, что под руку попадётся. Нам бы мину у дороги аккуратненько замастырить да рвануть грузовик. Охрану быстро покоцаем, груз – в лагерь и на дно ляжем. – Складно. – А то ж... Верняк, товарищ командир. Чистое дельце. Младший политрук переминался с ноги на ногу, мысленно призывая своего помощника заткнуться. Дело тот предлагал стоящее, но уж больно нервировали лейтенанта глубокие познания рядового Коленчука в организации налётов на машины, перевозящие ценности. Окунувшись в атмосферу своей лихой «специализации», Вова Коленчук продолжал с вдохновением: – Если с миной не выйдет, то первым выстрелом валим водителя, затем – инкассатора... – Коленчук откашлялся, – я имел в виду: охрану ликвидируем. Тут лейтенант не выдержал: – Колено!.. Рядовой Коленчук, мы поняли, что ты нам хотел сказать. Тот стал оправдываться. – Гражданин начальник, да я же общака ради... общественного, то есть, дела ради стараюсь. Сознательность, как вы нас учите, социалистическую проявляю. – Молодец, хороший план придумал. Теперь, если товарищ капитан не возражает, можешь отправляться в лагерь... На базу, в смысле. Журавлёв дал разрешение, и Вова Коленчук по прозвищу Колено, с заискивающей улыбкой отвесив чуть заметный поклон, тенью исчез в кустах. – Нас прервали, Герш Абрамыч, – сказал капитан. – У тебя есть ещё какая-то информация? – Про облаву ваш солдат верно заметил, – подтвердил Шнапер. – У него нюх, а я немецкого лейтенанта расспрашивал. Он мне душу излил, прежде чем богу её отдать. Батальон пехоты прибывает со дня на день в наш район. Партизан эта новость сильно озаботила. Старшина Туманский поправил повязку на глазу. 31

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – Тремя десятками измождённых бойцов против целого батальона не навоюешь. Константин Иванович, – обратился он к Журавлеву, – уходить нам надо. – Товарищ, или правильнее – господин Туманский, за свою шкуру испугался? – ехидно спросил младший политрук. – Да пошёл ты, крыса кабинетная! – рявкнул старшина. – Дожились. Вертухай лезет в планирование боевых операций. Иди, командуй солдатами, чтобы котелки чище натирали и манифест не забывали перечитывать! Невооружённым глазом была заметна глубокая неприязнь между Туманским и лейтенантом. Пока младший политрук Москвин молчал, старшина делал вид, что не замечает его. Проходили мимо друг друга, не оборачивая головы. Но стоило лейтенанту раскрыть рот, как старшина взрывался проклятьями, наплевав на звания и субординацию. – Эй, опять сцепились?! Может, хватит этого ребячества? – одёрнул их капитан и обратился к Шнаперу: – Так что ты, Герш Абрамыч, про деревню говорил? Шнапер подождал, когда страсти улягутся. – Плохая задумка, говорю, лезть туда. У них около взвода солдат, два пулемёта, удобный обзор. Даже если напасть внезапно, быстро перебить не получится. Потери будут большими. Да и бессмысленно это. – Что значит бессмысленно?! – закричал лейтенант. – Бить фашистскую гадину, это ты называешь бессмысленно? Под трибунал за измену Родине! Лицо младшего политрука побагровело. – Мы не на партсобрании, – Шнапер отвернулся и заговорил с капитаном. – Нет смысла нападать на деревню, потому что немцы пришлют карателей и сожгут её дотла. Чего мы добьёмся? – Товарищ капитан, официально заявляю, что вы попустительствуете трусам. Так и до предательства недалеко! – брызгал слюной лейтенант. – Заглохни, когда умный человек говорит! – погрозил кулаком Туманский. Конфликт разгорался с новой силой. – Старшина, как разговариваешь с офицером?! Я доложу куда следует. – Докладывай, стукач. Больше ведь ничего не умеешь. Ни мину поставить, ни разведку провести. Один, похожий на тебя, уже докладывал обо мне «компетентным органам» в тридцать шестом. Да я лучше опять сяду или под вышак пойду, чем гнуться перед мразью, как ты! – Заткнитесь оба! – не выдержал их ругани Журавлёв. По непонятной пока для Шнапера причине командир отряда не применял свою власть против нарушителей дисциплины, хотя выглядел далеко не слабохарактерным. Повисла тишина. Лейтенант с опаской и ненавистью поглядывал на старшину. – Значит, так, – строго сказал капитан, – младший политрук, отправляйся к бойцам и займись своими прямыми обязанностями, нечего лезть в оперативные дела. Свободен! Лейтенант поджал губы и процедил: – Есть! Он резко повернулся и, нервно топча траву и кусты, удалился. Не будь они на оккупированной территории, обязательно воспользовался бы своим правом отстранить командира отряда от занимаемой должности по причине политической неблагонадёжности. Но в сложившейся обстановке он не посмел перечить. – Андрей Семёныч, отойдём на пару слов, – позвал Туманского Журавлёв. – Герш Абрамыч, а ты подожди нас тут. Шнаперу подсел боец Огурцов, который слышал рассказ о побеге Герша из плена и его дальнейших действиях против захватчиков. Молодой человек проникся к Шнаперу уважением и доверием. – Вот такие дела, – сказал рядовой неопределённо. – Какие такие? – Москвин с Туманским на ножах. Лейтенант наш – только это между нами – въедливый прыщ. Вечно к людям цепляется. – Это я заметил. А старшина, что за человек? – Андрей Семёныч мужик что надо! Сдохли бы мы тут без него. Немец как надавил, мы по лесам и разбежались. Куда идти? Младший политрук говорит: «К своим будем прорываться». А где они, свои? Везде немцы, продовольствия нет. Сунулись было в деревню километрах в двадцати отсюда. Пулемётами нас там встретили. Бежим через поле, а сзади мотоциклы несутся и автоматными очередями поливают. Многие тогда полегли, кто не успел до леса добежать. Неделю питались подножным кормом, а потом встретили отряд Журавлева и объединились. Их было семь человек. С ними была девушка, санинструктор Олеся, – тут Огурцов запнулся, и его щеки залил румянец, а глаза заблестели. Герш кивнул. – Девушка-красавица. Ясно. А почему вы всей толпой полезли в деревню, не разведав обстановку? Он развёл руками, и на его лице читался немой вопрос: «Неужели такие простые вещи надо объяснять?» – Получилось так, – тяжело вздохнул солдат. – Лейтенант в бинокль смотрел, сказал, что в деревне тихо и, вроде бы, немцев нет. Половина наших ребят осталась на том поле. 32

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – Немудрено. За глупость командира бойцы платят кровью. Так, что ты там говорил про отряд Журавлёва? – Сразу он меня удивил. Мы бегаем по лесу, как слепые котята, а у этих всё организованно. Это я потом узнал: Журавлёв с Туманским прибыли сами по себе. Понятно, что они не просто армейские командиры. Как нас, они раньше встретили других окруженцев – пять человек. Отступать и пробиваться к нашим Журавлёв с Туманским не планировали. Даже разговор об этом не заходил. У Журавлёва была налажена связь с местным населением. Шнапер понимающе покачал головой. Он догадался, что командир отряда и его заместитель по проведению операций в тылу противника имели не только специальную подготовку, но и специальное задание. Уж очень самоуверенно они себя вели. Ни единого вопроса, как вывести отряд в расположение частей Красной Армии. Наоборот, командира интересовали коммуникации противника. – А что старшина не поделил с комиссаром? – как о чём-то несущественном спросил Герш. – Товарищ Москвин не комиссар, а младший политрук, но это не важно. Он постоянно проводит политзанятия. А Туманский демонстративно отказался на них присутствовать, назвав пустым трёпом. Младший политрук нажаловался командиру, а тот приказал оставить старшину в покое. – Интересные отношения, – глубокомысленно заметил Герш. Огурцов хмыкнул, как человек, которому открыта большая тайна. Он огляделся по сторонам и понизил голос: – Дальше будет интереснее. Раньше Туманский был инструктором у Журавлёва в разведшколе. Я сам слышал, как они вспоминали былые годы. – Старшина капитана инструктировал? – Выходит, что так. Шнапер с сомнением покачал головой. Но, как он узнал позже, Огурцов не ошибся. В начале тридцатых годов Туманский был инструктором в диверсионно-разведывательной школе, где проходил обучение курсант Журавлёв. В последующие годы по приказу Сталина подготовка партизан в СССР была прекращена. Партизаны ценны на своей территории, когда враг наступает. Для этого их готовили с двадцатых годов. Строили им базы и обучали по специальной программе. За несколько лет до вступления Советского Союза в войну возобладала доктрина переноса боевых действий на территорию будущего противника. Там для партизан работы не нашлось. Начались чистки. Капитан Туманский был арестован в тридцать шестом году. Ему припомнили службу в царской армии в чине прапорщика инженерных войск. Этого было достаточно, чтобы получить ярлык «контра» и «агент иностранной разведки». Его фронтовой опыт минирования сыграл с ним злую шутку – обвинение в подготовке диверсий против партийных руководителей. Туманскому «повезло». Его не расстреляли, но лишили офицерского звания и наград. Во время допросов подвергли пыткам, а затем сослали в лагеря. Курсантов репрессии коснулись в значительно меньшей степени. Молодых людей из спецшколы начали распределять в парашютно-десантные бригады и в части НКВД. Журавлёв попал в милицию оперативным работником. Когда началась война, опыт диверсанта оказался востребованным. Журавлёв получил приказ сформировать отряд из бойцов, оказавшихся в окружении, с целью проведения диверсий на растянутых и слабо охраняемых коммуникациях противника. Тогда появилась возможность замолвить слово перед руководством за своего бывшего наставника. «Он прекрасный специалист, – настаивал Журавлёв. – Я уверен, что дополнительное расследование выявит ошибку. Туманский не мог быть вовлечён в антисоветскую деятельность. Мне нужна его помощь в организации акций в тылу врага. От его опыта зависит успех операции». Аргумент был весомый, и начальство нехотя уступило. Под личную ответственность ученик выхлопотал в помощники своего бывшего учителя. Офицерское звание ему не вернули, но, как заместителя командира группы, «наградили» лычками старшины. Немцы стремительно рвались на восток. В окружение попадали целые армии. Любыми способами требовалось организовывать противодействие оккупантам на захваченной территории. Туманского освободили и вежливо извинились: «Произошла ошибка. В царской армии вы честно воевали с врагом на фронте и не участвовали в разгоне народных демонстраций. Вы проверенный человек, доказали это своей работой в спецшколе. Прокурор, который вас обвинял по сфабрикованному делу, уже расстрелян. У вас есть шанс восстановить своё доброе имя». Туманский блестяще показал себя в боевой обстановке, однако с идеологией у него наблюдались проблемы. Он открыто заявил: «Доброе имя? Сначала вертухаи втоптали его в грязь, а теперь предлагают восстановить. Не верю ни единому их слову. Но дело в другом. Эту землю от захватчиков защищали мои предки. Таков наш долг, такова традиция». Слов о вертухаях Москвин простить ему не мог. Младший политрук мечтал предать Туманского суду, как социально враждебного элемента, но пока что ему приходилось терпеливо ждать. В настоящий момент сапёр был необходим для проведения диверсий, да и жаловаться на него было некому. Шнапер заметил Огурцову: – Если немцы тебя поймают, то бить не станут. – Почему? – изумился рядовой. – Ты так быстро рассказываешь, что они даже записывать за тобой не успеют. Тем более на пытки времени не останется. – Ха-ха, очень смешно, – обиделся Огурцов. – Не нравится – не слушайте. – Брось, не дуйся. Сам-то чем в отряде занимаешься? 33

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – По медицинской части. Олесе помогаю. Я доктором хотел стать. Этим летом поступил в медицинский институт. Шнапер успел заметить, что Огурцов пользуется доверием командира. Сообразительный и покладистый молодой человек. – Огурцов, – послышался за спиной голос Журавлёва, – дуй в лагерь. Помоги санинструктору с перевязкой раненых. – Есть, помочь санинструктору! – рядовой засветился от счастья, вскочил и убежал. – Ну что, Герш Абрамыч, притомился ждать нас? – спросил капитан. – Я терпеливый. – Добро пожаловать, как говорится, в отряд, – Журавлёв сделал неопределённый жест рукой, указывая куда-то в сторону. – Замаскированный лагерь нам надо организовать, а уже потом начнём вылазки делать. Поможешь? Шнапер кивнул. – Только, командир, ты мне начальников не ставь. Чтобы не было потом между нами трений. – Что так? – На дух начальство не переношу. Чешусь от одного их вида. Человек я свободный, сам привык за себя думать. Ты тут главный; тебе и твоему отряду на добровольных началах готов помогать, чтобы вместе фашиста бить. Вот такие мои условия. – Условия у него! Какая важная персона, случаем не благородных кровей? – Журавлёв постарался вложить в слова побольше яда. На несколько секунд повисла тишина. Пронзительные взгляды троих буравили друг друга. Началась незримая борьба характеров. Вожак взглядом держит стаю. Туманский в своё время сам учил этому Журавлёва. Первым молчание нарушил Герш. – Как хочешь, командир. Считай, что не договорились, – он поднялся. – А про Каменку помни, что я сказал. Зря людей положишь и без продовольствия останешься, если каратели деревню сожгут. Он медленно зашагал в сторону зарослей. В обстановке, когда нервы у всех натянуты, резких движений лучше не делать, чтобы автоматную очередь в спину не схлопотать. Командиру партизанского отряда лишние свидетели тоже без особой надобности. Ради перестраховки может пальнуть. – Эй, Герш Абрамыч, – свистнул капитан, – что за день сегодня такой? Все вокруг принципиальные – дальше некуда! Один я, как нянечка в детском саду, разнимаю вас. Куда ты вскочил?! Сядь уже, давай договорим. Шнапер вернулся, но садиться не стал. Он стоял, опершись плечом о дерево. Журавлёв тоже поднялся. – Крутой у тебя нрав, но и я тут не в игрушки играю. Открытого неподчинения и самовольства не потерплю. Ты это должен понимать. – Отчего же не понять. – Давай так, – примирительным тоном сказал капитан, – никто к тебе лезть не станет, но мои указания ты выполнять обязан. По рукам? – Согласен. – Пойдём в отряд. Познакомлю с бойцами. *** Партизанский лагерь не был оборудован. Люди отдыхали на голой земле. Для раненых соорудили шаткий навес из веток. Санинструктор Олеся ходила от одного раненого к другому, проверяя повязки. Огурцов следовал за ней по пятам, как верный оруженосец. Он нёс сумку с нехитрым набором медикаментов. Пока Олеся возилась с очередным бойцом, Огурцов не сводил с неё глаз. Но стоило ей обернуться, он тут же стыдливо отводил взгляд и краснел до кончиков ушей. Младший сержант Олеся Глебова выглядела не по возрасту задумчивой и строгой. Ни солдатские шутки, ни заигрывания не могли заставить её улыбнуться. Девушка невысокого роста, но смотрела на незадачливых ухажеров сверху вниз, периодически ставя особенно зарвавшихся на место. Её побаивались и уважали. Даже командир отряда разговаривал с ней, как с равным по званию. Он никогда не приказывал, но вежливо просил, обращаясь к ней по имени. Лейтенант Москвин единственный, кто ненавидел Олесю. Как многие другие, он был отвергнут гордой девушкой, с чем не смирился и продолжал добиваться её расположения, используя командирские ресурсы влияния. Он придирался по пустякам, приказывал грубым и высокомерным тоном. Тут же давал понять, что всё это может измениться, если девушка согласится с ним встретиться в неформальной обстановке. Олеся отворачивалась, приводя младшего политрука в ярость. Не добившись желаемого, он перешёл к открытым угрозам и запугиванию. Олеся терпела, но Огурцов терпеть не стал. Не имея возможности лично вступиться за девушку, он рассказал о травле Журавлёву. Состоялся напряжённый разговор на повышенных тонах. Москвин получил нагоняй и был вынужден отступиться, но ущемлённое самолюбие больно ранило его. Он знал, что его час настанет, отомстить непокорной гордячке. Оставалось только дождаться удобного момента. Олеся догадывалась, что избавлением от назойливого поклонника она обязана Огурцову. Конечно, действовал он не совсем бескорыстно, но и в интриганстве его упрекнуть было бы несправедливо. Оценив тревогу за её судьбу, Олеся стала проявлять к Огурцову некоторую благосклонность, чему по-доброму завидовали остальные бойцы. Москвин же кусал губы, делая вид, что ему наплевать. 34

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Огурцов стал единственным человеком, с кем Олеся разговаривала на темы, не касающиеся работы в отряде. Он страшно гордился своей привилегией и по-юношески трепетно относился к их тёплой дружбе с налётом романтики. Огурцов с обожанием смотрел на Олесю, но не мог признаться ей в своих чувствах. В моменты, когда она глядела в его сторону, он смущался, краснел и отворачивался, как будто занят каким-то делом. Девушка всё понимала, но не знала, как ей поступить. Ей хотелось иметь такого милого друга, но мужчину в нём она не видела. *** Двое раненых ждали перевязки. Один мог передвигаться только с посторонней помощью. Пуля прошла навылет через бедро, не задев кость. У второго красноармейца дела обстояли очень плохо. Олеся сняла повязку с его торса. Рана не заживала; она гноилась, источая зловонный запах. Санинструктор попросила ассистента: – Саша, полей воды из фляжки. Огурцов приблизился, но когда увидел гнилую плоть, безвольно опустился на землю. У него закружилась голова, перед глазами поплыли синие круги и перехватило дыхание. Олесе пришлось самой обрабатывать рану. Раненый тихо стонал и скоро впал в беспамятство. Вокруг него кружились мухи – предвестники близкой смерти. – Товарищ капитан, ему нужен врач, – сказала Олеся. – Насколько я могу судить, жизненно важные органы не задеты. Иначе, он был бы уже мёртв, но началось заражение. – Что-то можно сделать? – Нет. Я не смогу спасти ему жизнь, – она окинула взглядом хмурых бойцов. – И другие солдаты истощены. Людям нужен отдых и нормальное питание. – Ни того, ни другого я им дать не могу. – Но... – Поймите, Олеся, нет никаких «но». Мы в тылу врага. Вопрос с питанием решаем. Этот человек, – он указал на Шнапера, – попробует нам помочь. Услышав о еде, бойцы заволновались, начали прислушиваться к деталям разговора. Поймать мелкую дичь или подбить птицу считалось в отряде большой удачей. Из неё варили суп. Продуктов, полученных из деревни, на всех не хватало. Когда продовольствие заканчивалось, пили «чай» из собранной на поляне ромашки и закусывали его водянистой болотной травой. Журавлёв представил пополнение: – Герш Абрамыч будет нашим проводником. Я подчёркиваю: он тут добровольно, и подчиняется мне напрямую. Это всем понятно? – он пристально посмотрел на Москвина. Тот поджал губы и промолчал. – Вопросы? Лейтенант в душе метал молнии. Приказ капитана он считал преступной безответственностью, которая может привести к панибратским отношениям между подчинёнными и командным составом. Вслух он, однако, сказал: – Так точно, товарищ капитан. – Если вопросов нет, то через час выдвигаемся к новому месту дислокации. Приготовьте носилки. – Уже не надо, – остановила Олеся. Раненный в живот скончался. Он лежал с закрытым пилоткой лицом. Могло показаться, что человек прилёг отдохнуть и задремал. *** Двигались медленно. Отряд продирался сквозь высокую траву и жёсткий, цепкий кустарник. Бойцы заметно устали, и Журавлёв поочерёдно с Москвиным подгоняли отстающих. Младший политрук сам едва держался на ногах, но вида он не подавал. Командир отряда отдавал должное своему заместителю по политической работе. Тот не только требовал от солдат, но и собственным примером демонстрировал стойкость в борьбе с врагом и лишениями. – Не растягиваться! Шевелитесь, скоро будет привал, – сам капитан в этом не был уверен. Дневная жара постепенно сменялась вечерней прохладой. – Герш Абрамыч, далеко ещё? – спросил Журавлев. – Совсем рядом... – его фразу на полуслове оборвал выстрел, затем раздался ещё один и ещё. Бойцы рассредоточились, схватили оружие и укрылись за деревьями. Младший политрук буравил Шнапера глазами, в которых читалось: «Завёл в засаду, контра!» Он положил руку на кобуру, но оружие не доставал. Опасался, и не без основания, что Шнапер успеет первым открыть по нему огонь. Герш сделал вид, что не заметил угрожающего намерения Москвина. – Командир, я вперёд. Посмотрю, что там приключилось, – сказал он капитану уже на ходу. – Герш Абрамыч, ты что-то не договариваешь? – Надо выяснить, что случилось, – не дожидаясь разрешения, Шнапер побежал на выстрелы. – Туманский, Огурцов, быстро за ним. Андрей Семёныч, проследи, чтобы всё там было как надо. Ну, ты понял... – Не беспокойся, командир. Если что, у меня рука не дрогнет. Оба бойца скрылись в кустах следом за Шнапером. Остальные красноармейцы остались на своих позициях на случай внезапной атаки. Шнапер бежал к стоянке, где оставил Соньку. Сердце бешено колотилось от страха – не за себя, а за девушку. В этот миг, когда появилась реальная угроза её потерять, он всем своим существом 35

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год понял, насколько сильно полюбил её и как глубоко привязался к ней душой. Сейчас он не заботился о собственной безопасности – только бы успеть ей на помощь. Вдруг прямо на Герша из кустов выскочила испуганная Сонька. В её глазах отразился ужас, губы свела судорога. Беглянка попала в объятия Герша и вскрикнула от неожиданности, стала лупить его обеими руками, но быстро пришла в себя. – Там из кустов на меня вышел... сатана с рогами! Её голос дрожал и срывался на хрип. – Успокойся, успокойся. Нет тут никого страшнее нас. Шнапер крепко держал её обеими руками. – Да, он там! – рвалась девушка. – Я стреляла в него, пока не кончились патроны, он упал и лежит. – Кто? – Сатана! Выставил на меня свои рога. – Пойдём, посмотрим. – Я не пойду! – Тогда стой здесь. С небольшого расстояния за ними следили Туманский с Огурцовым. Рядовой хотел догнать Шнапера, но старшина запретил, следуя на некотором удалении. – Это твой сатана? – указал Шнапер на рога в кустах. – Да... – Ох, девонька ты моя ненаглядная! Да за такого сатану тебе в ноги кланяться надо. Это же сколько мяса – лося подстрелила! Он тут бродил, – Шнапер осматривал следы и обглоданные ветви кустарника, – бродил-бродил и решил зайти к тебе в гости. Неплохое попадание, в грудь и шею. – Вот это подарок! – за спиной раздался голос Туманского. – Меткий выстрел. – Соня, это советские партизаны, – представил их Шнапер. – Мы теперь вместе с ними будем немца бить. Это Андрей Семёныч, а вон тот скромный молодой человек – Саша Огурцов. – Очень приятно, – девушка недоверчиво посмотрела на гостей. Она бы предпочла вообще не «бить немца», а спрятаться куда-нибудь подальше в лес вместе с Гершем, пока война не закончится. Вылазки Шнапера изматывали её морально. Нескончаемое ожидание давило на психику. Оставаясь одна, она не справлялась с эмоциями, часто плакала, представляя себе ужасные картины. – Это моя жена Сонечка, – представил её Герш. – Рады знакомству, милая барышня, – за обоих поприветствовал девушку Туманский и на старый манер поцеловал ей руку. Она смутилась; в деревне ей руки никто не целовал, и даже мысли такой ни у кого не возникало. – Огурцов, беги и позови остальных. – Есть, позвать остальных! – Хорошее местечко ты выбрал, Герш Абрамыч, скрытое. Рядом вода. – Прямо перед нами топь. Так что по прямой до нас никто не доберётся, – пояснил Шнапер. Послышались голоса и шорох шагов. – Эй, идите сюда! – позвал старшина. Даже с близкого расстояния стоянку не просто было заметить. Уставшие бойцы не собирались отдыхать. Они крутились вокруг лося, предлагая помощь в его разделке. Командир отправил молодых солдат за дровами. К туше подступился рядовой Фомин. Так ловко он орудовал ножом, снимая шкуру, что даже опытный охотник Шнапер засмотрелся. Огромные волосатые руки Фомина словно были созданы для такой работы. Казалось, что всю жизнь он занимался исключительно разделкой лосей. На снятой шкуре решили освежевать тушу. – Отличная сноровка, – похвалил Туманский. – Охотник? – Ага, охотник на коров, – отшутился Фомин, не переставая орудовать ножом. – Мой отец ещё при НЭПе держал мясную лавку. – Ясно. Можешь не объяснять, что случилось дальше, – понимающе молвил старшина. – А сам- то как спасся? – Когда за отцом пришли, я в деревне был, скотину присматривал. Домой вернулся, а дома нет, и никого из близких нет. Соседи от меня шарахались, как от зачумлённого. Парализованный старик, сосед, единственный, кто рассказал, что случилось в моё отсутствие. Я не стал ждать, когда за мной придут... – Фомин говорил неохотно и вздохнул с облегчением, сменив тему разговора: – Что с мясом делать, чтобы не испортилось? – Думаю, часть поджарим, а остальное можно нарезать тонкими ломтями и завялить, — предложил Шнапер. Журавлёв согласился и добавил: – Парни набрали грибов, пока за дровами бегали. Сварим суп. Считайте, что сегодня у нас праздничный ужин. Кушаем, отдыхаем, а завтра примемся за дело. Андрей Семёныч, твоя задача – связной. – Помню, командир. Герш Абрамыч, прогуляешься со мной до деревни, если начальство не против? – Я не возражаю, – согласился капитан. – Прогуляться можно, – кивнул Шнапер. – Через болото пойдём. Без меня вам туда лучше не соваться, а в обход топать дольше. Если ночью выйдем, то к раннему утру поспеем, когда сон у фашиста крепкий. – Да, фрицев нам пока тревожить – не резон, – согласился старшина. 36

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год В их разговор вклинился Фомин. – Куда потроха девать? – Сложим их в кучу, а сверху костёр разведём. Не хватало нам тут мух и прочей заразы, – сказал Шнапер. – Потом землёй забросаем. Перешли к наиболее приятной части вечернего отдыха — предвкушению трапезы. Весело трещал костёр, «стреляя» подмокшими дровами. Сумерки озарялись ярко-красными искрами, которые снопом взлетали над огнём и отражались в голодных глазах красноармейцев. Ветер шелестел листвой, разнося запах жареного мяса по округе. Фомин медленно поворачивал вертел, на котором уже покрылась румяной корочкой лосиная нога. Он деловито тыкал ножом, проверяя, не сырое ли мясо, и в огонь с шипением капал густой сок. Бойцы с нетерпением наблюдали за его манипуляциями. Разговоры смолкли, слышались только отдельные реплики: «Долго ещё ждать?», «Может, хватит жарить, и так съедим?» – Когда уже хавчик будет?! – волновался рядовой Коленчук. Фомин только цыкал на них, пугая самых нетерпеливых: – Кто будет мешать, тот получит еду последним. – Отойдите! Все отойдите от кашевара! – волновался Коленчук. Он вызвался наводить порядок, рассчитывая получить свою порцию раньше других. Наконец ужин был готов. Солдаты хватали мясо большими кусками. Глотали их, обжигаясь и почти не жуя. Скоро смех и разговоры прекратились. Лагерь заснул. Николай БЕРЕЗЕНКОВ г. Ангарск, Иркутская обл. Член секции прозы и критики Ангарского литобъединения. Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». Дурачок Рассказ Мальчик стоит на берегу. С мокрой одежонки стекает вода: он только что перешёл речку. Одна нога согнута в коленке. Под мышками костыли. На голове пилотка, поверх кителя на плечи наброшена телогрейка. Он явно никуда не торопится. Хотя как сказать. Спустя какое-то время к нему подошёл местный паренёк: – Во, смотри, сколько поймал! – и он поднял кукан с пятью окушками. Мальчик вскинул глаза: – Молодец, Тима. – Откуда ты меня знаешь? – Да так, знаю, – вздохнул мальчик на костылях и зашагал вверх по дороге. Выкинет костыли вперёд – прыгнет, выбросит костыли вперёд – прыгнет... Дорога в гору. На самой вершине Тимка догоняет земляка: – А ты куда идёшь? – Домой. К себе, на Гору. Вон, видишь – наша деревня. – Коль, это ты? Сразу и не признал. Чувствую – наш, а чей, не могу вспомнить. – Да не ломай голову: Алёны Васькиной сын. Тимка в изумлении остановился, пристально всматриваясь в лицо земляка, и прошептал: – Ты же пропал в сорок первом... – Как видишь. Как там наши? – На отца пришла похоронка, Шурик и Серёжка пропали в лесу. А так, всё хорошо, Вера и Нина растут. А мать твоя стала какая-то каменная. У нас тоже отец не пришёл... – и продолжал: – Вот обрадуется Алёна! Сын вернулся. – А ты откуда идёшь? Тут налетел ветер, телогрейка упала к ногам Тимки. – Подними и накинь на плечи, – обратился к нему Николай. Накидывая телогрейку на плечи, Тимка увидел на груди кителя орден Боевого Красного Знамени. – Откуда?! – Сейчас из госпиталя. А до этого был в партизанском отряде дяди Сени. Помнишь, до войны лесником был. – Я не о том, откуда идёшь. Награда откуда? – За дело. Видишь, какой стал. Обменял на раны. Тимка довёл Николая до его деревни. – Ну, – и протянул руку. – Здесь недалеко, иди большаком. – Нет, я лучше вдоль траншеи. Не хочу, чтобы меня видели на костылях. – Дурачок, – сказал Тимка и покатился по склону домой. 37

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Сергей НИКИФОРОВ г. Ангарск, Иркутская обл. Член секции прозы и критики Ангарского литобъединения. Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». С а дил ис ь д уг л ас ы у А нг а ры Рассказ Бывает и так: живёшь с человеком на одной улице, бываешь у него в доме, но вот о его прошлом мало что знаешь. Как-то в редакции, куда я зашёл по своим делам, мне показали письмо из села Ершово от Капитолины Константиновны Ступиной – моя соседка делилась в нём своими воспоминаниями о военных годах, о своём участии в строительстве аэродрома в Нижнеилимске. Захотелось подробнее рассказать о жизни, о тех нелёгких годах, которые выпали на долю её сверстников. Родилась Капитолина Константиновна в старом Ершове, который теперь под водохранилищем. Так что она себя называет законной сибирячкой. Жили одной семьёй. Более тридцати родственников было у отца, и все, как говорится, обитали в одном дворе. Дети рано приучались к труду. С малых лет ходила Капа вместе с отцом на пахоту. Водила она лошадь, а чтобы не спутать, как поворачивать, вправо или влево, отец привязывал к хомуту пучок сена и соломы. Крикнет, бывало, поворачивай направо, значит, на солому. А если влево – на сено. Была в селе и школа, но только два класса. Для дальнейшего обучения дети ходили в село Воробьёво. С одеждой было трудно. Иногда бегали в школу босиком. И не только летом, но и зимой, по первому снегу. В период коллективизации беда не обошла и дом Капы Ступиной. Отца признали кулаком, хотя всё, что он выращивал и производил, предназначалось лишь его многочисленной семье. Почти всё имущество конфисковали и передали в колхоз, а мать с отцом отправили на поселение в одну из дальних деревень. Недолго они там прожили. После смерти жены Константина куда-то перевели. Он был неграмотный и не мог сообщить домой о себе. Говорят, что встречали его в Черемхово на шахте. До сих пор пытается Капитолина Константиновна реабилитировать отца. Куда только не обращалась! Но нигде не находит поддержки. А в некоторых инстанциях так заявляют: «Стоит ли ворошить прошлое?» Вот так, при живых родителях, Капа стала сиротой. Отвезли её добрые люди к родственникам в Нижнеилимск. Учёбу продолжила в школе-интернате. – Нас, сирот, было там немного, – вспоминает Капитолина Константиновна. – Учителя заботились о нас. Выдали мне кой-какую одёжку. Однажды старшие ребята решили сделать бильярд. Сколотили стол, обтянули его большим платком, а маленький его кусочек, который остался, подарили мне. Сделала из него косынку. И так была рада этому. Тревожным гулом прокатилась по деревне весть о начале войны. Мужиков призвали на фронт, остались в колхозе одни бабы да ребятишки. Тут-то и пришло в Нижнеилимск постановление о строительстве аэродрома, куда должны были садиться на дозаправку самолёты, закупленные в Америке. На западный фронт их перегоняли через Аляску и Восточную Сибирь. Выбрали место – бывшие поля зерновых и картофеля. Мобилизовали на строительство всех работоспособных. Взрослые строили дома для обслуживающего персонала, ребятишки убирали зерновые, копали картошку. На самолёте доставили трактор, который после сборки сразу же стал выравнивать взлётно- посадочную полосу. Строительством руководила Евдокия Романовна Романова. К сентябрю по Ангаре доставили бензин, и первые «дугласы» стали приземляться в старинном русском селе. После войны, вплоть до самого затопления водохранилища, аэродром принимал гражданские самолёты. Вместе с Капитолиной работал на строительстве аэродрома и Анатолий Макаров, живущий сегодня в селе Ершово. Он был сыном председателя колхоза, но отца обвинили в предательстве, осудили и отправили на Колыму... Тоже неизвестно, где и как окончилась его жизнь. Анатолий возьмёт иногда гармошку и заиграет грустную песню, а слёзы сами собой набегут на глаза. – Во время войны, – рассказывает Анатолий Евстафьевич, – работал в колхозе. Вместе с другими ребятами был мобилизован на строительство. Там нам платили за трудодни. На лошади, запряжённой в двуколку, перевозил грунт. После окончания строительства работал молотобойцем, потом поступил учиться в ФЗО. Живут в Ершове два пенсионера, два ветерана труда. Нелёгкая им досталась судьба. Был репрессирован отец у Анатолия Евстафьевича. Трагически погиб первый муж Капитолины Константиновны, но вырастили они детей, подрастают внуки и правнуки. А значит, есть кому продолжить семейные династии. Да вот только бы голубело над ними мирное небо, да не покидало бы их счастье. 38

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Михаил СВЕРЛОВ г. Россошь, Воронежская обл. Родился 1 декабря 1946 года в посёлке Бухта Угольная Камчатской области Хабаровского края. Закончил среднюю общеобразовательную школу посёлка Провидения. Служил в армии с 1965 по 1968 год в г. Луцке, Западная Украина. Окончил Омский государственный институт физической культуры. Работал председателем райспорткомитета, заведующим организационным отделом, первым секретарём Провиденского райкома комсомола, заведующим отделом спортивной и оборонно- массовой работы Магаданского обкома комсомола. Двадцать четыре года работал председателем Комитета по физической культуре и спорту администрации Магаданской области, был главным редактором спортивных программ Магаданского телерадиокомитета. С 2004 года на пенсии, проживает в г. Россошь Воронежской области. Женат. Воспитал двух детей. Публиковался в периодических изданиях: «Полярник» – Провиденский район, «Советская Чукотка» – г. Анадырь; в магаданских изданиях: «Магаданская правда», «Территория», «Магаданский комсомолец», журнале «Колымские просторы». Заслуженный работник физической культуры Российской Федерации, ветеран труда России и Магаданской области. А к к ор д е он Рассказ Моему отцу, Сверлову Николаю Михайловичу, ветерану Великой Отечественной войны, посвящается Я не встречал людей, которым бы не нравились звуки аккордеона. И действительно, когда играет аккордеон, сердце, в такт музыке, начинает учащённо биться. А то вдруг замирает. И вот уже человек грустит, вспоминая что-то своё, личное. Многим звуки аккордеона говорят о Франции, пусть они там никогда и не были. По музыкальным инструментам можно почти со стопроцентной гарантией узнать страну. Играет мандолина – Италия. Играет скрипка – Австрия. Звучит аккордеон – Франция, банджо – Америка, гитара – Аргентина или Мексика. У меня звук аккордеона связан с Германией. Да-да, с Германией! А вообще-то, аккордеон – это большая губная гармошка, которую на фронте так любили немцы. Я и познакомился с аккордеоном на фронте. А до этого лихо играл сначала на русской гармошке, а затем и на баяне. Да и где на Бакарице, глухом пригороде довоенного Архангельска, можно было услышать что-то другое, кроме балалайки и гармошки. Зато гармошка была спасительницей всех танцев и вечеров художественной самодеятельности. И вот я, как сейчас, вспоминаю мою первую встречу с аккордеоном... – Смотри, Кузя, твой земляк поехал. – Какой земляк? Что-то я таких земляков не помню. – Ну, ты и даёшь! Ведь это командующий нашей 11 армией, Кузьма Галицкий. – А при чём тут земляк? – Ну, как же, - заводясь, начал объяснять ефрейтор Ермаков. – Он Кузя, и ты Кузьмин – Кузя. Весь взвод разведчиков весело засмеялся. – Смотри дальше. Он не по воздуху летает, а по земле ездит. Так? – Ну, так, - задумчиво ответил Кузьмин. – А ты что, по воде плаваешь? Нет, – сам себе ответил ефрейтор, – ты тоже по земле ходишь. Значит вы кто с командармом? Земляки. Эх ты, голова садовая! Таких простых вещей не понимаешь. Он хлопнул по плечу удивлённого Кузьмина. – Так это, – проговорил тот, – значит, и ты его земляк? – Ну, вот, – блеснув белозубой улыбкой, сказал взводный балагур, – дошло до нашего Кузи. А как же! Конечно! Мы все на нашей Земле – земляки! – А что, и немцы тоже? – после непродолжительной паузы спросил Кузьмин. Смех умолк. Все с напряжением смотрели на Ермакова. Вопрос был не из простых, но отвечать было необходимо. – Я так смотрю на эти вещи. Если ты человек, то земляк. А если зверь, то какой же ты мне земляк? Зверь – он зверь и есть. А фашист – он дикий зверь. И диких зверей, если они нападают на человека, надо безжалостно уничтожать. Что мы с тобой успешно и делаем, – завершил своё пространное объяснение ефрейтор. «Сержанта Серова к командиру батальона!» – раздалась команда. Николай поднялся с земли, где он так уютно расположился у взводного костра, и бегом побежал к штабной землянке – Так, сержант, – начал комбат, – нам нужен «язык», хороший, знающий. Желательно сапёр. Тут намечается одна операция, так без знания обстановки у фрицев будет тяжело. Скоро войну закончим, но именно нашей армии, нашей дивизии, нашему полку, твоему взводу нужно будет брать Кёнигсберг. Нам с тобой. Это понимаешь? Николай молча кивнул головой. Это был молодой, двадцатисемилетний мужчина, прошедший войну с первого дня. Он бывал в разных переделках, много раз ходил в тыл врага и прекрасно понимал, что в городских условиях жёсткой обороны противника взять нужного «языка» будет чрезвычайно трудно. «А когда было легко?» – подумал он. – Что задумался? – командир внимательно смотрел на сержанта. – Понимаю, Николай. Весна, победа не за горами, а тут лезть в самое пекло. Но надо, дорогой, надо! Сколько ещё тут народу ляжет, страшно представить! И мы с тобой должны эти потери минимизировать. 39

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – Да что вы меня, товарищ майор, агитируете! Надо, значит надо. Когда идти? – Сегодня ночью. Вот смотри, – он пригласил Николая подойти к лежащей на столе карте города. – Сегодня утром наблюдатели видели в этом районе немецких сапёров. Тут и к бабке не ходи, а понятно, что они, сволочи, минируют дома и улицы. Нам бы их офицерика прихватить. Цены бы ему не было. Говоря это, он обводил тыльной стороной карандаша южный район пригорода Кёнигсберга. Это был старинный немецкий город. Когда-то именно в нём короновали немецких королей, и отстроен он был аккуратно из природного камня. Дома в городе тесно примыкали друг к другу, образуя сплошную стену зданий. Узенькие, кривые улочки, как правило, выводили на площадь. Здания были трёх, максимум четырёхэтажные с толщиной стен до полутора метров. «Благодаря» бомбёжкам английской авиации многие здания в городе были разрушены, а улицы перегорожены битым камнем и кирпичами, что создавало естественные баррикады. В общем, там было, где и кому укрыться. Всё просматривалось немцами насквозь. Ими была создана огромная сеть наблюдательных точек, система дотов и дзотов. Город ощетинился и был готов к штурму. В этих условиях проводить операцию по захвату «языка» было сложно, но необходимо. – Что думаешь, разведчик? – Да вот думаю, как бы рыбку съесть и на хрен не сесть, – засмеявшись, сказал Николай. – Разрешите с ребятами помозговать? – Помозгуй, помозгуй. Начальник штаба! Выдай разведке карту района. Собравшись в землянке, разведчики обсуждали варианты выполнения приказа. Такие обсуждения они проводили каждый раз перед выходом за линию фронта. Случилось так, что при ликвидации Восточно-Прусской группировки был убит их командир, старший лейтенант Заболоцкий. Хороший был мужик, грамотный разведчик. Но погиб нелепо. Выходя в поиск, он не обратил внимания на замечание одного из разведчиков, что возможен встречный поиск разведки со стороны немцев. Ну и встретились они лоб в лоб. Немцы наших обнаружили на секунду раньше. И всё! Никто не вернулся. С тех пор обязанности командира взвода выполнял сержант Серов до назначения нового командира. Тогда разведчики и приняли решение – все задания обсуждать вместе, коллективно. Хотя окончательное решение оставалось за командиром. – Я думаю, – начал Ермаков, – что нам надо сначала узнать, где располагаются эти сапёры. – Ага, – сказал Муравьёв, – давай спросим у них. Мол, фрицы, где там у вас сапёры? Мы хотим им подарок сделать. – Не зубоскаль, – оборвал его Николай. – Так! Какие мысли по этому поводу? – Значит так, – продолжил ефрейтор, – надо готовить две группы. Одна берёт любого языка. У него узнаём, где сапёры, и уже вторая группа, а то и обе вместе идут за сапёром. – Но это в два раза больший риск. А что, если первая группа будет обнаружена? Тут такое начнётся, что о втором поиске забудешь. Тут мать родную забудешь. – А что если шумнуть в том месте, где сегодня видели сапёров, – включился в разговор Саша Булеев. – Сначала пройти в город, замаскироваться, а потом пару человек вместе с нашим сапёром отправить назад. Они посмотрят, что там понаставила немчура, а потом в конце рванут одну-две мины. Ну, те постреляют, ракет понапускают. Усилят внимание. Но я бы, на месте тех сапёров, проверил, а то и поменял бы расположение мин. Мало ли что? Может быть, русские узнали их расположение. Вот тут мы их с тыла и прищучим. С тыла-то нас никто не ждёт. А к своим потом прорвёмся. – Предложение дельное, но надо обмозговать, – сержант внимательно осмотрел друзей. Они ещё часа два прокручивали разные варианты, а потом Серов ушёл к комбату. Вернувшись, он коротко сказал: «Вариант Булеева. Идут пять человек и сапёр. Отдыхать!» Был конец марта сорок пятого года. Пахло весной. Все понимали, что до победы осталось немного. Но враг защищался всё упорнее. На своей территории и камни помогают, не говоря уже о том, что дерёшься с противником за свою землю, места, где живут твои родные и близкие. И это чувствовалось по тому ожесточённому упорству, которое оказывали немецкие войска на своей территории. В час тридцать группа ушла в тыл к немцам. Комбат, провожавший её лично, долго прислушивался к темноте, но признаков того, что группа обнаружена, не было. Подождав час, они с начальником штаба перебрались в то место, где разведка должна была выходить обратно. Были приведены в боевую готовность две роты на случай, если разведчикам понадобится помощь. – Товарищ майор, – обратился к комбату подбежавший телефонист, – вас комдив разыскивает! – Иду! Ты тут, Макарыч, – обратился он к начальнику штаба, – понаблюдай. – Есть! – ответил тот. – Да ты успокой комдива. Ребята у нас опытные, задание выполнят. «Язык» будет. – Да я не сомневаюсь, что будет. Только какой? Вот в чём вопрос. Вернувшись на наблюдательный пункт, он сообщил, что две группы, посланные в других местах, вернулись с языками, но нужной информации нет. Ещё несколько групп погибли. – Что-то он, – имея в виду комдива, сказал майор, – уж больно большие надежды на наш поиск возлагает. Сколько там натикало? – Без пятнадцати четыре. – Так, к четырём, по плану, должны вернуться разведчики с сапёром. Всем готовность номер один. – Товарищ майор, товарищ майор! – к ним по окопу подбежал командир четвёртой роты. – Там кто-то ползёт. – Что значит кто-то? Кто там кроме наших может ползти? Опознавательные знаки давали? 40

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – В том-то и дело, что нет. – Пошли. Они, согнувшись, побежали по извилистой траншее. Через десять минут были на месте. В отрытом капонире было несколько человек. Среди них майор сразу же узнал ефрейтора Ермакова и рядового Кузьмина. – Что случилось? Где Серов? – Да ранены они все, товарищ майор, – сказал кто-то из солдат. – Порезаны сильно. Видно, рукопашная была, а шуметь никто не хотел. – Ермаков! Ермаков, ты меня слышишь? – Да! – тихо ответил Ермаков. – Взяли мы этого фрица, но нарвались на немецкий заслон. Там в воронке сержант и Булеев с фрицем. Они ранены. Остальные погибли. Нужна помощь. Там такой боров, мама дорогая! – Где? Где воронка? Как туда пройти? – майор тряс замолчавшего ефрейтора. – Я покажу, – очнувшись, сказал он. – Я покажу, – и снова замолчал. – Из него показчик, как из моей задницы свирель, – с огорчением сказал командир роты. – Тут надо что-то другое делать. – Что? – резко спросил комбат. – Где санитар? – Я тут, – сказал подбежавший санинструктор и тут же принялся осматривать раненого ефрейтора. – Ох, как сильно его в грудь пырнули, – заметил он. – Я думаю так, – начал ротный, – долго он ползти с такой раной не смог бы. Значит, они где-то рядом. Так? Комбат смотрел на молодого командира. – Немцы шум не подняли. Значит, не знают о гибели своей группы и захвате нашими «языка». Так? Но могут узнать в любое время. Так? – повторил он. – Что ты затакал! – оборвал его комбат. – Говори по существу! – Надо атаковать передовую. Разведка боем! Они так и подумают. А мы своих в это время выведем. – А ты знаешь, сколько положишь бойцов? – комбат пристально смотрел в глаза ротному. – Ночью, не зная куда соваться, и в бой! Ну ты и удумал! – Немец важный? – спросил ротный. – Важный! Сколько его данные наших жизней спасут? Больше, чем мы потеряем. Надо рисковать товарищ майор. Времени нет. – Там танк подбитый. Это ориентир, – неожиданно чётко сказал Ермаков. – Метров пятьсот отсюда. Если идти на колокольню, то прямо на них выйдете. Боя не надо. Там сапёр кое-что убрал, пройдёте. – Так! – майор лихорадочно думал. – Муравьёв! – позвал он оставшегося за Серова разведчика, – Сколько у тебя бойцов? – Двенадцать. – Где они? Давай их сюда. – Да мы все здесь. Куда же мы от вас? – Задачу понял? – Да! – Броском к Серову. Если будет нужна помощь – красная ракета в сторону города. Понял? – Есть! А ну, хлопцы, долой плащ-палатки. За мной! – скомандовал Муравьёв. Он легко перекатился через бруствер. Все разведчики метнулись за ним. – Рассветает, – сказал начальник штаба. – Только бы успели. – Ротный, – подозвал к себе лейтенанта майор. – Быть готовым к атаке. Кровь из носу, а достать мне этого фрица, кровь из носу! Атака по красной ракете в сторону города. Понял? – Так точно! Слышал я всё, товарищ майор. Впереди раздалась автоматная очередь. Затем заработал пулемёт, прожектора зашарили по земле. – Ротный! Снайперы есть? Потушите эти прожектора! – Уже делаем, ответил лейтенант. И действительно, из траншеи послышались выстрелы, и часть прожекторов потухла. – Ползут, – почему-то шёпотом сказал ротный. – Точно, ползут! – Да вижу я, что ползут, – нервно ответил комбат. – Принимай! Первым в окоп спрыгнул Муравьёв, за ним два разведчика и связанный немец. За тем аккуратно опустили раненого Булеева. Последним в окопе появился Серов. – Как ты?! – бросился к нему комбат. – Жив! – Жив. – А мне сообщили, что ранен. – Да так, пустяки. Порезался малость. До свадьбы заживёт. Зато вон какого кабана притащили. – И, немного помолчав, добавил: – Ребят жалко. Можно сказать, ни на чём сгорели. – Что случилось? – комбат присел к сидевшему на дне окопа сержанту. – Да всё получилось, как мы думали. Они полезли проверять свою систему закладки мин. Этот остался в окопе, но не выдержал и стал давать команды сапёрам. Тут мы его и накрыли. А он, сука, под охраной эсэсовцев был. Пришлось в ножи. Этот – драпать. Булеев его накрыл и получил нож в живот. Но скрутили борова. Все порезаны, а тащить надо. Вот я к вам Ермакова с Кузьминым и послал. Вижу, что дошли. Спасибо за помощь. – Тебе и твоим ребятам спасибо... Кто по званию? – кивнул майор в сторону немца. 41

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – Как и вы – майор. Но здоров! Еле допёрли. – Ну, отдыхай! – комбат поднялся. – Ротный! Этого, – он указал на немца, – в штабную землянку, я – на связь. По эстафете пленного немца передали сначала в полк, затем в штаб дивизии, а уже оттуда в штаб армии. Как выяснилось позже, он дал важные сведения о расположении фортов, минных полей, заминированных зданиях города, поставленных на улицах и площадях минных ловушках. В общем, ценный оказался немец. Через три дня, второго апреля, заговорила наша тяжёлая артиллерия. Орудия били по огневым точкам противника, превращая в груды битого кирпича и камней форты, доты, отдельные укрепрайоны. Это продолжалось четыре дня. Казалась, что всё живое в этом огненном месиве должно погибнуть, но когда батальон пошёл в атаку, то его встретил огонь противника. Бой шёл за каждый дом, каждый переулок и улочку. Помогал приданный батальону взвод огнемётчиков, самоходные установки. Они в упор били по домам, но выпущенные снаряды не всегда пробивали их стены. Разведчики шли в первых рядах наступающих. Было жарко. По улицам продвигались вдоль стен. И если начинался обстрел противником одной стороны улицы, то бойцы противоположной стороны забрасывали окна домов, откуда вёлся огонь по их товарищам, гранатами. Врывались в дома, забегали в квартиры и крушили всё, что попадалось под руку. Мучила жажда, и, если находили в домах продовольственные запасы, то тут же вскрывали консервные банки с компотами. Никто не боялся быть отравленным. В районе Прегеля разведчики столкнулись с упорным сопротивлением. С двух сторон улицы немцы вели перекрёстный огонь, не давая никому даже высунуться из-за укрытия. – Так мы всех потеряем, – крикнул в ухо Серову Муравьёв. – Надо СУшку звать. – Где ты её возьмёшь? Она что, за углом стоит, чай пьёт? – Да нет, она где-то рядом работает, я слышал. – Ну, попробуй, найди. Муравьёв и с ним трое разведчиков нырнули в подворотню. Минут через двадцать послышался скрежет гусениц о мостовую, и из-за дома появилась самоходка. Муравьёв был уже рядом с сержантом. – Во! Какую махину притащил. Земляк командует, из Жмеринки. Говори, куда палить надо? Из СУшки выскочил небольшого росточка лейтенант. На вид ему было лет восемнадцать- девятнадцать. – Лейтенант Любимцев! Чего кромсать будем? – Да погоди ты кромсать, лейтенант. Тут тебе осмотреться надо. Видишь, улица поворачивает? Вот мы из-за этого угла никак не выскочим. Немец всё простреливает. – Так я сейчас выйду на прямую наводку и разнесу те дома. – Какой быстрый, – заметил сержант. – Мы не знаем, есть ли у них фаустники. Если есть, то они из тебя быстро мокрое место сделают. Давно воюешь? – Третий день, – тяжело вздохнув, ответил лейтенант. – Сразу после училища. – Во! Так что не рыпайся на прямую наводку. Бей из-за угла. – Ну да! У меня что, дуло у пушки кривое? Оно из-за угла не может. – А ты смоги. Высунься помаленьку, стрельни и назад. Мы подсобим. Вон видишь, на третьем этаже пулемёт. Надо его снять. Сможешь? – Так я сейчас весь этаж сниму. Это мы мигом, – он бросился к самоходке. – Ребята, – обратился к разведчикам сержант. – Хлопец молодой, горячий, повнимательней к фаустникам. Наша задача не дать им подбить молодого. Уяснили? Все молча закивали головами. – Муравьёв! Давай на ту сторону улицы со своими. Как СУшка жахнет, к дому рывком и в пыль. Мы рванём с этой стороны. Ну, бог не выдаст, чёрт не съест! Пошли! – и он махнул рукой самоходке. Та, пыхнув дымом из выхлопной трубы, качнулась назад, как бы присела, и неожиданно шустро рванула вперёд. Выскочив на полкорпуса из-за угла, она ахнула из орудия по противоположному дому и нырнула назад. Затем, дав небольшой вираж, выскочила к противоположному дому и ударила по той стороне улицы, где был Серов с разведчиками. Всё заволокло мелкой пылью. Разведчики бросились вперёд. Пробежав метров двадцать, они залегли. По противоположной стороне улицы бежали разведчики Муравьёва. Прямо над головой Серова заработал ручной пулемёт. Муравьёв с ребятами шмыгнул в разбитый подъезд дома. «Ах ты, сучий кот! – подумал сержант. – Никак не успокоишься? Ну, сейчас я тебя урою». Он достал связку ручных гранат. – Соколов, Вася! – позвал сержант разведчика, лежавшего ближе всего к нему. Тот поднял голову. – Давай ко мне! Соколов кивнул головой, вскочил и одним броском оказался возле него. Из противоположного дома застрочил автомат. Пули зацокали рядом с разведчиками. Они всей группой начали в ответ бить по окнам этого дома. – Видишь? – спросил Николай Василия. – Муравьёву тяжело. Над нами пулемётчик. Я сейчас швырну туда гранаты, а ты подсади меня. Надо их там добить. И сам за мной. Сможешь? – Сделаем, Коля. Давай, бросай. Николай глубоко вдохнул, вскочил на ноги и, через себя швырнув связку в открытое окно, упал. Раздался сильный взрыв, полетела пыль. – Давай! – крикнул он Соколову. Тот вскочил, прижался спиной к стене, сложив перед животом ладони рук. Серов опёрся на них ногой, и Соколов просто закинул сержанта в окно. Тот, влетев в 42

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год комнату, дал наугад очередь из автомата и быстро шмыгнул за стоящее в углу кресло. А Василий, забросив сержанта в окно, повернулся, ухватился за край уцелевшего подоконника, подтянулся, перехватил другой рукой за угол рамы и ввалился в комнату. Сорвав с плеча автомат, он быстро откатился в сторону. Огляделся. Из-за кресла в углу на него смотрел Серов. Не сговариваясь, они вскочили на ноги и дали по очереди вглубь комнаты. В ответ ни выстрела. Перед ними был огромный зал. Посредине него стоял эллипсовидный мраморный стол, на котором была навалена еда, стояли бутылки с вином. Вокруг стола лежали опрокинутые кресла и тела фашистов. Один валялся под окном с ручным пулемётом в руках. – Ты смотри – капитан, – удивлённо сказал Соколов, наклоняясь к пулемётчику. – Да тут вообще одно офицерьё. Чего молчишь, сержант? Николай молчал и смотрел на стол, посредине которого стоял, поблёскивая рубиновыми боками, аккордеон. Вся комната была испещрена осколками гранат, пулями. А он стоял целёхонький, невредимый. «Прямо какая-то мистика, – подумал Николай. – Как он мог уцелеть-то?» – Ты чего как заворожённый смотришь на него, – Василий направился к столу. – Бери его как трофей, и дело с концом. А то твою гармонь разбомбило. Будет теперь у нас аккордеон. Но к столу подойти он не успел. Из противоположного угла раздался выстрел, и Сорокин упал. Сержант метнулся за стол. Огляделся. «Откуда, гад, стрелял? Не добили кого-то». – Вась! Ты жив? – позвал он Соколова. Тот в ответ выругался матом. – Вот курва, руку мне прострелил, хрен моржовый. Ты его видишь, сержант? – Пока нет. Откуда он пальнул? – По-моему, из-за двери. – Понял. Сейчас я его достану, – сказал сержант и резко бросился к двери. Перед ней упал, кувыркнулся в сторону и дал очередь из автомата. За дверью кто-то завозился, и появились поднятые вверх руки. Потом показалось лицо немца, потом всё тело в несуразно большой для него форме. Сержант встал. На него смотрел перепуганный насмерть мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати. – Ну, сучара немецкая, молись своему богу, – послышался за спиной голос Соколова. Николай резко обернулся и успел задрать в потолок дуло автомата Василия. Раздалась очередь. – Ты что, сержант, охренел что ли? – на Николая смотрел ничего не понимающий Василий. – Значит, он меня мочить может, а я его нет? Так, что ли? – Да ты посмотри на него. Это же мальчишка. – Мальчишка – не мальчишка, а руку мне, гадёныш, прострелил. Ну, ты, недобитый фашист, – он ткнул дулом автомата упавшего на пол и свернувшегося калачиком пацана, – поднимайся! Хэндэ хох! (Руки вверх!) Мальчишка вскочил и быстро поднял руки вверх. – Найн фашист! Гитля капут, Гитля капут! – скороговоркой проговорил он. – Конечно, капут, – убедительно заметил Василий. – И тебе был бы капут, если бы не сержант. Нюни тут развёл. Да их всех, гадов, надо кончать. Чтоб никто в живых не остался. Они, сволочи, всю мою деревню положили. – И он опять поднял автомат. Мальчишка задрожал. – Отставить! – скомандовал Серов. – Отставить! – повторил он тише. – Теперь он военнопленный, хоть и фашистский выкормыш. Пусть живёт и помнит, что русские солдаты с детьми не воюют. – Он подошёл к парнишке, взял его за шиворот и вытащил на свет. Мальчишка ничего не понял из разговора русских, но почувствовал, что убивать его они не будут. Он попытался перехватить руку сержанта и поцеловать её. – Данке, данке, – бубнил малец. – Ты что, белены объелся, буржуй недорезанный? – быстро отдёрнув руку, спросил Николай. – Ты эти привычки брось! Ферштейн? – Я, я, – ничего не понимая, соглашался, охваченный ужасом, мальчишка. Сержант отошёл от него, подошёл к окну, осторожно высунулся и быстро осмотрел улицу. В подъезде противоположного дома стоял и смотрел на него Муравьёв. – Как там вы, все целы? – крикнул Серов. – Целёхоньки! Как вы с Соколовым? – Нормально. Василя немного ранило в руку, а так ничего. Мы тут пленного взяли. – Так у нас их полтора десятка. И ещё сейчас будут. В подвале сидели, как мыши. Мы сунулись туда, а они сразу руки в гору. Хором орут «Гитлер капут!» – Во! И наш тоже это орал. Их, наверно, специально обучали, – и они заржали на всю улицу. – Слушай! А тишина-то какая! – сказал Муравьёв. – Неужели успокоили этих «голубчиков»? И дождь прекратился. Это ж надо! – Твой-то земляк жив? – спросил Николай. – Жив! Только гусеницу ему разбило. Один фаустник успел выстрелить. Но мы его тут же сняли. Так что всё нормалёк! – Ну, тогда давай выбираться. Только быть всем внимательными. Так, Василь, – обратился он к Соколову, – давай вниз, первым и примешь пацана. Сдадим его нашим. – Ну, слава богу. А то я думал, что ты его, сердешного, домой с автоматом к мамке отпустишь, – ворчал Василий, спускаясь из окна, поддерживаемый Николаем. – А теперь принимай крестника, – скомандовал сержант и показал пацану дулом автомата, чтобы тот влезал на подоконник и прыгал вниз. Сразу поняв, что от него хотят, тот, быстро подойдя к 43

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год окну, вдруг оглянулся на стол, вздохнул и полез в окно. Немножко подумав, он прыгнул вниз. Там его подхватил «однорукий» Соколов. «Жрать хочет малый, – подумал сержант. – Да и нам неплохо было бы подкрепиться». Он нашёл футляр от аккордеона, сложил туда собранную со стола еду, вино, стаканы, закрыл футляр, закинул за плечо автомат и взял другой рукой аккордеон. Меха аккордеона раздвинулись, и он сосиской повис на руке Николая. «Вот ведь фашистская сволочь! Не хочет в плен идти». Николай поставил на пол футляр, подхватил меха аккордеона второй рукой и сдвинул их. Осмотрев верхнюю панель, он увидел лямку и кнопку. Пристегнув лямку за кнопку, он зафиксировал меха, и нести аккордеон на плече сразу стало удобно. Подойдя к окну, передал подошедшим разведчикам сначала футляр, а затем и сам аккордеон. После этого Николай выбрался на улицу. – Командир! Что-то футлярчик тяжеловат, – смеясь, сказал Муравьёв. – Никак сувениров набрал? – Ага! Продавать вам сейчас буду. Или подождать, пока пленных сдадим? – А давай им и продадим, – хохоча предложил разведчик. – А то вон они, какие «богатые» стоят. Весь мир у их ног, – и он указал на человек тридцать пленных немцев, толпившихся рядом с подъездом дома. Вид у пленных был жалкий. Они стояли перепуганные, перемазанные красной кирпичной пылью и не понимали – о чём говорят эти страшные русские. Но потому, что те смеялись, у них начала появляться надежда на жизнь. – Соколов, – сказал сержант, – нашего отправь к тем. Пусть шагают вместе. Свиридов, Лапотенко! Постройте этих вояк и ведите в тыл. Встретите кого наших с пленными, передайте им этих и мигом сюда. Мы – на площадь. Здесь недалеко должна быть площадь. Всё ясно? - Так точно! – ответили разведчики. Быстро выстроив пленных в колонну по три, они направились с ними в сторону наших окопов. А разведчики осторожно, прежним порядком, вдоль противоположных стен, пошли по улице вперёд. Двенадцатого апреля выдался прекрасный весенний денёк. Девятого числа командующий Кёнигсбергским гарнизоном генерал Отто фон Ляш подписал акт капитуляции. Полк шестьдесят девятой дивизии, где служил Николай, был отведён в район реки Нейер Прейгль. Было много раненых. Рядом расположился госпиталь. В нём находился и Соколов, которого ранили второй раз. Там же «отдыхали» и Ермаков, и Кузьмин с Булеевым. Николай сидел на берегу реки и пытался подобрать на аккордеоне мелодию песни «Катюша». Получалось у него не очень, так как техника игры правой рукой была совсем другая, чем на гармошке или баяне. Ему всё время не хватало одного пальца. Но он был настырный и пробовал снова и снова. Рядом лежал Муравьёв. – А вот ты мне скажи, музыкант, что там на нём написано, – и он ткнул пальцем в аккордеон. – Какой-то «Hohner», а может «Honer». Кто его, к шутам, разберёт. Наверно, марка такая. – А может, там написано Хайль Гитлер, а ты нам тут его демонстрируешь. – Ну, где ты, балбес, увидел Хайль Гитлер! Где? Язык у тебя без костей. Не мешай! Мимо провели колонну пленных немцев, и она остановилась недалеко от того места, где сидел Серов. Из госпиталя к ним пошла бригада санитаров, потому что среди пленных было много раненых. Коля всё пробовал и пробовал сыграть «Катюшу», но получалось у него плохо. – Во! – сказал лежащий рядом Муравьев, – помощь к нам идёт. А то ты тут всех забибикаешь своей гармонью. Николай посмотрел в сторону пленных. В его направлении шёл небольшого роста немецкий солдат в сопровождении красноармейца. – Старший отпустил его к тебе. Уж больно он просился посмотреть на тебя, – не доходя до Николая, сказал конвоир. – Я что ему отец родной, что ли? Или картина? Чего на меня смотреть?.. О! – неожиданно произнёс. – Так это же крестник Соколова. Ну, тот парнишка, что руку ему прострелил. – Я бы ему башку прострелил, – зло сказал Муравьёв, поднимаясь с плащ-палатки. – Чего сопляку надо? – А это вы у него сами спросите. Моё дело привести и отвести. Я по-немецки ни бум-бум. – Да и мы по-немецки не сильно шпрехаем, – ответил Николай. – Ну, чего тебе, змеёныш? Мальчишка, тыкая пальцем в аккордеон, говорил: «Ком, ком!» – Чего ему надо? – Николай удивлённо смотрел на Муравьёва. – Да твою музыку он хочет. – Зачем? – Это уж ты его спроси. Николай рукой показал на аккордеон, а потом на немца. – Аккордеон что ли хочешь? Мальчишка утверждающе закивал головой. – Это ещё зачем? Молодой немец вдруг согнул правую руку и быстро стал перебирать пальцами, как будто играя на клавиатуре. – Ты смотри, как шустро работает, стервец, – улыбаясь, сказал Муравьёв. – Как тебя зовут-то? Имя, имя, говорю, у тебя как? Молодой немец смотрел непонимающе. 44

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – Вот ведь, балбес! Ни фига по-русски не понимает, а надо бы. Имя твоё как? – повторил он. – Я, – он ткнул в себя палец, – Виктор. Он, – ткнул пальцем в Серова, – Николай! Ты? – он ткнул пальцем в немца. – Гюнтер Штумпф, – обрадованно, что понял, быстро сказал подросток. – Да дай ты ему агрегат. Ни от него, ни от тебя не убудет, – Муравьёв посмотрел на Николая. Тот поднялся с земли, снял с плеч инструмент и протянул его немцу. Он благодарно закивал головой и на его глазах появились слёзы. Мягко приняв аккордеон, надел лямки на плечи. Неожиданно, прижавшись к нему лицом, закрыл глаза и стал гладить его бока. – Чего это он? – встревоженно спросил Муравьёв. Николай молча смотрел на юношу. И тут тот заиграл. Такого не ожидал никто. Над рекой поплыл мягкий, проникновенный голос аккордеона. Это было так странно и непривычно, что люди удивлённо замирали. Звуки музыки лились над расположенными на отдыхе русскими солдатами, над госпиталем, где находились раненые бойцы, над колонной пленных немцев, и такая боль и грусть была в этих звуках, что хотелось плакать. Николай впервые вживую слушал аккордеон. Это так потрясло его, что он стоял с открытым от удивления ртом. А юный музыкант уже сменил мелодию, и полилась тирольская песенка, затем её сменил вальс, и в конце немец сыграл так и не сыгранную Николаем «Катюшу». – Гут! – сказал, снимая с плеч ремни аккордеона, музыкант. – Гут! – повторил он. – Das ist mein Akkordeon (Это мой аккордеон). Mein Vater schenkte es mir vor zwei Jahren, am Tag, als ich mein Musikabitur gemacht habe (Мне его два года назад подарил отец в день окончания мной музыкальной школы). Das ist ein gutes Akkordeon. Bewahre es! (Это хороший аккордеон. Береги его!), – он поцеловал аккордеон и поставил на землю. – Bewahre es! (Береги его!) Затем повернулся и хотел уйти. – Постой, – остановил его за рукав Николай, которого поразила игра юного музыканта. – Бери эту физгармонь. Я всё равно никогда не научусь так на нём играть. Он рукой показал, что пленный может забрать аккордеон себе. Тот дёрнулся к инструменту, но остановил себя. – Ich kann nicht es nehmen (Я не могу его взять), – сказал он тихо. – In Gefangenschaft wird es mir sowieso fortgenommen (В плену у меня его всё равно отнимут). Und du hast doch mein Leben gerettet. Ich werde sicher sein, dass mein Akkordeon in guten Händen ist (А ты спас мне жизнь. И я буду знать, что мой аккордеон находится в добрых руках). Danke (Спасибо), – и, повернувшись, он быстро пошёл к колонне военнопленных, которая уже поднималась после отдыха. – Что он сказал? – спросил окружавших их бойцов Николай. – А шут его знает. Но он тебе его оставил. Играй, дорогой человек, весели русскую душу. – Нет, он что-то серьёзное сказал. Витька, Муравьёв! Ты что-нибудь понял? Я же хотел ему отдать аккордеон! – Успокойся, Коля. Главное, что ты ему дал – это жизнь. Ведь ты его должен был пристрелить в городе. А он живой. Так что аккордеон по праву твой, и с его благословенья. Давай замнём для ясности. И кстати, а почему ты не дал Соколову пристрелить его? – Понимаешь, – задумчиво сказал Николай, – у меня в Москве есть ребёнок, сын. Ему скоро будет год. И мне бы не хотелось, чтоб его кто-то мог убить. Ведь это тоже ребёнок, сбившийся с пути. …Прошло много лет. Николая Серова судьба забросила на далёкую Чукотку. Демобилизовавшись в июле 1945 года, он приехал к жене и сыну в Москву. Но демобилизованных солдат было много, и работу никак не удавалось найти. Он играл на аккордеоне по пивнушкам, вечерами в третьеразрядных ресторанах. Но денег катастрофически не хватало. Однажды встретил своего однополчанина Михаила Алоничева. Посидели за кружечкой пива. – А что, Николай! Давай с нами на Чукотку! – Да что там делать? Белых медведей пугать? – Дурак ты! Там сейчас люди нужны. Деньги приличные зарабатывают. Три года отработаем и с деньгами по домам. А за это время и тут жизнь наладится. – Какие там могут быть деньги. Только война закончилась. Ты и скажешь! – Да нет! Точно! Там платят северные надбавки и через каждые полгода проценты за выслугу лет. – Это где тебе такое сказали? – А есть места по набору. И дорогу оплачивают тебе и членам семьи. Поехали! Мы записались в посёлок Бухта Угольная. Там шахту угольную будут строить. – Надо подумать, с женой посоветоваться. – Да брось ты! Советами семью не прокормишь. А тут живые деньги. Через три года королём вернёшься! Так Николай попал на Север, где благополучно прожил тридцать лет. Летом 1975 года он, предварительно списавшись со своими фронтовыми друзьями, поехал в отпуск. Путь его лежал в Одессу, где жил бывший разведчик Василий Соколов. У него собрались Виктор Муравьёв и Леонид Ермаков. Разведчикам было чего вспомнить. Николай играл им на трофейном аккордеоне. И начал он с той музыки, что впервые услышал в исполнении пленного немца в Кёнигсберге. Эта мелодия долго преследовала его в мыслях, пока он не узнал, что парень играл вальс немецкого композитора Шумана. Он достал ноты и выучил его. И вот теперь играл своим фронтовым друзьям. 45

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год – Слушай, Коля, – после того, как Николай закончил играть, спросил Виктор, – а интересно, что с тем хлопчиком дальше произошло? Выжил ли он в плену? Тридцать лет прошло! Да-а-а! – А кто его знает? Может, погиб, а может быть, живёт себе припеваючи в ГДР или в ФРГ. Тут, брат ты мой, не угадать: где блин, а где клин! – И как это я его не пристрелил, сучонка, – врезался в разговор Василий Соколов. – А ведь грохнул бы, если бы не сержант. С меня, Коля, причитается за то, что не дал греха совершить – грохнуть ребёнка. У меня и зла-то на него нет. Вот только всё время рука напоминает. Иногда так заболит, что увидел бы сейчас его, башку бы оторвал! – Ну ты и сказал. Давайте, братцы, выпьем за Победу! За то, что мы остались живы! За наши семьи! И дай нам бог прожить ещё много-много лет в мире и счастье! Всё встали и выпили. – Ты отсюда куда, – спросил Николая Ермаков. – А то давай ко мне в Джанкой. Тепло, фрукты, виноградное вино. Мы-то все живём в Европе, а ты у чёрта на куличках. Там, поди, кроме снега ничего и нет? Николай весело расхохотался. – Ты ещё расскажи про медведей и волков. Всё там есть, всё! Там снабжение такое, что вам и не снилось! Хотя и волков, и медведей хватает. А рыбалка какая? Песня! И народ там живёт особенный. Все как один. Северяне, одним словом. А отсюда я, ребятки, еду в Абхазию. Меня там, в санатории Гагрипш, ждёт жена. – Во! Идея! – радостно закричал Муравьёв. – Завтра из Одессы уходит круизное судно, так давайте на нём и махнём. Я до своего Новороссийска, Ермаков до Ялты, а там в свой Джанкой, ты – до Сухуми. Там до Гагр рукой подать. И вместе подольше будем. Василь, ты как ответственный работник Одесского морского порта, сможешь нам каюту спроворить? – Не вопрос, если есть желание. Прокатитесь на «Берлине». – Каком «Берлине»? – лица у троих друзей вытянулись. – Так на «Адмирале Нахимове». Ведь это бывшее немецкое судно «Берлин». Нам в сорок шестом году по репатриации досталось. Красавец пароход. Больше тысячи пассажиров берёт. Через Атлантику ходил. Теперь только по Чёрному морю гуляет. Если есть желание, то билеты можно достать. Так трое друзей оказались на борту круизного судна «Адмирал Нахимов». Надо ли говорить, что с аккордеоном Николай уже в первый вечер стал душой компании. Любители танцев и хорового пения собирались вечерами на верхней палубе лайнера, где пели песни, танцевали под чарующие звуки аккордеона. В Ялте они распрощались с Леонидом Ермаковым. Здесь же вышло много туристов, но и вошло не меньше. Стоя у борта, Николай наблюдал, как люди шли по трапу на борт судна. Его внимание привлёк человек, идущий на судно с футляром от аккордеона в одной руке и небольшим чемоданчиком в другой. «Точно аккордеонист. Как я, ходит с аккордеоном и чемоданчиком. Надо будет встретиться и поговорить. Может, что новенького узнаю», – подумал Николай. Но тут его позвали, и он умчался играть в бильярд. Вечером, когда импровизированные танцы на верхней палубе лайнера шли к концу, из группы пассажиров, очень живо реагирующих на всё происходящее здесь, вышла молодая женщина и, подойдя к Серову и Муравьёву, сказала: «Тут у нас делегация из ГДР. Это преподаватели музыкальных училищ, консерваторий Германии. Им очень понравилось, как вы играете, а главное, как наш народ веселится, поёт. Они бы хотели с вами познакомиться». – А что, мы такие страшные, что с нами надо предварительно договариваться, – шутливо завёлся Виктор. – Да нет, наоборот, – засмеявшись, ответила женщина. – Только у них так принято – спрашивать разрешение на знакомство. – Давайте, тащите их сюда, – благосклонно заявил Муравьёв. – Может быть, они тебя, Коля, подучат как нужно играть на аккордеоне. Что, – обратился он к подошедшим немцам, – может, кто желает и на аккордеоне сыграть? – он показал на аккордеон. – Тем более что он ваш земляк! Из группы вышел мужчина лет сорока-сорока пяти. Он что-то сказал переводчице. – Товарищ Штумпф спрашивает, где вы взяли немецкий аккордеон? – спросила она Николая. – Трофейный, – ответил он. – В Кёнигсберге он мне достался. Случайно. Мужчину как бы качнуло, он прикрыл глаза ладонью, затем подошёл поближе к Серову, вгляделся в него и вдруг сдавленным голосом, указывая на аккордеон, сказал: «Ком, Ком». Затем поднял правую руку к груди и быстро зашевелил пальцами, как будто играя на клавиатуре. Николай и Виктор, перестав улыбаться, переглянулись. – Коля, – дрогнувшим голосом сказал Виктор, – это что за явление из прошлого? Ты чего- нибудь понимаешь? – Да он у вас аккордеон просит поиграть, – послышалось из толпы отдыхающих. Николай поднялся со стула, глядя в упор на стоящего перед ним мужчину. – Гюнтер? – догадываясь, спросил удивлённо он. Немец в ответ утвердительно кивнул: «Да, да». Николай протянул ему аккордеон. Тот мягко взял его в свои руки, надел лямки и, вновь прижавшись к нему лицом, заплакал. Все стояли, потрясённые этим видом. Посредине огромной палубы, в присутствии толпы людей стоял мужчина с аккордеоном на плечах и плакал. Его руки осторожно, с любовью гладили аккордеон. Он перебирал пальцами каждое углубление на его панели, 46

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год каждую выпуклость. Так прошло несколько минут, и затем он заиграл. Над палубой, над отдыхающими, над тёмным и спокойным Чёрным морем полилась музыка Шумана. Это была та же мелодия, которую играл Гюнтер в таком далёком и страшном сорок пятом году. Николай и Виктор ошарашенно смотрели друг на друга. Прошлое оживало перед их глазами. Здесь, на «Адмирале Нахимове», стоял и играл парнишка из Кёнигсберга, пленный немчик с берегов реки Нейер Прейгль. А тот встряхнул головой и над палубой полилась мелодия «Катюши». Гюнтер, уже улыбаясь, повернулся к нашим туристам и показал им ртом, что надо петь. Звонкий голос подхватил мелодию: Выходила, песню заводила, Про степного, сизого орла, Про того, которого любила, Про того, чьи письма сберегла. И целый хор голосов подхватил песню: Про того, которого любила, Про того, чьи письма сберегла! Когда песня закончилась, все начали аплодировать и Гюнтеру и себе за отлично исполненную песню. Немец подошёл к Николаю, пригласив к ним переводчицу. – Das ist mein Akkordeon. Mein Vater schenkte es mir vor zwei Jahren, am Tag, als ich mein Musikabitur gemacht habe. Das ist ein gutes Akkordeon, – повторил он фразу, сказанную когда-то в сорок пятом году. – Это мой аккордеон. Мне его подарил отец в день окончания мной музыкальной школы. Это хороший аккордеон, – перевела переводчица. – Так это я твой аккордеон тогда забрал? – спросил Николай. Теперь он понял, почему так печально посмотрел на стол мальчишка, прежде чем выпрыгнуть в окно. Вот почему он плакал и тогда, и сейчас здесь, когда играл на аккордеоне. – Конечно, – ответил Гюнтер. – Я в тот день попрощался с ним. И вдруг, у вашего госпиталя, услышал его. Спасибо, что мне разрешили подойти к вам! Спасибо, что вы дали мне на нём поиграть! Спасибо и низкий поклон, – он поклонился Николаю, – что вы оставили меня в живых! На войне жестокость и жажда мщения порой перекрывает все другие человеческие чувства. Но в плену я часто вспоминал и вас, и то, как последний раз играл на своём аккордеоне. – А оказалось, не последний, – сказал Муравьёв. – Да! Спасибо, не последний. И я так рад, так рад! Сегодня я как будто повстречался с прошлым, с отцом. – А что с отцом? – Погиб. Он был профессором Берлинской консерватории. Попал под бомбёжку. Серов посмотрел на немца, а потом сказал: – Это твой аккордеон, Гюнтер, твой. Считай, что он был у меня на хранении, – и протянул его Штумпфу. Гюнтер напрягся, пристально посмотрел в повлажневшие глаза Николая, потом, вздохнув, расслабился. – Нет! Я не могу забрать у тебя твоего друга. Ведь это твой самый близкий друг? Николай молча кивнул головой. – Считай, что я тогда, в Кёнигсберге, от имени моего отца, подарил его тебе. Я тогда сказал, что надеюсь, что он попал в добрые руки. Я не ошибся. Нельзя никого лишать друзей. Фронтовых друзей, – добавил он. Он снял аккордеон, поцеловал его и поставил на палубу перед Николаем. Затем протянул тому руку. Николай пожал её, и они обнялись. Переводчица тихо плакала, глядя на них. А молчавшие до этого туристы громко захлопали в ладоши. Послышались крики «Молодцы!» Гюнтер отшатнулся от Николая, улыбнулся ему, сказал «сейчас», и быстро убежал внутрь корабля. Минуты через три он появился со своим аккордеоном «Вельтмайстер». Это был роскошный концертный аккордеон. – Я купил себе этот аккордеон и хочу показать его тебе. Он со мной десять лет и тоже стал большим другом. Давай сыграем вместе. И на палубе заговорили два аккордеона. Это было удивительное зрелище. Они играли различные композиции. Начинал один аккордеон, и тут же подхватывал другой. Гюнтер играл виртуозно, но не подавлял игры Николая, но, наоборот, всячески выводил его на первые роли, подстраивался под него. Импровизированный концерт прошёл на ура. Туристы были довольны и концертом, и развязкой той удивительной истории, которая началась в сорок пятом году в далёком Кёнигсберге. Свой аккордеон Николай сохранил до последних дней. В 1985 году, отметив свой шестьдесят восьмой день рождения, он скончался в городе Ленинграде. Его сын, живший в то время в чукотском посёлке Провидения, не успел приехать на похороны из-за погоды. Когда же он появился в Ленинграде, то аккордеона уже не было. Куда он исчез – не знал никто. Декабрь 2010 г. г. Россошь 47

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Райнгольд ШУЛЬЦ г. Гиссен, Германия Райнгольд Шульц родился 1 ноября 1949 года в Сыктывкаре – столице Коми АССР, в семье высланных житомирских немцев-колонистов. Окончил Сыктывкарский государственный университет, экономист. В 1991 г. с семьёй переехал в ФРГ. Член литературного общества писателей «Немцы из России». Пишет стихи, историческую прозу, юмористические рассказы, анекдоты, христианские и житейские истории, репортажи, сказки. Автор нескольких книг. В Омске издана книга «Избранное». Лауреат литературного конкурса читателей журнала «Консультант» (в номинации «Проза»). Ра сск аз ы Д я д я С а ш а ( ф р а г м е н т п о в е с т и « Ве т е р а н ы » ) Иногда, «под мухой», дядя Саша рассказывал на крыльце про войну. Когда он увлекался, то крутил головой, махал руками, матерился. Вокруг нас свистели пули, громыхали взрывы, ревели самолётные моторы, пахло гарью. Полыхало пламя Второй мировой. Дядя Саша не думал попасть в авиацию и военному начальству прямо заявил: «Рождённый ползать – летать не может». – «Умел бы ползать, летать научим!» – был краткий ответ. Научили за пару месяцев, по ускоренной программе: «взлёт – посадка» – и на фронт. Жить захочешь – будешь вертеться. Доучивались в бою. Немецкое командование инструктировало своих пилотов стрелять в русские самолёты только по моторам, потому что мощные пушечные снаряды, прошивая навылет брезентовую обшивку фанерных аэропланов, не причиняли русским особого вреда. Дядя Саша говорил, что видно было, как лётчики с обеих сторон махали в кабинах друг другу кулаками, когда кончались боеприпасы, и играли в догонялки, идя на таран. Но однажды на их фронте появился немецкий лётчик-ас – «Чёрный дьявол». На чёрном самолёте «Мессершмитт» было нарисовано сердце, проткнутое стрелой, и имя его невесты – «Урсула». Разведка выяснила, что «Чёрного дьявола» – белокуро-соломенного парня зовут Эрих Хартман и против него слетелись наши асы на дуэль. Когда его видели в небе, молодёжь в воздух не пускали. Щёлкал он их, как орехи. Дядя Саша с ним схлестнулся неожиданно, немец оказался проворнее и самолётик его шустрее, быстрее, оружие – покруче, короче говоря, от дяди Сашиного самолёта полетели брезентовые клочья, а сам он спасся на парашюте. К парашютисту со всех сторон понеслись немцы, чтоб расстрелять мишень в воздухе, но «Чёрный дьявол» не дал, отогнал всех своим самолётом и кружился, пока дядя Саша не опустился на землю, потом покачал крыльями и улетел. Рыцарь какой-то в лавине военной крови. Он влетел в судьбу дяди Саши и наломал там дров. В небе – война другая. Там стреляли не в людей, а по самолётам. На земле она оказалась грязная, кровавая, жестокая, но он не сломался. Был плен у немцев, побег, снова плен, освобождение и плен у наших в Кировских болотах. После зоны – ссылка в Коми. У нас в посёлке все такие – все на химии, все через зону прошли, историю знали не из учебника. Дядя Саша, оглядываясь, шёпотом говорил, что поначалу Красная Армия в освобождённых концлагерях с азиатской жестокостью расстреливала русских военнопленных за то, что они там работали на немцев, получается – помогали врагам ковать победу. Мир возмутился, западные газеты подняли шум. Потом, одумавшись, наши увозили живых в Союз, в свои концлагеря, в архипелаг ГУЛАГ и там губили естественно и тихо. Немецкий плен – не сахар, но родной, советский, был в три раза горче, а для русских – несравненно обиднее и позорней. – У каждого человека есть свой предел прочности и всему свой срок. Герои никогда не стонут, – учил дядя Саша. – Не жалуются на жизнь – могло не быть и этого. Под «этим делом» дядя Саша рисковал и иногда говорил то, что нельзя, чего не было в учебниках истории. Он много знал. Он вспоминал, как в концлагерях немцы вербовали пленных в РОА – Армию Обиженных Рабов, которой командовал сдавшийся генерал Власов. Ненависть к советской системе рождала добровольцев-перебежчиков, даже в конце войны, когда Германия уже была обречена. Многие хотели воевать не против Отечества, а против режима диктатуры, раскулачившего их, расстрелявшего родню, сгубившего предков и наследников. В «Люфтваффе» служили польские, украинские, русские пилоты, белые эмигранты. В Карлсбаде немцы создали истребительные и бомбардировочные эскадрильи. «Иваны» воевали в составе немецких эскадрилий, перегоняли самолёты с заводов на передовую. В РОА были даже Герои Советского Союза, причем, они имели право носить свои «Золотые звёзды», им сохранили их воинские звания. По мнению немцев, любая награда, полученная в армии другой страны, лишь подтверждает доблесть её обладателя. А потом и предатели, и патриоты – все вместе – были простые советские зэка. – И в ссылке сейчас живём вместе, – итожил дядя Саша, кивая на окно своего незаметного соседа-власовца. – В тихом омуте – черти водятся, и чем тише омут, тем умнее черти! Много их у нас в посёлке, – и он с презрением сплёвывал знакомые имена и фамилии родителей моих товарищей, тех, которые меня постоянно обзывали фашистом. 48

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Много интересного рассказывал он, и всё у него жизненно получалось, не зло. После хрущевской «оттепели» стало легче. Его приглашали выступать перед школьниками. Показывали по телевизору. О нём писали ещё во фронтовых газетах. Мы брали с него пример. Он был счастливчик. Крым и рым прошёл и ни одной царапины, душою добрый, ласковый, умел согреть, утешить. Он учил видеть человека даже в своём враге. Осуждал красный и коричневый режим, а главное – все пацаны, любя дядю Сашу, влюблялись в небо. Все хотели попасть на самолёт. Строили планеры, резиномоторные модели, запускали в небо парашютики из носовых платков. Я над своей кроватью повесил вырванный из журнала плакат: «С модели – на планер, с планера – на самолёт!» Ложась спать, представлял себе полёты высоко-высоко в небе, намного выше облаков, там, где даже в полярную ночь можно видеть яркое солнце. Беглянка Вильгельм Тевс по-дружески рассказывал о своей семье. В 1941 году его мама Мария с четырьмя детьми была выслана в Казахстан. Жили они в маленькой землянке на станции Целиноградской в Акмолинской области. Вильгельм был самым старшим, восьмилетним ребёнком, а остальные трое – мал мала меньше. Зимой 1942 года мама получила повестку, в которой предписывалось в 7 часов утра явиться в комендатуру на станцию. Она подумала: «А как же я оставлю детей одних?». А потом решила, что в это время дети ещё спят и она успеет быстро сбегать, туда и обратно. Когда в назначенное время она явилась в комендатуру, то увидела, что на площади стояло много женщин, которые ожидали, что им скажут. Они спрашивали друг друга, зачем их вызвали, но никто ничего не знал. Женщины пытались спрашивать солдат, находящихся на площади, но ответа не было. Никто с ними не разговаривал. Через какое-то время ожидания их окружили солдаты с оружием, и последовал приказ проследовать к вагонам. Женщины, не понимая, что происходит, стали кричать, просить и умолять солдат, чтобы их отпустили домой, ведь там остались одни их малолетние дети. Но женщин никто не слушал. Прикладами винтовок били бедняжек по голове, по рукам, которыми они цеплялись за двери вагона. Вагон этот назывался «телятником», очевидно, потому что в нём возили скот. Кричала и сопротивлялась и Мария, умоляя отпустить её к детям, которые остались дома одни, а дверь заперта на замок. Но её ударили по голове и втолкнули в вагон. Когда площадь опустела, двери вагона закрыли снаружи на засов. Женщины внутри кричали, плакали, рыдали, стонали. Вагон прицепили к поезду. Раздался лязг колес, и они поехали. Мария присела в уголок вагона и долго-долго плакала от боли, от горя и обиды. Она шептала: «Боже, милосердный мой Господь, смилуйся над моими детками. Сохрани их. Спаси их! Ведь они дома под замком. И печь не топлена. Они умрут от холода и голода. Смилуйся, мой Боже!» А поезд, постукивая колёсами, медленно продвигался вперёд, подолгу останавливаясь на полустанках и пропуская воинские эшелоны, которые спешили на Запад. Всё на войну, всё для фронта! К вечеру женщины устали плакать и стало потише. Мария, сидя в своём уголочке, заметила отверстие в полу вагона. Отсутствовала одна досточка-половица. Здесь было немного светлее, и она увидела, что пол в вагоне состоял из досточек, прибитых гвоздями непонятно к чему. Она решила расширить это отверстие. Мария вынула из волос приколку и попыталась поддеть гвоздь другой досточки. Долго трудилась она, поддевая гвозди, где приколкой, где ногтями, и понемногу стало получаться. На одной станции поезд стоял очень долго, но к ним никто не подходил. Никому не было до них дела. Мария продолжала трудиться над этими досточками. Одна женщина спросила её, что она делает. Она объяснила ей, что хочет расширить это отверстие для того, чтобы можно было пролезть в него и убежать. Тогда эта женщина нашла на полу какую-то тонкую железку и стала помогать ей. Терпенье и труд всё перетрут. Вдвоём они трудились несколько часов и отверстие увеличилось. Мария была женщина худенькая и через некоторое время могла уже пролезть туда. Но другая женщина отговаривала её, потому что это было опасно и, если поймают, то сильно накажут. Несчастная мать ответила ей, что большего наказания, чем потеря детей, для неё быть не может. Наступила ночь, а поезд всё стоял на этой станции. Мария вылезла из вагона через отверстие, определила, откуда шёл поезд, и пошла назад по железной дороге. Так как поезд шёл медленно и подолгу стоял, он не успел отъехать далеко. К вечеру следующего дня она добралась до дома. Мама Мария отсутствовала 36 часов. Как была она счастлива, увидев детей живыми! Как плакали они: мама и дети! Как благодарила она Господа Бога за своё спасение и спасение детей! Бедная мать долго не могла прийти в себя от радости и горя. Соседи даже не знали, что дети одни были дома под замком. Малышей спас старший брат. Он уложил детей спать всех вместе и укутал их всеми вещами, которые были в доме. Но всё равно дети долго болели простудными заболеваниями, и мама лечила их народными средствами. За Марией так никто и не пришёл из комендатуры, хотя она долго боялась этого. Воспользовался ли этим лазом в вагоне кто-то ещё из женщин, она не знала. Риск – благородное дело, и иногда, для того, чтобы сделать ещё более благородное дело, надо на него идти. Эта история закончилась благополучно благодаря милости Божественной. Слава Тебе, Господь милосердный! Слава! Слава! Слава! 49

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Виктор КАЛИНКИН г. Тверь Лауреат VII Пражского международного фестиваля «Европа-2014» (1 место в номинации «Проза»). Дипломант «За вклад в развитие современной литературы» по итогам международного конкурса «Живое Слово – Живой Природе»; за лучшее произведение в юбилейном сборнике, посвящённом 70-летию освобождения Беларуси; Культурного центра Вооружённых Сил РФ по итогам VIII Всероссийского конкурса «Твои, Россия, сыновья». Лауреат III степени международного творческого конкурса «Белая акация» в номинации «Авторское литературное слово» (2015). Гастарбайтеры Рассказ Двухтысячные. Осень. Колхозное поле – которое в ту войну на картах было обозначено нейтральной полосой. По полю, по скошенной стерне брели мужчина лет сорока, руководитель поисковой команды, и две старушки в одинаковых платочках. – Нам-то лет по десять было. В ту осень неделю здесь грохотало. Немцы были там, – показала одна из них, – а наши – там, – засмеялась, – а мы в погребе. – Вздохнула. – Как-то ночью стихло, а утром появились немцы. Но не задержались, пошли наших догонять. А зимой всё в обратную. – Покачала головой. – Ох! К апрелю проталины землю как открыли... Ба-атюшки!.. И увидели мы много убитых. А ближе к маю на поле уж и не выйдешь, а если ветер на село, то и в доме не усидишь. – Губы собрала. – Запах страшный. А нам пахать да сеять пора. Вот наши бабушки, дедушки и матери вышли на поле и стали несчастных тех собирать и хоронить в воронках. И мы с ними... – Немцев отдельно, наших отдельно? – перебил поисковик. – Да нет, милый. Тогда не разбирали. Помню, кто покрепче, тот брал его на вилы и – в телегу. Он чёрный, весь колышется. Телегу наполним и везём к другой воронке. Старались, чтоб могилки рядом получались. Торопились мы. Одежду свою долго не могли выветрить. Вот так-то, товарищ дорогой. – Помолчала, повздыхала, добавила: – Какие-то записки про те воронки дед Сергей делал, колышки на меже ставил, охранял, а куда всё подевались, уж и не помнит никто. – Покрутила головой. – Где-то там, сынок, – показала бабуля. *** Прошло несколько лет. На бывшем колхозном поле вырос коттеджный посёлок. Во дворе одного из участков, за двухметровым забором гастарбайтеры выкапывали котлован. Хозяин наверху, у кромки, уточнял с бригадиром план работ. – Перестал я наших приглашать. Ленивые, а после обеда... Как там у Расторгуева поётся? Вечно пьяные? – «Там за туманами, вечными, пьяными», – поправил бригадир и кивнул, соглашаясь. – И мне с ними легче работать. Знают, что от них требуется и что им самим нужно. В котловане возникла заминка. Оба узбека – видны только спины – закопошились у основания одной стенки. Бригадир поставил ногу на край. – Что там, Авлод? – Железка, начальник, – Авлод запыхтел и потянул на себя косо торчащий вдоль стенки ржавый стержень, выдернул, упал, встал задумчивый, держа железку перед собой. – Э–э... Так это ж трёхлинейка, – догадался бригадир. – А осталось–то: затвор, скоба и ствол... А там что? – бригадир указал на тёмный предмет в конце и чуть ниже борозды, оставшейся от железки. Ислом нагнулся и начал обходить предмет вокруг лопатой. – Э–э–э! Ты потише, – предупредил бригадир, – а то рванёт ещё. – Не-е-а! Сапог, начальник. Солдат, наверное. Надо откопать. – Да брось ты! – Мой дедушка зимой в сорок первом был здесь. Убили без вести... Может, он... Принеси пакет, брат. Это будет твоя и моя вечная память. Хозяин ушёл. В яме гастарбайтеры негромко переговаривались на своём: – До захода солнца похороним по всем правилам. – Смотри, Хаджи-Ислом, кость второй ноги перебита. Потому и сапога нет... – Каска, а в ней... Теперь ты упокоишься, бесстрашный воин. Вернулся хозяин с пакетом из-под цемента. Ислом, не глядя, протянул руку к тем, кто наверху. – Дай. – Хозяин сунул пакет вниз. Ислом увидел, побагровел. – Ты что!? Смотри, грязный совсем! – Да он будет почище твоего супового набора, – полагая, что с юмором, отпарировал бригадир. Ислом и Авлод, не сговариваясь, встали, выпрямились. – Твой дедушка лучше внука был, – с горечью произнёс Авлод. Снял рубашку, расстелил на дне ямы. Оба узбека, бормоча, начали, отряхивая, складывать останки. Бригадир побледнел. – Простите, мужики. Сдуру ляпнул, не подумал... Ну, сорвалось... Ей-богу, виноват. Простите. – Это же наш с тобой воин! Нельзя с ним так... Ладно, брат, но ты думай потом. Хозяин сходил в сараюшку, принёс Авлоду футболку. Авлод упруго выбросил смуглое, мускулистое тело из котлована, надел футболку, нагнулся, принял аккуратно свёрток у Ислома, отнёс в 50

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год угол участка и положил в тени на молодую траву. Вернулся, спрыгнул в яму, и гастарбайтеры продолжили старательно углублять котлован, а немного погодя тихонечко запели для себя песню на своём родном. Разговор между хозяином и бригадиром не клеился. Сидели на корточках у края котлована, курили, слушали. Мелодия показалась им знакомой, похожей на «Журавли» Расула Гамзатова, переглянулись. А вроде она и есть... Галина ДРОЗДОВСКАЯ г. Усолье-Сибирское, Иркутская обл. Надежда Рассказ Светлой памяти моих родителей посвящаю Со вчерашнего вечера Василий лежал на солонцах, поджидая добычу. Впереди хорошо просматривалась тропа, виднелись южные склоны, рассечённые ручьями и распадками. Охотник прислушивался к биению сердца, замирая от каждого шороха. Утреннее солнце стелилось по рыжему склону, маскируя животных. Серебрилась густая роса. «Быстро пролетело лето, вот уже и сентябрь», – отметил про себя Василий. Он любил эти места. Ему не раз приходилось охотиться здесь ещё до войны. Доводилось слышать свадебную песнь гурана (таёжной косули), мелодия которой радостно тревожила сердце. Однажды на тропе охотник почти в упор столкнулся с гураном. Козёл мчался напролом, ломая ветки деревьев. Видимо, его кто-то спугнул, и он чуть не сбил зазевавшегося охотника. – Гей! – крикнул громко Василий. Гуран встал свечой, развернулся в воздухе и полетел, только удары разносились по распадку. Минут через пять у дальней сопки отозвалось сердитое «Гау-у», потом ещё раз. Василий долго не мог перевести дыхание, удивляясь дикой мощи, красоте и силе зверя. Да, много общего у этих животных с местным народом, что величают себя гуранами, такая же независимость в обличии. В коренном народе было замешано всё: терпеливость переселенцев, буйство уральских и донских казаков, сосланных на каторгу, выносливость бурят и дауров. Коренные забайкальцы отличались прямодушием и немногословностью, прямым и открытым нравом. Внешне удачливая и вольная жизнь была наполнена лишениями и борьбой с дикой природой. Зимой – крепкие морозы, летом – нестерпимая жара, гнус и пауты. Суровый климат, отдалённость от дорог, неприхотливый быт заставляли сибиряков быть упрямыми и выносливыми. Без этих качеств, без взаимовыручки трудно было продержаться. Грубоватым и сдержанным в своих чувствах на первый взгляд, а на самом деле открытым и распахнутым был забайкальский народ, о гостеприимстве которого ходили легенды. В иную минуту люди готовы были отдать последнюю краюху хлеба и единственную копейку. Корни Василия были западные. Мать – из украинских переселенцев, отец – из семьи польского дворянина, сосланного ещё в шестидесятых годах девятнадцатого века на Байкал. Родился и вырос Василий в забайкальской деревне Михайловке, недалеко от Акатуевской каторги, жители которой носили забавные фамилии Бойко, Гресь, Кисель, Кабанец и разговаривали на каком-то особом диалекте, замешанном на украинской и русской речи. Отец его, Гроздецкий Николай Константинович, был образованным человеком. Порвав со своей семьёй ещё до революции, неизвестно по какой причине оказался в Михайловке. Там он присмотрел себе черноокую хохлушку, женился на ней, да так и осел здесь, учительствовал много лет в местной школе, прослыв интеллигентом и книжником. Отец сумел привить своим детям интерес к учёбе и знаниям. Когда Василий окончил семилетку, он отправил его в Читу в педтехникум, после окончания которого Василий поехал работать в школу в таёжное село Красноярово, что раскинулось подковой на покатом берегу Газимура. Гроздецкому сразу приглянулось это село с живописной природой и простодушным народом, живущим в крепких избах-пятистенках, рубленных из вековых лиственниц, крытых тёсом, с резными наличниками. Молодой учитель быстро освоился, став комсомольским вожаком и заводилой молодёжи. Статный весёлый парень с вьющимся чубом чёрных волос, конечно, сразу привлёк внимание девчат. Однако из всех девушек Василий выбрал Таисию Шестакову, местную красавицу горделивой осанки, будто нарисованным, как на восточной миниатюре, лицом, с высокомерным и независимым нравом. Таисия отличалась от других девчат даже манерами, одеждой и старалась держаться от них обособленно, давая знать, что не им чета. Непонятно было, откуда возникли самоуверенность и зазнайство в этой деревенской девушке, которая выросла в бедности и сиротстве, без отца, но с матерью, рано овдовевшей женщиной, задавленной беспросветной нуждой. Работала Таисия на соседнем золотом прииске, но в деревне 51

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год бывала часто, особенно после того, как познакомилась с Гроздецким. Покорив Василия, Таисия быстро отшила всех девчат, поглядывавших на молодого учителя, и владела им полно и безраздельно. Незаметно пролетел год в Красноярове. Весной Василия призвали в армию. Таисия же, посулившись его ждать, быстро выскочила замуж за удачливого служащего из райцентра Митю Петрова. Перед самой войной они уехали в Читу, о чём Таисия мечтала с детства. Митя поступил на работу в милицию и стал быстро продвигаться по службе. В войну получил бронь и не попал на фронт. Наступило лето 1941 года. Василий служил в Узбекистане. Считанные дни оставались до демобилизации. Он ещё не решил определённо, чем будет заниматься после службы в армии. Хотелось учиться дальше, да и пора было уже обзаводиться своей семьёй. Но, вспоминая с горечью Таисию, Гроздецкий решил, что ему не стоит возвращаться в родное Забайкалье, а лучше с сослуживцами завербоваться на какую-нибудь стройку. Начавшаяся война напрочь перевернула его жизнь. С первых её дней Василий оказался на фронте. Ему довелось испытать самые тяжкие дни войны: кошмар отступления, унижение, голод. Почти месяц его полк выходил из окружения, разделившись на небольшие группы. Красноармейцы голодные и обовшивевшие, с воспалёнными от недосыпания глазами, пробирались по лесам и болотам, обходя селения, измотанные постоянными стычками с немцами и изнуряющей жарой. Приходилось засыпать даже на ходу, по очереди держась за какую-нибудь повозку или друг за друга. Если удавался короткий привал, все тут же валились на землю и мгновенно засыпали. Великие кубометры грунта перелопатил Гроздецкий, зарываясь в землю, устраивая окопы и бойницы. Сотни километров прошёл он пешком почти от самой границы до Днепра, таща на себе оружие, обмундирование, раненых товарищей, без пищи и ночлега. Василий не любил вспоминать войну, но, коротая ночь в тайге в одиночестве, пережитые эпизоды войны вновь всплывали в его памяти особенно явственно и пронзительно. В декабре сорок второго года Василий был тяжело ранен. Его эвакуировали в госпиталь в Иркутск. Пуля пробила ключицу. Он потерял много крови, лёжа на снегу. В результате переохлаждения началось воспаление лёгких. После операции кисть правой руки оказалась стянута в уродливую культю, пальцы не двигались, мышцы атрофировались. Рука как конечность никакой роли не играла. Василий поправлялся медленно и трудно. Он почти ни с кем не общался в палате и даже не обращал внимания на кокетливые взгляды дежурившей сестрички. Гроздецкий обычно молчал, лёжа отвернувшись к стене, прокручивая муторные мысли, от которых становилось ещё тяжелее на душе. Ещё более усугубило его состояние сообщение из дома о смерти матери. Иногда ему казалось, что он, искалеченный, никому не нужен, и жизнь его уже кончилась. Умом Василий понимал: идёт война, она принесла лишения и страдания многим людям, и надо благодарить судьбу за то, что остался живой, и вокруг его находятся люди в ещё более тяжёлом состоянии – потерявшие зрение, слух, руки, ноги. Но тоска и депрессия захлестнули его. Он даже отказывался от еды, заметно осунулся, похудел, оскудел душевно и постарел не по возрасту. Однажды медсестра принесла ему письмо. – Пляшите, Гроздецкий, – лукаво объявила она, размахивая треугольником. – Вам письмо от девушки. «От кого бы это могло быть?» – подумал с недоумением Василий. Письмо оказалось из Красноярова, написанное мелким ровным почерком. «Добрый день, весёлый час! Здравствуйте, уважаемый Василий Николаевич! С приветом к вам Шестакова Надя. Вы меня, должно быть, плохо помните, а я вас не забыла и хотела бы с вами переписываться. Ответьте мне, пожалуйста. Крепко жму вашу руку, выздоравливайте скорее. Надежда». «Кто такая эта ещё Надежда? Уж не Таисьина ли сестра? Так ведь она совсем девчушка». Василий понял: подписалась-то она «Надежда» для солидности, назвав себя так, очевидно, в первый раз. Это письмо скорее удивило Гроздецкого, чем обрадовало. Но он всё-таки ответил девушке, еле нацарапав левой рукой небольшое послание. Вскоре пришло от Надежды следующее письмо. В нём она призналась, что давно любит Василия Николаевича, готова ждать его сколько угодно и надеется, что он вернётся в Красноярово. «Наивная девочка, – решил Василий, – вообразила себя декабристкой». Он знал, что многие девушки хотят переписываться с фронтовиками, заводят заочные знакомства, клянутся ждать и быть невестами, готовы идти на самопожертвование или хотя бы стать соучастницами этих тяжёлых и трагических событий. И он по-честному написал ей, что навсегда останется инвалидом, в хозяйстве от него мало будет толку. Ей надо выбросить его из головы, ведь она ещё совсем юная девушка, и у неё ещё будет любовь и достойный молодой человек. В мае сорок третьего года Гроздецкого выписали из госпиталя и комиссовали по инвалидности в звании замполитрука. Он вернулся в Михайловку. Дом без матери опустел, стал чужим и неуютным. Отец с младшим братом поселились на колхозной пасеке. Хозяйничала дома сестра Анюта. Она сошлась с местным счетоводом, ещё в детстве изувеченным лошадью и навсегда оставшимся хромым. Василий понял, что он тут лишний, и решил податься в Красноярово. Сначала он заехал в райцентр, чтобы встретиться с заведующей роно, престарелой, еле ходившей на больных ногах женщиной. Довольная, что Гроздецкий вернулся, она быстро уговорила его на директорство в школе. – Кому же, как не тебе, фронтовику, взяться за это дело. Сам понимаешь, как теперь с кадрами. Опыт работы есть, да и жизнь научила хорошо. Ранение – да, тяжело, а кому легко. Голова на плечах цела. Вот и берись! 52

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Василий вынужден был согласиться. Уже к вечеру на попутной подводе он добрался до Красноярова. Заметно волнуясь, он попросил остановиться на краю села и пошёл пешком. Вот и Газимур, по-прежнему безмятежно несёт свои воды в далёкие края, а вот и милое Красноярово, когда- то такое понятное и родное. Село мало изменилось, хотя дома почернели, подёрнулись прозеленью, но были ещё крепкими, без осевших углов и разваленных труб. Улицы оказались тихими, непривычно безлюдными. Все от мала до велика находились на покосе. На взгорке показался клуб, переделанный из церкви, а рядом – сельсовет. Встретил его председатель Тимофей Косых, как всегда деловой, уверенный. Он обнял Василия одной рукой, рукав же другой пустовал ещё с гражданской. – А ну покажись, какой стал. Да ты настоящий молодец, совсем не изменился. Это хорошо, что к нам. У нас мужиков теперь, сам знаешь, раз-два и обчёлся. Всех война разметала. На бабах Россия выживает. Ну да ладно, соловья баснями не кормят. Пошли-ка лучше в избу. Посидим спокойно, потолкуем. Да ты, паря, голодный, однако. Тимофей довольно проворно одной рукой собрал нехитрый ужин: огурцы малосольные, грузди, молодую картошку. Его жена Нюра вместе с другими женщинами была на покосе. Василий достал припасённую бутылку, и разговор сразу пошёл веселее. Председатель рассказал все новости, произошедшие в отсутствии Гроздецкого, поведал и о печальных похоронках, которых насчитывалось уже девять. Потом проводил Василия прямо в школу. Это было старое бревенчатое, но ещё добротное здание с железной крышей и высоким фасадным крыльцом. В школе находилась всё та же уборщица тётя Дуся, маленькая улыбчивая женщина. Учительницы были в отпуске, некоторые вместе с колхозниками трудились на покосе. Гроздецкий поселился в свободном помещении с противоположной стороны школы. Прослышав о приезде учителя, один за другим стали подходить односельчане. Всем интересно было увидеть бывшего фронтовика, расспросить о войне, просто пожать ему руку. Женщины приносили скромные гостинцы: кто пару яиц, кто бутылку молока или кулёк картошки. Уже поздним вечером, когда все разошлись и раскалённое солнце садилось за кромку леса, Василий услышал лёгкие быстрые шаги. Честно признаться, он ждал этого. На пороге возникла смуглая девушка невысокого роста с перекинутой через плечо толстой косой, белозубой улыбкой, одетая в ситцевый сарафан и матерчатые туфли. – Здравствуйте, Василий Николаевич, с приездом вас! – взволнованно выпалила она ещё с порога и вспыхнула так, что мочки ушей стали розовыми. – Ну, здравствуй! Неужели это ты, Надежда? Да тебя и не узнать, экая ты стала красавица, – окидывая девушку взглядом, учитель отметил её стройную крепкую фигуру, здоровый, свежий цвет лица, несмотря на войну и голод. «Вот что значит молодость», – с завистью и восхищением подумал Василий. Он хотел было подать ей руку, но левую постеснялся протянуть, а правую, искалеченную, неловко спрятал за спину. Надежда тоже ещё сильнее засмущалась от комплиментов, ведь раньше ей их никто не говорил. – Так сколько же тебе теперь лет? – Да уж девятнадцатый пошёл, – зарделась ещё больше Надя, не зная, что ей делать, проходить вперёд или стоять у порога. Василий, заметив это, пригласил сесть девушку на единственную табуретку, стоявшую у стола. Он не знал, как себя вести с гостьей. Ему казалось, что разговаривает с ней он назидательным тоном, как учитель с ученицей. И Надежда вскоре ушла домой, так и не преодолев смущения и робости. Однако на другой день вновь пришла и уже вела себя более раскованно. Она сбивчиво рассказала о себе. Живёт вдвоём с матерью, ещё не старой женщиной. Таисия теперь с Митей живут в Чите. У них родилась девочка. Отца Надя совсем не помнит. До войны успела окончить семилетнюю школу и работала вместе с матерью в колхозе. Освоила трактор и какое-то время работала трактористкой. Девушка поведала о том, что мечтала попасть на фронт и не раз обивала пороги военкомата, но её не взяли, так как не было восемнадцати лет. Надежда стала приходить к учителю каждый вечер, не боясь пересудов людей – в селе было не принято девушке самой приходить к молодому мужчине. Частенько они уходили к Газимуру и гуляли вдоль реки. Здесь, на природе, Надежда держалась более естественно и быстрее привыкала к Василию, хотя по-прежнему называла его по имени и отчеству. Гроздецкий же продолжал держать дистанцию, не зная как дальше строить отношения с молодой девушкой, либо вообще их прекратить, не дожидаясь дальнейшего развития. Однажды Гроздецкий уехал в райцентр, решая вопросы подготовки школы к учебному году – их было немало. Катастрофически не хватало учебников, пособий, надо было хоть как-то провести хоть элементарный ремонт школы, решить вопросы всеобуча. Некоторые ребятишки вообще забросили школу с начала войны. Вернувшись поздно, Василий обнаружил выстиранные гимнастёрку и бельё, чисто вымытые полы и даже приготовленный ужин. Сама же Надя сидела, навалившись на стол, и дремала. Учителю стало не по себе. Он знал: Надя ужасно устаёт в колхозе за день. – Надежда, зря ты это. Я ведь и сам могу, не маленький. – Напрасно вы, Василий Николаевич, волнуетесь, мне не в тягость, а может в радость для вас сделать. Я ведь не барыня, – замахала руками Надя. Гроздецкий долго ворочался и не мог уснуть в эту ночь. Он думал о Наде, о том, что надо принять какое-то решение. Он видел: девушка действительно любит его, готова служить ему, отдать всю себя без остатка, без всяких условий и колебаний. Василий понимал, что нельзя её просто так оттолкнуть, отвергнуть её любовь. Это будет слишком жестоко. Пожалуй, самым правильным решением 53

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год будет жениться на ней. С другой стороны, жениться – теперь не самое подходящее время, ведь идёт война. Василия охватывали мучительные сомнения: может, она его любит как ученица учителя, а когда встретит другого, поймёт свою ошибку. Да и в себе он не был уверен. Начался учебный год. Учитель всё чаще стал задерживаться в школе. Надя дожидалась его на крылечке, не обращая внимания на недовольство матери. Как-то в тёмный осенний вечер Василий дольше обычного задержался в школе. Подойдя к своему крыльцу, заметил девушку. Она сидела на ступеньке и терпеливо ждала его, накинувшись платком. – Надя! Ты что тут делаешь в столь поздний час? Надежда вздрогнула и, не зная, что ответить, молчала. – Надя, дорогая, переходи ко мне совсем, – продолжил Василий. – Как? – с недоумением и неуверенностью вымолвила Надежда. – Ну, в общем, стань моей женой. Надя ничего не ответила, уткнулась в свои шероховатые ладони и от счастья заплакала. Гроздецкий растерянно замялся: – Ну, зачем же слёзы? Или ты не рада этому... – Да рада я, – дрожащим голосом сквозь слёзы ответила Надя. – Я согласна выйти за вас, Василий Николаевич. Я не могу без вас, и всегда буду любить только вас! – и от волнения расплакалась ещё сильнее. Василий поднял её лицо, заглянул в её влажные глаза, привлёк к себе и, заметно волнуясь, впервые поцеловал девушку. – До каких пор ты будешь звать меня на «вы» и величать, милая моя девочка, пора прекращать. – Ага, Василий Николаевич, – согласилась сквозь слёзы Надя. Домой в этот вечер она возвратилась поздно. Её мать Дарья ещё не спала и поджидала дочь. Она яростно набросилась с упрёками на девушку. – И об чём ты, девонька, думаешь своей головой? Рази не видишь, что он калека, или не помнишь, как мыкались без хозяина? Ты не гляди, что он грамотный. На что тебе его грамота-то сдалась. Да и старше он тебя! Или забыла, что война ещё не кончилась, будь она проклята?! Одумайся, девка! – и обессиленно заплакала, уронив тяжёлые, жилистые руки на колени. – Люблю я его, мама, и никого другого мне не надо, – отрезала Надя. А назавтра, собрав свои немудрёные вещи, перешла к Василию. Ворвавшись стремительно в жизнь Василия, Надежда вся преобразилась. Её тёмные глаза сияли, на губах цвела загадочная улыбка, и лицо светилось от счастья. Вставала она по привычке ранним утром, напевая и пританцовывая, бежала на ключ с вёдрами, чтобы запасти на весь день воды, и только потом отправлялась на работу в колхоз. С приходом Нади в скромном жилище учителя мгновенно всё стало меняться. Молодая жена вечерами скоблила, чистила, мыла. Она побелила комнату, повесила на окна ситцевые занавески, поставила горшки с геранью. Комната сразу стала уютной и нарядной. На плите обычно что-то кипело, булькало, наполняя воздух аппетитным запахом. Проявляя фантазию и изобретательность, Надя могла из ничего приготовить вкусную еду: испечь картофельные лепёшки, сварить отменную похлёбку из лебеды или крапивы и горстки муки, кашу из луковиц лесных саранок. Несмотря на голодовку, теперь в доме всегда было что поесть, и Василий с желанием спешил домой. С начала войны его никто так не кормил. Жизнь Гроздецкого наполнялась новым смыслом. Пустота и боль отступали. Со временем он всё больше привязывался к Наде, замечая, что испытывает потребность быть рядом с ней. Приглядываясь к девушке, Василий невольно сравнивал Надю с Таисией. Бесспорно, Надя уступала во внешней красоте Таисии, когда-то самой видной девушке в Красноярове. Сёстры были такие разные. Надежда была непосредственная и прямодушная, но и не по годам практичная и житейски мудра. Выросшая в бедности, с малолетства в работе, она отличалась выносливостью, терпеливостью, отменным здоровьем. Младшая сестра умела отдавать бескорыстно, не беря ничего взамен. Разве умная и расчётливая Таисия пошла бы за ним хоть на край света просто так, без оглядки. Только теперь разглядел в ней Василий эгоизм и приземлённость, всё больше убеждаясь: ему нужна только Надя. Она, только она его единственная Надежда и Вера, которая никогда не подведёт, не предаст в любой ситуации. Вспыхнувшее вдруг чувство согрело его, пробудило всё лучшее, омолодило, вернуло ощущение многогранности жизни. Любовь к нему пришла как ласковый благодатный дождь после изнурительной засухи, и перевернула его жизнь после долгого одиночества. Её стыдливая девичья сдержанность в ласках и её щедрость в минуты близости ещё более укрепляли готовность Василия служить Наде, сходить по ней с ума. Ему хотелось, чтобы его жена была за ним как за каменной стеной. Гроздецкий испытывал стыд, когда Надя сама колола дрова или вбивала гвозди. При этом жена ни разу не упрекнула мужа, не намекнула на его ущербность. Она обладала каким-то врождённым тактом, особой деликатностью. На многое был готов теперь Василий ради любимой женщины, ради семьи. Они обрели друг друга и были счастливы. Один из ясных октябрьских дней для них оказался самым счастливым: в этот день родилась их первая дочь Катюшка. Василий очень тревожился за Надю, ведь в деревне последнее время не было даже акушерки и надо было ехать в райцентр. Война всё ещё продолжалась – голод, нехватка витаминов. Надежда справилась с помощью матери. Дарья – их ангел-хранитель – выручила, как всегда. Надя вместе с Дарьей с утра перебирали картошку и спускали в подвал. Надежда почувствовала начавшиеся схватки, но не сказала об этом мужу. Василий рано ушёл в школу, ничего 54

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год не подозревая. Его ждал сюрприз – когда он пришёл на обед, то увидел счастливую жену и крепкую здоровую девочку. Вскоре Дарья перешла к дочери и зятю. Пришлось оборудовать ещё одну смежную комнату, и теперь у них стала настоящая двухкомнатная квартира. С тёщей у Гроздецкого сразу сложились доверительные отношения. Она называла его уважительно «Николаевич». Дарью, как и Надежду, нельзя было застать без дела. В Красноярове она слыла знахаркой. Всё лето заготавливала травы и сушила их в своей избушке, которая совсем осела, а крылечко скособочилось. Дарья знала наизусть десятки молитв, наговоров, многочисленные рецепты отваров и настоев, оставаясь совершенно безграмотной. Правда, не нравились Василию её знахарские занятия. Как-то раз он с раздражением высказал тёще: «Религия – это опиум для народа». Однако вскоре смирился. Видел он: шли к ней люди за помощью. Дарья никому не отказывала: ладила детский родимчик, снимала сглаз, правила голову и заговаривала зубную боль. К ней шли не только лечиться, а просто поплакаться, пожаловаться на тяжкую женскую долю, разделить горе и успокоить женскую душу. Наконец-то закончилась война, но карточки ещё не отменили. В деревне, как и по всей стране, было голодно. Василий пообещал жене добыть на охоте козу. «Вот бы ещё соли побольше, чтобы сохранить дичь. Да его умница Надюша что-нибудь придумает, – подумал он. – Немного засолить, можно завялить, лишь бы добыть мясо. Вспомнил жену, и защемило сердце. В её неполные двадцать лет, сколько ей пришлось вынести: тяготы войны, голод, неженский тяжёлый физический труд. С пятнадцати лет она косила, вязала снопы, рыбачила, вместе с матерью мыла золото на приисках. Пришлось ей валить лес на заготовках и даже освоить трактор. Теперь Надежде особенно требовалось хорошее питание. Дочке было около года, но Надя ещё кормила её грудью, так как прикармливать было нечем. На днях Надежда призналась, стыдливо потупив глаза, что у них будет ещё ребёнок. А тут ещё Таисия привезла свою дочку из Читы подкормиться в деревне. Ей от силы можно было дать пять лет вместо семи. Девочка была бледная до синевы и маленькая ростом. «Нет, нельзя мне без добычи, хоть умру, но мясо добуду», – решил Василий. Охотник встал, левой рукой растёр затёкшие ноги, правая – искалеченная на войне – была плохой помощницей. Хорошо хоть не болтался пустой рукав, и на первый взгляд было незаметно, что он инвалид. Ещё со вчерашнего вечера хотелось есть. Он намеренно не разжигал костра, чтобы не спугнуть зверя. Охотник достал из вещевого мешка заботливо завёрнутые женой в чистую тряпицу небольшой ломоть хлеба, пару картошек и фляжку морковного чая. Быстро съел припасённую еду. Хотелось ещё. Сколько же он мог съесть хлеба, если бы не карточки? Василию трудно было представить. Он застегнул потуже солдатский ремень на фронтовой гимнастёрке, отряхнул влажную от росы телогрейку и невольно залюбовался тайгой. Солнце уже осветило верхушки деревьев. Лес оживал от ночной тишины. Дятел принялся барабанить по сухому дереву. Застрекотала сорока, и Василий снова залез за валежину. Он прислушался, но опять стало тихо. Сморившись на солнце, охотник расслабился и незаметно задремал. Вдруг будто кто-то толкнул его в бок. Василий вздрогнул и открыл глаза. Прямо перед ним, шагах в тридцати, паслась косуля. Это была справная самка. Рядом с ней жался маленький козлёнок. Животные, не подозревая опасности, грелись на солнце. Охотник затаил дыхание: «Только бы не подвела рука, только бы не подвела!». Василий взвёл курок и прицелился в голову косули. Ещё мгновение, и жертва в предсмертном крике покатится по траве. Но в это время коза, почуяв неладное, повернула голову и увидела охотника. Странно, она с ужасом смотрела на охотника и не спешила убегать. В её глазах было столько страха и отчаянного самопожертвования, что Василий на какое-то время оторопел. Матка понимала: если она сдвинется с места, то вслед за ней последует её детёныш и сразу же станет мишенью. Её глаза не мигая смотрели на охотника и словно говорили: «Ну, давай же, стреляй в меня». Василий на секунду смешался. Он вспомнил глаза Нади, когда она, не выпуская из рук больную Катюшку, измученная бессонной ночью, исступлённо уставившись в одну точку, раскачивалась из стороны в сторону. В её глазах было столько страдания и боли. Василий знал, Надя готова была отдать жизнь, лишь бы выздоровела дочка. Только благодаря Дарье удалось унять жар и спасти ребёнка. У бывшего фронтовика будто оборвалось в груди, и он опустил ружьё. Хрустнула сухая ветка, и это послужило сигналом для оцепеневшей косули. Коза прыгнула как стрела в сторону, испуганный детёныш метнулся за матерью. Переведя дух, охотник свистнул, и животные с быстротой молнии скрылись в кустах. «Да, любовь сильнее смерти и страха», – подумал потрясённый Василий. Охотник ещё долго улыбался. Затем сел на валежину, чиркнул здоровой рукой о коробок, зажатый меж колен, и жадно затянулся цигаркой. Странное чувство отрешения и успокоенности на душе испытал он. А день уже разгулялся. Шумели чуть пожелтевшие берёзы, журчал в распадке ручей. Василий сидел, не шевелясь, любуясь поздним цветком, сохранившим на бутоне капли утренней росы. Резко пахнуло с сопки чабрецом. Почему же шум леса и плеск воды так завораживают человека, так исцеляют его душу, освежают память и не дают ожесточиться сердцу? Он думал и не находил на это ответа, удивляясь вечно мудрой природе. 55

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Елена ДУМРАУФ-ШРЕЙДЕР г. Гезеке, Германия Член литературного общества «Немцы из России». Дипломант Международного литературного конкурса им. В. Шнитке (2012), лауреат Международного литературного конкурса им. Р. Вебера (2013), дипломант международного конкурса «Лучшая книга года –2014» (Берлин). Редактор и оформитель тематического сборника стихов и рассказов «Строки, навеянные осенью...». Автор 9 книг прозы. Консультант по международным литературным связям журнала «Северо-Муйские огни». Из цикла «Тогда была война»  М о н о л ог м а т е р и . Ч е т в ё р т а я з и м а  Весна! Наконец-то весна! Ещё немного – и снег совсем растает даже в канавах и лесопосадках. Отступили лютые морозы, отмели бураны, и ветры уже не сшибают с ног. Дома-то на Волге морозы помягче были и зимы покороче. А к сибирским так и не привыкли мы. Ох, зима-зима! Много бед ты наделала... Теперь дышится легче. И солнце светит ярче, пригревает с каждым днём всё сильней. Я видела: лебеда проклюнулась, и теперь, возможно, мои девочки не умрут с голоду. Надо, надо, мои хорошие, ещё чуть-чуть потерпеть, собрать последние силы и победить смерть! Господи, помоги нам! Настрадались так, что не только жить, думать сил нет. Нарву сегодня на солнечной стороне пригорка молодой травки и с остатками жмыха настряпаю лепёшек, порадую их. Только хворосту надо где-нибудь насобирать... Такую зиму пережили, страшно вспомнить! Теперь на подножном корму будет легче, и я не дам своим девочкам умереть. Шестерых детушек уже нет, как будто никогда и не было. Как будто я каждого девять месяцев под сердцем не носила и жизнь им не дала. Господи, слышишь ли ты меня? Не забирай последних троих, они ведь эту нескончаемую зиму с великим трудом одолели! Молю тебя, Господи, дай им силы! В чём только душенька у них держится! Других детушек уже не вернёшь. Померли. Самые младшие, Антье и Лизхен, ещё в первую военную зиму. Не уберегла я малюточек, а всё холод и голод проклятые. Ох, как страдала я, ночи не спала. Подушка от слёз не просыхала. Теперь всё как в тумане, а они ангелочками меня во сне навещают. А Генри, мальчик мой! Он тоже не забывает, снится частенько. Ох, сыночек мой единственный, Генри, Генри, как же так получилось? Болел ты сильно, был застужен. В горячечном бреду рвал тебя непрерывный кашель, да так, что дыхание останавливалось. А помер во вторую зиму – тихо, ночью во сне. Вскоре и мужа схоронила. Яков мой директором школы работал. Какой счастливый был, ну просто летал, когда при нём новую школу построили. В Москву его приглашали, наградили за отличное учительство. Ходил всё с толстой папкой в руках. Всякие умные мысли записывал да свои стихи. Детям в школе стихи любимых поэтов Гёте да Гейне наизусть читал. Вечерком уложу наших детей спать, подойду к нему, а он меня обнимет и просит новый стих послушать. Над весёлым – посмеёмся всласть, а иногда и мороз по коже пробежит. Хорошие писал стихи, про жизнь. Говорил, чтобы издать сборник, у него нет пока главного стихотворения для вступления, про товарища Сталина. Слов подходящих пока не нашёл. Значит, ещё не состоялся как поэт. Вот и трудился, особенно ночами. Не мешала я ему. Любила и оберегала! Ох-ох! Его до войны ещё, в тридцать девятом, забрали по доносу анонимному. Не угодил кому-то. Может, за зарубежную литературу и наказали? А может, что про Сталина стихотворения не было? При обыске такой погром устроили. Детей перепугали, в угол загнали. Все рукописи, все книги до последнего детского рисунка сожгли. Жальче всего тетради со стихами. Дорожил Яша ими. Забрали, увели ночью. Ну какой он политический преступник? Детей, школу, жизнь он любил... и нас... Ох-ох! В тюрьме заболел, работать не мог больше. А в сорок втором отпустили, сказали, чтоб умирать домой ехал. А меня с детьми тогда уже, как скотину в вагонах для животных, с Волги в Сибирь увезли. Но Яков и тут нас нашёл. Приехал перед смертью повидаться. Так оно и вышло. По возвращении кровью отхаркивал, кровью мочился, кровью по большой нужде ходил. И трёх недель не пожил с нами. Я-то хоть знаю, где похоронен, не то что те несчастные, которые в трудармии погибли, с голоду померли, да позамерзали на морозе. В день, как Яше умереть, домой вернулась старшая дочь Адина. Она в городе на военном заводе работала. Увидела отца ещё живым, успела благословения попросить и проститься. А у самой страшная болезнь уже была – туберкулёз в последней стадии. Как только Господь уберёг от этой напасти остальных детей? Не знаю до сих пор. Я Адину больше года не видела, с ней даже наговориться не успела, всё работа, работа в колхозе. Она ни разу не пожаловалась, ничем не выдала, как ей плохо, всё в себе таила. При приступе кашля выбегала на улицу, не разрешала ходить за ней следом. Не хотела нас обременять... А мне подкормить бы её, да нечем... Через несколько дней после похорон мужа, чуть живая пришла я поздно вечером с работы, а девочки встречают меня возле двери, плачут: Адина упала на пол и не встаёт... Так вот получилось, что вторая военная зима троих у меня забрала. К этому времени поседела я враз, как снегом голову мою запорошило. Платок сняла, а я вся белая! 56

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год А потом Эльзе с Марихен, хоть и не самые младшенькие деточки мои, а тоже не вынесли голода. Мучились они сильно в прошлую зиму. Сначала Эльзе умерла, а потом, не успели мои глаза от слёз высохнуть, и Марихен ушла следом за сестрёнкой. Да и слава Господу, что призвал их к себе. Мучения девочек закончились. Уж больно худые были – кожа да косточки... Не знала я, как их на руки поднять, чтобы не рассыпались. Как лежали, в тряпки завёрнутые, так и похоронили. Смотреть было невыносимо. Думала, ума лишусь от горя. Не смогла помочь собственным детям... Сама, вся от голода опухшая, еле ноги передвигала. Да ещё на работу, из последних сил выбиваясь, ходила, чтоб хоть паёк на работника получать. Но потом и я слегла. На распухших ногах, отёкших от голода, кожа полопалась, образовались глубокие раны, да ещё заражение какое-то началось. Ой, какие страдания вынесла! Когда режут ножом по живому и то не так больно. Думала, не поднимусь больше. Смерти не боялась, лишь бы мучения прекратились. Если б не трое детей, взяла бы грех на душу, наложила бы на себя руки. Но живых детей с собой в могилу не возьмёшь. Уберёг меня Господь, одолела я свою погибель. Спасибо добрым людям, соседке, бабушке Лотте. Тоже одинокая переселенка, отпоила она меня тогда. А как похоронили мужа и всех моих детушек? Стыд и срам перед покойниками, врагу не пожелаю так хоронить своих близких. Почему, Господи, ты допускаешь такое? Похоронами назвать нельзя, одно надругательство. Председатель колхоза Кессель – ох и жестокий мужик! А ведь из наших он. Ямы нас рыть заставлял. По пятнадцать-двадцать умерших туда скидывали, забрасывали соломой и закапывали. От горя разум свой теряла, даже не помню, в какой яме кто из моих деточек лежит: никто не записывал и не запоминал. Как яма полная, председатель кричит, мол, подождите сдыхать, новую ещё не вырыли. Вот сволочь, хуже лютого зверя. Сам-то ни одного ребёнка не похоронил, не испытал, как это, когда на руках голодной смертью младенец твой умирает, а тебе и дать ему нечего. У Кесселя детей семеро, так жена его в прошлом году ещё одного родила, и ребёнок выжил. Еды у него в доме всегда в достатке. Измывается над людьми: изнеможенных кнутом бьёт, на работу гонит, а тех, кто не может выполнять его приказы, пайка лишает, говорит, чего на него жратву тратить? Всё равно сдохнет! И не даёт бедняге поесть. Больше всего ему доставляет удовольствие над женщинами издеваться за горсть ячменя или овса, которую они просят для своих умирающих от голода детей. Он, сильный, сытый, насилует их, мучит непосильным трудом, а зимой выгоняет неугодных на мороз, а сам при этом громко хохочет. Может, кто и хотел бы на него пожаловаться, так некому... Он для всех и закон, и указ, а дойти пешком до района – никто дороги не осилит. Да и документы колхозников Кессель при себе держит, а без бумажки ты не человек. И из колхоза не сбежать. Он грозится убить, говорит, что у него револьвер есть. Смеётся, мол, пуля тебя достанет, быстрее пули бегать никто не может. Да и люди мне о каждом доложат, и про себя сами всё расскажут, потому что я – власть. Вот безбожник, греха не боится. Нет, лучше об этом не думать, обида комом в горле стоит, вдохнуть не могу, боюсь задохнуться. Поплакать бы, да слёз больше нет. Лишь трясёт, постоянно трясёт меня какой-то ледяной дрожью. В эту зиму, слава Господу, обошлось: никого не похоронила, все мы живы остались. Зато село наше почти опустело: поумирали люди, бывало на ходу замертво падали. А моим девочкам, Эрне и Кларе, коль живы будут, в этом году десять и двенадцать лет исполнится, а Заре - семнадцать. Вот только выглядит она как тринадцатилетняя. На прошлой неделе из трудовой колонии домой они с соседской Катрин вернулись. В замызганной, оборванной фуфайке на голое тело, в дырявых сапогах на босу ногу. С истёртыми в кровь пятками и пальцами. На тощем теле шрамы, ссадины, волдыри и нарывы. На правой руке до половины трёх пальцев нет. Под зубцы пилы попали. Доченька моя, не играть тебе больше на гитаре без пальчиков. Ведь на всех струнных инструментах умела. А теперь... Господи, за что ей это? Как только они с Катрин живы остались? На лесоповале работали. Да разве ж эта работа для женщин? Они росточком маленькие, как подростки. Попробуй-ка, стоя по пояс в болоте, деревья пилить, а потом наверх к сухому месту брёвна вытаскивать. Взрослые мужики не выдерживают, а тут девчонки, дети ещё. Непосильный труд для них. Заболели обе, исхудали совсем. Так их там пожалели, справки выдали, что работать больше не могут, и отправили домой к матерям. Кессель обрадовался: новая рабочая сила прибыла. Забрал справку, чтобы Зара никуда из колхоза не ушла. Пришлось ей остаться. А силёнок-то у неё нет совсем. Председатель ей так и сказал: «Зара, яма полная. Чтобы туда попасть, заслужить надо. А ты себе место там ещё не заработала. В бригаду пойдёшь, а там видно будет, на что ты годная. Много толку с тебя точно не будет, но яму выкопать успеешь».  ...Мать с жалостью посмотрела на исхудавшую и явно больную дочь, впряжённую вместе с ней в повозку с соломой. Вздохнула тяжело и, прервав свои печальные мысли, сказала: «Доченька, какая же ты худая и бледная. Я знаю, тяжело. Потерпи, родная, уже скоро довезём. Одна ведь я не осилю. Ох, осторожней, не оступись, а то упадёшь. Подняться-то сил уже не хватит. Господи, да когда же эта проклятая война кончится?..» 57

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Галина РОМАДИНА г. Тула Архитектор, художник-дизайнер. Автор 5 книг малой прозы. Член Международного Союза писателей и деятелей искусств. Г е р ои н е у м и р а ю т Рассказ В июле 1941 года, когда немцы неудержимо рвались к Москве, советское командование попыталось переломить ситуацию. Южнее Смоленска 21-я армия 13 июля нанесла контрудар, целью которого было овладеть городами Быхов и Бобруйск и выйти в тыл наступающему противнику. Поначалу наступление развивалось успешно, однако через несколько дней немецкое командование группы армий «Центр», спешно перебросив на угрожаемое направление пехотные соединения, остановило наступление Красной Армии. В этой невероятной ситуации и оказался красноармеец Овчаренко. Уроженца села Овчарово Дмитрия Овчаренко призвали в армию ещё до войны, на срочную службу. Был новобранец самым обыкновенным крестьянским парнем, не обиженным силушкой и статью, но всего с пятью классами образования. Командиры сочли, что более всего крестьянский сын Овчаренко будет полезен Родине в качестве ездового. В обязанности красноармейца входил подвоз на телеге к позициям роты продовольствия и боеприпасов. Задача на войне не самая опасная, и ездил Овчаренко в одиночку, будучи вооружённым одной лишь «трёхлинейкой». Понукая лошадку, вёз в повозке боеприпасы для третьей роты, находясь в пяти километрах от своего подразделения. Выполняя строгий наказ командира, старался не задерживаться в пути. Он спокойно проехал половину пути. Солнце ярко светило, птицы беззаботно щебетали в придорожных кустах, и бездонное небо не предвещало ничего дурного. Осталась позади очередная деревня, и тут за околицей красноармейцу навстречу из-за поворота выехали две автомашины с полусотней немецких солдат и тремя офицерами. Овчаренко отъехал в сторону и остановился в недоразумении, уступая дорогу. Машины тоже остановились. Из первой машины вышел офицер и, подходя к повозке, скомандовал красноармейцу Овчаренко поднять руки вверх! Лёгким ударом он выбил у него из рук винтовку и начал учинять допрос: Куда? Зачем? Что в телеге? У красноармейца от нарастающей злости закипела не только кровь, но и душа уже полыхала жарким огнём. Голова работала, как автоматная очередь, в поисках выхода из создавшегося положения. Овчаренко вспомнил, что в повозке под соломой лежал острозаточенный топор. Как парень деревенский, он считал, что топор – необходимый в дороге атрибут: и дровишек нарубить, и дом построить – много где селянину не обойтись без топора, а иногда топор пускали в ход и для того, чтобы отбиться от приставшего в лесу медведя. Когда немецкий офицер стал передавать винтовку второму офицеру, выпрыгнувшему из машины следом, чтобы размять ноги и посмотреть на этот спектакль с нерадивым русским солдатом, красноармеец Овчаренко схватил топор и тут же с размаху отсёк офицеру голову. У второго офицера от увиденной жути чуть глаза не полопались. Его друг какое-то время продолжал стоять перед ним без головы, с протянутой вперёд винтовкой. Воспользовавшись замешательством, Овчаренко бросил три гранаты под колёса стоящей впереди машины. Взрыв один, второй, третий – события развивались молниеносно, всё было как во сне. Когда рассеялся дым, у тех немцев, кого не задело осколками, предстала перед глазами ужасающая картина – повсюду валялись их убитые и раненые товарищи, а прямо на них летел разъярённый русский солдат с топором. Половина солдат было убито, остальные в панике бежали, забыв о собственном оружии. Второй раненый офицер пытался убежать через деревенские огороды, но от русского солдата просто так не скроешься. Овчаренко преследовал его с топором в руках и, догнав, отрубил голову. Третий офицер сумел скрыться. Красноармеец Овчаренко, успокоившись, собрал у убитых солдат оружие, документы, у офицеров – планшеты, карты, схемы, записи: их он потом представил в штаб полка. Повозку с боеприпасами и продуктами Овчаренко доставил вовремя в свою роту. Простодушно рассказал о том, что с ним произошло в дороге, и тут же подвергся насмешкам сослуживцев: «Да ладно, горазд ты выдумывать!» Однако политрук роты, просмотрев привезённые документы, присвистнул от изумления и, взяв несколько бойцов, отправился на место событий. Когда подсчитали убитых, выяснилось, что Дмитрий Овчаренко в этой схватке уничтожил двух офицеров и двадцать одного солдата противника. Красноармеец Овчаренко продолжил свой боевой путь – но после этого случая – в качестве пулемётчика. Командование отмечало высокий боевой дух бойца, который уже 27 июля на высоте 239,8 своим ураганным пулемётным огнём косил врага на боевых рубежах. Командиром роты он был представлен к награде. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 ноября 1941 года «за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом мужество и героизм» красноармейцу Овчаренко Дмитрию Романовичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». В боях за освобождение Венгрии пулемётчик 3-й танковой бригады рядовой Д. Р. Овчаренко был тяжело ранен. Герой Овчаренко скончался в госпитале и остался лежать в безымянной могиле на территории Венгрии. Вечная память героям! 58

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Василий БАБУШКИН-СИБИРЯК г. Назарово, Красноярский край Гусев Василий Кузьмич. Родился в 1948 году в Красноярском крае. Работал в лесном хозяйстве, пенсионер. Публиковался в журналах «Знамя» и «Уральский следопыт». Ра сск аз ы Капитан пехоты Фёдор Зайцев В середине мая 1945 года капитан Фёдор Зайцев получил приказ выехать со взводом автоматчиков в находящееся неподалёку от города Торгау имение, чтобы доставить в комендатуру группу сдавшихся в плен гитлеровских солдат и офицеров. Ему было приказано разоружить их и отправить под конвоем в город, а самому с подразделением остаться в имении и подбирать выходившие из леса разрозненные группки сдающихся в плен военных. Вот небольшая история Фёдора Зайцева, рассказанная им своему другу, майору Пономарёву, после возвращения из имения. Таких историй и случаев на войне было множество, их никто не считал и даже посмеивались над ними, очень метко подобрав определение – «война всё спишет». – Когда мы прибыли в имение и «фрицы», сдав оружие, под конвоем отправились в город Торгау, я стал определять бойцов на постой, ведь жить здесь предстояло больше двух недель. Ты сам знаешь, немцы, узнав о капитуляции, выходят из лесов, вылезают из подвалов, становятся смирными и послушными. Хозяева и фермеры стараются сотрудничать с новой властью. У немцев, я думаю, никогда бы не возникли партизанские соединения: слишком дисциплинированный народ, в крови у них подчинение власти. Не то что у русских: у нас в Сибири до самой войны кулаки существовали, и ничего с ними власть поделать не могла. Всю свою историю русские только с властью воюют, со времён Петра Первого староверы от власти в тайгу уходили и жили там сами по себе. На них уже давно рукой махнули, а вот на войну добровольцами многие из староверов пошли – «Не дадим супостату земли русские». В имении хозяйкой была фрау Эльза. Муж её – Томас Беккер – лётчик люфтваффе, ас, сбивший более тридцати самолётов противника в небе над Европой. Он потерпел поражение от русского пилота, для которого стал первым и последним сбитым немецким лётчиком; в том же бою его самого поджёг друг Томаса. Что говорить, немецкие асы летать и сбивать самолёты умели – бароны, арийская кровь. Выпрыгнул Томас из горящего «мессера» и пропал. Пять лет его жена не имеет от него вестей, может – погиб, может – в плену у наших. Имение принадлежало Томасу, но хозяйствовали в нём его жена и мать. Мать – женщина властная, нацистка, служила рейху. Когда вошли наши войска в Германию, в имении она не показывалась. Всё управление – на Эльзе. Кроме Эльзы в имении находились шесть девушек-остарбайтеров из Украины, одна прислуживала в доме, остальные работали в поле и на винограднике, вместе с четырьмя поляками цивильарбайтерами. С девушками нам пришлось познакомиться вечером, когда те вернулись с работы. Они совершенно не знали русского языка. Их привезли из Западной Украины когда им было по двенадцать- четырнадцать лет. Девушки хорошо говорили на немецком языке, а между собой – на украинском. Во взводе был солдат с Украины, которого они сразу все стали называть братом и всё его расспрашивали, как там на родине. Девушки были одеты в крепкую, тёплую рабочую одежду с нашивкой «ost». Вечером они устроили для наших солдат танцы. Переоделись в праздничные платья без этой ужасной нашивки, лёгкие туфельки. На дворе установили стол, вынесли стулья, играл патефон фокстроты и танго. Хозяйка разрешила девушкам принести из подвала вина, и мне ничего не оставалось делать, как разрешить солдатам выпить понемногу за нашу победу. Правда, я приказал старшине, чтобы всё было в меру и достойно советского солдата-освободителя. Хозяйка первая произнесла тост за окончание войны и пожелала всем душам погибших в войне людей светлого пристанища в божьих чертогах. Потом были танцы. Девушки веселились и смеялись, наверное, впервые так в своей жизни. Фрау Эльза смотрела, как они веселятся, а потом её взгляд задержался на мне. Я понял по глазам, что она хочет, чтобы я пригласил её на танец. Знаешь, майор, я с самого начала войны на фронте. Призвали меня из Сибири, из Красноярского края. Курсы лейтенантов, фронт, ранение, снова передовая, награды, получил звание майора в Польше, а через месяц уже разжаловали – «Больно горяч ты для сибиряка». 59

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Скажу честно, женщин у меня не было. До войны пацан желторотый, а на фронте не до любви. Было, «клеились» до меня девушки из медсанбата, предлагали себя, но почему-то душа отвергала такую любовь, мечталось совершенно об ином. А тут война кончилась, скоро домой, уже иные мысли в голове: о мирной жизни, о будущей семье. Фрау эту тоже понять можно. Я одного года рождения с ней. Замуж она вышла, когда уже Германия воевала с Испанией, за лихого аса лётчика, приехавшего в отпуск по ранению, в Торгау, где та жила с сестрой. Познакомились, поженились. Правда, отпуск Томасу продлили по этому случаю. Любили они друг друга целый месяц, а потом война с Россией, и пять лет о муже никаких вестей. Многие из родственников военнопленных из России получили весточки, что те живы, а вот с Томасом полная неизвестность. Одним словом, пригласил я Эльзу на фокстрот. Прикоснулись мы друг к другу руками. Обнял я её в танце. Почувствовал её одиночество и беззащитность, а она во мне – силу и уверенность. И что-то накрыло нас своим невидимым покрывалом. Теплом и сладкой негой вошло в наши сердца. Возможно, в эти майские дни с окончанием войны на землю спустилась Любовь, которую война и зло изгнали из людских сердец. И она коснулась меня и Эльзы, не внимая на любые преграды и условности, а также запреты наших вождей: не любить врагов страны. Не только нас с Эльзой коснулась Любовь. Молоденькая хохлушка, счастливая, полная радости и вспыхнувших надежд, обнимала нашего солдата, своего земляка. Ты, конечно, знаешь, что у немцев очень строго поставлен вопрос о межнациональных связях. Работницы-остарбайтеры, забеременев, отправлялись поначалу домой на родину, многие пользовались такой лазейкой, хозяева очень строго следили за нравственностью своих работниц. Поэтому Эльза вскочила и стала отчитывать хохлушку, которая уже сидела на коленях своего земляка. Она не ожидала такой реакции от своей послушной работницы. Девушка спрыгнула с колен парня и вцепилась в неё. Она царапала Эльзе лицо, рвала на ней одежду – страшна ярость самки, у которой хотят отобрать самца. Оставив вместо себя старшину, я схватил Эльзу в разодранном платье и с кровоточащими царапинами на лице, понёс её в дом. В доме не было работницы, и мне пришлось самому ухаживать за бившейся в истерике женщиной. Принёс ей воды, смочив полотенце, смыл кровь с лица. Эльза немного успокоилась, а когда я стал снимать с неё разорванное платье, она приняла это как сигнал к действию. Обхватила меня руками и впилась в мои губы своими. Вот так я потерял свою невинность в ласковых и нежных руках нашего врага. Эти две недели для меня стали словно чудесный сон, мне не хотелось просыпаться. Будто я получил награду за свои пять лет фронтовой жизни. Я засыпал в объятьях Эльзы счастливый, а просыпался ещё более счастливым и спокойным. Первая мысль с утра была: вот кончилась война, я – живой, а рядом со мной прекрасная женщина, к которой я испытываю огромную нежность и любовь. По фронтовой привычке я не думал о нашем будущем, я жил этим днём, каждой подаренной мне минутой, и Эльза тоже. Вот ты говоришь – награда победителю. Возможно, но не совсем. Когда-то варвары брали побеждённых женщин, как добычу. А здесь вернее будет, женщина взяла меня. А ещё точнее – Любовь. Мои солдаты и старшина видели, что происходит со мной и Эльзой, старались не мешать нашему счастью. А оно, как известно, долгим не бывает, иначе, что это за счастье. Вот расставались мы с Эльзой и понимали, что никогда больше не увидим друг друга, что-то говорило нам об этом. Но сожаления не испытывали. Может, война к этому приучила, когда уходили от нас полные жизни близкие люди, и смерть принималась как должное в этом мире. А любовь и смерть имеют много общего, если берут тебя, то берут всего без остатка. Так и у нас с Эльзой, мы взяли и отдали каждый себя другому – всего разом и без остатка. Вот такую историю рассказал Фёдор Зайцев своему фронтовому другу, перед тем, как уехать домой в свою далёкую Сибирь. М а л е н ь к и й б ол ь ш о й ч е л о в е к Детская память бессознательно выборочна. Она схватывает все детали, которые после хранит всю жизнь. И вот однажды она отдаёт их. И они всплывают со дна памяти, как в половодье льдины в мутной воде, сверкая всеми своими гранями. Мы, мальчишки, выросшие в послевоенные годы, хорошо помним, как «гуляли» бывшие фронтовики в День Победы. Эти люди – наши отцы и дядьки, те, кто вернулся и принёс с собой Победу. Собравшись вместе, они становились силой огромной и непробиваемой, как титановая броня. 60

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Некоторые из них ещё сохранили кители и гимнастёрки, и с гордостью носили их, грудь каждого украшали ордена и солдатские медали. И это вызывало праздничное настроение и какую-то необъяснимую грусть, и радость одновременно. Сейчас я понимаю, что среди вернувшихся с фронта солдат невидимо витали души погибших. Души погибших носились от сердца к сердцу, пытаясь что-то передать живым. Они говорили, что у войны нет победителя, существуют только погибшие, есть только скорбь. Души погибших людей обитали где-то вместе, они несли знание, неведомое, живым. Кто знает, может только вот в такой день общей скорби они могут навещать нас. Прислушиваясь к ним, живые становились чище, мудрее. Они касались и наших детских сердец, пробуждая в них любовь друг к другу. И в этот день мы никогда не дрались, все ссоры прекращались. Со всеми нашими фронтовиками, разными по характеру и количеству наград, отмечал День Победы колхозный конюх Пимыныч. Его знали все, несмотря на то, что посёлок большой – в нём жили люди, работающие в леспромхозе, на руднике, в колхозе и рыбной артели. Что сказать о Пимыныче? Тихий, безобидный, добрейшей души человек! У него было одно ругательство на все случаи жизни – «пим дырявый». У нас на Ангаре пимами зовут валенки. Пимыныч прошёл две войны, вначале – с немцами, а после – и с японцами. Когда его беззлобно спрашивали, как он уцелел, он отшучивался: «Пули всегда выше меня летели». И верно, роста он был незавидного. Но японский осколок всё же зацепил его и снёс черепную кость. Мозг не задел, рана затянулась кожей, и нам, мальчишкам, было страшно смотреть, как она шевелится от работающего мозга. Всю войну он провёл в артиллерии, был ездовым, постоянно при лошадях. У него было всего три солдатских медали: за Взятие Кёнисберга, за Освобождение Праги и за Отвагу. Когда Пимыныч напивался, то становился обидчивым словно маленький ребёнок. Он начинал пугать свою жену, тётку Грушу: – Груса, давай мои медали, я пойду топиться! Почему-то её все величали Грушей, хотя была она Груней. Может, благодаря сходству с этим экзотическим для нас, сибиряков, фруктом? Маленькая и полная, но подвижная, она словно каталась по двору, дому, улице. Тётка Груша прижимала голову Пимыныча к своей груди, поглаживая его лысину, и дуя на шевелящийся под синеватой кожей мозг. Иногда Пимыныч всё же уходил на Ангару, сидел на берегу и плакал пьяными слезами, пока не засыпал. Приходила тётка Груша, брала его на руки, как ребёнка, и несла домой. Я хорошо помню, как однажды Пимыныча пригласила в школу пионервожатая. В те времена любили приглашать фронтовиков, чтобы они рассказывали пионерам о своих подвигах. Видимо, это нужно было для патриотического воспитания детей. Но ведь патриотизм не насаждается, а вырастает в сердце человека, как трава, на которой он лежал в детстве, глядя в бесконечную синь родного неба. Обычно, к пионерам и комсомольцам приглашали слепого фронтовика дядю Пашу. Тот умел и любил рассказывать про войну, поговорить был мастак. Однажды он договорился до того, что стал защитником Брестской крепости, хотя его призвали на войну в сорок третьем. Зато с каким чувством он говорил! Невольно заслушаешься! Пимыныча пригласили как единственного человека в нашем посёлке, воевавшего на Дальнем Востоке с японцами. Дядя Паша рассказывал о героизме, о подвигах, а Пимыныч – всё больше о лошадях. Он говорил, как тяжело было лошадям в войну и сколько их гибло при бомбёжках. Вспоминал, что всех лошадей забрали на фронт, а женщины на себе таскали плуг. Он тогда сказал, что лошади должны пахать землю, а не воевать вместе с людьми. После войны лошадей почти не осталось, все пали на фронте. Его часто перебивала пионервожатая, пытаясь перевести рассказ в нужное русло. – Вы расскажите о героизме наших людей на фронте. Но Пимыныч снова и снова говорил о лошадях. – Зачем этого конюха пригласили? – досадой говорила после наша завуч, идейная патриотка, член партии, секретарь всех президиумов и конференций. Но для нас, мальчишек, война вдруг показалась совсем другой. Нам стало жалко лошадей, о которых говорил Пимыныч. Мы представляли, как они, хрипящие, выбиваясь из сил, тащат тяжёлые пушки по раскисшим весенним дорогам, увязая по брюхо в грязи, а артиллеристы помогают им, толкают эти орудия под грохот фашистских бомб, разрывающих лошадей и людей. Помню, как однажды в нашем доме собрались на октябрьские праздники гости. В те времена люди любили встречаться за столом. Среди гостей были слепой дядя Паша с женой и Пимыныч с тёткой Грушей. Дядя Паша, которого, как слепого, часто поддерживали и водили женщины и девки, любил «пощупать» их. Он хватался за их грудь, за зад, словно нечаянно, но все бабы давно знали эту его слабость и делали вид, словно не понимают. Жена дяди Паши говорила им: – Вы простите, бабоньки, его. Ведь он это не от голода делает, а просто хочет чувствовать себя полноценным мужиком. 61

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Русская женщина – самая сердобольная женщина. Только у неё есть материнская жалость к мужу, мужчине. Никто не умеет так любить, как любит русская женщина. Есть своя особая прелесть в русском застолье. Здесь тоже всё русское: бесшабашное хлебосольство, которого нет ни у одного народа. Это русские говорят: «Раз пошла такая пьянка – режь последний огурец». Мальчишкой я не одну такую «гулянку» наблюдал с лежанки русской печки, задёрнутой ситцевой занавеской. Видел, как подвыпившие мужики «тискали» вдовушек, а те, раскрасневшиеся от выпитой бражки, хихикали и отталкивали их, посылая к своим жёнам, которые издали зорко следили за своей «собственностью». В ту «гулянку» всё шло как обычно. Пока дядя Паша не «пощупал» тётку Грушу. Пимыныч это увидел и стал разбираться с дядей Пашей: – Ты чего лапаешь чужих баб, тебе своей мало? Дядя Паша, задрав вверх голову, слушал. Его чёрные очки на глазах, сизый зигзастый шрам по щеке, лицо слепого, не выражающее никаких эмоций, раскалили Пимыныча, и он начал по-детски бить кулаками дядю Пашу в живот. Слепой поднял руку и стал шарить ей в поисках обидчика. – Господи, он повредит ему голову, помогите кто-нибудь, – завыла тётка Груша. Мой отец кинулся разнимать их, но зацепившись протезом ноги за лавку, потерял его. Он прыгал на одной ноге, не зная, то ли надевать протез, то ли разнимать дерущихся. Всё уладила моя мама. Она встала и своим высоким, чудесным голосом запела: – Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой. Уже через несколько минут фронтовики обнимались и подпевали, а через полчаса смеялись над своими увечьями. Недавно я был на родине. Ходил по большому кладбищу, отдавая поклон умершим. Многих знал ещё при их жизни. Дошёл до могилы Пимыныча и его жены, тётки Груши. Скромная пирамидка со звёздочкой, под которой покоится маленький, но большой души человек. У этого человека не осталось детей, но пусть живёт о нём память. Выпейте за него стопку, помяните его, помяните и множество других таких же русских людей, маленьких и незаметных, но без которых великие полководцы и маршалы не выиграли бы никогда той страшной войны. Александр БАЛТИН г. Москва Член Союза писателей Москвы, автор 84 книг (включая собрание сочинений в 5 томах). К о Д н ю П об е д ы Эссе День Победы – советская Пасха, альтернатива тотальному злу, воплощённый символ обновления и зрелой мощи народа. Ежедневный, предельно тяжёлый труд войны, оставшийся и в слоях памяти народа, и в произведениях, достойных бессмертия, менял сущность людей, участвовавших в нём; поднимал этих людей через преодоления себя, высветлял их духовную суть – ибо без оной составляющей человек лишён смысла, как спор о количестве чертей, способных уместиться на острие иглы. Путь ко дню Победы, растянувшийся на всем известное количество лет – сгущённых лет, когда сутки были равны если не месяцу, то гораздо большему количеству времени, чем они включали в себя формально, изменил качество нации, укрупняя то лучшее, что заложено в ней, и устраняя то худое и недоброе, что таит в себе каждый человеческий код. Золотой, хоть не зримый, гигантский шатёр победы был распростёрт годы над нацией, и, продлённый в пространственно-временное измерение, приносил драгоценные плоды; со временем дымка удаления от монументальной даты сгущалась, делалась плотнее, насыщалась банальным человеческим эгоизмом: природный обыватель, запрограммированный в человеке, брал верх – но и посейчас таинственный свет единения, сплочения нации не из себялюбивых агрессивных интересов доходит до нас, осиянный мощью даты. Воистину – день Победы – советская Пасха. 62

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных. С е р г е й Е с е ни н Поэзия принадлежит к народному воспитанию. В а с ил и й А н д ре е в ич Ж у к о в с к ий Яков ШАФРАН г. Тула *** Член Академии российской литературы, член Союза писателей Я в лес зашёл, как будто в храм, и переводчиков при МГО СПР, лауреат всероссийских литературных премий «Левша» им. Н. С. Лескова и «Белуха» С торжественной, святой печалью. им. Г. Д. Гребенщикова. Исчез куда-то улиц гам, Заместитель главного редактора, ответственный секретарь И всё вернулось к изначалью. литературно-художественного и публицистического журнала «Приокские зори», главный редактор альманаха «Приокских Я шёл, не выбирая троп, зорь» «Ковчег». Шурша опавшею листвою, Как вдруг внутри услышал: «Стоп!» Сквозь шёпот клёнов надо мною. *** Его я встретил поутру на узенькой тропе. Гляжу – воронки на земле, Легко бросал я взгляд вокруг, А рядом длинные траншеи. он пристально глядел. Гляжу враги идут во зле Легко и вольно я бежал, он – трудно ковылял. Надеть нам всем петлю на шею. Червонным золотом блестел на лацкане металл. И вижу, как сквозь полосу – Мгновенна встреча на бегу, Рябина по холсту мазками – но взгляд запомню тот, Ведь это я бегу бросками, Его надолго сберегу средь будущих забот. Так нужное в бою несу. О чем подумалось ему тогда, глаза в глаза? Как мне хотелось повернуть и доброе сказать. Я в этот лес хожу, как в храм, Быть может, вспомнил он о том, С торжественной, святой печалью, как много лет назад, Оставив слов и мыслей гам, Бежал под огненным дождём, Припасть к истокам, к изначалью. вперёд бежал солдат. Бежал в атаку, как и все – иначе ведь не мог. И первый бой в душе осел началом всех дорог. *** Я не слышал раскатов тяжёлых орудий Началом, выбором, судьбой... И не видел, как била фонтаном земля. Какой в названье прок?.. И нашествие той оболваненной чуди Быть может, он подумал: По рассказам я знаю, старейшим внемля. «Стой! Куда бежишь, сынок? Туда ль бежишь? Остановись, Я не слышал ни криков горящих живыми я кровь свою пролил, И не видел зарывшихся в землю солдат. За дорогую нашу жизнь здоровьем заплатил. Но с годами всё больше считаю своими За то, что век не забывал, Боли тех, кто горел и сражался тогда. где враг, где фронт, где тыл, Отгремели давно уже марши Победы, И, как умел, так воевал, как бился, так и жил!» И упала холодной годины стена. Идут года, всему свой срок, и, может, потому Но ещё неспокойно душе, словно беды Я совершаю марш-бросок, не просто так бегу. Ещё длятся и долгая длится война. Превозмогая боль и пот, я знаю – ждут меня, Где одинокий дальний дзот ещё даёт огня. Я должен, должен добежать, Три штыка приказ им принести, Я должен что-то им сказать, чтобы живых Штыки стоят на площади Победы. спасти. Меж ними пламя Вечного Огня. Они – ровесники отцам и дедам, Пускай для них Победы дни салютом прогремят, Всем нам и символ памятного дня. Пускай придут они с войны, своих детей растят!.. Три поколенья по призыву встали Сражайся дзот, сражайся дзот, Тогда в суровый сорок первый год. тебя нельзя отдать!.. Нас долго били, но прочнее стали И я бегу, бегу вперёд – мне нужно добежать! Стал не поддавшийся врагу народ. 63

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Три поколенья, позабыв обиды Владимир СПЕКТОР И стиснув зубы, поднялись как штык. г. Луганск И были долго и жестоко биты Сопредседатель правления Межрегионального Союза писателей Украины. Автор 20 книг стихотворений и прозы. Дивизии незваных к нам «владык»... Лауреат международных литературных премий: имени Юрия Долгорукого, Сергея Михалкова, Владимира Даля, Николая Но мы в походе проглядели веху. Тихонова и Леонида Первомайского. В трёх поколениях теперь разброд – Кто снизу вверх глядит, а кто-то сверху *** На три штыка, что выстроил народ. Запах «Красной Москвы» – середина двадцатого века. Штыки стоят на площади Победы. Время – «после войны». Меж ними пламя Вечного Огня. Время движется только вперёд. Они – ровесники отцам и дедам, На углу возле рынка – Всем нам и символ памятного дня. С весёлым баяном калека. Он танцует без ног, он без голоса песни поёт... _____________________________________________ Это – в памяти всё у меня, У всего поколенья. Мы друг друга в толпе Мимоходом легко узнаём. Владимир ПАПКЕВИЧ По глазам, в коих время г. Нижний Новгород Член МСП «Новый современник», обладатель Национальной мелькает незваною тенью литературной премии «Золотое Перо Руси – 2009», лауреат И по запаху «Красной Москвы» премии им. Твардовского (ЗПР, 2011 г.), награждён Грамотой В подсознанье своём... спортивного комитета Государственной Думы РФ. *** Девятого мая, когда, подустав, Примолкли оркестры к обеду, Галерея у Рейхстага Прямой и торжественный, словно Устав, Шёл с праздника Воин Победы. От Халкин-Гола аж до Кёнигсберга Как маршальский жезл, нёс в руках он сирень, Шёл паренёк дорогами войны, Но не был безудержно весел Раскладывая кисти у мольберта В святой и великий наш праздничный день, В минуты долгожданной тишины. Средь бодрых и радостных песен. Быть может, усталость той грусти вина, Его картины не для Эрмитажа, Иль память, что вечно нас гложет, Моне бы он, конечно, не затмил. В которой судьба, и война, и страна, Он был сапёром. Он не помнил даже, И песни – морозом по коже. А скольких наших уберёг от мин. «Ничто не забыто, никто не забыт», Запечатлел он вышедших из боя Особенно к праздничным датам. В окопах, на привале, на броне. Но, кажется, память – опять дефицит, Его эскизы ничего не стоят, За быль, и за небыль расплата. В сравнении с твореньями Моне. А день так прозрачен и радостно свеж, Что в ритме победного вальса Он разминировал проходы, ставил мины, Вся жизнь представляется цепью надежд, Смерть обходил не раз, не два, не три. Которой нельзя разорваться. И вместе с ним, до самого Берлина Дошли, дошли, дошли богатыри! *** Май. На площади Героев Танкисты, пехотинцы и матросы... Блеск погон и блеск наград. Да если б до Рейхстага все дошли, Старики солдатским строем, Они б, не сомневайся, без вопросов, Словно юноши, стоят. Тот чёртов дом лишь взглядом подожгли. Тишина на белом свете. Только в памяти – война... Наш парень просто выложил портреты А с балконов смотрят дети На долбанной берлинской мостовой: И считают ордена. В пилотках, в касках, в бесках, силуэты – Словно живые, шли в последний бой! *** Голос эпохи из радиоточки Да, нужно быть художником от Бога, Слышался в каждом мгновении дня. Чтоб мастерством соперничать с Моне. В каждом дыхании – плотно и прочно, Дед, Пётр Кузьмич... так, «рисовал немного». Воздух сгущая, храня, хороня Простой сапёр – он выжил на войне! В памяти – времени лики и блики, Эхо которых очнулось потом 23.02.2018 г. В пении, больше похожем на крики, В радости с нечеловечьим лицом. 64

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год *** Одеты в солдатскую форму, Везли еврейскую девчушку на расстрел. Чему-то задорно смеялись... Катилась бричка сквозь войну и лето. Давно дед сшил У полицаев было много важных дел, Последнюю шапку. И среди них – не пыльное – вот это. Давно дед спел последнюю песню. А девочку пугал задиристый сквозняк, А со своих портретов Покачивалась в такт езде двустволка. Смеются геройски дяди... Она всё спрашивала: «Это больно? Как?» Смеются В ответ смеялся полицай: «Недолго!» Из моего детства. Недолгой оказалась память. А беда – Живучей, как живуче всё плохое. *** Ведут нас всех опять. Зачем, куда? Не так уж много лет прошло – И негодяи снова, как герои... И вот забыты печи. Из пепла возродилось зло, А пепел – человечий... *** Отец, ты где на небесах, Едем, едем... Кто-то кружит. В раю? А может, в гетто? Кто – петляет по спирали. Я знаю, что такое страх, И следит – не сесть бы в лужу, Здесь, на Земле, не где-то... Чтобы вдруг не обогнали. А дорога-то щербата. *** Проезжаем чьи-то даты, Без раскаянья видится издалека Чьи-то хаты, казематы... То, что было (а помнишь, да, что ты...)? В небе скачет конь крылатый. Неизменной лишь кажется внешне река, А дорога – не цветами, Что несёт тридесятые воды. Вся усыпана камнями, Изборождена следами, Неизменна прошедшего времени быль, И пропитана веками, и годами, Где есть место для смеха и плача... и часами... Даже если сдавать злую память в утиль, И слезами вся дорога, Остаётся раскаянья сдача. Как святой водой, умыта. _____________________________________________ Скользко. Смотрят все под ноги. Сеют звёзды через сито. В спешке звёзд не замечают. Никита ИОНОВ Звёзды падают на землю. г. Магадан А дорога мчится дальше. Учитель русского языка и литературы МАОУ «Лицей ЭБ». А из звёзд растут деревья. В 2016 году – I место в номинации «Театральный жанр» на фестивале творчества работающей молодежи «Открытая сцена» за авторское стихотворение, посвященное 75-й *** годовщине начала Великой Отечественной войны. А в море под названием «война» Есть остров под названием «любовь». *** Там ночью канонада не слышна Вспомним всех поименно, И там под крик «Ура!» Кого помнит земля – не льётся кровь. Тех, кто был похоронен Там смерть невероятна, как вчера. На изрытых полях. Там жизнь любви равна лишь Вспомним всех: на защиту и верна. Кто за Родину встал. И, если слышится там изредка Не утихнут молитвы «Ура!», В заповедных местах. То лишь от поцелуев и вина. Вместе будем гордиться Но волны всё опасней и страшней. Мы победой, в веках. И тает остров в утреннем дыму. Не развеет страницы Я знаю – «на войне, как на войне...» Ветер времени в прах. Но сердцем эту мудрость не пойму. Вспомним всех поимённо, Кто засыпан землёй. Нам не быть покорённой – Детство Быть свободной страной! Дед шил шапки Уже время минуло И пел песни. С тех великих годин, А я сидел на столе Но людей не согнуло, И ел картошку. Кто войну проходил. Пахло кожей Отгремели когда-то И тёплым мехом. Пуль, снарядов грома – А на стене Только память солдата, Висела карта мира. Как и вера, жива. И два портрета Подвиг ваш всенародный С той картой рядом. Нам нельзя умалять. А на них – Пронесём через годы, Два моих дяди, Будет помнить Земля. 65

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Татьяна ТЕТЕНЬКИНА Для вас для всех г. Калининград являемся заслоном, Член Союза писателей России. Лауреат областной премии Зажатые границами в тиски. «Признание», премии мэрии города «Вдохновение». За работу в жюри международных поэтических конкурсов присвоен Пока мы здесь, никто не покусится сертификат Российской Академии литературной экспертизы На вашу жизнь из западных ворот. имени В. Г. Белинского «Литературный эксперт III категории». Он нам – своеобразная столица – Награждена Почётной грамотой Правления Союза писателей России «За активную работу в современной литературе». Калининград, балтийский город-порт. «Большую землю» У т р о п об е д н ог о д н я видим мы не часто – Просыпайся, утро майское, Чинят препоны бывшие друзья, – Дрёму стряхивай скорей, Но мы себя твоей считаем частью, Посмотри на Землю ласково Великая российская семья. Да теплом её согрей. _____________________________________________ Ни к чему сегодня хмуриться – День победный настаёт, Ждут расцвеченные улицы Торжествующий народ. Тамара ПОТАПОВА г. Москва Будет слов не много сказано, Член Союза писателей России. Член Академии русской народной поэзии ХХI века. Автор 3 книг стихов. Будет главное – «Ура!», И в одну цепочку связано Будет «завтра» и «вчера». Победная весна Просыпайся, солнцем радужным Брызни в каждый уголок, Май утопал в цветенье пышном, Одари сияньем радостным заставил пушки замолчать, Всех, кто Родину сберёг. в Европе радостно все вышли У героев есть бессмертие, освободителей встречать. И с живыми наравне Отец мой тоже был солдатом, В этот день полки несметные он воевал на трёх фронтах, Встанут в строй по всей стране. Победу встретил в сорок пятом, когда врага разбили в прах. Цена жизни Он на плацдарме Сандомирском чуть не погиб в боях за Львов, У жизни есть цена. и с Первым фронтом Украинским Но нет такой валюты плыть через Одер был готов. чтоб оценить... Бывает – полминуты А с Белорусским от фашистов для подвига он города освобождал, достаточно вполне. спасал Европу от нацистов, И некогда подумать о цене. и тем Победу приближал. Предателю, лжецу, На Ленинградский фронт мальчишкой бандиту или вору – из Подмосковья уходил, им не цена – война тянулась долго слишком, им только мерки впору, но придавала вера сил. и мерки те В победу верил в бой идущий, настолько коротки, а с верой нас не победить! что жалко и строки. Врагов, народу зло несущих, мы били, бьём и будем бить! У жизни настоящей есть цена. Свободу Родины любимой Цена ей – Жизнь! умели с честью защищать, И только лишь она. и потому непобедимой была в войне Отчизна-мать! Сегодня в школах ветераны З д е с ь н а ч и н а е т с я Р ос с и я «Уроки мужества» ведут Не о красотах речь хочу вести я – и прославляют неустанно Воспета много эта сторона. патриотизм, отвагу, труд. Кому-то – здесь кончается Россия, И мир спасли, и жизнь нам дали, А нам – здесь начинается она. им салютует вся страна, За вас за всех мы держим оборону, победно светится в медалях Далёкие родные земляки, семьдесят третья весна! 66

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Вдовы России Позволяла обстановка – брал отец аккордеон. Наши женщины – гордость России, Как уверенно и ловко на войну провожая любимых, обращался с другом он! целовали при всех, голосили, И лилась рекою песня, отпускать не хотели, родимых. по округе всей слышна, Будто знали: не все, ведь, вернутся, если быть душою вместе, будет горькой и женская доля, вражья сила не страшна! неизбывной тоской захлебнутся, В каждый праздник – вдовьей чаши испив поневоле. День Победы, в голубой цветущий май И любовь глубоко будут прятать, просит внук героя-деда: женихов не пуская к порогу, «Ну-ка, дедушка, сыграй!» а хранить свою верность так свято А когда уж сил не хватит только русские женщины могут. инструмент в руках держать, рядом правнук на подхвате, чтобы песни перенять. П од К у р с к о м Велика держава наша, Трель соловьиная рёвом машин захлебнулась, нас врагам не одолеть, вздрогнули танки в грохочущем яром рывке, есть, кому служить отважно, и содрогнулась земля от ужасного гула – есть, кому и песни петь! так начиналось сраженье на Курской дуге. Следом за танками шла боевая пехота, Не умолкнуть русской песне. лётчики с неба отважно громили врага, Русской воли не сломить. родину-мать защищали сыны-патриоты, Встанем дружно, встанем вместе, каждая крошка земли им была дорога. и Россия будет жить! Воля к победе бросала в сражения снова, огненным цветом июль сорок третьего цвёл, _____________________________________________ в русской земле выжжен след раскалённой подковы: Курск, Белогорье, Воронеж и город Орёл. Иннокентий МЕДВЕДЕВ Насмерть стояли и русские, и украинцы, г. Братск, Иркутская область. были киргизы, армяне, татары отваги полны, Член Союза писателей 21 века, Европейского конгресса наша победа в той битве добыта единством, литераторов. Член творческого совета журнала «Северо- Муйские огни». доблестью, мужеством, братством своим фронтовым. В мирные дни побывали мы в Курске Не гаснет памяти свеча с концертом – в край соловьиный любимые песни везли. Отец мой военный, отец мой – герой. Песня народная, словно душа, бессмертна, Он немца прогнал до Берлина. песня – она колыбель нашей русской земли. И с фронта вернулся с седой головой, Курская ярмарка, россыпь народных талантов, И вырастил Родине сына. дружбой народов опять оказалась сильна: разных умельцев, танцоров, певцов, Вложил он в него всю военную грусть музыкантов И светлую радость Победы... вновь собирала в июле под Курском страна. «Восславь, мой сынок, Великую Русь, Слава защитникам, подвигом жизнь осиявшим, Которую славили деды». гнавшим врага с необъятной родимой земли, чтоб воспевали любовь соловьи в мирной чаще, И родину-мать мне дано охранять, русские песни звучали и нивы цвели. Заветы отца соблюдая... И сына родного учу воевать – Защитника Отчего края. Б ое в ой а к к о р д е он Одарил нас май цветами, Война краше нет родной страны! Ветеранам с орденами поклониться мы должны. Всё в крови – Земля и Небо. В том далёком сорок пятом Днём и ночью льётся кровь. в мае кончилась война, Где бы я ни шёл и ни был, был отец на ней солдатом Смерть и кровь я вижу вновь. и хлебнул войны сполна. Кровь рассвета, кровь заката, Он мальчишкой призывался, Кровь земли и кровь воды, воевал на трёх фронтах, И назад нам нет возврата до Германии добрался, Средь вселенской чехарды. чтоб разбить фашистов в прах! И повсюду другом верным, Милосердны будьте, люди! задавая бравый тон, Бог храни вас и спаси!.. был с отцом его трофейный И салютом из орудий – боевой аккордеон. Мир желанный принеси! 67

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Александр БАЛТИН Мира отразить пристало тут. г. Москва Грандиозно корчится железо, Член Союза писателей Москвы, автор 84 книг (включая И стирается людская плоть. собрание сочинений в 5 томах). В действие последние резервы Включены. И вера, как оплот: Вера в предстающую победу, *** Ибо вариантов не дано. Зима и лето были не такими, Дым, огонь, и всё подобно бреду, Весна и осень были не такими, Операция «Уран»: одно Когда земля плыла в тяжёлом дыме, Наступленье обеспечит ныне Цвела огнём, и смерти оптом шли. Очищение земли от них – Синело небо, голубело небо, Верящей немыслимой твердыне И вечно безответно было небо, Рейха. Его молитвы тронуть не смогли. И момент не будет тих Никакой. Мешается громоздко Чернели танки, и леса чернели, С плотью и железом почва дней. Дотла деревни многие сгорели. Перелом войны. Клубится мощно Клубилась партизанская война Будущее, как огонь огней. Помимо основной, такой жестокой – Как будто все былые в ней одной _____________________________________________ Сошлись, гигантской и тысячеокой, Расплавившей сейчас предел земной. И подвиги без счёта совершались, Александр КОНОПЛЯ п.г.т. Буды, Харьковская обл., Украина И в сторону отбрасывались жалость Член Межрегионального союза писателей, Всеукраинского И состраданье – впрочем, не всегда. творческого союза «Конгресс литераторов Украины», Был страшен крест военного труда! Творческой ассоциации литераторов «Слобожанщина», а также Международного клуба православных литераторов Не города – а графика развалин. «Омилия». Автор 6 книг стихов. Кружило вороньё. Твой мозг ужален Былым, какого мощь себе с трудом Представить можешь. Но победа силы « В о т и у т ро д е в я т о г о м а я … » Вернёт народу. Жалко, что могилы Посвящается народу, победившему фашизм Она не может отменить притом. в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. *** К 75-летию Победы Могила неизвестного солдата в С т а л и н г р а д с к ой б и т в е Стоит меж дремлющих холмов И смотрит пристально сквозь луг куда-то 1 Из неземных своих миров. Статистика расскажет сколько Бомб, самолётов, танков, проч. Кем был ты, и пришёл, родной, откуда Под Сталинградом чёрной солью Мой край певучий защищать? Разлом войны означен: прок Не знал ведь, что навек в посёлке Буды Победы за любою смертью. У вербы будешь ты лежать… Массивы оптовых смертей. Земля с железом, с кровью смесью Придём с племянником в канун Победы, Давалась... С истиной огней. Чтоб сесть на лавке у креста Хребет надежды немцев сломан, И, твой покой укрыв зелёным пледом, Пластами отступает мрак. Влюбляться в чудные места. Никто не побеждает словом – Никто и никогда. Никак. *** 2 Совсем осталось вас немного, Паулюс командующий армией, Родные воины мои. Бесконечной кажется она. Но вновь кирзу надев в тревоге, Оборона Сталинграда – партия Святые видите бои. Выигрышной стать обречена. На ухо шепчете окопу: Чир и Цимла. Их рубеж. Отряды «От глупой смерти сохрани». Из передовых. И времени стирая копоть, Немецкий ход Друг другу жмёте пятерни. Истов, тут припомнить сцены ада Впору – устоять придётся хоть. И мирной, тихою ходьбою Бомбы город кроют, жар Люфтваффе. Несёте павшим свой кулеш, Танковые корпуса ползут, И светлой майскою порою Их зенитным батареям в кадре Берёте непростой рубеж. 68

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год П е р е д б ое м Был май торжественным и тихим, Был Дня Победы зрим венец, Я стрелять едва умею. И маятник сквозь годы тикал Жжёт солёный пот глаза. Святым биением сердец. И от поля смертью веет. Стынет неба бирюза. *** Канонада, канонада, Вот и утро Девятого мая! Самолётов слышен визг. Салютуют, спеша, воробьи. И для нечисти преградой Соловьиные песни взлетают, Лучик солнышка повис. Чтоб обнять все владенья свои. В голове смешались мысли, Салютуют восторженно сливы, Притаился в сердце страх. Обеляя округу собой, И рассвет уставшей рысью И взрываются зеленью ивы, Растворяется в мирах. Наслаждаясь сполна синевой. И светло на душе, и спокойно, И когда с врагом я встречусь И виднеется воинов рать, И мелькнёт мгновеньем жизнь, Вдаль плывущих бездонной рекою Пусть мне тихо скажет Вечность: За Отчизну свою умирать. – Не спеши, сынок, держись. Только дождик холодный и мелкий То сорвётся, то вдруг замолчит, *** Словно плачет о ком-то несмело – Либо мы погибнем здесь, – обратился Соколов к отряду, – И за кем-то несмело бежит. либо... кто-то должен будет остаться и огнём сдержать немцев до последней возможности. Тем временем мы уйдём через перевал... _____________________________________________ Из сборника «Чувство Родины», (Одесса. – Изд-во «Маяк», 1973) Миномётный град лютует. Ирина ИВАННИКОВА Скоро немцы в бой пойдут. г. Рязань Тропку-ниточку лесную Автор 3 книг стихов и прозы. Лауреат международной В плен так просто не возьмут. литературной премии «Златая цепь» (поэзия для детей, 2015). Я один лежу в окопе. В горы движется отряд. П ра д е д у И деревья мирно копят Дивной осени наряд. Брызги васильковые На реке ржаной Вот бегут, рыча, как звери, Расцветают снова и Шнапса крепкого глотнув. Плещутся волной. Пусть умру, но свято верю – Одолеем сатану. Ягода клубничная Вызрела кругом – Сжав приклад рукой до боли, На траву привычно я Смерть на волю отпущу. Выйду босиком. Эх, крестьянская ты доля! Прислонюсь к ограде да Ни о чём я не грущу! Вспомню, загрустив, Что сгубили прадеда И ползут, как змеи, фрицы. И война, и тиф, Прорывают мой рубеж. И душа моя, как птица, Что мечтал суровую В жёлтых кронах ищет брешь! Выдюжить войну, Слушать васильковую В поле тишину... *** Намазав ночь повидлом чёрным Что, к победе шествуя, На хлеб земли, я отдыхал. Умер по пути, Кострами воздух испечённый Чтоб могла в наследство я Сквозь щель окна в мой дом вползал. Мир приобрести, Мечтали где-то в небе звёзды, Чтоб жила без горя я И где-то пряталась луна. В крае васильков, Плыл ветер в лодке вдаль на вёслах, Не прервав истории Сидела рядом с ним весна. Будущих веков. 69

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Марк ПОЛЫКОВСКИЙ Вороньём налетела война – г. Ашдод, Израиль Погорельцы да пепелище... Литературный редактор Ашдодского журнала «Начало». А кому-то и мать родна – Автор 10 книг стихов и переводов. Под немецкий топор топорище. Коммунистов с жидами – в расход, И без отдыха дальше в поход... Песня попугая Не нашли, не шибко искали – Отлежался в хлеву солдат, Мой хозяин – И никто не донёс – свят-свят! Бездомный старик, Так и жили, дней не считали... Всё богатство его – шарманка. На перроне у полустанка, Мой хозяин – Причитая: «Эх, жил бы Сталин...» – Спьяну он дик, Крутит ручку былой фронтовик. Вылезает души изнанка, Целый день на шарманке сижу – Схомутала его Лубянка, Попугай по имени Ара, Он же верил: «Эх, знал бы Сталин...» – Знаю службу свою, не тужу, Колыма, Магадан, рудник. Хоть я стар, и давно подагра... И гнусавит шарманка вальсок, Сорок пятый, Победа, весна, Гражданин, отвлекись на часок, Возрождается жизнь в глубинке: Доставай поскорей полтину, «Эй, кому там светёлка тесна? Я тебе подыщу билет, Нынче танцы у нас в низинке!» В нём прочтёшь: «Счастьем полон свет», – Наплясавшись, упились всласть – И забудешь на миг рутину. Ну чихвостить колхозну власть: По указке, мол, жнут и сеют, Мой хозяин – А не так, как разум велит, Карельский мужик. Кажный ране был пьян и сыт – В детстве – лес, да лодка-кижанка, Ныне друг за дружкой глазеют... Да грибы, да шапка-ушанка, Первомай: «Да здравствует Сталин!» Мой хозяин... После – брага, дружки, змеевик... Ну да, материк – Не скатёрка, блин, самобранка, Жил себе не тужил до поры – Лишь стакан да хлеба буханка... В колдовских краях под Олонцем, Дуба дал, наконец-то, Сталин, Где нет спасу от мошкары Долбанул, видать, паралик. Под холодным карельским солнцем, Где озёр голубых – не счесть, Отпустила его Колыма, Где в лесах грибов – не унесть, Дали сидор, краюху хлеба По полгода – белые ночи, Да билет Магадан-Бугульма... А зимой – бесконечная тьма, Расцветать начинает верба, По трубу в сугробах дома... Он уже на краю села – Тут война – дни ещё короче... Всё спалило время дотла, Пощадило одну шарманку... Мой хозяин – Есть как есть – ни кола ни двора, Он был строевик, Протрезвел – и уже с утра Всех делов-то – шинель, да портянка, По-солдатски слепил землянку. Да заслуженная «Берданка», Политрук орёт: «С нами Сталин!» – Мой хозяин – Но и он вдруг к земле приник... Он пёр напрямик Пуля – дура, штык – молодец: И не думал, что жизнь – подлянка... «Твою мать!» – и вперёд, в атаку, Вот стоит он у полустанка, Но недолго бежал боец, Повторяет: «Бандит был Сталин, Не случилось ввязаться в драку. От бандита остался пшик...» Роты нет, и ротного нет, Над поляной чуть брезжит свет... Понял он: не убит, контужен... Самокат Тишина – ни своих, ни чужих, Ни старшин, ни солдат простых – Вдруг неожиданно, так некстати Никого. Но жив, хоть недужен... Взорвалось в памяти, Как тот безногий на «самокате» Мой хозяин – Просил у паперти. Не стон и не крик – На нём тельняшка и что-то ниже Подлечила его селянка, – Не первой свежести, Дров вязанка да щец лоханка... И я страшусь подойти поближе – Немчура вокруг, где там Сталин... Видать, попервости. Слава Богу, не большевик... Сидел он молча, пред ним пилотка 70

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Для подаяний; В простой одёже, Глоток пивка, табаку щепотка – Они – кто младше, кто старей – Предел мечтаний. На всех скорбящих матерей Таких на Зареке, у кладби́ща Лицом похожи. Немало было, Но в одночасье безногих нищих Как будто смыло. *** Не удалось повстречать мне больше Что, не спится, дед Михай? Того солдата, Молишь, падла, о прощенье И только память с годами горше За былое прегрешенье? – Саднит, ребята... Нет прощенья, полицай! Вспомни, кто был твой сосед, Богомаз С кем ты говорил на идиш, Кто взрастил тебя, подкидыш, – Ты кто, ответь мне? Кто спасал тебя от бед? – Богомаз. Кто помог отстроить дом – Встречал тебя я как-то раз После жуткого пожара? И видел, как ты малевал, – Кто тебя спас от угара? И мне напомнили овал Вспомни: твой сосед Шалом. На фоне неба, И губ упрямых уголки, С кем ты в Песах ел мацу, И глаз горящих угольки – Кушал халу по субботам? Краюху хлеба Пусть и был ты обормотом, В руках у нищенки одной. Но бежал, как сын к отцу, Она с протянутой рукой Стояла и глядела вдаль, Чтоб поведать о делах, В глазах её жила печаль – Хоть и был сосед евреем. Не видел горше, Как же стал ты лютым зверем?! И с губ неслышный рвался крик, Или понял: дело – швах? Мол, был бы жив её старик, Когда б не в Польше, Как нагрянула война, В забытом Господом селе Мигом стал ты полицаем. С кровавым следом на челе Что ты делал за сараем Остался спать в сырой земле... От темна и дотемна?! – Скажи, художник, С кого святых рисуешь ты, Где любовь твоя Рахель, Чья скорбь ложится на холсты, Аль забыл о недотроге? – Чтоб я, безбожник, Все сгорели в синагоге... В себя принять смог эту боль, Ты ж хотел в её постель, Которой – поперёк и вдоль – Мир этот полон! Но она дала обет Святые – с головы до пят, – Встать невинной под хупою. Твои мадонны всех простят, Может, был ты с перепою? Равняя павших. Всё одно – прощенья нет! А я?.. Я человек простой, Не богомолец, не святой, Что, не спится, дед Михай? Мне мил весенний травостой Всё в глазах мелькают лица? – И летний дождик, Знать, пришла пора молиться, Люблю по осени грибы, Бог ли, чёрт с тобой – нехай! Уютный быт лесной избы, Свой огородик... К а у н а с . I X ф ор т Но не научен я прощать, Мне больно, если плачет мать, Вновь над девятым фортом вороньё Скорбя о сыне, Повисло, как когда-то, чёрной тучей. Не возвратившемся с войны Верны они своей повадке сучьей, И не дождавшемся весны В их грае слышу я: «Враньё! Враньё!» В холодной стыни. И мне не жалко, если враг, Вокруг в полях не кошено жнивьё... Сражённый в битве за Рейхстаг, Всех в общей яме закопали кучей. Был сыном тоже, – Где, Верещагин, твой талант могучий?! Не пожалею, не прощу, Гора очков, ботиночек, рваньё... Я лучше тихо прошепчу: «Помилуй, Боже...» Их было тридцать тысяч убиенных: – Рисуй же женщин, богомаз, Литовские евреи, горстка пленных, И выставляй их напоказ С евреями французский эшелон... 71

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год О чём вороны каркают над фортом? Угасших этих звёзд координаты: О давней, в сорок третьем, встрече с чёртом, Майданек, Биркенау, Равенсбрюк... Он, зная ад, был очень удивлён... *) Строка из сонета «Встреча» Марины Цветаевой. О т ц у в Д е н ь П об е д ы П ос л е в ое н н о е д е т с т в о Диптих Завтра снова в детский сад, Снова игры, снова сказки, 1 С горки ледяной салазки Мне рассказы твои о войне, как мольба, Нас промчат сто раз подряд. Не забыть, где месили вы грязь. Неужели на мне обрывается связь? – Утром – каша, на обед День Победы – второй без тебя. Руки славной тёти Жени Нам налепят вновь пельмени. Мои дети ещё что-то помнят и чтут, – Двадцать восемь непосед: Души им не сковал мороз, – И медали, что ты ещё с фронта привёз, – Ленка, Олька, Марк, Борис – На блошиный развал не снесут. Будут требовать добавки По пельмешке, только Славке Рюмку водки налью и взгрустну о тебе Принесут в тарелке рис. В этот маем обласканный день. Славка тощий, как червяк, Как и ты, я сполна благодарен судьбе, Славку вырастила тётя, Только жаль – не цветёт здесь сирень... Тётя вечно на работе, И одет он кое-как. 2 Мать у Славки на войне Мне нашёптывает вновь память Санитаркою служила, О давно прошедших годах... Прошлого не ворошила Я ведь не был с тобой в Петсамо И работала вдвойне... И не мёрз в карельских лесах, А потом – для всех компот. Не форсировал Свирь с медсанбатом Но какой! – из ананасов, И не спал на сырой земле... Из лендлизовских запасов. Колька Паршин – идиот! Ты ушёл, и тебя нет рядом, Только лучик из царства теней... Ананасов он не ест. И не надо, мы поможем, 9.05.09 По куску себе положим, А ему дадим замест – Х о л ок ос т Кушай, Колька, нам не жаль, Хлеба чёрного горбушку, Они не умирают никогда, И дадим в придачу сушку Так и бредут в пыли по бездорожью – И от «Вальтера» деталь. По всей Европе, по осенней пожне, За сараем во дворе Не зная и не ведая – куда... Мы нашли вчера патроны – Не иначе как шпионы Их разметала ненависть по свету, Обронили на заре. Их имена – лишь цифры на запястье Отметкой о слепом еврейском счастье. Я в газете видел сам, И нет вопросов, есть одни ответы... Что вокруг полно шпионов, Даже дворник наш Ионов, У него большущий шрам. В а г он ы А патроны я хотел Куда-то вдаль покорно шли вагоны*... Бросить дома прямо в печку, На стыках рельсов дробный перестук – Жаль, их папа бросил в речку, Как стук сердец загубленных подруг... Говорит, чтоб я не смел Бессмысленно шальные перегоны Всё тащить к себе домой – Отмеривали скотные вагоны То патроны, то железки, Под мерное зловещее тук-тук... То от медных труб обрезки – Усталое сплетенье ног и рук, «Скоро ужин, руки мой!» И ночи – бесконечны и зловонны... Покорно в никуда бегут вагоны – А наутро – в детский сад. Нет сил, почти совсем умолкли стоны. Шапка, шарфик, рукавички, Чечёточный колёсный перестук Радостно щебечут птички... Да жёлтых звёзд давидовы заплаты... Сколько ж лет тому назад?.. 72

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Леонид КАРПОВ Пятнадцать, десять, пять... Республика Карелия И вот всего два метра Ремонтник ж/д. Публиковался в местных СМИ, в журнале Меж нами в удушающем дыму! «Северо-Муйские огни» (№2-2016). Ну, всё, теперь пора! И я быстрее ветра, Как на свиданье, бросился к нему! Да в но о т г ор ел и п ож а ры во йны .. . Он даже не успел хотя бы удивиться Трёхгранному штыку в своей груди, А я уже стрелял, не вглядываясь в лица, *** По тем, что появлялись впереди! Давно отгорели пожары войны. Но, мхом да листвою укрыты, Прощения просить, конечно, я не буду: В лесах до сих пор спят России сыны Так вышло – он своё отвоевал! И ждут поминальной молитвы. И, может, через миг про этот бой забуду, Над ними то сосны скрипят на ветру, Сражённый пулей-дурой наповал! То грустно щебечет синица, То, слёзы роняя всю ночь, поутру Но пусть его родня, читая похоронку, Росою трава серебрится. И безутешно плача и крича, Их душам в шинелях, пробитых насквозь, Запомнят навсегда, что в русскую сторонку Не ведомо даже сегодня, Ходить – ходи, да только без меча! Что им до сих пор так и не удалось Проследовать в царство Господне! Им снится, что бой не закончен пока, Н е н а п и с а н н ое п и с ь м о И даже тела не остыли. Что будет Победа! И чья-то рука Мы о засаде ничего не знали, Разложит цветы на могиле! Шагая, не таясь, к плечу плечо. Простите, герои, за этот обман И те, кто не убитыми упали, Потомков, не знающих горя! Разведку материли горячо! За то, что над вами лишь неба курган, Стреляя в лес, ослепшие от злобы, Да леса зелёное море! Недрогнувшие, даже в смертный час, За то, Мы гибли, и друзей просили, чтобы что лишь горстка людей до сих пор, Они молились Господу за нас! Без устали и сожаленья, По нам свинцовый град без перебоя Всё делает, чтоб отменить приговор, Хлестал из пулемётного ствола! Вас бросивший в бездну Забвенья! И кровь, почти кипящая от боя, Рекой на клюкву спелую текла! Майор кричал: «Произошла осечка, П ое д и н ок И надо отводить остатки сил!» Но видимо для чуда нет местечка Патронов больше нет! Мы ждём, когда поближе Там, где хватает места для могил! Подкатится фашистский авангард! От взрывов мин, швырявших в небо кочки, От дыма не вздохнуть, но я отлично вижу Жгло холодом спинные позвонки! Того, чей мне так нужен автомат! И тут пронёсся возглас по цепочке: Он вроде не смельчак: бежит, согнув колени, «Хорош лежать, пристёгивай штыки! И вздрагивает, слыша мины гул. Двум – не бывать, одну – чего бояться?! Что ж, это хорошо! И, сбросив груз сомнений, Коли врага, патроны зря не трать! Я штык к своей винтовке пристегнул! Давайте же покажем фрицам, братцы, Как надо жить и надо умирать!» Всё чётче мерный стук подкованных ботинок На фронте смерть ведёт игру без правил, И бряцанье медали на груди. А у меня козырной карты нет! Я объясню тебе, что значит поединок, Прости, жена, за то, что я оставил Ты только путь попроще не найди! Тебя вдовой в неполных двадцать лет! Быть может, по моей деревне ты недавно И посреди карельского болота, Шёл, закатав по локоть рукава! Уткнувшись в мох пробитой головой, А если это так, то значит и подавно Мне не узнать, спаслась ли наша рота, На жизнь твою имею я права! По той причине, что я не живой! Мы прежде много раз сходились в рукопашной С подобной категорией парней! Боль И так же, как тебе, сейчас мне очень страшно, Но у меня задача поважней! Враг приближался... С каждым днём Всё ближе падали снаряды, Я не построил дом и не имею сына, А горизонт пылал огнём И вырастить мечтаю целый сад! Незатихавшей канонады. Ты с виду – будь здоров! Да только всё едино И, словно корпус корабля, Я конфискую этот автомат! Попавший под удары шквала, 73

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Изнеможённая земля Нам было ясно, что вот-вот То содрогалась, то стонала. Враг сдастся, или отойдёт! Казалось, миром правит страх, Но только чёртов пулемёт А смерть от крови опьянела. Не знал об этом! И, обезумев, сеет прах Глотая слёзы и песок, Там, где вчера пшеница зрела. Наш полумёртвый взвод залёг, А обожжённый небосвод, И мы прощались кто с кем мог Пугаясь своего бессилья, И с белым светом! Парит так низко, что вот-вот Сорвётся вниз, ломая крылья! Тут взводный вынул партбилет В избе, протопленной с утра, И прохрипел: «Вот мой совет: Дед обнял внука у порога. Вы на рожон в расцвете лет «Видать, пришла твоя пора Не лезьте сдуру!» Понюхать пороха немного! А сам порхнул, как мотылёк Попотчуй ворога свинцом, На свой последний огонёк, Да так, чтоб драпал без оглядки. И, распластавшись, грудью лёг А если встретишься с отцом, На амбразуру... Скажи, что дома всё в порядке!» Враг был коварен и силён, Когда к нам подтянулся тыл, И нас мечтал обречь на муки. Комбат живым по «сто» налил, Но грянул день, и поднял он И долго политрук бродил Запятнанные кровью руки! По полю брани... А где-то в дальнем далеке А я, виновный без вины, Старик, хмельной от самогонки, Вплоть до Победы видел сны, Рыдал, сжимая в кулаке Как он зовёт: «За мной, сыны! Две пожелтевших похоронки! Вперёд, славяне!» Старлей Б е з в е с т и п р оп а в ш и е Едва мы начали скучать, В том списке, где одни сплошные даты, Пришла депеша: «Наступать!» Вы наших не отыщете имён. Что ж, это лучше, чем копать Мы – без вести пропавшие солдаты, Весь день траншеи! Не принятые в Вечный Легион! Старлей скомандовал: «Вперёд! Для нас, официально не убитых, Взять высоту обязан взвод! На чьих делах поставлен жирный крест, А если кто-нибудь струхнёт – Среди фамилий на гранитных плитах Я дам по шее!» В итоге не нашлось свободных мест! А сопка высится вдали Останкам нашим где и как попало Так, словно это – грудь Земли! Солдатская судьба нашла приют. И мы помчались, как могли, И вышло вдруг, что всё война списала, Чтоб к ней прижаться! А истину искать – опасный труд! Но дот, торчащий, как сосок, Дал очередь наискосок, Не дай Господь, а вдруг мы – дезертиры, И тем, кто вовремя не лёг, Предатели и прочий тёмный сброд, Уж не подняться! И не годимся в мёртвые кумиры, А вроде как совсем наоборот! Старлей заминке был не рад, Нас поимённо помнят только жёны, И, заряжая автомат, Да те, кто выжил всем смертям назло. Орал: «Вам хочется в штрафбат?! Они не верят домыслам, и склонны За мной, сыночки!» Считать, что просто нам не повезло! Да, наш комвзвода был не прост! Он так поставил свой вопрос, Ведь в хаосе военных лихолетий, Что мы поднялись в полный рост Бросаясь грудью на свинцовый шквал, Без проволочки! На долю причитавшихся бессмертий Никто из нас и не претендовал! Когда ты слышишь сердца стук, Исчезнувшие в море и на суше, О смерти думать не досуг! Мы перевоплотились в облака, И мы бежим, сжимая круг, И наши неприкаянные души, К вершине строго! Роняя слёзы, шепчут свысока: И каждый третий, верь-не верь, Оскалил зубы, словно зверь! «Мы, без вести пропавшие солдаты, А в небе радуга, как дверь Чьим обелиском стала неба высь, В приёмной Бога! Поймите же, совсем не виноваты, Что потерявшись, так и не нашлись!» 74

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Т р е т и й п ос л е Б ог а Не заробею и шагну в огонь. Туда, где даже пулям места мало! «Эй, новичок! – сказал мне штурман строго, – Приказывай, но честь мою не тронь. Команда с этих пор – твоя семья! Она не заслужила трибунала! Наш капитан – он первый после Бога! Ну а второй за ним – по штату – я. Там, позади, погибшие друзья, И смерть за мной спешит, летит по следу! Свой сухогруз, нарвавшийся на мину, Выходит так, что жить уже нельзя, Хоть не легко – теперь забудь и впредь А я согласен только на победу! Люби, как маму, эту субмарину И потому не выдержу опять, И будь готов с ней жить и умереть!» Взметнусь и закричу: «Вперёд, пехота!» Пусть фрицы знают – им не устоять, А я не стал рвать на груди тельняшку Ведь мы не кто-нибудь – штрафная рота! И орден доставать из рундука, Мол, ты второй, а совершил промашку, Не разглядев в «салаге» «старика»! Клятва Мне почему-то было неохота Рассказывать, смакуя каждый слог, Я до войны имел два срока О том, как из ручного пулемёта За хулиганство и грабёж. Над Чёрным морем «Юнкерса» поджёг! И, если назревала склока, Хватался тотчас же за нож! О том, как мы сбивали пламя в трюме, А он учился в институте, Чтоб уберечь соседний, полный мин! Гордился модным пиджаком, Как боцман от жары ополоумел И, как я думал, был по сути И стал белее снега от седин! Холёным маминым сынком! Я лес валил, набив мозоли Как после боя, стоя у насосов, Во всю блатную пятерню, Ещё держались сутки на плаву! И, вот вам крест, мечтал о воле Хотелось жить! Но не было вопросов: Не меньше сотни раз на дню! «А может, бросить? Может, доплыву?» А он ходил в библиотеку Акустик – это и глаза и уши Под ручку с юною мадам, Подлодки, уходящей в глубину. И знать не знал, что где-то «зэку» Нас будут ждать с победою на суше, Прикладом били по зубам! И я ничьих надежд не обману! Но грянул гром! И наши души Сплотил стрелковый батальон! Я отнесусь к своей работе строго: Под стоны мин и вой «Катюши» Надеяться на чудо не по мне! Мы вместе гнали фрицев вон! Ведь я по штату – третий после Бога! Он по ночам читал мне Блока, Пусть это штурман скажет «салажне»! А я ему шил сапоги, И нас, седеющих до срока, Боялись до смерти враги! Ш т р а ф н а я р от а Он стал не другом мне, а братом, Пусть даже чокнутым слегка! Я на судьбу обиду не таю Мы спали под одним бушлатом И радуюсь у занятого дота, И дрались об руку рука! Что жив-здоров и всё ещё в строю, И после боя, спирта флягу Пусть даже этот строй – штрафная рота! На уцелевших поделив, Мне особист читал, потупив взор: Мы молча пили за отвагу «Был окружён... пленён... бежал! И всё же Тех, кто погиб, и тех, кто жив! Теперь ты должен кровью смыть позор!» Эх, до чего ж мне одиноко А мне хотелось дать ему по роже. У стен Рейхстага слушать вальс! Мой друг лежит в земле глубоко, Но я стерпел, как после много раз Не ведая, что жизнь мне спас! Терпел холодный душ сырой землянки, Ведь в том сраженье у Белграда, И вшей, и голодуху, и приказ Когда снаряд его убил, Идти в «штыки» на вражеские танки! Он прежде вытащил из ада Меня, контуженного, в тыл! И взгляд того, кто где-то за спиной Прости, браток! Я нашей маме Держал всех нас на мушке пулемёта Всё расскажу про подвиг твой! Так, словно это было не со мной, Жизнь покуражилась над нами, И наша рота – не штрафная рота! Коль ты погиб, а я живой! Привыкнуть, братцы, можно ко всему. Рождённые жестоким веком, Не время для обид. Прикончим гада! Мы вместе защищали Русь! Вот я чуток дыхание уйму Поверь, я стану Человеком, И, видит бог, всё сделаю, как надо! И Блока выучить клянусь! 75

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год 9 д ек а бря 19 4 3. Д е н ь П об е д ы Ден ь р ож д ен ия С т ал ин а Он сегодня встанет утром рано, Пурга, умаявшись к утру, Словно торопя начало дня, Позёмкой уползла к Днепру. И в глазах седого ветерана И мы, придвинувшись к костру, Вспыхнут блики Вечного Огня! Судили так и сяк И, смахнув дрожащею рукою О том, что новый наш комбат Ту слезу, которой нет цены, Уж больно жаден до наград, Вспомнит он, с любовью и тоскою, А это для простых солдат Юность, не пришедшую с войны! Всегда не добрый знак! Где ты, та девчонка в сарафане, Прячущая взгляд свой без причин? К обеду тучи унесло Может быть, в каком-нибудь кургане За близлежащее село, Ты лежишь одна среди мужчин?! И старшина промолвил зло: Или дошагала до Берлина «Пора бы и поесть!» И, под громогласное «ура!», Но в обстановке фронтовой На Рейхстаге написала: «Нина. Маршрут у кухни полевой Гвардии-ефрейтор. Медсестра»?! Не предсказуемый такой, Он сегодня, как не раз бывало, Что постных дней не счесть! На мгновенье станет молодым! Пусть война всё лучшее отняла В штабной землянке, как назло, И надежды превратила в дым! Уютно, сухо и тепло. Пусть невыносима боль утраты И патефон, раскрыв хайло, Тех, кого любил – ему ль не знать Расплакаться готов! То, что ради этой светлой даты К такому празднику комбат Стоило и жить, и умирать! Припас коньяк и шоколад, И пару пламенных цитат Из ленинских трудов! Р а с с т ре л Так вышло – мы не взяли высоту, Когда настал веселья пик А это значит – виноват комроты. И тосты перешли на крик, И особист с цигаркою во рту Тут сам собою и возник Отвёл меня за взорванные доты! Приказ (куда смелей?!) - В честь всенародных именин Здесь двести необстрелянных бойцов, Отца и русских и грузин, Голодных и уставших от похода, Взять хутор, что торчал один, Сейчас узнают, что закон суров Как перст, среди полей! К таким, как я, защитникам народа! Не гады ли?! Как ни юли, Я подошёл к воронке не спеша А всё же пядь родной земли! И встал, перекрестившись, к ней спиною. Мы – ноги в руки и пошли, Чекист ещё читает, а душа Кто с радостью, кто без! Уже парит высоко надо мною! Забыв про холод и про сон, Она давно устала видеть смерть, Шесть раз бросался батальон Ей хочется покоя – ну и ладно, На укреплённый гарнизон Ведь для меня сегодня умереть Карателей СС! Ничуть не страшно, а скорей досадно! Когда вдруг вспыхнула луна, Простите те, кто был со мной в бою, Нам стало ясно: всё, хана! Кто отдал жизни за святое дело! Видать, Рябому не нужна Я сгинул с вами и теперь стою, Сегодня весть о том, Погибший, в ожидании расстрела! Что командир наш на «ура» Мне очень жаль лишь жёнку, да детей, Взял деревеньку у Днепра, Оставшихся без «пайки за солдата», И наградить его пора – Да то, что мне из тысячи смертей Не нынче, так потом! Досталась та, что пуще всех горбата! Чуть позже повар, пряча взгляд, Послушай, беспощадный, не тяни – Хрипел и мямлил невпопад: Без приговора всё предельно ясно! «Простите, братцы... виноват... Ты пожалей вновь прибывших, они Поешьте... хватит всем...». Ещё узнают, как война ужасна! И шмыгал носом в тишине. Ты накорми их досыта хоть раз, Что ж, на войне, как на войне! Покуда, отхлебнув из фляги водки, Но с той поры, поверьте мне, Не отдал им, полуживым, приказ Я в этот день... не ем! Пойти и лечь на склоне той высотки! 76

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Ну, всё... Похоже – кончен диалог И через час, голодный и сырой, Рассудка и железного устава. Цедя холодный спирт из мятой кружки, Я в этой жизни сделал всё, что смог. Подумал я о том, что звёздный рой Прощайте же, бессмертие и слава! Не что иное, как Его веснушки! Но только ты, мой повзрослевший сын, Узнав о нас, убитых перед строем, В ос ь м ой . 1 9 4 2 г . Поверь, что между «трусов» был один, Как минимум, кто умирал героем! Скоро сутки, как, без остановки, Хлещет дождь – ноябрьский, ледяной... Я щекой прильнул к своей винтовке Веснушки. 1942 г. И милуюсь с нею, как с женой! Мой взводный, вечно хмурый, словно чёрт, Я шепчу ей: «Ты гляди, подруга, Вдруг ухмыльнулся и сказал устало: В самый важный миг не подведи, «Сегодня ночью делаем проход А не то мне будет очень туго На минном поле, чтоб оно пропало! С пулевым отверстием в груди!» Пойдём: я, ты и тот рябой боец, Скоро сутки я лежу в засаде, Что к нам из окруженья вышел с боем. С головой засыпанный листвой. Гутарят – он по этой части спец. За речушкой, словно на параде, Ну а покуда – отдыхать обоим!» Важно ходит немец – часовой! Ночь задалась – ни месяца, ни звёзд, Крупный дядька в новенькой шинели На радость всем троим, как по заказу! И в хрустящих кожей сапогах! И этот, что пробился (вот прохвост!), А меня до крови вши заели На первую из мин наткнулся сразу! И, что непонятно, на ногах! Он разобрался с нею в чёрной мгле То и дело из штабной землянки Как ювелир, вооружённый лупой, Выбегает бравый вестовой. И поползли мы дальше, по Земле, Он, должно быть, прежде, на «гражданке», Не веря в то, что Смерть бывает глупой! Был для юной Марты в доску свой! Работа – как работа... Тут, браток, Целовал ей пухленькие губки Знай – не зевай, но делай всё без спешки. И шептал немало нежных слов, Иначе, стоит дёрнуться чуток, А теперь, в армейском полушубке, Достанется, всем сразу, «на орешки»! Мнит себя властителем миров! Уж сколько я «перепахал» полей, Сколько вас тут? Повар, врач, цирюльник, Напичканных довольно разной дрянью, Конюх и, кажись, ещё кузнец... Но этот, что стал третьим, дуралей, Положил бы я их всех в багульник! Похоже – к нам прибился по призванью! Семь патронов – и дождю конец! Ночь на исходе... вроде всё «зер гут», Завалюсь в натопленной землянке и взводный сделал знак: «Идём обратно». На прожжённый худенький тюфяк... Ну что же, поживём ещё... И тут Я ведь тоже, кстати, на «гражданке», тот, незнакомый, прохрипел: «Ребята... Был по части девок – не дурак! ещё одна... придётся попотеть... Но, увы... Я жду того – восьмого! здесь механизм... мне непонятный что-то... Донесла разведка – генерал! вы возвращайтесь... скоро буду, ведь На его, желанного такого, фартовый я... шуруй домой, пехота». Сквозь прицел ещё я не взирал! И мы «ушли», утюжа мокрый снег Интересно – дылда, коротышка, Озябшими от сырости телами. Толстый, тощий, рыжий, аль блондин? Там, позади, обычный человек, Да для нас с тобой, моя «малышка», Скорей всего, уже простился с нами! Если разобраться – хрен один! Он просто ждал, когда мы уползём Глянь-ка, вышел! Наконец-то! Томно Подальше от проклятой этой мины, Посмотрел на небо из под век... А мы с тоскою думали о нём – Выглядит неважно, даже скромно... О прикрывавшем грудью наши спины! Так себе – обычный человек... Как ни смотри – всё просто на войне. Человек?!! Да кто тебе, паскуда, Любой из нас готов к смертельной сече! Право дал на эту вот войну?!! Раздался взрыв и, где-то в вышине, Пуля, ты лети!!! А я, покуда, Вдруг загорелись звёзды, словно свечи! «Ублажу» ещё семь раз «жену»! 77

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Елена СМОЛИЦКАЯ *** г. Воронеж Полюбить – когда сёла в огне, Родилась в г. Боброве Воронежской области. Окончила Полюбить – когда смерть на пороге, юридический факультет и аспирантуру ВГУ. Кандидат И молиться – когда в тишине юридических наук. Преподаёт в Воронежском юридическом техникуме и ВГУ. Автор сборника «Девушка с зонтиком». Только шёпотом можно – о Боге. Староста поэтического клуба «Левобережье». Участник Совещания молодых литераторов 2016 г. Член Молодёжного Улыбнуться – зачеркивать страх, Совета при Департаменте культуры Воронежской области. Танцевать – на секретной квартире, Песню петь – когда крик на устах Разрывает всё светлое в мире. И з ц и к л а « Г о р е л а м о л од ос т ь » Верить в счастье – под грохотом бомб, Стихотворения данного цикла посвящаются юным героям Ждать свиданья – не верить разлуке, подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия», Выполнять без остатка свой долг, боровшимся с фашистами в оккупированном г. Краснодоне. Несмотря на угрозы и муки. Юноши и девушки стойко перенесли жесточайшие пытки гитлеровцев и были сброшены в глубокую шахту. На казнь они Распрямиться! Плевать, что расстрел! шли с песней. Вспомнить самых родных и любимых, В 2018 году исполняется 75 лет с момента гибели юных героев. И раскаяться, что не успел Сделать больше для улиц родимых. О л е г у К о ш е в ом у И надеждою – жизнь утвердить! И бесстрашием – жизнь утвердить! Светловолосый милый паренёк Гордым подвигом – жизнь утвердить!.. С душой поэта, сердцем очень нежным, До последнего мига – любить. Стать крепче стали ты однажды смог – Огромным, сильным, как рассвет – безбрежным. П ос л е д н е е с в и д а н и е Твой юный подвиг помнит вся страна... Посвящается Ивану Земнухову Всего шестнадцать, а виски – седые! и Клаве Ковалёвой Горючей боли ты хлебнул сполна, Последнее свидание с любимой Пал страшной смертью в годы молодые. В бараке леденелом перед казнью. Она положит ласковую руку Как много улиц, песен и стихов На острое кровавое плечо. С благоговеньем вторят это имя... А в нашем небе – светлом, без оков – Здесь много их. Кто молится, кто плачет, Твои глаза всё смотрят часовыми. Кто гордо «не сдавайтесь» повторяет... И все они, сливаясь воедино, Напоминают раненого зверя. Лакмус жизни Скажи, кто твой герой, и я скажу, кто ты. А Ваня дышит горячо, неровно И думает о самом сокровенном Ваш подвиг жив, и не было разлуки, И о мечтах возвышенных, которым Ведь ваши души вечно среди нас. Теперь уж не дано осуществиться. И мы, бледнея, вспоминаем муки, Что камнепадом рухнули на вас. А Клава дышит нежно и смиренно И смотрит на любимого украдкой, Но вы смогли, как древние Атланты, В истерзанных чертах всё так же видя Подставить миру крепкое плечо. Нетленное и милое лицо. А я шнурую нежные пуанты, О ваших судьбах плачу горячо. В минутах горьких уходящей жизни Зарделось изувеченное счастье. А я смогла бы? И на сердце жутко. Как встретились они в минуты казни – Не знаю даже. Видимо, слаба... Так больше никогда не расставались. Но преклоняюсь! Помню! И не шутка, Что я от сердца вам пишу слова. Г е р ои , н а у ч и т е н а с л ю б и т ь ! Предатель-трус, прищурясь, хитро скажет: «Они сглупили и погибли зря!» Отважные – неистово молчат Но жизнь мудра. Она ещё покажет, И шлют своё высокое посланье, Чего же стоит светлая заря. Что заполняет самый важный чат, Пронизывая нити Мирозданья. Но жизнь мудра! Она, конечно, спросит, А мы живём, не помня о былом, Кто твой герой и в чём твоя мечта... И не листаем жёлтые страницы, Обрящет силу тот, кто света просит! Оставив бесконечность на потом, Но горе тем, в ком ложь и пустота. Забыв их героические лица. 78

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Коль повторится горестный урок, Максим САФИУЛИН И чаша боли снова разольётся, г. Усть-Илимск, Иркутская обл. Для них настанет триумфальный срок, Руководитель творческого объединения «Стимул». Автор 5 книг И в наших душах голос их пробьётся. стихов и малой прозы. Лауреат литературной премии «В поисках правды и справедливости». Награждён медалью «За активную гражданскую позицию и патриотизм». Звание Герои! Научите нас любить, «Лучший творческий деятель России» (национальная Быть сильными, не знать преград и страха! общественная награда «Будущее России»). И, может, мы сумеем отвратить Тот ход событий, где лютует плаха. Д е т и , н е з н а в ш и е в ой н ы Без времени ушедшие, вы впрок Пошлите нам своё предупрежденье, Какое это счастье, дети, Чтоб мы испили мудрости глоток, Что мы не ведали войны. Чтоб мы узрели Божье Провиденье. Не знали никогда на свете, Как взрыв возник из тишины, Коль искра сильных разгорится в нас, Стрельбы, смертей, убитых судеб Мы разрешим судьбы головоломки, И ужас душных лагерей, И жизнь прекрасной сделать без прикрас Где жили и погибли люди, Сумеем мы, достойные потомки. Что не обняли матерей. Кто добывал для фронта воду, _____________________________________________ А сам был беден и раздет, И кто сражался за свободу Страны, которой больше нет. Игорь ДАДАШЕВ Нет той страны и нет тех жизней, г. Магадан Но память оставляет след О тех, кто всё отдал Отчизне, Чтоб мы смогли прожить без бед, Чтоб мир настал на белом свете – Великий мир для всей страны. У Сталинграда Какое это счастье, дети, Что мы не ведали войны. В кромешной темноте беззвёздной Ракет сигнальных в небе рой, Артподготовкою серьёзной С л ё з ы в е т е ра н а Пехоты прикрывают строй. Чистое небо 9-го мая! Значит, сегодня не будет дождей. Лежим. Дрожим. Пот льёт за ворот. Кружатся птицы, лучами играя, Там впереди высотка. Враг. Песни поют для хороших людей. Шальною пулею распорот Люди друг друга улыбкой встречают, Кисет. Просыпал весь табак. Гордо с шарами идёт детвора. Старый и малый – тут все понимают: Сейчас бы затянуться дымом, Мы победили! С победой! Ура! Да вспомнить милый отчий дом. Вновь ветеранов седых каждый славит! Земля родная встала дыбом, В мае сюда приходя каждый раз, Бьёт по щеке мне глины ком. Дедушка робко гвоздику оставит, Снова слеза покатилась из глаз. Вжимаясь в землю, ожидая Мальчик, увидев, что дедушка плачет, Момент атаки, весь дрожу, Горечь обиды заметил в глазах. От нетерпения сгорая, «Дедушка, миленький, что это значит? Грызу приклад для куражу. Вроде победа, а ты весь в слезах... Может, чего о войне мы не знали?» Ножом изрезаны насечки, Взгляд свой в небесный подняв потолок, Зарубка – жизнь, с десяток их. Правой рукой он поправил медали, Бьёт карабин мой без осечки, Неторопливо начав монолог: Чужие смерти за своих. «Вы о войне узнавали из книжек. Счастье, что вы не знавали войны. У русских долг не пропадает, А миллионы девчонок, мальчишек Мы с платежом не временим, Жизни отдали свои для страны... Артподготовка затихает, Был я танкистом в лихом сорок первом... Встаём. В штыки. Вперёд. Бежим. Сразу со школы призвали на фронт. Бил мелкий дождик по каске и нервам. Меня ужалила в грудь пуля, Шёл мне тогда лишь семнадцатый год. Остановила на бегу, В танке, в команде тогда находились Сорок второй. Конец июля. Самые верные в мире друзья! Вот Дон. Вот я. На берегу... Хлебом, водою друг с другом делились Колька, Серёга, Володька и я... 79

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Каждый из нас полон злости, отваги... Всем нам казалось, что это про нас! Ольга ФОКИНА г. Усть-Илимск, Иркутская обл. Мы ведь не воины были. Салаги. Член Союза журналистов России. Координатор творческого Страшно... Что делать? Приказ есть приказ. объединения «СТИМУЛ». Автор 5 книг стихов и малой прозы. Едем за линию фронта устало. Выпускница отделения журналистики филологического Едем туда, где война наших бьёт... факультета ННГУ им. Н. И. Лобачевского. Звание «Лучший Кажет она своё адское жало... журналист России» (национальная общественная награда Нам приказали – за дело! Вперёд! «Будущее России»). Лауреат международного поэтического Вдруг мощный взрыв. Нас настигла бомбёжка. конкурса «Новые голоса», международной премии «Золотое Копоть и дым, так что нечем дышать. сердце», финалист премии им. А. Ахматовой. «Живы там? Колька... Володька... Серёжка...» Только никто не спешил отвечать. Вспомнились дом и родная Сосновка, В з г л я д с н е б е с , к а к с ов е с т ь с е рд ц а Речка, поля и родимая мать... Где же вы, Колька, Серёга и Вовка? Народ, посмотрите на небо, на чистое! Нет, мне не время сейчас умирать. Улыбки героев в седых облаках... Надо дойти до конца, до победы, Чтоб пробудить память у молодых, Спасибо за небо, за солнце лучистое, Как воевали отцы их и деды, За мир, что нам деды несли на руках. Многих, увы, не осталось в живых. В пыли, под завалами, вечными взрывами, В память о них, с сорок пятого года Страна не осталась униженной, нет! В мае я молча сюда прихожу, Каким героизмом, какими же силами Тихо любуюсь на неба свободу, Вы нам принесли луч заветных побед! Слушаю птиц и цветок положу. Скитания вечные, силы могучие, Вспомню друзей, тех, кого больше нету... Бойцы, что нередко сходили с пути... Жаль, не пойму до сих пор одного: Вы годы оставив свои наилучшие, Потом и кровью ковали Победу! Гранаты бросали, шепча до пяти... Только зачем и, сынок, для кого? Вы долго в пути дожидаясь победного Разве для тех, кто дерёт нынче глотку? Салюта, который позволил рыдать, Слов «долг» и «честь» кто с рожденья не знал, Боролись с фашизмом, идя до последнего... Совесть свою променял кто на водку, Чтоб внуки сегодня смогли вам сказать – Кто с сигаретой одной воевал? Очень обидно, что дети и внуки, Спасибо родимые, дедушки милые, Не прочитав ни поэм, ни стихов, Что не посрамили российскую честь, Не изучив ни единой науки, Спасибо вам, бабушки, женскою силою Жизни вдруг учат своих стариков... В тылу приближали победную весть. Не обижаюсь на них, не серчаю...» – «Спасибо!» – то малое и незаметное, И фронтовик улыбнулся хитро, – Что можем мы вам, ветеранам, сказать, «Верю в Россию, надеюсь и знаю, За ваше терпенье, борьбу беззаветную... Что победить всё же сможет добро!» Спасибо, что мир мы сумели познать. Спасибо за небо, за солнце чудесное, За взгляд тот с небес, что сумел нас сберечь. *** Вы ангелом стали, защитой небесною Доблестным, мужественным ветеранам Великой Отечественной войны посвящается... И совестью нашей в момент тёплых встреч. Их характер и волю ничем не сломать, Только взгляд стал грустнее с годами. Г и м н а с т ё р к и – д ос т ой н ы м ! Долг святой – им отец, ну а Родина – мать! Шли на фронт помогать пацанами. Лежит гимнастёрка на тумбочке смято, Не щадила война, но вернулись они, Лежит и ремень на полу. Чтоб поведать о славной Победе! Те вещи, что были для прадедов святы, За Отчизну достойно сражались сыны, Сегодня заносят в хвалу. Не имея ни злата, ни меди. Подростки на фото слегка озорные Но хотелось дойти, чтоб другим рассказать, Покажут мундиры свои. Как давила беда в грудь и в плечи. По праздникам были «зайчата» смешные, – Их характер и волю ничем не сломать – «В войну» нарядятся они. Сила духа и вера всех крепче. Когда-то и плакали в этих мундирах, Пусть во славу страны сотни труб зазвучат, Сегодня с улыбкой в глазах. Чтобы вся молодёжь наша знала Молю, чтобы небо всегда было мирным, О великом сражении советских солдат, Чтоб знать о войне на словах. Ведь солдат тех осталось так мало. Пусть детские лица счастливые эти И вчера, и сегодня мы помнить должны Тех героев поистине главных, – Не знают тех тягот войны. То, что сделал солдат для прекрасной страны Пусть носят мундиры с достоинством дети, И для всех её жителей славных! Достойные наши сыны! 80

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Сергей ФИЛИППОВ А десантник, что сброшен во вражеский тыл? г. Москва Член литературной студии «Вешняки». Победитель Все, кто честно и верно отчизне служил, ежемесячного поэтического конкурса журнала «Эр-фольг» Выполняли её, чтобы весь этот спор, (июнь, 2015), призёр конкурса (2-е место) к 135-летию А. А. Оставаясь в сердцах, не стихал до сих пор. Блока журнала «Эдита». Печатался в литературных изданиях России и зарубежья. Д е т и А рб а т а Простые парни и девчата, У т р ом р а н о В свой класс спешившие гурьбой, Утром рано его провожала, Вам, ДЕТИ старого АРБАТА Ветер волосы нежно ласкал. С нелёгкой жизненной судьбой, Ты ему что-то тихо сказала, На шкуре собственной придётся Он тебе тоже что-то сказал. Не на словах, а на делах Он сказал: «До свиданья, до встречи!» Понять, откуда вдруг берётся «По машинам!» – команда была. В короткой жизни нашей СТРАХ. На несильные женские плечи Как он рождается на свете, Непомерная тяжесть легла. Его природу и состав, И превратиться в ПРАХ и ПЕПЕЛ, Да, четыре нелёгких тех года Своею смертью смерть поправ. Невозможно забыть и простить. После смены бежала с завода, Успевала детей накормить. *** Оставалась по-девичьи тонкой Городок сибирский И тревожные видела сны; Школы командирской. Утром рано пришла «похоронка» Взвод курсантов. Ранняя весна. В середине жестокой войны. Где-то за Уралом Грозно грохотала Затянулись кровавые раны, Третий год жестокая война. Но нельзя их забыть и простить. И пришла, как всегда, утром рано Все шагают в ногу, Внука в армию ты проводить. Рвутся на подмогу, Молодые ребята смеются, Вдруг без них закончится война. Вещмешки на широких плечах, И здоровый малый, Попыталась и ты улыбнуться, Взводный запевала Только слёзы застыли в глазах. Слышит: «Песню!» – крикнул старшина. Пусть у этой истории грустной Скоро все курсанты Будет очень счастливый конец. Выйдут в лейтенанты, Женихов все невесты дождутся Сбудется мальчишечья мечта. Не заплачет ни мать, ни отец. Третий Украинский Скажет внук: «До свиданья, до встречи!» Примет пехотинцев Он в автобус с друзьями войдёт. В младший офицерский комсостав. Будет службу нести безупречно, Предстоит ребятам И рукой твои слёзы смахнёт. Штурмовать Карпаты, Тяжкий и суровый ратный труд. *** По тропе военной Говорят, на войне не жалели людей, Все они до Вены Потому столько наших погибло на ней. Целы-невредимы не дойдут. Посылали солдата на верную смерть, В европейских странах, Раз солдат – значит, долг твой в бою умереть. Альпах и Балканах Говорят, не готовы мы были к войне. Предстоит полгода воевать. А потом те, по чьей так случилось вине, В Секешфехерваре, Обращались в Приказе: «Ни шагу назад!» В огненном кошмаре Очень многое, что о войне говорят. Жизнь свою за Родину отдать. Говорят, кто сражался и кто воевал, Но пока все живы, Говорят, кто войны отродясь не видал. Юны и красивы, И прославленный маршал и храбрый солдат, И война за сотни-сотни вёрст. И трепач и историк о ней говорят. Все шагают в ногу, Рвутся на подмогу Говорят и приводят, хоть верь, хоть не верь, Встать все за отчизну в полный рост. Доказательства, факты и цифры потерь, Что за семьдесят лет не смогли сосчитать, И здоровый малый, Что уже невозможно почти доказать. Взводный запевала Песню с остальными допоёт. Потому что война – это сумма работ: Славный русский парень Отсекает пехоту ручной пулемёт, В Секешфехерваре Тянет связь в одиночку отважный связист, Павший смертью храбрых через год. Дышит гарью и копотью в танке танкист. 81

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Александр КОБЕЛЕВ Я слышу, люди говорят, г. Новонукутск, Иркутская обл. Что стало меньше тех солдат, Член Союза писателей России. Автор 4 книг стихов. Что с каждым годом реже ряд. Заведующий отделом поэзии журнала «Северо-Муйские огни». Что нет уже того-то. Стоит, молчит солдатский строй, Как перед схваткой боевой, *** А годы по шеренге той Уж пятый месяц пролетел, Строчат из пулемёта. Как этот праздник отшумел, Лист тополиный пожелтел, Но почему, не знаю, _____________________________________________ Когда сквозь ветер и дожди Зима маячит впереди, Да грусть осенняя в груди, Татьяна ХАТИНА г. Москва Я возвращаюсь к маю. Член МГО СП России. Автор 5 книг стихов. Лауреат и дипломант многих литературных конкурсов и И ясно вижу в тот момент фестивалей, в том числе и фестивалей обществ инвалидов Среди цветов и алых лент «Вместе мы сможем больше!», «Свобода – неволя». В Германии Наш поселковый монумент на книжной ярмарке во Франкфурте-на-Майне была отмечена И ветеранов рядом. её детская книга «Солнечные качели». Вот грянул праздничный салют, И ветераны все встают, Б л ок а д н а я з и м а И честь погибшим отдают, И смотрят гордым взглядом. Блокадная зима, на улицах сугробы, Вот патриотов юных ряд Где в чёрный снег закован Ленинград. Проводит праздничный парад, Зима не отпускает в лютой злобе, Вот ветераны говорят, Домов холодных леденящий ад. О прошлом вспоминают. Буржуйкой согреваются на кухне, Блестит на солнце седина, Сгорали в ней и мебель, и тома. От голода так страшно ноги пухли, Блестят на солнце ордена, А мысль одна: как не сойти с ума. И весь народ и вся страна Здоровья им желают. Как выдержать, как выжить, если город Промёрз и погрузился в темноту. И деньги, может быть, дадут А в окнах белый крест и жуткий холод, (их дома внуки отберут), Как будто кликал на людей беду. И фронтовых сто грамм нальют, Кто пережил Блокаду, знает цену И поздравлять их будут. Хлеба, дружбы и простой воды. Но быстро торжество пройдёт. Перед блокадниками преклони колени, Как ветеран потом живёт? Чтоб никогда не повторить беды... Скорей всего, на целый год О нём опять забудут. П и с ь м а с фр о н т а И будет он один сидеть, На голубой экран глядеть – «...Перед боем выдалась минутка, Там голубые будут петь Шлю, родная, весточку домой, Про что-то голубое; Догорает пепел самокрутки, Там будут перхотью стращать, Смешан дым войны с моей судьбой. Златые горы обещать, Я не ранен, за меня не бойся! Дадут совет, как отощать; Не натёрли ноги сапоги, Фильм будет про ковбоя. Завтра в бой, но ты не беспокойся! И сынишку с дочкой сбереги... А может, кто-нибудь зайдёт Узнать, как он один живёт. Я вернусь, я это твёрдо знаю, Подарок, может, принесёт, Зацелую, обниму покрепче. Бывает и такое. Ты ответь, скорей, моя родная...» – Он будет ночью вспоминать Написал письмо, и стало легче. Про годы юности, про мать Фронтовые письма – боль войны, И про оставшихся лежать Перед боем, в самый грозный час, Друзей на поле боя. В редкие минуты тишины – Вы хранили веру, доблесть в нас. А май разбросил краски дня, Смеётся звонко ребятня, ...Письма деда с фронта я читала, (но что-то грустно для меня Как любил он бабушку мою: «Машенька, как долго ты молчала, в день праздничный, весенний), Береги детей, я вас люблю!» И свежий ветер с дальних гор Вновь листаю стёртые страницы Российский треплет триколор. Той, ушедшей в прошлое, войны. В толпе неспешный разговор Вижу ваши молодые лица, Да море поздравлений. Память сердца мы сберечь должны... 82

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Николай ПОЛОМОШНОВ Был без сознанья рядовой, г. Риддер, Республика Казахстан В бою подорванный на мине, Поломошнов Николай Николаевич, 1959 года рождения. И растекалась кровь по глине, Родился и учился в г. Лениногорск (ныне Риддер), ВКО. Где он уткнулся головой. С 1986 по 1996 год жил и работал в п. Северомуйск. Публиковался в областных СМИ, алма-атинской газете «Круг друзей». Лауреат областного конкурса, посвящённого 60-летию Очнулся в вражеском плену, Победы в ВОВ (за стихотворение «Одиннадцать осколков»). Запястье – с номерной наколкой (Тогда одиннадцать осколков Его закончили войну...). П о к л он ю с ь Когда из ада убежал, В этот день я приду, поклонюсь Когда близка была свобода... Победителям, славным солдатам, Его предателем народа – Отстоявшим Советский Союз Этапом на лесоповал. С сорок первого по сорок пятый. В тот день, как и обычно рано, Помяну не пришедших с войны, Их на деляну привели, Из объятий кромешного ада. А значит, слышать не могли Даже золото всей Колымы Победный голос Левитана. Не хватило бы им на награды. Безвинных нет, здесь все с виной! – Бог, храни тех, кто ныне живой. Им день за днём напоминали, Каждый май, в полковой перекличке, Овчарки злобные кусали Скажут: Гвардии рядовой – Солдат, отверженных страной. Жив, здоров и явился лично! ------------------------------- И снова, как в далёкий час, Он был осколками пробитый, У в е ч н ог о о г н я . . . Людскою памятью забытый, Ушёл, не закрывая глаз. У вечного огня горячий спор – До ссоры доведёт. Эмоций – куча! Вросла скамейка в тополя, Среди ребят непраздный разговор Доска от времени чернела, О том, чей прадед был на фронте круче. Одиннадцать осколков тела Прими, спасённая земля... Чуть привирая, множат ордена Родным легендам, прибавляя вдвое. _____________________________________________ По каждой из семей прошлась война, И каждый горд за своего героя. Притихли юные у вечного огня, Галина МИРОШНИКОВА Отсвечивает блик на звёздной меди... с. Усть-Муя, Бурятия И так теплеет сердце у меня – Такие не забудут о Победе! В День Победы Девятого мая – в День Победы – О д и н н а д ц а т ь ос к о л к о в Мы слышим эхо прошедших лет. Светлой памяти Василия Абакумовича Подойникова И вспоминают наши деды, Как защищали нас от бед. Давно окончилась война, И в этот славный День Победы Как воевали совсем юнцами, Спешат на званые обеды Как рвались на фронт, добавив годок, Твои спасители, страна. Как письма писали потом своей маме: Прости, дорогая, иначе не мог. Налив наркомовских сто грамм, Друзей ушедших поминают, Кругом всё гремело, взрывались снаряды, Оркестры марши им играют, Дрожала земля, полыхая в огне. На вальсы приглашают дам... Вперёд продвигались с боями отряды – Отважно сражались они на войне. А он сидел совсем один, Лишь от былого сердце ныло, Шли с верой в победу – себя не жалели, Не ветеран, не пахарь тыла, С гранатой под танки бросались в бою. Судьбе своей – не господин. Назад отступать ни шагу не смели, Держась до конца в поредевшем строю. -------------------------------- Полёг весь взвод – таков финал, С огромной потерей всё ж мы победили. Кругом огонь и грохот стали, Как много народу тогда полегло! Кто умирал со словом «Сталин», Их жизнью бесценной за мир заплатили. Кто тихо Бога вспоминал. Война – это самое страшное зло. 83

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Борис ФРОЕНЧЕНКО О б э т ом т ы м е ч т а л ? г. Харьков, Украина Член Конгресса литераторов Украины, Межнационального Я в жизнь вступал... Пятнали дол воронки Союза писателей Украины. С 2012 года является членом Союза И землю пропитала кровь бойцов... писателей России. Автор 3 книг стихов и книги прозы. Что мог я знать, закутанный в пелёнки, О славе наших дедов и отцов? Вот тишина пришла войне на смену, Мы победили, ибо мы едины! Остыла почерневшая броня, Но и тогда не знал я жизни цену – Весны и жизни свежий аромат Ведь кто-то защитил от пуль меня... Вовеки память сердца не заглушит... Да, память не смахнуть с лица, как пену – Слетаются, как птицы, на парад Горит на гимнастёрках пряжек медь... Солдат, погибших в страшной битве, души... Я видел всем довольных, сытых пленных, Их раны не закроют ордена – Но это здесь... А там Освенцим... Смерть!!! Повязки и бинты – мундир парада... Они уже смеялись, ели, пили, Мальчишек недозрелых седина Довольно аккуратные на вид... И Родина! Как высшая награда... Они считали – их уже простили. Ты слышишь голос призрачных полков? Но как смотрел безногий инвалид? Ты вслушайся душой, не ради долга... Они пытались нам давать игрушки, Нет, не сковала нам земля оков – Считали: всё прошло и ерунда, Сюда пришли мы от Днепра и Волги, Но как смотрели матери-старушки, От Немана и Вислы... Долог путь Чьи дети не вернутся никогда?? И призрачных сапог не слышен топот... Прошли года, а кажется – столетья... Москва! Москва!!! Мы на тебя взглянуть Беспамятство – вот страшная напасть Слетаемся сюда со всей Европы... И вновь грозит народу лихолетье – Нам Родина дана, как светлый дар, Куражится шальная баба-власть... Какие бы ветра над ней ни дули! Беспамятство – от этого все беды... Вот украинец, принявший удар, Всё помню я: и взлёты, и мечты, Вот русский, что прикрыл его от пули... Всё помнится моим отцу и деду, Тонули в реках мы, а не в слезах, Но... помню я! А ты?.. А ты?.. А ты? А страх? Ну что ж, Не поскользнись, нога, ведь всё-таки мы люди... в обмылке пенном, В Волоколамске пал вон тот казах, Не вздумай перейти судьбы порог – Вот белорус, закрывший Киев грудью... Ведь в нынешней войне Меж нами не пророет время ров – не будет пленных... Да не затянет память сердца тиной... Что будет? Я не знаю – не пророк... В цветах тюльпанов рдеет наша кровь! Беспамятство – вот корень всех агоний, Мы победили, ибо мы ЕДИНЫ!!! Победы горны нынче не трубят... А вдруг тебя опять на штык погонят? В стране уж всё чужое для тебя... К выставке детского рисунка 2005 г. На памяти – картины давней дали, в с т и л е « К О М И К С » о в ой н е И это, как кулак стальной под дых, Я помню, как на кладбищах рыдали Дует чёрный беспамятства ветер, Навеки потерявшие родных... След сметая грохочущей пушки Страна сочила слёз горючих реки – И рисуют нам комиксы дети Как облегчить страданий тяжких нить??? О войне... Будто это игрушки... Я помню, как безрукие калеки Будто не было злобного вала Старались папироску раскурить... И свинца пулемётного гущи, Как шёл солдат, войною обожжённый, И солдат, истекающих алым, В провалах щёк катилася слеза, Словно кукла, на травке цветущей... Я помню, как вели под руку жёны Не суровые лица, а маски... Солдата, потерявшего глаза... И не пот, и не смерть, а парады Я помню не дома – развалин груды, И кричащие яркие краски – Я помню нашей Родины беду... Ожиданье похвал и награды... Пока я жив – я вечно помнить буду!!! Будто не было гусениц танков, И даже там, куда потом уйду... Хищных свастик на коршунов крыльях... Но вот опять прилипли к «лапам» банки А сожжённых святые останки?! И в Раде вновь грабительский указ... Нет, не помним, о них мы забыли... Скажи, солдат, К НАМ погибших протянуты руки, живым сгоревший в танке – Преградившие путь силе вражьей... Об этом ты мечтал в свой смертный час? Ведь война – это ГОРЕ и МУКИ И рисуют её чёрной сажей... 8.05.14г. 84

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год ПОЭЗИЯ ДОНБАССА………………………………………………………………………………………………… Павел БЕССОНОВ На время лишь... А после немота, г. Мариуполь Не отвлекали выстрелы и звуки, Участник ВОВ. (Член Межрегионального союза писателей.) Хотелось протянуть до неба руки, Ушёл из жизни 21 февраля 2018 г. Но вместо рук была лишь пустота. Он это осознать ещё не мог, *** Вместилось столько боли в человеке – Пока мы живы, помнятся нам близко Он закрывал и открывал вновь веки, И боль, и страх, и счастья краткий миг – Не веря в то, что больше нет и ног. Не имена друзей на обелисках, Белел кусочек чистого листа – А видим молодые лица их. Письмо, что написать не смог он быстро. И хоть по жизни был он атеистом, И день Победы, и сражений даты Но вспомнил почему-то он Христа. Живут, незабываемы для нас – Он на глазах, как будто стал стареть, Страны великой мы ещё солдаты: Но продолжался бой и шла атака, Мы не в отставке: мы – её запас! И было ему даже больно плакать, И больно жить и больно умереть. Но боль была потом, не сразу, нет... Ветераны Ещё сумел он с мыслями собраться... Мы в атаку идём на года: И было ему только девятнадцать, Цепь редеет – потеряно столько! И то ещё совсем не полных лет. Град инфарктов, инсультов чреда Валит нас на больничные койки. _____________________________________________ Мы несём обещания груз, Тот, который Победой завещан – Мы тогда защищали Союз. Александр МОРОЗОВ До сих пор в его гибель не верим. г. Дебальцево Тех чужими назвать не боюсь, Член Межрегионального союза писателей. Член правления Кто под цветом державного флага Конгресса литераторов Украины. Вновь вернули Удельную Русь И зовут на поклоны к варягам. П ос л е д н и е г е р ои Ну, здравствуй, проходи, садись-ка на диване. *** Я вижу, ты, Иван, как прежде – молоток! Война и молодость – они, Прошкрябал полсела своими-то ногами, Казалось, многое прощали. А я, дружок, ужо пять лет как не ходок... И мы тогда не замечали Я помню как сейчас, – мы вместе воевали. Летящие в безвестье дни. Был Белорусский фронт, и Польша, и Берлин. И мы не видели вины Как под гармонь с тобой плясали на привале... В своих шагах неосторожных. Спасибо, что пришёл, давай поговорим. Тогда команда старшины Чего в районе там, чего там в центре слышно? Была законом непреложным. Убрали урожай? Удвоили удой? Всё было просто – есть приказ. А у меня в саду совсем засохла вишня, Ответит – кто по чину выше. Которую сажал уже сынишка мой. А вера, что: «Война всё спишет!» Три года сына нет, поразлетались внуки, Вела по краю бездны нас. Супружница моя хотя бы не слегла. С годами память приглушив, Глаза уже не те, совсем скрутило руки, Кто говорить о том захочет? Такая наша жизнь, такие, брат, дела. Но знаю, ссадины души А помнишь первый бой и пушки на опушке, Зудят порой и кровоточат. Смертельный шквал огня, ударивший по нам? Что щуришь хитрый глаз? _____________________________________________ Небось, принёс чекушку? Так, значит, наливай наркомовских сто грамм. На тремпеле пиджак висит у изголовья, Виталий МИХАЙЛОВ Награды говорят красноречивей слов. г. Красноармейск Уходят навсегда последние герои... Член Межрегионального союза писателей. Член правления Уходят, чтоб война не возвратилась вновь. Конгресса литераторов Украины. С Днём Победы! *** А боль была потом, не сразу, нет... Сколько пришлось пройти Вначале был туман, потеря слуха, Вам фронтовых дорог, И оставалась только сила духа, Сколько перенести – И лишь потом погас на время свет. Ведает только Бог. 85

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год Было немало стран, О в ой н е Был ваш нелёгок путь, Храбрым неведом страх – Растревожен мой мир, улетучились сны, Били осколки в грудь. Я вливаюсь душою в минувшие дни, И я чувствую рядом дыханье войны Выполнили приказ, В пожелтевших страницах зачитанных книг. Свой защитив народ. Сколько погибло вас... Мне сегодня досадно и больно вдвойне, Сколько растёт сирот... Что рассказывал дед, не запомнилось впрок. Что же мог, внук Победы, я знать о войне, Вы проливали кровь, Если б не было тысяч проплаканных строк? Остановив орду... Вас сберегла любовь, Мне осколки метафор изранили грудь, В этом сплошном аду. Горечь образов боли мне в сердце вошли. Эту слёзность с души не согнать, не смахнуть. К Родине нашей святой, Но я верую в счастье спасённой земли! К жёнам своим родным С этой любовью в бой И для тебя Шли вы вперёд – на Берлин. Который год ликует город, Вот уже пал Рейхстаг – Цветением знамён объят. Первоисточник бед. А у меня на сердце холод, Вот над Рейхстагом флаг – Что этот праздник без тебя. Знамя больших побед. Как жаль, что больше не услышишь Знамя нашей страны – Слов благодарности простых. Алый советский флаг. Но город мирным светом дышит, Вот он – итог войны, Благодаря таким, как ты... Нами повержен враг! И купол неба чист и ясен. Ликуя, Ангелы трубят В битве света и тьмы Для тех, чей подвиг ненапрасен. Стёрли фашистскую грязь! И в день победы вы И для тебя, и для тебя. Плакали не стыдясь. _____________________________________________ Было немало стран, Был ваш нелёгок путь, Храбрым неведом страх – Виктория ПОЛЯКОВА Били осколки в грудь. г. Горловка Член Межрегионального союза писателей. Сколько пришлось пройти Вам фронтовых дорог, Вызываю огонь на себя Сколько перенести – Солдатскими глазами смотрит прошлое Ведает только Бог. Т. Ульянова _____________________________________________ Страницы книги вздыбились и ожили, И я одна на линии огня. Здесь жизнь свою придётся подытоживать... «Да, на меня! Ты слышишь! – На меня!..» Иван НЕЧИПОРУК г. Горловка Ни неба, ни земли – сплошное крошево. Член Межрегионального союза писателей, СП России. И хвост поджал подбитый мною танк. А чудится: не гарью пахнет – осенью, Грибами, влагой жёлтого листа... *** Не отболит та боль, не станет прожитым – Парфенкову А. С. Ежесекундно в памяти звеня. Кричу во сне – страницы книги ожили: Мой дед никогда не придёт в эту школу, «Да, на меня! Ты слышишь! – На меня!..» Увы, не расскажет, за что ордена. А память о нём – в моём сердце осколок. *** И пусть я не знал, что такое война, Победа-а-а!!!.. Считаюсь по праву потомком Победы, И в сердце храню отблеск Вечных Огней. В майском воздухе тонули Такие долгожданные слова. Я буду гордиться заслугами деда, ...Но он упал, шальной сражённый пулей, Неся майский свет до конца своих дней. А думали, что землю целовал. 86

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год И не вместить в казённой похоронке Наталия КОВАЛЬСКАЯ г. Горловка Потери боль: он чей-то муж и сын... Член Межрегионального союза писателей. На фото, что привёз товарищ с фронта, В углу число: «9-е. Берлин». Забвение И каждый год под звёздами салюта Над землей, уставшей от бед, Рыдают и вдова его, и мать. Ветер жизни мчится безудержно. ПОБЕДА! – Жизнь, подаренная людям. И историю прошлых лет ПОБЕДА! – Время павших поминать. Мы не знаем с вами. А нужно бы! Крепость Брестскую и Хатынь, П ос л е д н е е п и с ь м о На дуге, на Курской, сражение Как не помнить?! Шепчет полынь Прости меня, любимая, прости Войн не знавшему поколению За то, что не дошёл я до Берлина, За то, что без отца оставил сына, О блокаде, госпиталях За то, что я тебя осиротил. Да о шахтах, что стали кладбищем, Прости меня, любимая. Прости. О сгоревших живьём в церквях, О таких героях, как Карбышев... Не плачь, моя любимая, не плачь. Список горя длинён и прост, Твои мне слёзы душу обжигают. И печёт слезой Яра Бабьего. Таким, как ты, мужья стихи слагают, Неужель забудет народ А я едва читаю по слогам. То, о чём в веках помнить надо бы?! Не плачь, моя любимая, не плачь, Когда тебе доставят похоронку: З а г ов о рё н н ы й Я потому не возвратился с фронта, Что защищал дом отчий от врага. В дом похоронка приходила трижды. Не плачь, моя любимая. Не плачь! Но вопреки, из дыма и огня Мой дед писал шутя: «Коль не увижу Живи, моя любимая, живи! – Как пал Рейхстаг – не хоронить меня!» Лихие дни навечно в бездну сгинут. Ты передай: я завещаю сыну Раненья – да! Одно другого краше! Частицу и моей большой любви. Но жив. На поле боя. Вновь в строю. Живи, моя любимая. Живи! Он дрался за страну и за Барашек, И за семью любимую свою. «Заговорённый! – молвили соседи, – О с к ол о к Убитый трижды – трижды воскресал!» И деда шаг в бою был путь к Победе, Я не знала ужасов войны: И он его прошёл, не задрожал, Бомбёжки вой, блокады голод. Так почему храню осколок, Ни разу после Сталинградской битвы Что дядю моего убил?.. В дом почтальон известий не принёс. Слова прощальной дедовой молитвы Он был безусым пацаном – Вросли в стволы расстрелянных берёз. Едва исполнилось семнадцать. Он так счастливо улыбался Надев пилотку со звездой... Из « н о в о с т е й » Дом решили строить в Ирпене: Он подвига не совершил: Дом элитный, дом многоквартирный. Стал первый бой последним боем, Только почему же город мирный Но для меня он был Героем – В гневе – будто снова на войне? Он верно Родине служил. Что же ставит в этот гневный ряд Все ждали весточку – письмо, Юность с сединою вперемешку? А вот пришёл однополчанин… Властью городскою, как в насмешку, И долго бабушка кричала, Выбран сквер для стройки, где лежат Швырнув осколок за комод. Воины, что город защитили, Кусок металла – чья-то жизнь, И в своей последней из атак Оборванная слишком рано. Смерть нашли, не сдавшись вражьей силе. Незаживающая рана, А теперь свои солдатский прах Неугасающая мысль: Потревожат. Дом построят скоро Как на Земле убить войну?.. В сквере, где священна тишина. И я осколок тот храню. Смотрит воин бронзовый с укором. Сколько лет, как кончилась война? 87

Северо-Муйские огни №2 (66) март-апрель 2018 год  Творческий совет журнала  Александрова Александра Александровна (Красноярск) Астраханцев Геннадий Дмитриевич (Ангарск, Иркутская обл.) Буров Юрий Николаевич (Санкт-Петербург) Березенков Николай Васильевич (Ангарск, Иркутская обл.) Белавинский Николай Алексеевич (Санкт -Петербург) Веколова Анастасия Юрьевна(Самара) Головизина Ольга Павловна (Липецк) Гутовская Елена Николаевна (Северомуйск, Бурятия) Долбышева Ольга Николаевна (Черемхово, Иркутская обл.) Дроздов Сергей Дмитриевич (Серпухов, Московская обл.) Ефимова Тамара Владимировна (Северомуйск, Бурятия) Жилкин Анатолий Михайлович (Иркутск) Забарова Светлана Викторовна (Санкт -Петербург) Зяблова Елена Викторовна (Усолье-Сибирское, Иркутская обл.) Каретникова Наталия Владимировна (Москва) Линник Ольга Владимировна (Омск) Левшина Любовь Фёдоровна (Северомуйск, Бурятия) Моргунов Юрий Михайлович (Шушенское, Красноярский край) Мирошникова Галина Николаевна (Усть-Муя, Бурятия) Медведев Иннокентий Петрович (Братск, Иркутская обл.) Никифоров Сергей Гаврилович (Ангарск, Иркутская обл.) Нефёдоров Николай Парфентьевич (Иркутск) Подзарей Анатолий Иванович (Протвино, Московская обл.) Попов Иван Сергеевич (Северомуйск, Бурятия) Попова Елена Алексеевна (Усть-Кут, Иркутская обл.) Попова Евгения Владимировна (Новосибирск) Рославский Павел Викторович (Москва) Сайферт Ирина Алексеевна (Таксимо, Бурятия) Смирнов Михаил Иванович (Салават, Башкортостан) Ткаченко Михаил Петрович (Ангарск, Иркутская обл.) Шерстнёв Анатолий Юрьевич (Северомуйск, Бурятия) Эхтибаров Фархад Гюлаббас-оглы (Северомуйск, Бурятия)   Секретарь правления Совета П е р е м и т и н а ( Г а л ю т е в а ) Л и л и я А л е к с а н д р о в н а Председатель правления Совета Л о г и н о в а Т а т ь я н а Б о р и с о в н а  Из Устава журнала «Северо-Муйские огни» Общие положения к Уставу  Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества.  Цели Журнала полагаются в публикации и широком распространении подобного рода литературных произведений как известных писателей, так и начинающих, акцентирующих своё творчество на укреплении отношений природы и человека.  Журнал «Северо-Муйские огни» создан в соответствии с действующим законодательством Российской Федерации и является некоммерческим изданием, объединяющим физических и юридических лиц, занимающихся литературным и другим творчеством, признающих Устав и цели Журнала. 1. Основные цели и задачи  1.1. Основные цели: •всестороннее развитие культурных связей, сотрудничества между писательскими организациями и союзами на основе развивающихся литературных процессов в России; поддержка и развитие литературных процессов; •укрепление взаимного сотрудничества и участие в процессах, происходящих в сферах культуры, искусства, образования, спорта; •участие в процессах укрепления духовных ценностей гражданского общества; •оказание творческо-практической помощи различным литературным объединениям, содействие в становлении гражданского общества и утверждение принципа социальной справедливости, содействие утверждению равноправия представителей разных национальностей, проживающих в России, взаимного уважения их интересов и ценностей; • создание необходимых условий для свободного развития новой высокодуховной литературы на основе многонациональной языковой культуры; •развитие и укрепление возможностей литературной деятельности для начинающих писателей.  1.2. Основные задачи: •осуществлять любую незапрещённую законодательством России деятельность для выполнения уставных целей; •осуществлять издательскую деятельность; •участвовать во всех литературных процессах в любых формах их интерпретации; •осуществлять периодическую публикацию всех форм литературных произведений; •сотрудничать с литературными объединениями, писательскими союзами, обществами. 88

Chkmark
The end

do you like it?
Share with friends
Prev
Next

Reviews