Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 г

Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества. Редакция вступает в переписку только с теми... more
11
Views
Magazines > Creativity
Published on: 2017-01-07
Pages: 90
1

ISSN 2500-0276 № 6 /58/ ноябрь-декабрь 2016  

Если даже всего два человека, разные – по возрасту, призванию, религии и духу, приходят к одной идее, то эта мысль уже заслуживает внимания. /В. Кузнецов/ ISSN 2500-0276  № 6 (58) но я б р ь - д е к а б р ь 2016 Учредитель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаѐтся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная»    Г л а в н ы й р е д а к т о р : В и т а л и й К уз н е ц о в Зам. главного редактора по связям с общественностью: Т а т ь я н а Л о г и н о в а Зам. главного редактора по международным литературным связям: Н и ко л а й Т и м о хи н Консультант по международным литературным связям: Ел е н а Думрауф-Шрейдер Заведующий отделом критики: Ва л е р и й К и р и ч е н ко Заведующий отделом публицистики: А л е кс а н д р Ш е р с т ю к Заведующий отделом прозы: Ев г е н и я Р о м а н о в а Заведующий отделом поэзии: А л е кс а н д р К о б е л е в Заведующий отделом культуры: Т а т ь я н а Л а п а хт и н а W E B - м а с т е р с а й т а : П а в е л Р о с л а в с ки й   Литературный экспертный совет Б а й б о р о д и н Анатолий Григорьевич, прозаик, публицист, член Союза писателей России, исполнительный редактор альманаха «Иркутский Кремль» /Иркутск/. Б а т р а ч е н к о Виктор Степанович, поэт, публицист, кандидат технических наук, доцент ВГПУ, зам. председателя правления общероссийского Союза военных писателей «Воинское содружество» /Воронеж/. Б и л ь т р и к о в а Елизавета Михайловна, поэт, член Союза писателей России /Улан-Удэ/. Б о р ы ч е в Алексей Леонтьевич, поэт, член Союза писателей России, кандидат технических наук /Москва/. Б р а г и н Никита Юрьевич, поэт, член Союза писателей России, доктор геолого-минералогических наук /Москва/. Г о р б у н о в Анатолий Константинович, поэт, прозаик, член Союза писателей России /Иркутск/. З о р к и н Виталий Иннокентьевич, профессор ИГУ, Заслуженный работник культуры РФ, член Союза писателей России, Союза журналистов России, действительный член Петровской академии наук и искусств /Иркутск/. К о р н и л о в Владимир Васильевич, поэт, прозаик, публицист, член Союза писателей России, Союза журналистов России, Международной Гильдии писателей /Братск, Иркутская обл/. Н е ч и п о р у к Иван Иванович, поэт, член правления Межрегионального союза писателей и исполкома Международного сообщества писательских союзов, Союза писателей России /Горловка, ДНР/. О р л о в Максим Томасович, поэт, член Союза писателей России / Братск, Иркутская обл/. Р у м я н ц е в Андрей Григорьевич, поэт, публицист, член Высшего творческого совета Союза писателей России, Народный поэт Республики Бурятия, действительный член Петровской академии наук и искусств /Москва/. С к и ф Владимир Петрович, поэт, секретарь правления Союза писателей России /Иркутск/. Х а р и т о н о в Арнольд Иннокентьевич, публицист, прозаик, член Союза российских писателей, Союза журналистов России, Заслуженный работник культуры РФ /Иркутск/. Ч е п р о в Сергей Васильевич, поэт, публицист, член Союза писателей России /Темрюк, Краснодарский край/. Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества. Редакция вступает в переписку только с теми авторами, материалы которых приняты к публикации. За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с мнением редакции. Фото на страницах обложки: Байкальский хребет, перевал Даван. Автор Валерий Пешный. Подписано в печать 20.12.2016. Адрес редакции и издателя: Формат А4. Стр. – 88. 671564, Бурятия, Северомуйск, улица Геологическая, 2. Печать офсетная. Бумага офсетная. Тираж 500 экз. Тел.: 8 9024582889; 8 9246503603 Отпечатано в ООО ПЦ «КОПИР», г. Новосибирск, улица Ленинградская, 102. Сайт: http://smogni2008.ru/ Е-мэйл для общих вопросов: [email protected] © Северо-Муйские огни, 2016 Связь с главным редактором: [email protected]

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Содержание  Приветственная страница Никита Брагин. Второй фестиваль «Интеллигентный сезон» в Крыму. Впечатления участника…………..……3  Критика Лев Рябчиков. Загадка крымского «сидения» Грибоедова…………………………..……..….…………………5 Татьяна Михайлова. Духовность в современной российской литературе……………………………..……….7  Публицистика Наталья Васильева. «Девушка со строгими бровями...» (продолжение, начало в №№4,5/56,57/2016)…...…………10 Наталия Хлызова. Главная ценность в жизни – сама жизнь………………...…………………………………13 Привал на поэтической тропе Светлана Забарова. «Эхо моѐ продолжает звенеть...» Памяти поэта Виктора Соколова………………………..14 Виктор Соколов. Стихи…..………………………………………………………....……..…………....…………18 Александр Васютков. Площадь Маяковского. Поэтохроника………..…………………………………....……19 Владимир Монахов. Мой писчий дух за словом………………….……………………………………………23  Байкало-Амурские страницы Анатолий Подзарей. Из документальной повести «Мы строили БАМ не в белых перчатках».…………..…25  Проза Анатолий Горбунов. Академик. Рассказ…………………………………………………………………………28 Александр Пшеничный. Папильотки судьбы. Рассказ………………………………………………………….29 Игорь Безрук. Каприз. Рассказ………………………………………….………………….……………………32 Александр Мошна. Живу на ощупь. Эссе.…..…………………………………………....…..…………………33 Анжелла Седых. Рассказы………………………………………………………………….……………………34 Михаил Спивак. Плата за выигрыш. Рассказ……………………………………………………………………35 Тамара Варфоломеева. Мезальянс. Повесть……………………………………………………………………36 Елена Думрауф-Шрейдер. Светлый Ангел Рождества. Сказка………………..…….…………………………41 Михаил Смирнов. С возвращением, Федька. Рассказ…………………………………………....………………44 Виктор Васильчук. Убить друга. Рассказ……………………………...…………………………………………47 Фѐдор Ошевнев. У каждого – своѐ. Рассказ……………………………………………………………………..56 Павел Подзоров. Рабы привычки. Рассказ……………………………………………………………………....58 Галина Ромадина. Желюковские родники. Рассказ…………………………………………………………….58 Сергей Малашко. Фламинго в колымские морозы. Рассказ………………………….…………………………61 Наталья Елизарова. Колыбельная. Рассказ……………………………………………………………………...62 Евгения Романова. Реставраторы. Рассказ………………………………………………………………………63  Поэзия Виктор Батраченко. «Был я в сказке! Полвека тому...»………….………………...……………………………65 Александр Шерстюк. «Нет равных мне средь олигархов...».…………………….……………………………66 Анна Цаяк. Из цикла «Мелодии ретро»……………………………………....…………………………………67 Владимир Макаренков. Из книги «Камертон»…………………………………………………………………68 Николая Ерѐмин. «Пусть дольше года длится день...»……….…………………………………………………69 Сергей Шилкин. Волчье время……………………………………………………….…………………………70 Павел Рославский. «Я теперь живу лишь этим...»………………………………………………...……………72 Константин Емельянов. Электронный Почтальон………………………………………….…………………73 Михаил Кузин. Пока живѐт во мне дорога…………………………………………………...…………………74 Л и т е р а т у р н о е о б ъ е д и н е н и е « Ц н и н с к и й б е ре г » ……………………………....…………………….………75 Ирина Лебедева, Дина Константинова, Борис Рапопорт, Людмила Власова, Александр Булдаков, Ольга Сорокина, Станислав Усицков, Елена Бурчилина, Владимир Соловьѐв, Фаина Мочалова Поэтическая колонка Тамара Потапова, Сергей Филиппов………………….……………………………….………………………78 Света Аланова, Марина Туманова……………………………………………………………...………………79 Андрей Галамага, Виктор Мостовой…………………………………………………………....………………80 Яков Шафран, Александр Балтин……………………………………………………..………………………81 Виктор Цеберябов, Константин Былинин………………………………………………………...……………82 Ольга Фокина, Татьяна Хатина………………………………………………………....………………………83 Ирина Иванникова, Оксана Яглинская………………………………………………………...………………84 Поэзия Донбасса Оксана Егорцева, Ольга Рева…………………………………………………..………………………………85 Сергей Костюк, Ирина Горбань……………………………………………....……..…………………………86 Иван Нечипорук, Владимир Спектор……………………………………………..……………………………87 2

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год В т о р о й ф е с т и в а л ь « И н т е л л и г е н т н ы й с е з о н » в К ры м у Впечатления участника Когда я получил приглашение участвовать во Втором Международном литературно-музыкальном фестивале «Интеллигентный сезон-2016», то сразу твердо решил – ехать, обязательно ехать, невзирая на летнюю дороговизну билетов. Почему? Да все очень просто, и объясняется двумя причинами. Во-первых, мне дорог Крым. Край моих первых студенческих практик по геологии, край моей работы в геологии, край, где я сам вѐл практику для студентов в течение семи лет. И край великой русской поэзии – сколько он дал нашему искусству, всего не перечислишь – и ведь не иссякает доныне, и продолжает дарить стране и народу новое... И сейчас, в трудные годы, Крым воссоединившийся стал ещѐ дороже – до тонкого, трепетного чувства. Во-вторых, должен же я хоть иногда бывать на литературных фестивалях, выступать перед людьми – ведь это не прихоть моя, не блажь-развлечение, а прямая обязанность. И оттого я постараюсь написать не просто отчѐт с рассказами, кто был, что делали, кого и как наградили, а вполне неформальный очерк с живыми ощущениями лета, Крыма, моря, друзей, красоты, стихов. Но начну, сами понимаете, с организаторов конкурса. Для крымчан сейчас очень непростой период – им крайне важно утвердиться в России полноценным регионом. Войти в Россию со своей культурой, знаниями, достоинствами. Быть принятыми и признанными. Обогатить Россию своими достижениями. А ведь Крым многонационален, это перекрѐсток культур, это регион очень важный как для Европы, так и для Востока. Возьмѐм только два примера. Итальянский архитектор Алевиз Новый (по предположениям учѐных это может быть венецианец Алоизио Ламберти да Монтиньяна) по приглашению Ивана III ехал в Москву через Крым, остановился ненадолго в Бахчисарае у хана Менгли-Гирея и спроектировал один из порталов Бахчисарайского дворца – так в сердце Крыма появилось произведение итальянского Возрождения. Другой пример – Адам Мицкевич, побывав в Крыму, написал цикл «Крымские сонеты», ставший не только прекрасным явлением польской поэзии, но и давший начало двум важным направлениям. Во-первых, эти сонеты, будучи написанными «с натуры», по живым впечатлениям, открывали Восток западноевропейской культуре – не искусственный Восток, выписанный под впечатлениями книг «Тысяча и одной ночи», а живой, настоящий. Во-вторых, переведѐнные на русский язык, они стали частью крымской темы в русской литературе, частью очень важной. Мне приятно сказать, что эта многонациональность и культурное разнообразие отчѐтливо выразились в прошедшем фестивале. Более того, именно эти цели особенно сильно декларировались учредителями, и были ими превосходно выполнены. Вот состав команды учредителей и организаторов: глава администрации г. Саки Андрей Ивкин, заместитель главы администрации города Саки Шериф Османов, начальник отдела культуры, молодѐжи и спорта администрации города Саки Людмила Кобец, еѐ сотрудники: Навныко Елена, Федосова Елена, Кучерявая Ольга, Капица Анна, Эреджепова Ленара, Шидловский Игорь, Лобадюк Анастасия, Щербаков Дмитрий, а также актив Союза писателей Республики Крым – Юрий Портов, Юрий Поляков, Ольга Прилуцкая, Ленора Сеит-Османова, Ариолла Милодан, Вячеслав Килеса – во главе с председателем правления СПРК Валерием Басыровым. Победителей и призѐров определяло авторитетное жюри: председатель Звонарѐва Лола Уткировна (секретарь Союза писателей Москвы, доктор исторических наук, главный редактор международного альманаха «Литературные знакомства») и члены: Григорьева Лидия Николаевна (член российского Союза писателей, Всемирной Академии Искусства и Культуры (Калифорния-Тайвань, 1994), Европейского Общества культуры (Венеция, 1995), Международного Пен- клуба (Нью-Йорк, 1999).), Галицких Елена Олеговна (профессор, зав. кафедрой русской и зарубежной литературы Вятского государственного гуманитарного университета, доктор педагогических наук, заслуженный учитель РФ), Силецкая Ирина Сергеевна (председатель Европейского конгресса литераторов, кандидат социологических наук, редактор литературного альманаха «ЛитЭра», заслуженная артистка Российской Федерации), Велиев Аблязиз (вице-президент крымскотатарского Пен-клуба, член Национального Союза писателей Украины, заслуженный деятель культуры Крыма), Ахпашева Наталья Марковна (член Союза писателей России, заслуженный работник культуры Республики Хакасия), Басыров Валерий Магафурович (председатель Союза писателей Республики Крым, главный редактор литературно-художественного журнала «Крым», директор издательства «Доля»), Задорожная Ма- рина Владимировна (директор Сакского музея краеведения и истории грязелечения). Напоминаю, что многие литературные журналы поддерживали фестиваль, и среди них был и журнал «Северо-Муйские огни». Что особенно отрадно, фестиваль проводился на трѐх языках – а это все языки Крыма, русский, крымско- татарский и украинский. Не замыкание в себе, не культурная автаркия, но открытость всем ветрам и всем напевам чувствовалась в настрое фестиваля. Он был объявлен международным, и в итоге получилось, что прибыли гости из многих стран: Соединѐнного Королевства, Канады, Испании, Австрии, Чехии, Болгарии, Беларуси, Украины. Конечно, больше всего участников было из России, причѐм обозначился целый ряд регионов, в том числе очень дальних. Республика Тыва, Республика Башкортостан, Республика Хакасия, Карелия, Дальний Восток, Хабаровский край, Ханты-Мансийский автономный округ, Адыгея, Тюмень, Москва, Санкт-Петербург, Амурская, Владимирская, Московская, Ленинградская, Нижегородская, Смоленская, Кировская, Ярославская, Тульская, Тверская, Курская, Брянская области, Рязань, Самара, Калининград, Ростов-на-Дону, Воронеж, Иркутск. Как видите, географический охват получился очень солидным. А из самого Крыма было 94 участника, около трети которых – молодые и начинающие писатели, воспитанники литературных студий Евпатории, Симферополя, Керчи. Конечно, политика везде дотягивается своей тяжкой рукой, и не все смогли приехать. Группу писателей из Приднестровской Молдавской республики не пропустили на украинской границе. Июльские провокации помешали и ряду украинских авторов. Но, тем не менее, на фестиваль приехали участники из борющихся республик Донбасса, и их присутствие было очень отрадно. Интересно, что сам я ехал в одиночку, и, когда прибыл в Саки, первыми встреченными мной были поэты из Донбасса. Символично! Ну, а приезд группы писателей из Гомеля во главе с Натальей Слядневой был тем случаем, когда давным-давно знаешь человека, и вот, наконец, встречаешься. Наталья Сляднева большой энтузиаст, замечательный организатор, редактор трѐх журналов («Метаморфозы», «Мир животных», «Эколог и Я»), мне повезло печататься в них. Путь белорусских писателей в Крым был сложным, окольным – им пришлось огибать всю территорию Украины с севера и востока, и через Краснодарский край и Керченский пролив добираться в Крым. Дорога, дорога... эпическое чувство – но это ох как нелегко... И, конечно, было множество известных литераторов, редакторов журналов, критиков. Вот самый краткий перечень их, который вызывает в памяти гомеровский список кораблей, раз уж дело происходит на берегах 3

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Эвксинского Понта. Здесь были: председатель Союза писателей Карелии, главный редактор журнала «Север» Елена Пиетиляйнен, председатель Ярославского областного отделения Союза писателей России Мамед Халилов, обладатель «Золотого пера Московии» Владимир Шемшученко, наверное, самый известный поэт современного русского авангарда Константин Кедров, член ПЕН-клуба Елена Коцюба, председатель Тюменской региональной организации Союза российских писателей Николай Шамсутдинов, президент Литературного клуба «Русская поэзия в Австрии» Виктор Клыков (Вена), главный редактор всероссийского журнала «ЛиФФт» Маргарита Аль (Москва), заместитель главного редактора журнала «Берега» Дмитрий Воронин (Калининград), заместитель председателя правления Нижегородской областной организации Союза писателей России Александр Ломтев, ответственный редактор журнала «Огни Кузбасса» Дмитрий Мурзин (Кемерово), заслуженный работник культуры Башкирской ССР и Российской Федерации Марсель Салимов, член Союза независимых писателей Болгарии Антонина Димитрова (Димитровград), главный редактор литературно-художественного альманаха «Параллели» Ольга Борисова (Самара), президент Центра Творчества «Аквариус» Наталья Баженова, вице-президент российско-итальянской «Академии Феррони» Станислав Айдинян, директор литературно-художественного музея Марины и Анастасии Цветаевых Лев Готгельф. Не столь часто выпадает возможность познакомиться со многими людьми, подружиться, обменяться мнениями. И остаѐтся только жалеть, что времени на это было совсем немного. Тем дороже впечатления. Люди, их образы остаются в памяти. Вот, прямо сейчас перед моим мысленным взором Валерий Басыров, харизматичный, сильный, с мужественными чертами, сочетающими Восток и Россию. И Вячеслав Килеса, тонко чувствующий, взволнованный, переживающий за фестиваль. И необыкновенно яркий Мамед Халилов, страстный, полный огня, дагестанец, влюблѐнный в Русь так, как далеко не все русские могут. И удивительный Виктор Клыков, глаза которого в чуть лукавом прищуре хранят за иронией тайну слова. И замечательный Саша Баранов из Ялты, студент- филолог, уже овладевающий и Словом и Наукой, увлечѐнный мифологией в творчестве Есенина и еѐ истоками. И я бы перечислил ещѐ многих. Если бы мне было дано время познакомиться ближе со всеми… А вокруг был Крым, Крым степной, бескрайняя скифская равнина, хранящая сокровища в ещѐ ненайденных курганах, дышащая волей. Крым греков, основавших Евпаторию, татарских всадников, скачущих на резвых конях, чумаков, ведущих свои возы за солью Сакского озера. И рядом море, древний Понт Овидия, Кара Дениз, вздымающий турецкие корабли, русское море, море Севастополя. Не представляю Крыма без русской поэзии. Не представляю и русской поэзии без Крыма. Остаѐтся рассказать, как проходил по дням фестиваль, и перечислить его победителей – вспомним, что и Гомер перечислял победителей и награждѐнных во время игр в честь Патрокла – и рассказывал, кому достался полный доспех, а кому кубок двудонный... В первый день конкурса – 19 августа – жюри слушало произведения малой прозы и поэтического перевода. В номинации «О любви» первое место занял студент Замараев Егор (г. Симферополь), второе – Кенжалиева Алие (с. Солнечногорское Алуштинского р-на РК) и Халилов Мамед (пос. Пречистое Ярославской обл.), третье место поделили Жихарева Татьяна (г. Ялта) и Терѐхина Лидия (г. Рязань). В номинации «О Крыме» первое место занял Бирман Дмитрий (г. Нижний Новгород), второе – студент Фѐдоров Фѐдор (г. Симферополь), третье – школьница Меджитова Асине (г. Евпатория). В номинации «Фантастика» первое место занял Пыталев Пѐтр (Канада, г. Торонто), второе – Булан Александр (г. Москва), третье – Донгак Зоя (Республика Тува, г. Кызыл). В номинации «Сатира и юмор» первое место заняла Бурденко Галина (г. Москва), второе – Радионова Галина (Республика Беларусь, г. Гомель), третье место поделили Звягина Ирина (г. Красноперекопск, РК) и Салимов Марсель (Республика Башкортостан, г. Уфа). В номинации «Проза для детей» первое место занял Поляков Юрий (с. Перевальное Симферопольского р-на), второе место – Дружаева Ирина (г. Городец Нижегородской обл.), третье место поделили Пономарѐв Валерий (г. Киев, Украина) и Шамсутдинова Марина (г. Щѐлкино, РК). В конкурсе «Поэтический перевод» в номинации «Любовная лирика» первое место получила Прилуцкая Ольга (г. Ростов-на-Дону), в номинации «Духовная лирика» первое место занял Галамага Андрей (г. Москва), второе – Рябчикова (Юлдуз) Венера (г. Симферополь). Сложным для жюри оказался день 20 августа – ввиду многочисленности желающих участвовать в конкурсе «Поэзия». В номинации «Любовная лирика» первое место занял Настобурко Николай (г. Симферополь), второе место – Мурзина Наталья (г. Кемерово) и Карпенко Александр (г. Москва), третье место поделили Нечипорук Иван (г. Горловка, ДНР) и школьница Лопатина Варвара (г. Евпатория). В номинации «Духовная лирика» первое место занял Савостьянов Валерий (г. Тула), второе место – Мурзин Дмитрий (г. Кемерово) и Брагин Никита (г. Москва), третье место поделили студент Громов Евгений (Керчь) и Егорцева Оксана (г. Горловка, ДНР). В номинации «Стихи о Крыме» первое место заняла Алькаева Зульфия (г. Электросталь, Московская обл.), второе место – Плаксина Нина (г. Щѐлкино, РК) и Радионова Ксения (г. Москва), третье место поделили Димитрова Антонина (Болгария, г. Димитровград) и Савинова Татьяна (г. Щѐлкино, РК). В номинации «Юмористические стихотворения» первое место заняла Милодан Ариолла (пгт Кореиз, РК), второе место – Лебеденко Елена (г. Евпатория) и Товберг Александр (г. Красноармейск, Украина), третье место поделили Леонтьев Сергей (Московская обл.) и Александрова Марина (г. Нижневартовск Ханты-Мансийского АО). В номинации «Стихи для детей» первое место занял Фалько Олег (г. Севастополь), второе место – Раиса Царѐва- Форост (г. Симферополь) и Фокеев Александр (г. Нижний Новгород), третье место поделили Лариса Абдуллина (Башкортостан, г. Уфа) и Гуртовая Надежда (г. Иркутск). Наконец, в день 21 августа в номинации «Авторская песня» сразились барды и солисты. По итогам состязания первое место было присуждено Ольге Панюшкиной (г. Москва), второе место получила Сеит-Османова Ленора (г. Симферополь), третье место – Карачакова Вера (Хакасия). Гран-При фестиваля «Интеллигентный сезон- 2016» получил председатель Тюменской региональной организации Союза российских писателей, член Всемирной ассоциации писателей ПЕН-клуб, заслуженный деятель культуры Российской Федерации Николай Меркамалович Шамсутдинов. Жюри подвело итоги конкурса (оно делало это ежедневно), и началось вручение лауреатам дипломов и подарков. Необходимо отметить, что партнѐр фестиваля журнал «Метаморфозы» тоже подготовил грамоты, которые Наталья Сляднева вручила Сандигурской Татьяне (г. Санкт-Петербург), Сеит-Османовой Леноре (г. Симферополь), Кириченко Вере (г. Ялта), Коляка Ирине (г. Щѐлкино). И наступило время прощаний. Именно в последний день, когда все стали разъезжаться, природа взгрустнула, стал накрапывать дождик. Что же, такова жизнь, всѐ когда-нибудь кончается. Но зато фестиваль «Интеллигентный сезон» стал ежегодным, и в следующем, 2017 году, вновь состоится в городе Саки. Н и к и т а Б Р АГИ Н / г . М о с к в а / член Союза писателей России. Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». 4

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Я не согласен ни с одним словом, которое вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить. Вольтер   Лев РЯБЧИКОВ г. Симферополь, Крым Президент Крымской литературной академии. Член исполкома Международного сообщества писательских союзов – правопреемника Союза писателей СССР. Директор регионального отделения Республики Крым Общероссийского Литературного сообщества. Вице- президент Клуба детских писателей Крыма. Заслуженный деятель искусств Автономной Республики Крым. Лауреат Международной литературной премии им. А. И. Домбровского (2004, за философскую лирику и сохранение традиций А. И. Домбровского в деятельности Союза русских, украинских и белорусских писателей АРК), Международной премии им. М. А. Шолохова в области литературы и искусства (2008, за книгу «Радость грусти»). Автор двух десятков книг прозы, публицистики, поэзии. З а г а д к а к р ы м с к ог о « с и д е н и я » Г ри б ое д ов а В старые идеологически выверенные времена нас часто озадачивали многозначительными загадками. Меня долго занимала одна: зачем в 1825-м мятежном году приезжал Александр Сергеевич Грибоедов в Крым и почему пребывание его в нѐм затянулось. Утверждали, что он засиделся, потому что кого-то ждал. Кого ждал? И почему тот, кого ждал автор «Горя от ума», не приехал? Но, может, приехал скрытно, скрытно встретился и скрытно уехал? Теперь-то, спустя годы, я понимаю, что эту загадку с многоточием в конце придумали советские литературоведы, неправильно истолковавшие известное высказывание Ленина. Вождь пролетариата внимательно прочитал «Былое и думы», автор которой – Александр Герцен – писал, что в юные годы, размышляя об участии декабристов и их семей, он как бы восстал из розового детского сна. Основываясь на этих словах, Ленин пошутил: «Декабристы разбудили Герцена», а тот, как известно, позже позвал Русь «к топору». Вожди вообще любили шутить, но окружение почему-то воспринимало всѐ сказанное ими очень серьѐзно. В итоге любые их высказывания становились фундаментальным обоснованием широкомасштабных акций, исследований и изысканий. Таким образом «пробудившие» Герцена декабристы стали национальными героями. Специалисты изучали их жизнь, эпистолярное и мемуарное наследие, издавали во множестве монографии. Исторические писатели создали о них многотомную эпопею. К декабристам так или иначе старались привязать всех деятелей культуры того времени. К примеру, Пушкина и его лицейских друзей. И, разумеется, Грибоедова. К слову сказать, этого мудреца хотели привязать к себе и сами декабристы. Лидеры Южного общества, когда он по пути в Крым оказался в Киеве, вели с ним переговоры. Советские исследователи скорее всего знали, чем они завершились, но умолчали, ограничившись констатацией факта: встреча состоялась... После этого многоточия (первого) легко было затянувшееся «сидение» писателя в Крыму истолковать как его ожидание новой встречи с заговорщиками. Тем более что он подолгу бывал в Саблах, считавшихся местом общения деятелей тайных обществ. И хотя тщательно проведѐнное в течение нескольких месяцев следствие не установило причастности автора великой комедии ни к Северному обществу и ни к Южному, литературоведы не переставали утверждать, что Грибоедов задержался в Крыму неспроста. Между тем, общаясь в Киеве с руководителями Южного общества, Александр Сергеевич фактически вынес приговор этому масонскому движению, сказав: «Сто поручиков хотят изменить Россию!?» После этих слов мятежникам стало ясно, что в дальнейших переговорах нет смысла. Так что ни ему, ни им не было нужды договариваться о встрече в Крыму. Так что же или кто же его задерживал? А никто его не задерживал. Надо полагать или даже утверждать, что всему виной – тревога, Тревожное предчувствие своей скорой трагической смерти. Он чувствовал, что эта смерть не будет хороша. И подумывал: не следует ли еѐ опередить? Это настроение возникло внезапно. После встреч с мятежниками в Киеве тревога подсела к нему по дороге и бесцеремонно овладела им. А ехал Грибоедов в Крым с конкретным планом – обдумать панорамное драматическое произведение о Владимире Великом – крестителе Руси, осмотреть места, связанные с его походом на Корсунь (Херсонес). Возникшее тревожное предчувствие отодвигало этот замысел на задний план. Надо сказать, что всѐ же писатель осмотрел места, связанные с историческим событием. Но, если судить по записям в его «Крымском дневнике», особых впечатлений увиденное на него не произвело. Рискну процитировать записи 3 и 4 июля: «После обеда. Часов в 5-ть после обеда еду к карантину. Стена, в которой пролом, прилежит к нынешним зданиям и тянется к заливу направо и по возвышениям югом, где обращается вдавшимися углами многоугольника к западу, возле песчаной бухты упирается в море, и тут пролом и части стен и башен. К сей стороне, внутри, насыпной холм. Не здесь ли Владимир построил церковь? («Корсуняне подкопавше стену градскую крадяху сыплемую персть и ношаху себе в град, сыплюще посреде града, и воины Владимировы 5

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год присыпаху более». Нестор.) – Может, великий князь стоял на том самом месте, где я теперь, между Песочной и Стрелецкой бухты. Тут, теперь, наравне с землѐю основание круглой башни и четверосторонней площади к Стрелецкой бухте. – Впереди всѐ видно, что происходит в древнем Корсуне, и приступ легок. Через город видны холмы Инкермана и два его маяка и верхи западной Яйлы, очерчивающей горизонт как по обрезу; Чатыр-Даг левее и почти на одной черте с городом особится от всех, как облако, но фигура его явственна и правильна. Смотрящему назад видны два кургана, один прибрежный, другой средиземной. Я на этом был, – груда камней, и около него два основания древних зданий. Солнце заходит в море, и черное облако застеняет часть его; остальная в виде багрового серпа месяца. Худое знамение для варягов. С насыпного холма, внутри города, виден маяк, а далее, по морю и кругом, не видать... На возвратном пути, перейдя ров Стрелецкой бухты, на пологом возвышении к древнему Корсуню древние фундаменты, круглые огромные камни и площади. Не здесь ли витийствовали херсонцы, живали на дачах и сюда сходились на совещания? А нынешний остаток стен может быть только Акрополь. Впрочем, я ужасный варвар насчет этих безмолвных свидетелей былых времен; не позволяю себе даже догадок...» И это, собственно, всѐ, что имеет отношение к цели приезда в Крым. Не сохранилось ничего от замысла. Он обычно набрасывал план – в этом же случае он не сохранился, а, может, его вообще не было... Надо сказать, что его «Крымский дневник» сам по себе загадка. Прочтение его даѐт основание предположить, что эти заметки делались для того, чтобы потом написать свои модные в то время «Записки путешественника в полуденный край». В дневнике он ссылается на известного путешественника и натуралиста Петра Палласа, что свидетельствует о серьѐзной подготовке Грибоедова к этой поездке. К примеру, он подметил: «У здешних пастухов лица не монгольские и не турецкие. Паллас производит их от лигурийцев и греков, но они белокуры, черты северные, как у осетинов на Кавказе». «В Алупке обедаю, сижу под кровлею, которая с одной стороны опирается на стену, а с другой на камень; пол выходит на плоскую кровлю другого хозяина, из-за нее выглядывает башенка мечети. Муэдзин Селами-Эфенди, шелковицы, виноградные лозы, сюда впереди два кипарисника тонкие и высокие, возле них гранатовый куст; вообще здесь везде оливы, лавры и гранатники рдеют. Паллас говорит, что у Айтодора устрицы, но пора рабочая, теперь не ловят». Но и глаз автора дневника тоже весьма приметлив. Вот лаконичная запись, сделанная 30 июня: «Лень и бедность татар. Нет народа, который бы так легко завоевывал и так плохо умел пользоваться завоеваниями, как русские». Любопытно и то, что он вскользь упоминает Гурзуф – местечко, занимающее приметное место в творчестве и жизни другого Александра Сергеевича – Пушкина. Нет сомнения, что Грибоедов, вращавшийся в той же среде, что и другой великий поэт, знал о «Гурзуфском сидении» того, но перо задержало лѐгкое раздражение, которое вызывал в нѐм этот смуглый поэт, слывущий задирой и повесой. Нынешние исследователи литературы той поры договорились до того, что два поэта были закадычными друзьями и непримиримыми соперниками, что они, якобы споря, кто из них более талантлив, побились об заклад создать шедевры, взяв прототипом главного героя однокашника Грибоедова философа Петра Чаадаева. И, будто бы, в результате явились на свет «Горе от ума» и «Евгений Онегин». Безусловно, соперничество было, но не до такой степени, а потаѐнное. Грибоедов, такой же бретѐр, как и Пушкин (его растерзанный исламскими фанатиками труп опознали по раздробленной на дуэли кисти руки), но дипломат по натуре, интеллектуал, владевший, кроме русского, девятью языками, ничем это раздражение не выдавал. Лишь по косвенным деталям, в том числе и по приведѐнному примеру из дневника, о нѐм можно догадываться. Разумеется, Пушкин с его сверхчувствительностью об этом знал и сохранил ответное чувство, которое прорвалось в его «Путешествии в Арзрум». Пушкинисты считают, что трагическая гибель Грибоедова, жизнь которого оборвали фанатики, разгромившие посольство России в Тегеране, подвигла Пушкина, бросив всѐ, помчаться на Кавказ. В «Путешествии» он написал, что по дороге встретил запряжѐнную волами арбу, на которой одинокий извозчик вѐз тело Грибоедова. Но однажды, спустя полтора столетия, пришло в голову сопоставить пушкинский рассказ с официальным описанием траурного кортежа, и оказалось, что тело Грибоедова транспортировалось со всеми почестями, в сопровождении воинского конвоя. (К слову, с официальными извинениями, которые принѐс принц Хозрев-Мирза, императору Николаю I был передан знаменитый алмаз «Шах» 87 карат.) Стоит задуматься, зачем Пушкин солгал? Почему не поведал правду, как он плакал позже, летом 1829 года, на могиле своего литературного соперника? «Крымский дневник» был начат 24 июня 1825 года и внезапно оборвался 12 июля. Из нескольких строк записи стоит выделить вот эти: «Приезжаю в Саблы, ночую там и остаюсь утро. Теряюсь по садовым извитым и тѐмным дорожкам. Один и счастлив». Всѐ в них, надо полагать, правда, кроме последнего слова. Владелец названной деревни граф Александр Петрович Завадовский вместе с Грибоедовым участвовал в 1817 году в известной «дуэли четырѐх», на которой был убит кавалергард Василий Васильевич Шереметьев. Оба, Грибоедов и Завадовский, тяжело переживали его гибель. Приглушѐнное временем чувство вины при их встрече обострилось. Оно и удерживало автора «Горя от ума» в Крыму, рядом с тем, кто так же переживал и винил себя. Своѐ состояние он описывал не в отброшенном дневнике, а в одном из писем из Крыма: «Сделай одолжение, подай совет, чем мне себя избавить от сумасшествия или пистолета, а я чувствую, что то или другое у меня впереди...» Он всѐ надеялся, что эта неимоверная тяжесть в конце концов спадѐт, и затягивал отъезд. Но уже приметно наступала осень, и с тяжѐлым сердцем он отправился на Кавказ. Впереди были арест, недолгое вневременье, назначение послом в Персию, женитьба на дочери грузинского поэта юной Нине Чавчавадзе и жуткая смерть от тех, кого сегодня называют исламскими боевиками. 6

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Татьяна МИХАЙЛОВА г. Тверь Переводчик (немецкий язык), журналист, в 2009-2011 гг. – зав. отделом публицистики, а в 2012 г. – член экспертного совета журнала «Северомуйские огни» (Бурятия). Автор девяти книг. Две из них («Ржев – город воинской славы: статьи» и «Мои небоскрѐбы: стихи») вышли в 2014 г. в Канаде. Статьи печатались практически во всех тверских газетах, а также в журналах «Русская провинция», «Тверца», «The Journal of Slavic Military Studies» (США: в переводе редакции), «Сетевая словесность» (Санкт-Петербург), «MuZa» (Москва, 2015), «Адвокатская палата» (Москва, 2016), «Великороссъ» (Москва, 2016), в альманахе «Русский стиль-2009» (Германия), в сборнике СП РФ «Тверь» (2010). Д у х ов н ос т ь в с ов р е м е н н о й р ос с и й с к ой л и т е р а т у ре «Только душа способна оценить душу» – считает один из пользователей сети Интернет. И наша читательская аудитория – это эмпаты: люди, наделѐнные способностью не только мыслить, анализировать, делать «правильные» выводы, но и глубоко чувствовать, сопереживать, воспринимать чужое горе как своѐ. Недаром термин эмпатия широко используется не столько в медицине, сколько в психологии. Что такое духовность для каждого из нас? Моральные ценности и традиции, совесть, то, что – по определению доктора философии Айлин Баркер из Великобритании – в отличие от религиозности, источником которой является внешний мир, имеет своим источником внутренний опыт человека. Это синоним нравственности, добавим мы, мировоззренческий поиск Истины и Смысла жизни. Духовный человек осознает свои духовные потребности. Он знает, что человек живѐт «не хлебом одним, но всяким словом, исходящим из уст Божьих». Говоря о духовности человека, мы имеем в виду прежде всего его нравственный строй, следование идеалам истины, добра и красоты. Русская литература всегда была тесно связана с нравственными исканиями нашего народа. Большинство русских писателей считали и продолжают считать главным в своих произведениях гуманистическое начало, любовь к своему народу и к человеку. Тем не менее, феномен духовной прозы XXI века остаѐтся практически неизученным. До сих пор нет его чѐткого определения, не выявлены черты его поэтики. Традиционно под духовной литературой в нашей стране понимают художественные произведения религиозно-церковной тематики, авторами которых являются как православные священнослужители, так и верующие светские писатели. В центре внимания православной прозы находится тема духовной эволюции личности, которая понимается как поиск и обретение веры. Мы назовѐм сегодня только несколько имѐн авторов, чьи произведения – по нашему мнению – можно рекомендовать широкому кругу читателей-эмпатов любого возраста. Александр Мигунов – выпускник факультета журналистики МГУ, редактор журнала «Молодая гвардия», переводчик в Индии, давно уже обосновался в США, но культурно-православные контакты с нашей страной продолжает поддерживать. Российскому читателю известны его книги, изданные в России в 90-е годы прошлого столетия: «Поля проигранных сражений» (о становлении подростка), «Веранда для ливней» (о сложном переплетении отношений между взрослыми). В прозе автора много поэзии, философии, нежности к России. Рассказ «Отель ―Миллион обезьян‖» входит в программу современной литературы для старших классов московских школ. В 2014 году в Москве вышел роман «Сказки русского ресторана», в котором один из «героев» – царь тьмы в человеческом обличье с его мгновенной готовностью помочь неумеренно страждущим исполнения какого-нибудь вполне земного желания. Популярный в Лос-Анджелесе русский ресторан заполнен эмигрантами из России. Покинули Родину они по разным причинам, но у каждого из них была некая мечта, которая, как им казалось, осуществима только на Западе. У столиков героев время от времени появляются загадочные мужчины (демон Абадонин и ангел Иофилов). Они по своим тайным соображениям переносят героев либо в их прошлое, либо в их будущую жизнь. Демон Абадонин изрекает: «Если бы мог я сказать так громко, чтоб всѐ человечество услыхало, я бы следующее сказал: бойтесь исполнения мечты, ибо после этого – пустота...». Автор не даѐт однозначного ответа на вопрос, что такое духовность, однако приводит много примеров бездуховности. Читатель, погружаемый автором в перипетии выбора между духовным и плотским, вместе с автором приходит и к естественному для нравственного человека, хотя нередко и нелѐгкому выбору. Православный роман Олеси Николаевой «Меценат. Жизнеописание Александра Берга» – о мечте осуществившейся, у каждого героя по-своему, но в пределах православного монастыря. Либо о неосуществившейся, но это уже в литературных и окололитературных кругах. Олеся Николаева известна нам как профессор Литературного института имени М. Горького, в 2012 году она была удостоена Патриаршей литературной премии. Объѐмное, по-мужски жѐсткое повествование, по форме детектив, по сути является многоуровневым рассуждением о Православии, об индивидуальном пути современных мирян, жителей мегаполиса с его властью банкнот, причѐм банкнот даже не собственного государства, к вере. Сюжет крутится вокруг подозреваемого в убийстве монаха – успешного мецената, талантливого архитектора, неожиданно ушедшего в монахи. В романе переплетаются трагическое и комичное, высокое и мелкое. Кажется, это роман- предупреждение для православной интеллигенции. И всѐ же это история любви, приводящей человека к Богу. «Ты создал меня для себя, и мятѐтся сердце моѐ, пока не найдѐт Тебя». 7

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Но Олеся Николаева известна и как лауреат премии «Поэт» 2006 года. Вот типичное для автора и подвигающее читателя к духовному соучастию стихотворение «Тайнопись» из сборника «Двести лошадей небесных» 2003-2006 годов: И нет ничего нового под солнцем. Так сиди сама разбирай буквы своих шагов, Экклезиаст когда их выписывает трость книжника-скорописца, Это кто в охапку тебя хватает, берѐт тебя в оборот, когда с войны словно жизнь твоя перешла на чужой язык, чувства к себе возвращаются, из берегов и твердит своѐ непонятное, глядя в рот, реки выходят, и дебри опалены: и трясѐт за плечи, переходя на крик: что это там за посланья в чѐрных конвертах снов? «Отвечай, старик, кто в пропасть тебя несѐт? В жѐлтых конвертах дней с подветренной стороны? Отвечай, солдат, кто толкает тебя на штык?» И о чѐм так грохочет на крыше под ливнем жесть и с последней алой улыбкой Если Книга Жизни зашелестит – солгут шиповник глядит, глазаст, словари и словники, и челядь собьѐтся с ног, и с таким лицом, словно нас ещѐ и толмач изнеможет, пытаясь понять, в чѐм тут не настигла Благая Весть связь слов в предложении, синтаксис, толк и прок. и ключи от мира носит Экклезиаст?.. Кто завил тебя, молодица, в жестокий жгут? Так скажи ему: в том-то и дело, под солнцем есть Кто скрутил дружка удалого в бараний рог? всѐ одно только новое! И пусть своим передаст. Полагаю, не менее интересен для современного российского читателя и член Интернационального союза писателей Дмитрий Казарин, родившийся и живущий в Астрахани, обладатель главной литературной премии региона – премии имени Василия Тредиаковского. Уместно напомнить, что этот поэт 18 века, родом из Астрахани, имел непосредственное отношение к реформе русского стихосложения. Ломоносов и Сумароков были убеждены, что для од больше подходит ямб, а для элегий – хорей. Тредиаковский же считал, что размер сам по себе никаких эмоциональных оттенков не несѐт. Возник спор, имевший творческое продолжение: спорившие поэты напечатали перевод псалма 143, который Ломоносов и Сумароков перевели ямбом, а Тредиаковский – хореем. В творческой копилке Дмитрия Казарина тоже есть переложение псалмов в стихотворную форму. Ещѐ более известен он своими сборниками стихотворений «Пуля замуж выходила» и «В потаѐнном саду». Главной темой для этого поэта всегда был глубокий контакт с бытием, противоборство света и тьмы в душе лирического героя. Борьба добра и зла всегда причиняет страдания, но даѐт и ощущение полноты, и новые духовные силы тому, кто в этой битве победит самого себя либо останется самим собой. Один из астраханских поэтов, после выхода в свет сборника «В потаѐнном саду», выразился так: «Стихи Дмитрия прибавили уверенности в том, что Поэзия жива». Авель Из винограда напиток. Назвал вином. – Овцы послушны, Господь. Сквозь Твои персты А все эти фрукты, овощи – так, мура. не проскользнут. Кнут покоится у бедра. Жаловался, что птицы на виноград Ты вчера спрашивал Каина: «Где твой брат?» стаями налетают, клюют и мнут. Сон сморил меня. Подняться не мог. Прости Посторожить виноградник просил мой брат. Как зелены сегодня вокруг луга! Разве я сторож Каину моему? Будто бы и не осень. Нам в детстве мать Разве не знает он, Кто посылает птиц? часто расска... О, Боже! Язык мой — враг Кто наполняет соком его плоды? Помню. «Чтоб при Тебе не упоминать Разве не знает, пред Кем распластаться ниц? имя ее...» И всѐ ж, я таким себе Разве не знает, Кто всему Господин? и представлял закрытый от нас Эдем. Слава Тебе, Господь. Сквозь Твои персты Здесь бы стожки поставить. А на косьбе не просочились овцы. Кнут у бедра, Каин поможет. Все равно не у дел как прикипевший. А Каина Ты прости. Правда, напиток дивный придумал он. Вот мы и дома. Господи, где же мой брат? Не от него ль я так сладко уснул вчера? В последние годы получили широкую известность духовные стихи и песни иеромонаха Романа (в миру Матюшин Александр Иванович, рукоположен в иеромонахи в 1983 г. в Псковско-Печерском монастыре, и уже его первая поэтическая книга 1991 года называлась «Благословен идущий к Богу»), приходские записки и добрые наблюдения за человеком в пейзаже священника Ярослава Шипова. Но нам из авторов в сане священнослужителя сейчас наиболее интересна книга о. Владимира (Шувалова) «Достойный подражания: жизнеописание настоятеля Ржевского Успенского собора протоиерея Матфея Александровича Константиновского (6 ноября 1794 – 14 апреля 1857)». Интересен этот труд в первую очередь краеведческим аспектом: автор, теперь уже член Тверского союза литераторов, родился и служит в тверской карельской глубинке, в Диеве, где начинал своѐ служение герой его документального исследования, и нашѐл в архивах – в первую очередь в Государственном архиве Тверской области – много уникальных, не известных ранее документов, касающихся жизни и деятельности о. Матфея (Константиновского), и прокомментировал их в довольно объѐмном труде. Читатель последовательно проходит вместе с автором через неприятие начинающего сельского диакона языческим карельским окружением, через настойчивую миссионерскую активность своего героя вплоть до духовных бесед по собственной инициативе о. Матфея в домах односельчан, через известность о. Матфея в зрелом возрасте. Родился будущий о. Матфей 6 ноября 1791 года в семье диакона села Константинова Новоторжского уезда, по названию села получил фамилию. Служил в селе Осечно под Вышним Волочком, из-за конфликта с помещиком был переведѐн в село Диево, где прослужил 12 лет, а оттуда – в село Еськи под Бежецком. В 1836 г. сельский батюшка, имевший дар красноречия, был переведѐн в город Ржев – в центр старообрядческого движения на Тверской земле. Вместе с графом Александром Петровичем Толстым (в те годы тверским гражданским губернатором, позднее военным губернатором Одессы, позднее обер-прокурором 8

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Святейшего Синода, т.е. представителем императора в Святейшем Синоде, а распоряжения Императора по церковным делам были обязательны для Синода) и высшим жандармским чином входил в тайный комитет, подчинявшийся только Императору, и именно в этом качестве боролся со старообрядцами. Запросто и подолгу гостил в доме губернатора, который познакомил его, в частности, с Н. В. Гоголем (писатель жил и умер в губернаторском доме на Никитском бульваре). Достойно сожаления, что не сохранились письма о. Матфея к Гоголю, но сохранились его проповеди и воспоминания о нѐм. Автор не скрывает, что книга написана с целью прославления о. Матфея. Но мы не вправе обойти молчанием знакомство и общение этих известных людей, о котором и после смерти великого писателя продолжали писать современники и которому посвятил несколько нелицеприятных для о. Матфея работ великий мастер реалистического портрета Илья Репин. Идея передать о. Матфею для духовной оценки «Выбранные места из переписки с друзьями», которыми писатель хотел ввести читателя «в большее познание русского человека», оказалась губительной для писателя. В этом труде Гоголь, в частности, писал: «Обращаться с словом нужно честно. Оно есть высший подарок Бога человеку». Но вместо слов любви и утешения за эту гонимую мирскими судьями, хотя и наихристианнейшую свою книгу, Гоголь получил оценку, сломавшую его и приблизившую его преждевременную смерть. Не будучи сторонником такой точки зрения, о. Владимир тем не менее приводит документы, обладающие собственной силой убеждения и отчасти противоречащие убеждениям автора. Заочное знакомство перешло в личное по возвращении Гоголя из Италии. Автор книги приводит фрагмент воспоминаний из книги Ивана Леонтьева-Щеглова «Гоголь и о. Матвей Константиновский» (заметим, что в 1890-х годах Леонтьев-Щеглов предпринял несколько поездок по «святым местам», результатом которых стали произведения об оптинском старце о. Амвросии и Иоанне Кронштадтском): «В Оптиной пустыни я слышал такой рассказ о первой встрече в одном московском доме Гоголя с пресловутым ржевским протоиереем о. Матвеем Константиновским. Гоголя представляют о. Матвею. О. Матвей строго и вопросительно оглядывает Гоголя: – Вы какого будете вероисповедания? Гоголь недоумевает: – Разумеется, православного! – А вы не лютеранин? – Нет, не лютеранин... – И не католик? Гоголь окончательно был озадачен: – Да нет же, я православный... Я – Гоголь!.. – А по-моему выходит – вы просто... свинья!! – бесцеремонно отрезал о. Матвей. – Какой же, сударь, вы православный, когда не ищете благодати Божьей и не подходите под пастырское благословенье?.. Гоголь смутился, растерялся и затем во всѐ время беседы о. Матвея с другими гостями сосредоточенно молчал. Очевидно было, резкое слово ржевского протоиерея произвело на него неотразимое впечатление». Действительно, влияние о. Матфея, требовавшего от Гоголя отречения от Пушкина, даже пугавшего мнительного писателя даже во время приступов сценами Страшного суда, вынуждавшего ослабленного постом человека продолжать поститься дальше, оказалось катастрофическим. В приведѐнных в исследовании о. Владимира исследовании мы читаем – со ссылкой на самого о. Матфея, что о. Матфей сурово раскритиковал несколько глав из второго тома «Мѐртвых душ» – о священнике, прототипом которого был сам о. Матфей и который показался о. Матфею недостаточно добродетельным по-христиански, и о губернаторе, «каких не бывает». В результате, как известно, был сожжѐн весь второй том «Мѐртвых душ». Критика «Выбранных мест из переписки с друзьями» о. Матфеем по своим последствиям оказалась такой, что современники – и это тоже мы находим в трудолюбивом исследовании о. Владимира – называли о. Матфея полуобразованным фанатиком, сапогами прошедшимся по душе великого человека. После бесконечных пугающих бесед о. Матфея с Гоголем писатель две недели находился между жизнью и смертью, отказался от пищи и умер, как напишет впоследствии его врач Тарасенков, от дистрофии, ошибочно принятой за менингит. На картине Репина «Гоголь и отец Матвей» мы видим священника, облачѐнного в чѐрное и отбрасывающего в тѐмный угол огромную чѐрную тень, в то время как фигура самого писателя, доверчивого и послушного, выполнена исключительно в белом цвете и на фоне света, льющегося из окна. Русский религиозный философ и богослов Василий Зеньковский тоже считал, что о. Матфей «не подходил для духовного руководства таким человеком, каким был Гоголь... были священники с широким пониманием вопроса об отношении Церкви и культуры». Как бы то ни было, а окончательное решение примет читатель – в соответствии с собственным пониманием добра и зла, с собственной дозой эмпатии в крови, с собственным опытом общения с православным духовником. Подведѐм некоторые итоги. Труды, предлагаемые для чтения не только воцерковлѐнного, но и светского человека в состоянии духовного поиска, относятся как к художественной литературе, так и к документалистике. Это не проповедь священника, это тексты с интересными сюжетными поворотами, психологически достоверными героями, сильными характерами и глубокими конфликтами. Авторы не предлагают читателю проверенных рецептов поведения – они предлагают ему делать вывод о духовной составляющей жизни вокруг нас. Нет сомнения, что читатель непременно разделит понятия умный и думающий, ценитель искусства (в том числе литературного) и духовный человек. Дух – это прежде всего стремление к высокому, вера в наивысшие ценности, то, что открывает в человеке способность не только анализировать мир вокруг, но и восторгаться им. Обычный же ценитель всего лишь потребитель красоты. Он может дать оценку, но никогда не получит удовольствия от прикосновения к душе художника. 9

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Наталья ВАСИЛЬЕВА г. Рязань  Васильева Наталья Павловна – единственная дочь поэта Павла Васильева. Живѐт в Рязани. Инженер по образованию (окончила Московский авиационный институт). Работала в рязанском КБ «Глобус», преподавала технические дисциплины в одном из колледжей Рязани. Вот уже много лет Наталья Павловна ведѐт огромную литературно-просветительскую, научную и общественную работу. Глубоко, до тонкостей, до мельчайших деталей знает биографию и творчество своего отца. Ею написано множество статей о П. Васильеве, в которых она делится своими интересными наблюдениями и открытиями. Наталья Павловна является составителем сборника стихов и поэм П. Васильева «Подымайся, песня, над судьбой!» (Рязань, 2001 г.).  « Д е в у ш к а с о с т р ог и м и б р о в я м и … » (Первая жена поэта Павла Васильева) (продолжение, начало в №№4,5/56,57/2016) Последнее письмо пришло в 1936 году. Поэт нарисовал свой профиль в шляпе и подписал под рисунком: «Мы, Павел Васильев, любим Галину». Дальше только можно прочесть заголовок «Мои советы». Сами советы оборваны, видно возмутили донельзя целомудрие Галины. Об аресте Павла Васильева в 1937 году стало известно из письма в Новосибирск Глафиры Матвеевны. А в 1938 году маму внезапно вызвали в милицию для беседы. Кто-то донѐс, что она была женой «врага народа». Все запаниковали и в Омске, и в Москве. Мой дядя Борис был послан бабушкой в Новосибирск за мной и увѐз меня в Омск. Но мама отделалась лѐгким испугом. Видно, пожалели еѐ за молодость и красоту. Я оставалась в доме Васильевых вплоть до 1939 года. Помню, как ночью вдруг зажѐгся свет, в доме ходили незнакомые люди. Они пришли за дедом. После ареста Николая Корниловича мама срочно приехала из Новосибирска и забрала меня. А Глафира Матвеевна с сыновьями Виктором и Лѐвой (Борис к тому времени умер от туберкулѐза) и Марией Фѐдоровной, своей свекровью, была выселена в дальнюю Екатеринославку. Связь с семьѐй Васильевых потерялась. Мама и я остались одни. «Не родись красивой, а родись счастливой» – говорит русская пословица. В самом деле, мамина судьба еѐ подтверждает. Муж оставил еѐ, когда ей было всего 22 года. И с тех пор всю жизнь – одна. Она всегда жила в ожидании прекрасного, должного произойти с ней. И это случилось однажды, когда еѐ полюбил Павел Васильев. Правда, он жестоко оставил еѐ, но этот урок ничему не научил упрямицу. Галя продолжала вести себя, как царевна-несмеяна, ожидая нового принца. Принц не появился. Хотя еѐ обаяние не оставалось незамеченным. Даже я помню одного поклонника, между прочим, начальника строительства (авиазавод тогда ещѐ строился), который был отвергнут и женился на маминой подруге. Война началась, когда маме было 30 лет. Она была тогда похожа на всех киноактрис сразу – и на Милицу Коръюс («Большой вальс»), и на Вивьен Ли, и на Марику Рокк. Сегодня в клубе – демонстрация фильма, завтра в цехе говорят – «Галя, а ты похожа...» К тому же мама и на здоровье не жаловалась. На заводе был устроен кросс: всех заставили бежать, и мама прибежала первая, обогнав двадцатилетних. Принесла домой премию – два пирожка, очень смеялась. Пирожки я тут же слопала. Работала мама всю жизнь по своей специальности – технолог по деревообработке, вначале на строительстве авиазавода, потом, когда завод был запущен, в деревообделочном цехе. Дослужилась к концу до главного технолога цеха. Но поначалу привыкала трудно. Ей не нравилось работать «мелкой пешкой», когда вокруг еѐ «чурбаны». Об этом она сестре Жене писала в 1933 году. Ещѐ бы! После Москвы, мужа, блестящих знакомств вдруг окунуться в серую повседневность, где главная забота одна – добыть денег на жизнь: скудное питание, скудную одежду. Ей претили грубые разговоры, мат. Держала она себя так, что в еѐ присутствии никто бы не посмел выругаться, тем более, рассказать неприличный анекдот. Но вот странно. Это всѐ ничуть не раздражало «чурбанов». Напротив, Галя очень нравилась всем сослуживцам. Вела она себя с ними ровно, приветливо, сплетнями не занималась. Поглощѐнная своими мыслями, она не интересовалась подробностями чужой жизни. Когда начинались двусмысленные разговоры, скабрезные шутки, Галя отмалчивалась, зато с удовольствием пела в импровизированном хоре с другими простыми женщинами в нашей большой кухне. Мы жили в большом каменном доме. На каждом этаже семь комнат и кухня. В кухне на плите никто не готовил. Все предпочитали электроплитки. И в нашей восьмиметровой комнате прямо на полу стояла такая электроплитка. А в кухне вечерами пели: «Ой ты, Галю», «Летят утки» и пр. Слабый мамин голосок тонул в хоре. Особенно поражало мощное контральто тети Маруси из соседнего подъезда. И ещѐ одно воспоминание детства – сиблаговцы (Сиб.лагерь). Их водили через наш посѐлок дважды – утром и вечером. Кругом охрана с овчарками. «Они опоздали на работу на двадцать минут», – с ужасом поясняла моя мама. Уж она-то, бедняжка, просыпалась ещѐ в темноте, хватала меня на руки и бегом на завод. Меня – в детсад на заводе. Это была даль несусветная. Транспорта никакого. Где-то в центре города ходил один трамвай, вечно переполненный. В войну на заводе наладили выпуск самолѐтов на фронт. Мама работала по 14 часов ежедневно, без выходных. Двухнедельный отпуск дали один раз за всю войну. Я маму не видела. Она уходила – я ещѐ спала, она приходила – я уже спала. Сильно голодали. Паѐк (за месяц) съедали в один-два дня. Потом обходились куском хлеба: утром съешь и до следующего утра ждѐшь. Ещѐ 10

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год грызли коровий жмых и жевали «серку» – смолистые брусочки, что-то наподобие теперешней жвачки. Даже картошки не было. Мама отдавала мне всѐ, себе оставляла чуть-чуть и дооставлялась: заболела дистрофией. Еѐ прекрасное лицо всѐ сплошь покрылось твѐрдыми бугорками, в больнице их разрезали, каждый. И долго потом казалось, глядя на неѐ, что она перенесла оспу. В больнице мама пробыла месяц, тѐтя Люба на это время приютила меня. По выходе из больницы маму прикрепили к столовой ИТР. Тѐтя Люба говорила: «Это очень хорошо, потому что из столовой еду выносить нельзя. Иначе Галька всѐ бы Наталье (мне) таскала и не поправилась бы». В 1951 году я закончила 10 классов и уехала в Москву к тѐте Жене, училась в МАИ. К тому времени мамина жизнь наладилась, устоялась. Она дружила с молодыми женщинами, которые работали под еѐ началом в техбюро – Шурой и Фетой. Там же работал и Иван Григорьевич, ставший близким другом мамы. Но всех их она оставила ради того, чтобы соединиться со мной в 1958 году. Я к тому времени работала по распределению после института в Рязани. Мама устроилась там же, где и я. Только не в лабораторию, а в отдел главного технолога. Работа у мамы была сложная, с частыми командировками в Москву. Помню, там, в Москве, удивлялись, как Галина Николаевна везѐт целый воз всего за 80 рублей. И действительно, когда мама ушла на пенсию, на еѐ место взяли двух человек, причѐм с большими окладами. На новой работе мама нравилась всем: и начальству, и сослуживцам. Начальству – потому что она была трудяга сталинской выучки: сидела, не разгибаясь, за столом «от звонка до звонка». И очень удивлялась на молодѐжь, которая на работе много болтала о постороннем, давая себе отдых. Но маме и в голову не приходило сделать им замечание. Поразительно, как любили еѐ молодые женщины, работавшие с ней. За еѐ искреннюю доброжелательность. Я тогда наблюдала за ней и поняла, в чѐм секрет. Она всегда искала в людях хорошее. И находила. Вот молодая женщина, здоровенная, ну – попросту толстая. А мама находит еѐ очень интересной. И женщине это приятно. Таких случаев много на моей памяти. В 1956 году я ещѐ жила в Москве, заканчивала институт. В дом к тѐте Жене пришла неожиданная гостья – Елена Александровна Вялова, вторая жена отца. Так я увидела мамину «разлучницу». Думаю, в 30-е годы она была хороша собой: «тоненькая блондинка с богатой косой» (С. Липкин [8]) и с прозрачно- голубыми «русалочьими» (Павел Васильев) глазами. Точѐная фигурка на стройных ножках с маленькой ступнѐй, необычайная белизна кожи и тот неповторимый шарм, который присущ был именно москвичкам и сказывался то ли в манерах, то ли в одежде. Этакая фарфоровая куколка, а голос низкий, негромкий. Я составила в мыслях этот портрет, увидев еѐ. Ей было где-то под пятьдесят. Но я разглядела и белизну кожи, и хорошенькие ножки на высоченных каблуках, и эту очаровательную манеру на ходу пудрить нос, раскрыв старинную большую пудреницу с пуховкой. Мы с ней были на приѐме у какого-то литературного чиновника, после чего она разволновалась и даже всплакнула. При этом извлекла из своего редикюля (именно редикюля) эту самую пудреницу. Помню, я глядела на неѐ с какой-то даже завистью, понимая, что никогда, даже через тридцать лет (мне было тогда 23 года) я не смогу вот так свободно и с таким шиком повести себя – нас этому не учили! Вообще женщины того поколения всегда покоряли меня своей манерой поведения, разговором, умением одеваться при очень скудных средствах так, что хотелось на них походить, им подражать. Я встретила их в Москве – Ольгу Всеволодовну Ивинскую, Нину Игнатьевну Ромову, Ольгу Сергеевну Неклюдову. Это были подруги тѐти Жени. Ивинская, всегдашняя и вечная любовь Б. Пастернака – статная, белокожая с глазами, что плошки, под высоким чистым лбом. Восточная красавица в прошлом (в чѐм не было сомнения) Ромова. И Неклюдова – маленькая, зеленоглазая, удивительной доброты женщина, подруга Марины Цветаевой в последний год жизни той в Елабуге. И, наконец, моя тѐтя Евгения Анучина – над нежнорозовым лицом золотое облако волос. Леонид Мартынов [9] говорит об этом так: Ты плод румяный, зрелый и осенний Среди плодов огромнейшего сада. («Я говорю тебе без опасений…» 1945 г.) В противоположность всем им мама и еѐ подруги (у них были какие-то необычные фамилии – Долгун, Мотысик...) представляли собой нечто унылое, хотя и очень доброе и хорошее. Всех их убила работа на военном заводе. Она вытравила из них всѐ женское – кокетство, легкомыслие, беззаботное щебетанье, шутки и смех. Как-то даже странно было бы представить это в них. И одеты они были тоже неинтересно, неярко. Но именно московская щеголиха Елена Вялова, стойко перенесшая 19 лет лагерей и ссылки (в 1938 году она была арестована как ЧСИР – член семьи изменника родины), вернувшись в Москву в 1956 году, взяла на себя хлопоты по реабилитации мужа и изданию его посмертного сборника. Ей помогал И. М. Гронский, тоже вернувшийся из лагерей. И вся страна писала Елене Александровне – каждый спешил сообщить всѐ, что знал про поэта: услышал, увидел, прочитал. Нашѐлся даже очевидец, сидевший в одной камере с Васильевым в 37-м году накануне расстрела поэта. Мама тоже поучаствовала в общем деле – подарила Елене Александровне несколько семейных фотографий. Мама приехала в гости в Москву в марте 1957 года. Я заканчивала институт. Мы собрались все вместе в комнате тѐти Жени – мама, я и Елена Александровна. Женщины вспоминали прошлое, говорили, что «его уже нет» и им «нечего делить», что Елена делает очень важное дело – готовит к изданию первый сборник Павла Васильева. Мама подарила для этого сборника несколько семейных фотографий. Председателем комиссии по литературному наследию Павла Васильева стал поэт С. А. Поделков, друживший с моим отцом как раз в 1932 году, когда мои родители жили вместе в Москве. Он буквально 11

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год выпросил два листочка писем с автографами стихов у мамы (фотокопий). Она никому не хотела показывать их, стеснялась. В то же время еѐ огорчало то, что стихи, обращѐнные к ней, печатаются в сборниках Васильева без указания адресата. В конце 50-х она даже написала письмо Корнелию Зелинскому, автору вступительной статьи к первому стихотворному сборнику Павла Васильева 1957 года. Зелинский передал письмо П. П. Косенко, зная, что Павел Петрович работает над жизнеописанием Павла Васильева. В архивах Косенко это письмо благополучно пролежало 29 лет, пока не было опубликовано в 1989 году в сборнике «Воспоминания о Павле Васильеве» под заголовком «Я буду русским поэтом». Тогда же, потерпев неудачу с письмом к Зелинскому, мама не успокоилась. Она продолжала искать тех, кому смогла бы рассказать о муже. У неѐ завязалась переписка с Омским ГОИЛ (Государственный Омский историко-литературный) музеем, она передала в музей ряд материалов, попыталась написать воспоминания. Надо ли говорить, с каким нетерпением ждала мама книгу, которую готовил С. А. Поделков, где, она знала, будут автографы писем к ней. Но не дождалась. Мама умерла 17 сентября 1968 года в возрасте 57 лет после тяжѐлой продолжительной болезни. А несколько месяцев спустя я держала в руках книгу «Павел Васильев. Стихотворения и поэмы». Ленинград, «Библиотека поэта», 1968. Книгу, которую мама так и не увидела. 24 мая 1996 г. – апрель 2009 г. Примечания 1. Мальвина Мироновна Марьянова (1896-1972). Поэтесса, автор сборников в 1920-х. В еѐ альбомах оставили свои посвящения Сергей Есенин, Николай Клюев, Вячеслав Иванов, Рюрик Ивнев и многие другие. В 1916 году Есенин написал в альбом: В глазах пески зелѐные И облака. По кружеву краплѐному Скользит рука. То близкая, то дальняя, И так всегда. Судьба еѐ печальная – Моя беда. В сентябре 1927 года семнадцатилетний Павел Васильев в свою очередь написал посвящение, которое начинается словами – «Вы просите стихов…» 2. Лев Николаевич Черноморцев (1903-1974). Поэт, участник «Сибирской бригады». В 1932 г. был арестован вместе со всеми. Как и Васильев, был осуждѐн условно. 3. Пѐтр Васильевич Орешин (1887-1938). Поэт есенинского круга. 4. Елена Феликсовна Усиевич (1893-1968) – дочь старого большевика Феликса Кона, член партии, литературный критик. Дала высокую оценку поэзии Павла Васильева. Принимала дружеское участие в его личных делах. 5. Наталья Петровна Кончаловская (1903-1988). Поэтесса, прозаик, переводчик. Дочь художника Петра Кончаловского и внучка художника Василия Сурикова. Мать известных кинорежиссеров – Андрона Кончаловского и Никиты Михалкова. 6. Владимир Алексеевич Берязев. Р. 1959 г. Поэт, переводчик, публицист, зам. главного редактора журнала «Сибирские огни» и его директор (г. Новосибирск). Высказывание взято из его выступления «Только стихия творит» на международной конференции по творчеству Павла Васильева в г. Павлодаре (Казахстан) в 2004 году. 7. В книге «Блеск и нищета куртизанок» Бальзак пишет о любви Поэта: «Стоит этому чувству, воспламенив сердце и овладев всем существом такого взрослого младенца, коснуться его сознания, и Поэт так же высоко возносится над человеческой силой своей любви, как высоко он вознесѐн над ним могуществом своего воображения… Отмеченный по прихоти духовной своей природы редкой способностью передавать действительность образами, ...он дарует любви крылья своего духа..., и он возвышает сладострастие, перенося его в область идеального...» 8. Семен Липкин дал публикацию в журнале «Новый мир» № 2, 1994 г. «В Овражном переулке и на Тверском бульваре». В ней он утверждает, что в 1934 году у П. Васильева была жена – тоненькая блондинка с богатой косой, причѐм ошибочно предполагает, что потом женой поэта стала Елена Вялова. Именно Елена Вялова и была той блондинкой. Другой жены, начиная с 1933 года, у Васильева не было. С небрежностью, присущей столичным литераторам, когда дело касается Васильева, Липкин путает дату первого ареста поэта – называет 1934 год вместо 1932 года. Кроме того, ошибочно сообщает о том, что Васильев получил комнату в Москве. Этого никогда не было. В справке уголовного дела 1937 года (последний арест поэта) сообщается, что он живѐт у Е. Вяловой без прописки. 9. Леонид Николаевич Мартынов (1905-1981). Известный советский поэт, в 1945 году подарил Евгении Анучиной свой стихотворный сборник «Лукоморье» с надписью – «В знак дружбы и любви». На первой странице сборника он написал стихотворение, посвящѐнное ей, которое начинается словами: Я говорю тебе без опасений, Что ты поймѐшь меня не так, как надо. Ты плод румяный, зрелый и осенний Среди плодов огромнейшего сада... Сборник находится в ГОИЛ музее г. Омска. 12

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Наталия ХЛЫЗОВА г. Воронеж Заведующая музеем Василия Пескова Воронежского государственного природного биосферного заповедника имени В. М. Пескова. Г л а в н а я ц е н н ос т ь в ж и з н и – с а м а ж и з н ь … 12 августа 2013 г. ушѐл из жизни легендарный российский журналист и телеведущий Василий Михайлович Песков. Василий Песков родился 14 марта 1930 г. в селе Орлово Новоусманского района Воронежской области. Его биография хорошо известна: увлѐкся фотографией, в 1953-м начал работать в воронежской молодѐжной газете «Молодой коммунар», в 1956-м очерк «Когда бушевали метели» о суровой зимовке оленей в Воронежском заповеднике, отправленный в «Комсомольскую правду», определил его судьбу на всю жизнь. 57 лет «счастливого брака по любви» с любимой газетой с женским именем «Комсомольская правда». Целая жизнь, итог которой – легендарный журналист, писатель, фотограф, телеведущий и путешественник. Именем Василия Пескова названы Воронежский заповедник, библиотека № 25 в г. Воронеже, Тресвятская школа, в которой он учился и работал пионерским вожатым, улица в родном селе Орлово, а совсем недавно – остров в Охотском море... 23 августа 2013 г. Воронежскому государственному природному биосферному заповеднику было присвоено имя Василия Пескова. Воронежскому заповеднику выпала честь не только носить имя В. Пескова, но и хранить память о нѐм. 10 декабря 2013 г. в Воронежском заповеднике открылась первая экспозиция музея Василия Пескова. Музей Василия Пескова – не застывшая коллекция экспонатов. Скорее, его можно назвать центром, объединяющим всех, кому дорога память об известном журналисте. Регулярно в разных концах России раздаются звонки и приходят письма из Воронежского заповедника. «Вас беспокоит музей Василия Пескова», – слышат и читают друзья, коллеги, родственники и земляки журналиста. А потом приезжают на Песковские чтения в день его рождения и День памяти Василия Пескова. Это уже традиция. Традиция доброты... 12 августа 2016 года в Информационном центре Воронежского заповедника по сложившейся традиции состоялся День памяти Василия Пескова «Главная ценность в жизни – сама жизнь...». Специально к мероприятию были подготовлены несколько выставок: «Как начинался «Апрель в лесу» Василия Пескова: 110-летию со дня рождения В. А. Кораблинова посвящается», выставка экспонатов из запасников Музея В. М. Пескова «Известный и неизвестный Песков» и выставка, посвящѐнная Году биологического разнообразия «Окно в природу и душу человеческую: Василий Песков 60 лет в жанре экологической журналистики». Более того, гости увидели игровой фильм «Шаги по росе» (1968 г.), снятый сотрудниками Воронежского телевидения в Воронежском заповеднике по одноимѐнной книге В. М. Пескова. В рамках программы Дня памяти выступили люди, которые так или иначе связаны с жизнью и творчеством выдающегося журналиста. Так, А. П. Гладышева – внучка писателя В. А. Кораблинова, которому в этом году исполнилось бы 110 лет, рассказала о его долгой и крепкой дружбе с В. М. Песковым. Владимир Александрович Кораблинов «открыл» для всех В. Пескова, случайно увидев в электричке фотографии талантливого юноши из Орлово. Благодаря этой встрече в апреле 1953 года состоялся журналистский дебют Василия Пескова в воронежской молодѐжной газете «Молодой коммунар». Добрым словом журналиста вспомнили О. Г. Ласунский, писатель-регионовед, литературовед, кандидат филологических наук, директор «Центра духовного возрождения Чернозѐмного края» Л. Ф. Попова и доцент ВГПУ В. С. Батраченко, которые впервые приняли участие в Дне памяти. Сотрудники отдела экологического просвещения Хопѐрского заповедника специально прибыли на мероприятие, чтобы показать презентацию о том, как проводились съѐмки сюжетов для программы «В мире животных», ведущим которой Василий Песков был с 1975 по 1990 г. Они представили живую страницу всероссийской акции «Запасной карман жизни: Василий Песков о заповедной системе России», посвящѐнной 100-летию заповедной системы России. Члены Союза военных писателей «Воинское содружество» представили на суд присутствующих стихи о Василии Пескове. Ученики Тресвятской СОШ им. В. М. Пескова и школьники из с. Углянец специально подготовили несколько песен. Почтить память Василия Пескова приехал и его внук Дмитрий, пополнив коллекцию Музея новыми экспонатами. В дар музею В. Пескова он передал книги с автографами известных людей, письма читателей, большое количество видеокассет с записями фильмов о природе, на которых запечатлѐн Василий Михайлович. Поселился в музее и олимпийский мишка – талисман Олимпиады 1980 года в Москве, для которого Василий Песков был «крестным отцом». Но самым интересным экспонатом стал берестяной туесок Агафьи Лыковой из знаменитого «Таѐжного тупика». Сестра журналиста Е. М. Глаголева (Пескова) передала в дар музею фарфоровые фигурки животных, которые брат привозил из своих странствий. По традиции в Воронежский заповедник приехали и московские друзья Музея В. Пескова, почитатели таланта журналиста Мария и Константин Харитоновы. Они ежегодно помогают в подготовке и проведении Дня памяти и Песковских чтений. В этот раз они привезли из Москвы дары музею от В. И. Десятерика, журналиста, писателя, доктора исторических наук и друга Пескова. Среди подарков есть и оригиналы фотографий, публикации воспоминаний Владимира Ильича, а также перочинный ножик, который Василий Песков привѐз другу из Норвегии, и кепка из Канады Наибольший интерес участников Дня памяти вызвала маленькая книжечка, выпущенная в 1980 году издательством «Молодая гвардия» специально для участников советской Олимпийской сборной. На одной из страниц были и пожелания Пескова. Мария Харитонова, услышав рассказ об этой книге от самого В. И. Десятерика, привезла еѐ в Воронеж и представила участникам Дня памяти. Приехал на День памяти и Роман Яровой – ученик СОШ 8 г. Воронежа. Он серьѐзно занят изучением творчества В. Пескова. В этот раз он рассказал о вкладе Василия Пескова в развитие жанра космической журналистики. По окончании официальной части участники Дня памяти отправились к мемориальному камню, на котором высечены слова Василия Пескова: «Главная ценность в жизни – сама жизнь». Он стоит на опушке леса у станции Тресвятская, где, по завещанию журналиста, его прах был развеян в 2013 году. Здесь тѐплые воспоминания о Василии Михайловиче продолжила его старшая сестра Мария, поведав несколько знаменательных историй из жизни еѐ любимого брата. На камень легли цветы… Вот так закончился уже третий по счѐту День памяти Василия Пескова... Но не закончилась традиция… 13

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год  Светлана ЗАБАРОВА г. Санкт-Петербург Член Союза писателей России. Член редколлегии альманаха «Пятый угол и его обитатели» (г. Москва). Автор книги малой прозы «Тень беркута». Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». « Э х о м оѐ п р од ол ж а е т з в е н е т ь . . . » Памяти Виктора Соколова, поэта, композитора, автора -исполнителя Я решила написать небольшое произведение «Год Бешеной Козы». В тот год, а это был год 1991, мне удалось в апреле побывать на фестивале КСП в Магадане от клуба «Восток», в июне – на Грушинском фестивале и бард-сплаве по Волге, в июле-августе – (от ВСЕГЕИ – Всесоюзного научно-исследовательского геологического института) на Тургайском плато Центрального Казахстана, где мы узнали о путче ГКЧП, потом вернуться в Ленинград, который за это время успел стать Санкт-Петербургом, а в сентябре опять в Казахстан, уже Южный, похоронить отца. Так этот год стал называться в нашем окружении Годом Бешеной Козы. И когда стала набирать первую часть – магаданскую, которая у меня началась в снежно-слякотный апрельский день с оторванной подмѐтки сапожка, у метро Василеостровской, – я подумала о Вите. Витя и должен был возникнуть в повести, просто хотелось как-то встряхнуть память. В Магадан мы летели в одном самолѐте. Полезла в записные книжки, еле отыскала – ту, давнюю, потрѐпанную, набрала старый номер... длинные гудки... Полезла в интернет. Нашла. Сразу. Виктор Соколов трагически погиб 5 марта 2006 года. Убит. Всю ночь просидела, пересматривая и переслушивая те немногие видео, которые остались. Я смотрю в девяносто первый год, в апрель, там осталась моя молодость, моя страна, там, теперь навсегда там, остался Виктор Соколов – таким, как я его запомнила и сохранила в душе, в сердце... Писать невозможно, кажется, что правдиво не вспомнить, душа требует молчания. Но, когда вновь из прошлого услышала многострунную гитарную волну, и его голос, и строки: «Я снова еду к холодам...» – воспоминания взорвались у меня в душе и осколки раскроили, располосовали что- то, не знаю – что, душу... сердце. Не знаю, как это назвать, и какое там внутри месиво: боль и слѐзы, которым не выбраться наружу. ...Мы летели рейсом «Ленинград–Магадан» с дозаправкой в Свердловске. Лѐту «чистыми» часов десять-двенадцать – уже точно не помню. Впереди в кресле двое: человек и гитара. Круглая упрямая с ранними пролысинами – макушка. По подлокотнику нет-нет протарабанит что-то крепкими подвижными пальцами. Этот машинальный быстрый «пробег» пальцев по подлокотнику, как по гитарным струнам, характерный «музыкантский»... А вообще-то читал книгу, до тех пор, пока не забарахлила турбина. Что-то стало с ней (турбиной) не так, изменился тон. Стала то покашливать, то поперхивать и ещѐ загундела низко. Я видела, что пассажир (как узналось позже, Витя Соколов) впереди меня уже минут десять «читает» одну и ту же страницу – не переворачивая, и пальцы больше не проигрывают на подлокотнике, а собрались жѐстко вместе. Слушает звук турбины – уши напряглись, напрягся, нахохлился затылок. Я, ничего в этих звуках не соображая, тоже слушала, и чем больше слушала, тем страшнее становилось... – но держалась взглядом за Витины пальцы и страницу книги. Всѐ, думаю, сейчас посыпемся... «И сыпались и сыпались они с неба». Вспомнила, как окатило нехорошим предчувствием, когда увидела нашу «тушку»: мятая, с продавленными боками, будто в какой-то «кабацкой драке» как следует попинали, турбины в чѐрно-рыжих подпалинах – горели, что ли? Вот, думаю: подали нам гроб с крыльями... – возникло стойкое желание немедленно дать дѐру... как приступ тошноты – преодолела. Поднялась по ржавому трапу. Теперь вот Витины пальцы и страница книжки. Кинула беглый, быстрый взгляд по сторонам – публика спит. Только мы с Витей караулим звук турбины. Витя думал теми же словами: «Сейчас посыпемся». Так мы и сидели в креслах своих, замерев, но, к чести нашей, молча... Пунктир посадочных огней манил к себе... вселил надежду – сядем! Но сели почему-то не в Свердловске, а в Новосибирске. Выходили – встретились взглядом – поняли друг друга, подхмыкнули. 14

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Позже видела его мельком в аэропорту, в буфете: глотал, обжигаясь, из бумажного стаканчика кофе, к алюминиевой ноге стола притулилась гитара. Я тоже – кофе. Без возлияний – впереди ещѐ пять часов лѐту: если что, помирать лучше трезвым. Уже поняла, что мы в « одной связке» – тоже вот на фестиваль КСП Северо-Востока летит, – а куда ещѐ может направляться человек с гитарой рейсом «Ленинград - Магадан». Было в нѐм что-то такое бесконечно «своѐ». «...Мой друг уехал в Магадан – снимите шляпу...» Нашу «железную птичку», видимо, подлатали – турбина затихла. «Где-то там в облаках у незримой черты». Утром за иллюминатором были горы розовых облаков, и слепило огромное рассветное солнце – мы влетали в рассвет, мы вместе с солнцем были над облаками, а под нами бело-розовые горы, которые полосами заливало огненным золотом. Самолѐт крылом срезал пышные верхушки. А потом, на снижении, показались знаменитые магаданские сопки с бесснежными пролысинами и утыкавшие эти сопки обхлѐстанные ветром «однорукие» лиственницы. Места заповедные: зековские, бичѐвские, геологические, старательские... За бортом – минус 30. А вылезли, показалось, что – жарко! Пораспахивали пальтеца, ветер жѐг щеки, тело горело. Так было сразу на нерве всѐ, сразу куда-то подхватило и понесло... все дни... наполненные гитарой, Витиной гитарой и Витиным голосом... Встретили нас действительно вместе. Сталина Мишталь, член оргкомитета фестиваля от клуба «Восток» – она вылетела сутками раньше, обжилась уже. И Любаня Зонова. Любаня – геодезист. Мы все поехали сразу к Любане (к Зоновым) домой. Там и жили все эти дни вповалку... почти без сна – на него просто не было времени. Услышала я Витю тем же вечером. На сцене. Из зала он казался совсем маленьким. Он просто такой очень соразмерный, стройный, и чувствовалось, что – сильный, вот такое сильное мужское тело, за серым свитером. Всѐ это угадывалось. Вышел. И заполнил собой весь большой зал. Больше никого не было. Только человек в сером свитере с гитарой наперевес, как с автоматом. «Я снова еду к холодам». А вечером в Зоновской кухне, набилась ксп-шная братва, застольничать. Водочки позванивали, балычки плакали золотистым, как сосновая смола, жирком, колбаска, икорка, крабы... А мы с Витькой заперлись в ванной: он всѐ играл и играл, одну песню за другой и с застенчивым смешком – «Ну как?». Скромность была искренней, как и удивление, что вот так слушают, что вот так сразу зал покоряется, что уже другие на свои струны приспосабливают, свои голоса подстраивают. А секрет-то прост: он в подлинности и душе. В особой задушевности, негромкости голоса. В словах, которые тебе и о тебе, о самом твоѐм больном и сокровенном, нерешѐнном, мучающем, о любви, о друге и дружбе, о том, зачем человек на земле. Часа через два вышли: словила чей-то удивлѐнный, под вздѐрнувшейся бровью, взгляд: Эх, да не о том, ребята, не о том... – о музыке и поэте, вот о чѐм! Ах, потом вокруг Вити завихрялись люди, всѐ несло в толпе, от одного гостевого стола к другому, от «фазенды» геологов – к сопкам и остовам севлагов, от Ногаевской бухты до чьего-то шестиметрового пенала в общежитии старателей: где из мебели только унты посреди комнаты; бичи – люди трудной судьбы и «безбашенных» решений – они «Витька» как «своего» принимали, пили-пели, шутили все вместе. Жизнь-то часто даѐт сюжеты и выстраивает их так, что никакому литератору не придумать, потому что в них подлинность и безыскусность... А потом, да то, что у него в песне «Непогода»: ...Ах, какая непогода, ах, какая круговерть! Ждѐт в пучине хоровода растворившаяся твердь. Как проклятие урода, над больной моей душой Рвѐт и мечет непогода над планетою большой... Такая над «страной моей большой» началась непогода, что разметало в разные стороны... Изредка только, в телефонном пунктирном разговоре: «Ну, малыш, ты как – нормально – и я жив, пока... – до встречи... – а помнишь... – опять бы к Ногаевской бухте – шляпу снять...» А потом и вовсе примолкли. Узнала о том, что Вити нет, девять лет спустя после его гибели. Девять лет ещѐ он оставался для меня живым. С того самого дня, в 2014 году, Витино творчество уже наново вошло в мою жизнь постоянно и укрепилось на всѐ время. Потом я как-то отправила несколько песен Любане Зоновой, в Магадан, она написала: «Как же так получилось, что я столько лет не слушала Витю, а он у меня только в старых бобинах...» – скачала себе всѐ, что нашла в Интернете, теперь тоже слушает постоянно. Да как же так получилось, что мы столько лет жили без Витиных песен? Сами себя обокрав. Я не стану возражать, если вы пройдѐте мимо. Но обрадую любого, отыскавшего меня. 15

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Потом я отправила несколько ссылок в журнал СМОг, и редакция, и авторы журнала, ознакомившись с творчеством Виктора Соколова, захотели узнать о жизни и творческой судьбе поэта и композитора, проявив подлинный интерес к незаслуженно забытому имени. Я не стану возражать, если вы пройдѐте мимо. Но обрадую любого, отыскавшего меня. Вот и я отправилась на поиск через бард-клуб: от человека к человеку, нашла близкого друга Виктора Соколова – Сергея Погорелого. Встретились в буфете Дома Актѐра. За дальним круглым столиком компания: киношники, под водочку, о политике – вразумляли украинского гостя, тот, с круглой лысой головой на тонкой стебельковой шее, сопротивлялся, что-то своѐ втолковывал... они – аргумент: – Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, кажется, а кто же, чьи строчки? Вроде... нет?.. – и стали приспосабливать одну фамилию за другой, от Есенина до Заболоцкого. А Тютчева не вспомнили. Эх, ребята киношники! Как же так... Показалось очень символичным – вот поэтические строки живут себе, а поэта никто вспомнить не может. Витины песни слушают навзрыд, а о том, кто такой, где жил-живѐт – понятия не имеется. Рукописи не горят, как и поэтические строки – сгорают поэты в лихолетье времѐн. Дотла. Вот и мы сели в дальний уголок, говорить о Вите. О поэте, музыканте, человеке. А как вот так «с места в карьер», и Серѐже было трудно начать разговор о друге с незнакомым человеком, и, видимо, есть свой внутренний вопрос, могло ли быть иначе, – «если бы я перетащил его к себе, может такого бы не случилось...» Это сослагательное наклонение к трагической судьбе друга так, видимо, у Серѐжи сослагается годы, так он думает, так мучается, так, может, чего-то себе не прощает... не того, что плохо сделал, о вот что где- то пропустил; и «друга верного рука пожмѐт мне руку на прощанье»» – может, в какой-то нужный момент, пожатие ослабело, – но это вопросы вечные, самим себе, о тех, кого уже нет, и эта виноватая безвинность живых – к умершим близким, к невосполнимости потери. К собственной осиротелости уже до конца. Такая осиротелость была на Серѐжином лице. – Мне кажется, что Витя в бардовском сообществе стоит особняком, он не был пробивным, может, потому его так «немного» осталось? Мне кажется, он не был вполне бардом. – Да нет, самым настоящим бардом, самым таким, – очень убеждѐнно ответил Сережа. Ну, может быть, если иметь в виду вот это невероятное органическое слияние личности, голоса, фактуры, мелодии, слова – то да, тогда это «самый-самый». Вспомнили такое. У Кукина есть всем известная песенка, начинающаяся строками: «А я еду, а я еду за туманом, За туманом и за запахом тайги» – тут же многократно спародированная народом: «А я еду, а я еду за деньгами, За туманом едут только дураки». А у Вити та же тема высвечена по-другому: Я снова еду к холодам – Зря не пугайте, я не струшу. Вот в чѐм разница, сразу понятно, что за человек собрался на севера, такой, о которых в рассказах А. Скокова и А. Санина, Н. Журавлѐвой, которые кажутся уже мечтой, легендой. Кажется, что они растворились и все погибли там, в прошлой стране, но на таких именно всѐ продолжает держаться наш земной шарик, на таких – упѐртых, немногословных, неловких, гордых, не умеющих подличать и искать выгод. Витя такой же, как и его поэтический герой, – он от него неотделим. Не умел быть материально успешным, не толкся за славой в очереди, не ходил по головам и никому этих голов не откусывал, гордый человек, цену себе знал. – Хотел его взять к себе на работу, а начальник положил денег намного меньше, чем я договаривался с Витей раньше, – Витя отказался. Может, Вите без денег было жить плоховато, но на деньги, расцененные как унижение, не пошѐл – с достоинством человек. И знал меру во всѐм. Витя никогда не был бездумным выпивохой, не топил в одиночку тоску в вине: «лично мне по нутру в мир глядеть с «козырька»/ чем стоять поутру у пивного ларька,/ лучше сразу сгореть, лучше вовсе не жить,/ чем скулить – а не петь, чем собой дорожить». Он и в компании, и в беседе – всегда знал свою меру – «знал, как никто», – подчеркнул даже Серѐжа, так жизнью приучен – чтобы всѐ было под контролем. Всѐ у Вити было под контролем, что вещи в доме, что количество рюмок, потому что у него на попечении была слепая мать, и эта выстраданная с детства привычка, направленная к матери, – организованное вокруг неѐ пространство, и его жизнь... Серѐжа написал много пародий на своих коллег по цеху – на А. Дольского, на того же Ю. Кукина, а на Витю не писал никогда, невозможно было тронуть чего-то такого подлинного в Вите. Не пародийный он поэт, вот так-то. 16

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Видимо, вот это чувство, что тут легко можно переступить невидимую грань, которая может обернуться кощунством, как нельзя смеяться над верой, или молитвой, нельзя к иконе пририсовывать усы или намалевать шарж, нельзя пародировать молитву. Есть святые, не подвергаемые смешку смыслы. Вот, я думаю, в этом понимании Вити Соколова мы оказались очень родственны, по-другому его нельзя ни понимать, ни любить. – Как жил Витя все эти годы? – спросила я, уже предчувствуя ответ. – Как вообще живут у нас поэты, умеющие быть только поэтами... Трудно живут. Не прося, не выкруживая себе благ, отдавая другим... до полного остатка, до последней строки, до жизни. То бывали концерты, то – нет, где-то на фестивалях, в жюри, кое-что на радио «Шансон». А одно время Витя, окончивший в свой срок мореходку, работал в ленинградском порту аккумуляторщиком. То есть занимался зарядкой аккумуляторов – работа тяжѐлая, мужская. Но Витя всѐ умел: воспитывался в интернате, а там с мальства постигают науку выживания, умеют быстро принимать решения, всѐ умеют делать сами, своими руками – Витя умел. Серѐжа рассказал, как Витя несколько раз ездил на Грушинский фестиваль без билета: открутив какие-то винтики, забирался из тамбура под крышевое пространство вагона и благодаря почти «детскому росту», помещался там с гитарой и ехал себе... как «форменная босота»... – а на фестивале выходил на знаменитую гитарную сцену артист-бард Виктор Соколов, под бурные аплодисменты публики. Был случай. Ездили на турбазу «Фрегат» в Костомукше, – сняли домик с сауной, отдохнули, напарились в бане, на обратном пути закрутило на обледенелой мартовской трассе, крутило и крутило: навстречу нѐсся на огромной скорости лесовоз, – машину, потерявшую управление, юзом несло «бок о бок», едва не под его огромные колеса, ещѐ секунда, и... – в ледяном вихре лесовоз промчался мимо, едва не размочалив «пассат» в хлопья, – выбросило в кювет, в сугроб, выхлопную трубу задраило намертво снегом, мотор заглох. Трасса ночная, пустынная, не центровая – на помощь рассчитывать не приходилось, за бортом -20. Можно было в этом сугробе и «увековечиться» до весны... Витя возился, гремел железом, завѐл. – Если бы не Витя – это только он мог завести машину, я бы не смог... Эта фраза: «Если бы не Витя, это Витька помог» – рефрен всей беседы, не потому что не хочется вспоминать что-то мелкое, а потому, что так и было – если бы не Витя. Помог устроиться на радио «Шансон» в тяжкие безденежные времена: сам отнѐс Сережин диск на радио и потом уже вышел двойной альбом Сергея Погорелого вслед за альбомами А. Северного, А. Розенбаума и В. Высоцкого; «всѐ с его подачи и лѐгкой руки», – слова Сергея. В первую очередь о друге позаботился, а себя призабыл. Он был щедр к другим, щедр без счѐту. Что к этому добавить, когда и так всѐ понятно про человека и барда Виктора Соколова. А что непонятно – останется тайной. Как убийство, что так и не раскрыто: где-то ходит по земле убийца, воткнувший в спину поэта нож, лишивший нас всех Виктора Соколова. Вот в нашем народе родилась горькая поговорка: «Бог есть, да, видно, не про нашу честь» – кто знает. Был и есть у Виктора Соколова преданный верный Друг, Сергей Погорелый, и был и есть безымянный пока что, смертельный враг. На сороковой день в год смерти Вити, Сергей Погорелый организовал концерт памяти Виктора Соколова, а в 2013 проводил «Витин слѐт» на Ладоге, которую тот очень любил, ходил по ней в одиночное плавание на байдарке; на ладожских островах и родилась песня про «белый гриб». В 2011 г. проводился концерт памяти Виктора в бард-клубе «Парус», у истоков создания которого стоял Виктор Соколов, и во многом, благодаря Вите, этот клуб живѐт и поныне. А в заключение я вот что хотела сказать: может, у кого голос «звонче», а рифма чѐтче, может, кто другой, как А. Дольский, такие на гитаре изысканные кружева выплетает, что – ой. Да, может быть. Но есть такие неугасимые, тихие, сокровенные огни, возле которых душа согревается и обретает смысл, к которым устремляется всегда, и если они где-то в пыли времѐн, в дальней глуши, в затаѐнном невидимом месте, мерцают себе, то душа твоя их непременно найдѐт, отогреется, ободрится надеждой и любовью и обрадуется! Сколько их мерцает нам из глубины лет и эпох, из нашего прошлого и настоящего – надо только найти к ним дорожку... ...Ах, как много не пройдено, ах, как много не спето! Как бы я ни хотел – нету сил больше петь. Ну, а если меня вы услышите где-то – Значит, эхо моѐ продолжает звенеть... Из посвящѐнной В. Высоцкому песни В. Соколова «На Ваганьковском кладбище». 03.09.2016 17

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Виктор СОКОЛОВ. Стихи………………………………………………………………………………………………… *** Что в наших душах происходит, Ах, это просто красота! Когда границы зла безбрежны, Я и врагов оставлю тоже. Когда мечты от нас уходят, А в сердце будет только та, Когда ломаются надежды? Что на земле мне всех дороже… Я снова еду к холодам. Я много раз хотел забраться В мою израненную душу, Зря не пугайте, я не струшу. В еѐ устройстве разобраться, Навстречу к северным ветрам, И починить, и сделать лучше. Чтоб охладить немного душу. И не старайтесь удержать, Но что копаться в ней без толку – Взывая к совести и долгу. Мне от того ещѐ больнее, Необходимо уезжать Я не могу найти поломку Мне, ну хотя бы ненадолго. И быть другим уж не сумею. Что в наших душах происходит... В к о м н а т е м ое й Неужели есть предел… Белой пеленой спрятан небосвод. Вьюга за окном кружит хоровод. Неужели есть предел этой жизни бестолковой? В комнате моей пусто и темно, Неужели же возможно отойти от суеты, К этой пустоте я привык давно. Бросить тело на траву на поляне васильковой Ни единый звук не прервѐт покой, И от счастья захлебнуться, умереть от красоты? Ни единый друг не придѐт за мной. В это верится с трудом, но надежды не теряю – В этот поздний час скрыл от всех мой дом Вдруг проказница удача улыбнѐтся завтра мне. Снежный перепляс за моим окном. И не важно, что пока год за годом отмеряю И в ночной тиши, словно сердца стук, Лишь печали да ненастья в этой жизни на земле. Рвѐтся из души непонятный звук… Видно сам тому виной, потому как с малолетства Может, это крик. Может, это стон. Всѐ старался душу спрятать, укрываясь от обид. Может, это всѐ – лишь гитары звон… Но сегодня не по мне этот пережиток детства, Если стая туч перекроет свет Ныне буду сам себе я добрый доктор Айболит. Или солнца луч ляжет на паркет, В комнате моей пусто и темно, Буду жить, как белый гриб, К этой пустоте я привык давно. всеми вами так любимый; И души моей короста впредь не будет, как броня. Я не стану возражать, если вы пройдѐте мимо, Но обрадую любого, отыскавшего меня. Непогода Я не стану возражать, если вы пройдѐте мимо. Ах, какая непогода! Запуржило, замело. Но обрадую любого, отыскавшего меня. Снег падѐт, и на полгода станет всѐ белым-бело. Только что мне до погоды, до причудливой зимы, Если тают наши годы, ну а вместе с ними мы. *** Ах, какая непогода! Замораживает грудь. Я снова еду к холодам. Мне бы эти же полгода отогреться где-нибудь. Зря не пугайте, я не струшу. Жаль, такою передышкой насладиться не дано, Навстречу к северным ветрам, И не справиться с одышкой – Чтоб охладить немного душу. тело стынет как бревно. И не старайтесь удержать, Ах, какая непогода! Ах, какая круговерть! Взывая к совести и долгу. Ждѐт в пучине хоровода растворившаяся твердь. Необходимо уезжать Как проклятие урода над больной моей душой, Мне, ну хотя бы ненадолго. Рвѐт и мечет непогода над планетою большой. И друга верного рука Ах, какая непогода воцарилась на земле! Пожмѐт мне руку на прощанье. Ей в такое время года так же муторно, как мне. И знаю я наверняка, Впрочем, ей намного легче – Нам не помеха расстоянья. стужа только до весны. В далѐком северном краю Ну а мне уже навечно спать и видеть только сны. Я обрету былую веру Ах, какая непогода! Запуржило, замело. И жизнь иначе раскрою, Снег падѐт, и на полгода станет всѐ белым-бело. Не соблюдая чью-то меру. Только что мне до погоды, до причудливой зимы, Мой самолѐт, качнув крылом, Если тают наши годы, ну а вместе с ними мы. Умчит меня к другим причалам. Ах, какая непогода... Ах, какая непогода! Внизу останется мой дом, Ах, какая!.. ах... А в нѐм – обиды и печали. 18

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Александр ВАСЮТКОВ г. Москва (Зеленоград) Александр Григорьевич Васютков родился в 1946 г. Член Союза писателей России. Участник движения СМОГ (Самое Молодое Общество Гениев) – московской литературной группировки в середине 60-х. …………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………… О т п у б л и к а т о р а . Портрет смогизма, изображѐнного (см. «СМОг», №4 (56), 2016) только через одну фигуру – 70-летнего юбиляра В. Алейникова, который пытается приватизировать это непродолжительное, метеорное, но шумное андеграундное движение в Москве 1965-66-го, эту легенду полувековой давности, будет весьма однобоким, если исключить его основную составляющую – протестную. Протест того времени шѐл не против течения времени, но, напротив, истоком своим шѐл как бы сверху (отойдѐм от нашей отметки в глубь на десяток лет, в год 1956, и вспомним концовку ХХ съезда КПСС, немую сцену номенклатурного дворцового зала при сокрушительном докладе Хрущѐва Н. С.), где слово это – сверху – приобретает уже и сакральный смысл, и он был органичен времени. Однако это движение впитало в себя то, что издавна витало в воздухе, в народной и интеллигентской среде и находило своѐ выражение в тех или иных формах. «Я был батальонный разведчик, а он писаришко штабной, я был за Расею ответчик, а он спал с моею женой…» – вот одно из оттенений официальной культуры, оттенение даже любимых всенародно величественных героических песен, оттенение нигде не публиковавшееся, но знакомое миллионам и исполнявшееся в ареалах народной смеховой культуры, в основном на базарах, исследователем которой был, в частности, М. Бахтин, в те годы уже возвращѐнный в общество, прибывший из лагерей, чтобы своими трудами тоже, в том числе, тряхануть устои, точнее, рутину. История литературы 50-60-х даѐт нам примеры протеста, не будем их напоминать, но и не будем забывать. Чем же отлично от них движение СМОГ? Я бы сказал, своей желторотостью, почти детскостью и, как следствие, присущей этому возрасту напроломностью. Эти юноши смело, с открытым забралом, пошли встречь державным легионам со своими наивными лозунгами. Прочитайте публикуемые в поэтохронике А. Васюткова слова из манифеста смогистов: «Развяжем гнилые ботинки… Оторвѐм со сталинского мундира… Лишим девственности…» – что это такое, как не детсад, генетически родственный «Пощѐчине общественному вкусу» – манифесту футуристов, недаром в поэтохронику-летопись А. Васюткова вплетено имя главного бунтаря их – В. Маяковского, со товарищи устраивавшего эпатажи в порядке самоутверждения, который хоть и утвердился в литературе, но так и не сбросил «с парохода современности» ни Толстого, ни Пушкина. В эстетическим плане смогизм никаких устоев не опрокинул, как не опрокинул их даже самый талантливый из смогистов, истинный основатель и лидер движения СМОГ, хотя и давший в этом сообществе наиболее яркие образцы новой литературной поэтики – Леонид Губанов, этот русский Рембо, мальчик-гений, в 16 лет создавший враз ставшую переписываемой поэму «Полина». А легендой смогизм стал, вошѐл в историю, именно благодаря его общественно- политической восстанческой окраске, что очень хорошо показано в лирической летописи А. Васюткова, трудовая биография которого вмещается в одно многосмысленное скромное слово – сторож и которому в декабре 2016 тоже исполняется 70 лет, с чем и поздравляем. Александр Шерстюк, зав. отделом публицистики …………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………… П ло щ а дь М ая ко вс ког о Поэтохроника И с каждым годом всѐ быстрей, Быстрей! *** Который год? Который год? Который час? Который час? Шестидесятый год. Год шестьдесят шестой. Одиннадцатый час. Звонят друзья: А мне ещѐ четырнадцати нет. – Сегодня в семь, старик, Темнеет силуэт дождя. на Маяковке! В окно влетает бабочка на свет. «...Развяжем гнилые ботинки формы! Оторвѐм со Немного погодя закружит ветер, сталинского мундира медные пуговицы идей и тем! Застонут ветви... Лишим соцреализм девственности!..» Ощущаю я, из манифеста СМОГ Как тяжело вращается Земля. Уже развенчан Сталинский Портрет. Левый марш Запрятан в брюхо старого дивана, САМОЕ бодрящее, В кишащее пристанище клопов. будящее умы, Хотя прошло с тех пор четыре года, МОЛОДОЕ время Четыре года гвоздь торчит в стене. наступает. Тяжѐлый дождь пошѐл. ОБЩЕСТВО, послушайте, Бугристое стекло перекосилось и разбухло. это – мы! Запретно пахнет пачка папирос. ГЕНИЕВ Вопрос лишь в том, фатально не хватает. Где в дождь такой курить?.. СМЕЛОСТЬ – Как тяжело вращается Земля! разрывает замкнутый круг. Я слышу этот мерный мощный скрип МЫСЛЬ – И мокрых лип неясное шуршанье. перерастает жвачные болота. И всплески молний вспыхивают вдруг. ОБРАЗ – синий шарик ниточкой из рук. Мгновенья очертаний этих лип. ГЛУБИНА – И снова вое вокруг темным-темно, раскованность полѐта! И чѐрное окно сверкает ртутью. СМОГ – Отец, отец! Да где же были вы?.. не школа, не теченье – Белеет на столе тетрадный лист. бычий рог Ещѐ он чист, он ждѐт прикосновенья. в рыхлый бок поэта-лизоблюда. Как тяжело вращается Земля... Продавался, Она меня уносит и уносит, предавал за 30 строк – 19

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Отвечай теперь за пакости, С неизменной папироской, иуда! В кофте фата и шута. Мы сегодня проносим Улыбался, колобродя, на наших знамѐнах А в душе, как стон: имена всех распятых и убиенных. – Володя, Ты себя побереги!.. БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ Одинокий, молодой, МАРИНА ИВАНОВНА С растревоженной бедой, ОСИП ЭМИЛЬЕВИЧ Улыбался: АННА АНДРЕЕВНА – Что – враги... Сколько ещѐ за ними знамѐн, Выше, стяги Октября! сколько ещѐ полыхает имѐн... Кто там рявкает – «попутчик», Хватит! Кто партийности Вас учит, Каждый иуда своѐ заплатит, Ухмыляясь втихаря? каждый! – Ты себя побереги... Вот на углу его встретим однажды – иуда! Всѐ чугуннее шаги. Как посереет он, Всѐ сужается кольцо. позеленеет, В комнатушке низкой, тѐмной паскуда... Маской железобетонной Страшно светится лицо. «...Что мы можем противопоставить своим Резко рушится рассвет. противникам, которые на одной из досок затонувшего Всѐ былое, как в тумане. корабля плавают в затиненном пруду, который сами Дамский браунинг в кармане именуют морем? Только то, что идѐт от жизни. И поношенный кастет... Смелость, мысль, образ, глубина; даже само название – СМОГ, те термины, которые в него входят, залапаны кретинами и прочей шушерой... Надо помнить о том, что Проходя бывшей Триумфальной если произойдѐт какой-то срыв, то потеряют очень Вижу столбик гранитный на площади, талантливых людей не только определѐнные круги Там, где ныне стоите Вы искусства, но их потеряет русский народ...» С разворотом уверенной мощи из стенограммы речи на 1-м съезде авангардистов Гордо вскинутой головы, Этот розовый столбик при Сталине, «14 апреля 1966 г. проведено последнее И зелѐной травы квадрат... выступление СМОГ у памятника В. В. Маяковскому в Вас потом лишь такого поставили, Москве. Все присутствующие после чтения были Увеличенного во стократ. задержаны уполномоченным КГБ по Фрунзенскому р- ну Москвы Козицким и дружинниками. Преклоните главу хоть на час. Среди задержанных поэты М. Каплан, А. Васютков, Как же Вы допустили это, Вл. Батшев, прозаики А. Урусов, М. Панов и другие, Чтобы мальчиков, русских поэтов, всего около 30 человек. Через несколько часов все Арестовывали при Вас? были отпущены». Сообщите сѐстрам и маме, «Хроника» Самиздата Что никто к Вам уже не придѐт. Что в метро, под землѐй, под Вами, Копошится теперь народ. Падают звѐзды... Ваша площадь кренится, катится. На фундамент пришлось потратиться!.. Падают дни у молчащего телефона. Пусть он ровно под Вами встал, Дни бесконечной тоски, Вам не страшно за пьедестал? рыбьей костью застрявшие в горле. Осенью целые ливни звѐзд. 9.04.66 И ломит грудь... Бросьте, доктор, «Услышал от художника Жени Аронзона. Пришѐл в сигареты здесь ни при чѐм. кафе в обгоревшем плаще, с почерневшим лицом. В девять вечера самосожжение юноши на площади Зачем мне эта больничная койка? Дзержинского, у памятника. Мне – молодому! – Женя пытался спасти. Не удалось. Остался только который может согреть и расстрелять портфель с книгами по истории...» не только словами. запись в тетради Задерите голову. Смотрите, сколько ещѐ ослепительных звѐзд! Как он пахнет, бензиновый ливень? Как же мне умирать? Как она светит, зажжѐнная спичка? Как же мне не узнать их высокого света? Скачут и скачут в мозгу дурацкие две девятки вечера и апреля. Тень Маяковского А если перевернуть – дурацкие две шестѐрки Начинался Маяковский, совсем ещѐ юного года. Молодой, красивый, броский, С болевым изломом рта, 9-го. В 9-ть. Идѐт 66-й... 20

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Голос Нарастает, нарастает «...Душу сушащий бензин, Дребезжащий гул. Мѐртвый факел. Наступает, наступает Я пока ещѐ один Сапогом на грудь. На истфаке. Я один ещѐ пока, Фары врезались! Может статься... И кончено... Где же, рыцарь ВеЧеКа, По постели отблески. Ваши святцы? Голова твоя иконная Оклеветанный мой дед, В сигаретном облаке. "Враг народа", «...В ночь о 21-го на 22-е апреля 1966 г. арестован у Как пример – гарантий нет себя дома милицией, а 25-го осуждѐн на основании На свободу. указа от 4-го мая 1961 г. поэт, один из создателей и Нет гарантий впереди, руководителей СМОГа, Владимир Батшев, 1947 г.р.» Как и прежде, Вере пламенной в груди «Хроника» Самиздата И надежде. А дальше – ссылка, Власть рычит – не потерплю Большой Улуй.*) Разномыслий! Сиди как сука Легче слабому в петлю, И не балуй... Компромиссней. _______________ Проще бритва и петля. *) посёлок в Красноярском крае, куда В. Батшев был выслан по Только, Феликс, обвинению в тунеядстве. Поднимусь из пепла я Птицей Феникс! Мѐртвый факел разбужу, Мама, что же такое с сыном? Став собою. Стал он скрытен, угрюм и тих. Над Россией закружу И уводят его чьи-то спины Страшной болью. На троих... Ты, художник, не спасай За два дня и одну ночь Мою душу. Мы стали стеклянней стаканов. Ты еѐ послушай сам, Давай, дружок, наливай! Ты послушай! Чокнемся друг о друга... Видишь – красное пятно свет застлало...» Вы, девушка, что вы можете, Догорает день. Темно. Весной обнимать тополя? Время встало. Вы руку на лоб мне положите? Так и остался тот апрельский день Видите, болен я... Весною шестьдесят шестого года. Посидите со мной, За синим столиком кафе поплачьте. Курящая мадонна Рафаэля. Почему же смеѐтесь вы? Остывший кофе. Ах, вы легкомысленней платья, Два кусочка рафинада Платья без головы... На блюдце. И художника лицо, Сгоревшее, 10.11.66, Б. Улуй, В. Батшеву Как факел человека У постамента бога ВеЧеКа. «Последний день праздников. Сижу опухший, пью. На душе гадко. Хочется убежать, повеситься. Неверие страшное. Хотел всѐ сжечь, но пока не решился. «Кто мы – фишки или великие?..» И некому слова сказать...» А. Вознесенский из письма Кто мы – бездарь? гениальности? Мне дали ранимую душу. Разве в том вопрос? Бессильна такая душа. Не укрыться от фатальности. – Я знаю, что скоро задушит Батшев, на допрос! Петлѐю накинутый шарф. У тебя седые волосы Пишу вам – простите дражайше! В девятнадцать лет. Пишу – затянулось кольцо. А моѐ лицо из воска, Всѐ дальше и дальше, и дальше Ни кровинки нет. Моѐ отступает лицо. Это выстрелы Мартыновых Меня окружает не воздух, В 66-м! А форма, погоны и власть. Бьѐт околышек малиновый Но звѐзды! Мне страшно за звѐзды. Сквозь бесцветный сон. О, только бы им не упасть! Мы ночуем у товарищей. О, только бы им не разбиться Глаз окна разут. О камни тупые земли... Фары с улицы таращатся, Хотел я звездою родиться. По стене ползут. За что же меня не спасли? 21

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Триптих о подготовке митинга на Красной площади в Москве 5 марта 1966 г., С. Радзиевский из Киева. Три пожелтевших рисунка художника Бронса 22 января 1967 г. состоялась демонстрация в Москве с требованием освобождения арестованных 18 глядят на меня со стены: января, а также с требованием отмены Указа от 16 «Хронос в единоборстве со Временем». сентября 1966 г. и пересмотра статьи 70 УК РСФСР. Вот, налегая грудью, он разгоняет стрелку, словно Был задержан ряд лиц, большинство из которых были дворовую карусель... отпущены, а молодые поэты Вадим Делонэ и Евгений Вот он уходит по циферблату, похожий на Дон Кушев, ранее привлекавшийся по делу группы Кихота, в плаще благородного странника, с "Коммуна" и организации 5 марта 1966 г. митинга памяти жертв культа личности Сталина на Красной торжественно поднятою рукой... площади, арестованы. Вот циферблат расколот, как мир, на две 24 января 1967 г. арестован Александр Гинзбург, половины, вставшие дыбом. Нависшая мельница редактор журнала "Синтаксис" (1960 г.). Времени. И одержимый Хронос метит в нее копьѐм 26 января 1967 г. арестован Владимир Буковский, – большой часовою стрелкой... ранее судившийся по ст. 70 УК РСФСР». А ноги его на первом рисунке уже не справляются «Хроника» Самиздата больше с разбегом. Ноги уходят под карусель. Под карусель... Весь мир состоит из клеток. Мы все состоим из клеток, Клетками размножаясь, Письмо в Париж художнику Бронсу Клетками отмирая. И в каждой закрытой клетке Художник бородатый, Кто-то истошно кричит... Ты помнишь ли меня? Можно заткнуть уши, Как мы с тобой когда-то Можно закрыть глаза, Блудили по три дня. Можно себе представить Развитый социализм Ах, сколько было зрения И коммунизм, И юного вина! И новый грядущий-изм, Ещѐ твои творения Когда бы не клетки, Хранит моя стена. Где кто-то истошно кричит... Мы многого хотели. __________________ Талант ведь – не пустяк! Мы пели Даниэля Вот он и пройден, И ели кое-как. прожитый шаг. Ночами синий шницель Судьбы – пускай оборвутся. Являлся нашим снам. Ветер срывает с тумбы аншлаг, И век, как Солженицын, Только куски остаются. Пророчествовал нам. Пусть нас залепят новым, цветным, Мы брали без страховки В этой цветной панораме За виражом вираж... Станем уже измереньем иным – Распята Маяковка. Трещинами, буграми. Растоптан вернисаж. Вот по улыбке прошла полоса. Вот – надломилось веко. Призванье без признания Там, под афишей, иные глаза. Богатство без гроша. Рваный аншлаг человека. Как виза выездная Кричит твоя душа... 1966 – 1992 Теперь огни вечерние, Монмартрские кафе. Ни палок пресечения, Ни синих галифе... А век метѐт за нами, Все грани обнажив. И я уже не знаю, Ты жив или не жив. Как убивали культуру в фашистской Германии – это мы знаем. Как убивают культуру в России, в ходе кампаний, – вот что спросите... *** «18 января 1967 г. арестованы и заключены в тюрьму КГБ (следственный изолятор в Лефортово) Юрий Галансков, бывший редактор "Феникса" (1961 г.), Алексей Добровольский, ранее привлекавшийся по ст. 70 УК РСФСР, Вера Дашкова, привлекавшаяся в Афиши выступлений смогистов в Бауманке, 1965 г. 1966 г. к дознанию о группе "Коммуна" и к дознанию Автор А. Шерстюк 22

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Владимир МОНАХОВ г. Братск, Иркутская обл. Член редколлегии международного поэтического альманаха «45-я параллель» (Ставрополь, Россия). Автор более 10 книг стихов и прозы. Дипломант всероссийского конкурса русского хайку в 1998 году. В 1999 году награждѐн Пушкинской медалью Международного Пушкинского общества (Нью-Йорк). Лауреат премии имени Владимира Максимова (за серию лирико-философских эссе, опубликованных в журнале «Юность», 2006). В 2009 году за «Русскую сказку» вручена национальная премия «Серебряное перо». М о й п и с ч и й д у х з а с л ов ом ...А что касается «информационного повода», поэзия никогда им не была и не будет. И слава Богу... Из переписки Бориса Рыжего с Ларисой Миллер 1 Стихи в ленту новостей не попадают, потому что современное общество стихами почти не интересуется, а поэты устали доказывать себе самих себя. Это длится уже не одно десятилетие и стало общеизвестным фактом. Написать стихи, попасть в журнал, опубликовать книжку – еще не значит выйти в свет, поэтому стихи теперь не объединяют, а скорее даже разлучают внутренних и внешних людей информационного общества. А если и заговорят о поэте, то зачастую по другому случаю: самоубийство, получение престижной премии, еще какой-нибудь скандал, но, увы, не по поводу стихов. У нас же случай именно такой, где не будет стихов, но будет, надеюсь, поэзия*. 2 Современный поэт и активный мыслитель Вячеслав Куприянов (Москва) в своей работе «Всемирная отзывчивость авангарда» с гуашной размашистостью, но вполне логично и, на мой взгляд, достоверно чѐтко уточнил для нас сложившееся современное состояние информационного пространства мира: «Если Ортега-и-Гассет заявлял о восстании масс, то сегодня следует говорить о падении элиты. Это связано с тем, что элита в своих отношениях с массами всѐ более ориентируется не на традиционную (книжную) культуру, а на массовую информацию. Таким образом элита превращается в информафию. Не потому, что она обладает некоей особо важной информацией, а потому что приватизирует и узурпирует средства массовой информации. И все эти (или многие) более мелкие образования пытаются не отстать в строительстве мозаичной, дробной и довольно случайной картины мира. Но если, скажем, наркомафия вполне себе представляет смертельный вред от своего бизнеса, то информафия всегда делает высокомерно- важный вид в своей уверенности, что творит благо». Публичную справедливость этого наблюдения самостоятельно и независимо поддерживает другой дружественный мне поэт Юрий Беликов (Пермь). В своей статье «Поколение бронзовых капель» он уточнил нынешнее поле битвы культуры и бескультурья, категорично настаивая: «Это будет век ожесточѐнной схватки между Информацией и Поэзией. Вы скажете: как будто еѐ раньше не было, поименованной схватки! Была. Но субъектами поединка выступали несколько иные персоналии. Например, в Средние века Информация ещѐ и под стол пешком не ходила – к Рыцарям Круглого стола. Условный бой... шѐл, скорее, между другой Ин – Инквизицией – и Поэзией. Во времена семинариста Джугашвили Информация уже подросла и даже утратила девственность: став Дезинформацией, конвоировала Поэзию во внутреннюю свою тюрьму. Поэзия сражалась с Дезинформацией несением креста, иногда сливающимся с церковным…» На первый вполне просвещѐнный взгляд кажется, что невозможно оспорить эти справедливые утверждения двух поэтов, которые в публицистической форме отразили всю глубину трагедии нашей, с одной стороны, быстро-, а с другой стороны, – вялотекущей жизни, где поэзии отведена всего лишь тоненькая полоска горизонта, до которого добирается малая горсточка фанатиков и рыцарей слова: им для стихов достаточно неба, даже в решѐтку. И хотя был я поначалу искренне солидарен с этими высказываниями, но сегодня мне сложившаяся картина поэтичности мира не представляется столь драматичной, поэтому с помощью гипотез и допущений попытаемся всѐ же расставить всѐ по своим, ведомым мне местам. 3 Информация, как факт очевидный, зарождается и распространяется там, где в миру торжествует суета сует, где всеобщая склонность к перемене мест стремится за переменой времени, которое стало двигаться с нарастающей, неунимающейся быстротой. А поэзия не терпит и даже активно избегает площадной и уличной сутолоки и зачастую прячется по хладным углам, требуя тишины и покоя. А соприкасаются информация и поэзия лишь на границах, когда суета сует бытия пытается проникнуть в тишину и разрушить еѐ, а тишина, вооружѐнная созерцательностью, защищается от этого враждебного проникновения. Давно известно, что поэзия никогда не стремилась в сторону информации и не пыталась завладеть ею или разрушить еѐ. А коли обликом и становилась похожей на неѐ, то по ошибке неверного взгляда нашего. Почему? Да потому что поэзия есть и базис, и первооснова, говоря современным языком, генофонд той самой информации, которая всем своим активным существованием пытается стереть поэзию с лица земного. Информация всего лишь надстройка. И еѐ кажущееся стремление расправиться с поэзией – это необдуманный вечный бунт дьявола против Бога. А необдуманный потому, что, победив Бога, дьявол 23

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год ликвидирует ВСЁ, в том числе и себя самого, поскольку Бог ЕСТЬ ВСЁ и отвечает за это всѐ, в том числе и за самого вечно бунтующего дьявола. Так и поэзия никогда не противостояла ни Информации, ни еѐ самой распространѐнной разновидности – Дезинформации, потому что, будучи первоосновой и генофондом Слова, не может вступать в борьбу со своим порождением. Но, как известно из истории человечества, вступают дети в борьбу со своим родителями: ссылают их с глаз долой, морят голодом и даже режут им горло. И хотя сегодня тем немногим, кто всѐ еще чтит поэзию, кажется, что идѐт смертельное противостояние, противопоставление информации и поэзии, в которой последняя, а по сути первая проигрывает, я осмелюсь взять на себя ответственность, утверждая, что это не так. Проигрыш может казаться таковым на определѐнном участке пути, пространства или времени, но никогда в вечности, где базируется генофонд поэзии. 4 Вижу, как многих уже осеняет слабая догадка, что поэзия – это генофонд слова, поэзия – гены информации, первооснова бытия, а значит, информация без поэзии никогда не существовала, и впредь не будет существовать, а тем более осуществляться. Почему же информацию и поэзию всѐ чаще и всѐ больше противопоставляют друг другу, не замечая этой простой и ясной закономерной последовательности? Только потому, что информация существует лишь в видимой надстройке бытия, где торжествует успех и коммерческий дух продажности, а поэзия – там, куда редкая душа может проникнуть, где деньги не играют никакой роли, где подлинные достижения способны оценить немногие. К тому же информация своей избыточностью подавляет поэзию, и в том числе тех, кто живѐт поэтическим словом. Но поэзия своей внешней малозначительностью – только незаметно, почти невидимо – снабжает первооснову жизни, где поэт помимо своей воли выполняет функцию кристаллической решѐтки Бога. Поэтому попытки многих больших и особенно малозначительных поэтов доказать, что они в этом мире представляют только самих себя, – искреннее заблуждение творческих личностей. Поэты укрепляют генофонд Слова, которое всегда, при любом состоянии информации, остаѐтся вначале с Богом. Бог ничего им не диктует, как придумали поэты, – он просто с ними заодно. 5 И пусть современный поэт своим словом порой искажает действительность, но, главное, он искажает еѐ до узнаваемости нового бытия генетикой красоты. Это благодаря таким поэтам, внутри которых уживаются первослова, утверждает себя тишина звенящая. Есть поэты, вокруг которых бушует пустое словоизвержение информации: ковырнѐшь – и уже на поверхности обнаружишь, что им нечего сказать, а потому в них не приживается звенящая тишина, без которой не бывает поэзии, а только распространяется информация. Только с помощью тишины дух живѐт внутри поэта, и поэт мучается, мечется, чувствует себя неуютно в этом мире. И как только с помощью главного Слова поэт поселяет себя внутри духа, то всѐ в мире уравновешивается, становится на свои места, торжествует гармония всеобщей силы – успокаивается и дух внутри поэта, и поэт крепко-накрепко приживается внутри всемирного духа. Недаром поэту очень часто завидуют. Но только один поэт знает, что живѐт он судьбой скучной, малоинтересной и незначительной, и только Поэт ведает, что без него любая ритмичная попытка бытия осветить себя внутренним светом человека никогда не свершится, потому что там, где вначале Слово, его шепчет на ухо Богу всегда только Поэт. 2006 – 2016 Информация к сведению Решением редколлегии всероссийского ордена Г. Р. Державина литературно-художественного и публицистического журнала «Приокские зори» и правления Академии российской литературы, а также по итогам открытого, интернетовского опроса читателей, названы имена лауреатов всероссийской литературной премии «Левша» им. Н. С. Лескова за лучшие публикации в «Приокских зорях» за 2016 год: — в жанре прозы, включая драматургию: Владимир Федоров (Москва) и Леонид Иванов (Тюмень); — в жанре поэзии: Анатолий Аврутин (Минск, Белоруссия) и Валерий Савостьянов (Тула); — в жанре литературной публицистики: Тимур Зульфикаров (Москва). В жанре литературоведения премия за этот год не присуждается. Вручение знаков лауреатства (диплом, лауреатская медаль и удостоверение) по традиции в декабре: в этом же месяце в 2005 году вышел в свет первый, пилотный номер журнала. Также сообщаем, что вышел в свет 6-й выпуск альманаха журнала «Приокские зори» «Ковчег». Вы можете познакомиться с ним на сайтах: «Библиотека журнала «Приокские зори» http://www.pz.tula.ru/pzBgr.html и «Русское поле» http://priokskie.ruspole.info/ Главный редактор, профессор, член правления Академии российской литературы Алексей Яшин 24

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Стук колѐс ж/д состава Ночь пробудит, и волна До вершин хребтов достанет, – Содрогнѐтся тишина. Эхом горы отзовутся, И в ответ раскаты нам – Песней юности вернутся Про дорогу – БАМ. В. Кузнецов Анатолий ПОДЗАРЕЙ г. Протвино, Московская обл. Анатолий Иванович Подзарей – автор книги «Мы строили БАМ не в белых перчатках» (Протвино, 2008). Участвовал в строительстве восьми тоннелей Байкало-Амурской магистрали. Прошѐл путь от рядового инженера до руководителя крупного подразделения – тоннельного отряда №16 Управления строительства «БАМтоннельстрой». Работал на строительстве (с 1975 г.) 12 лет и все годы вѐл дневниковые записи.     Из документальной повести «Мы строили БАМ не в белых перчатках»   У чѐрта на рогах!   Прошло почти полтора месяца, как я покинул родной дом в Горловке, «блестящую карьеру» и забрался в далѐкую Восточную Сибирь, в глухую тайгу к подножью Северо-Муйского хребта. Обживаюсь в новом коллективе, первые впечатления хорошие: работа нравится, люди интересные, вокруг прекрасная природа. Каждый вечер любуюсь сопками, тайгой, причудливыми туманными далями. Впервые общаюсь я с девственной природой, где ещѐ не ступала нога человека. И климат здесь здоровый, и все богатства природы ещѐ не открыты, и край этот охотничий – всѐ соответствует моему характеру. Мне нравится «таборная» жизнь, когда по вечерам, после работы, я забираюсь в свой вагончик. Жарко натоплена печь, раздеваюсь и слушаю приключенческие истории из личной жизни завхоза участка Алексея Григорьевича Тишакова. Он старше всех нас, ему 49 лет. Он обладает прекрасным даром рассказывать удивительные, юмористические истории. Слушая его, мы, обитатели вагончика – четыре ИТРовских работника, сотрясаем вагон хохотом. В этой новой жизни возникают экстремальные ситуации. Морозы уже достигают –25°. Когда обнажѐнной рукой берѐшься за рукоятку двери, пальцы липнут к металлу. Однако воздух сухой, поэтому мороз переносится легко. Вот только одно неудобство – к утру в вагончике печь охлаждается и становится холодно. Кровати стоят в два яруса – я сплю на верхней койке и укрываюсь на ночь тремя одеялами. Всѐ равно чувствую, как под утро мороз окутывает тело холодом, и не хочется вылезать из-под одеял. Обычно все просыпаются от утреннего холода, но никто не показывает вида, что проснулся. Все ждут, кто первым поднимется и затопит печь. Я всегда первым преодолеваю неприятную процедуру, слезаю с кровати, быстро одеваюсь и растапливаю печь. Как только тепло распространяется по вагончику, все начинают шевелиться и подниматься. Вчера к нам в посѐлок пришли два человека: начальник геологической экспедиции и прораб механизированной колонны, которая отсыпает дорогу с запада к нашему тоннелю. Фамилия прораба Улитин, зовут Леонидом Николаевичем, а фамилию начальника экспедиции, к сожалению, не записал. Они остановились у маркшейдера А. Косорыженко, оказалось, что Улитин – земляк по Свердловску. Пригласили и меня. Под стопки коньяка они неторопливо вели рассказ о своих рабочих буднях, в которых звучал настоящий героизм. Это они назвали эти места «У чѐрта на рогах». По-моему, название это правильное. Да и как иначе оценить мужество простых парней? Тех парней, которые затратили невероятные усилия, чтобы на собственных руках перенести, перетащить технику из самых трудных мест в места более подходящие. Они отсыпали насыпь под будущую железнодорожную магистраль вплоть до Западного портала. По их словам, это выглядит буднично, а на самом деле каждый шаг – подвиг. Кто может мысленно представить себе, как тяжѐлый бульдозер тонет по верхнюю кромку кабины в топи болота и в самую последнюю минуту люди, утопая в грязи, тросами зачаливают и двумя другими бульдозерами вытаскивают его из трясины. При форсировании горных рек бензовозы «УРАЛы» и бульдозеры погружаются в воду до самых кабин и преодолевают препятствия, часто двигатели глохнут, и их из ледяной воды вытаскивают волоком. За разговором, в течение вечера, были выпиты и коньяк, и шампанское. В конце Улитин сказал, что увлекается стихами и преклоняется перед поэзией Рождественского, и начал нам читать, много и вдохновенно. Возвращался я в свой вагончик ночью, перед самым отключением электростанции (у нас был установлен режим работы передвижной электростанции: с 8-00 до 24-00). Ночь была светлая. Свет горевших на небе удивительно ярких звѐзд и непогашенных огоньков в некоторых вагончиках ласкали взгляд. На фоне громаднейших, красивейших гольцов наш небольшой посѐлок казался точкой, прилепившейся к огромному 25

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год исполину Северо-Муйского хребта. (Сколько тайн хранила природа, и сколько потом трагедий она принесла горнякам при проходке тоннеля, только в 1979 году – унесла восемь жизней.) Но в тот день я шѐл под хмельком, и окружающая природа не могла не взволновать меня. Я смотрел на высокое звѐздное небо, на снежные, тающие во мгле горы, на посѐлок и ощущал себя маленькой живой песчинкой. Шептал себе под нос: «Да, мы находимся у чѐрта на рогах». 19 октября 1975 года Первый пожар  Ночью раздирающий душу крик «Пожар!» выбросил меня из постели. Темно в вагончике, в суете попытался найти одежду. Вдруг окно озарилось зловещим заревом пожара. Я услышал крики испуганных людей, топот ног. В голове мелькнула жгучая мысль: что горит и насколько пожаром охвачен объект? Рядом со мной в темноте вагончика копошился комсорг тоннельного отряда Володя Войтюк, который приехал к нам днѐм поздравить комсомольскую организацию участка с 57-й годовщиной образования Ленинского комсомола и остановился ночевать в нашем вагончике. «Я знал, что без происшествия не обойдѐтся», – бормотал он и без верхней одежды рванул на улицу в мороз. Я прыгал на одной ноге, пытаясь натянуть сапоги на босую ногу. В голове тревожные мысли, что скажет начальник, оставивший меня на несколько дней вместо себя, уехавший с отчѐтом в Нижнеангарск. ЧП, пожар, не обеспечил сохранность имущества. Наконец, я выскочил на улицу, босые ноги скользили в холодных сапогах. Мороз трещал, но я его не чувствовал, перед глазами полыхала крыша столовой, огонь играл огромными языками по всему деревянному строению. Вокруг огня и дыма метались редкие фигуры людей. Навстречу мне попалась женщина – диспетчер Галина Хайруллина. Волосы взлохмачены, глаза полны ужаса. Срывая голос, крикнул ей: «Беги по вагончикам, поднимай всех ребят, пусть берут вѐдра и воду носят из реки!» Рядом река, несколько человек, спотыкаясь на скользкой земле, неслись мимо меня к реке, в руках у одного кастрюля, схваченная в столовой. Кто-то сунул мне ведро, и я влился в поток бегущих людей. С сумасшедшим безумием мы неслись к реке, на которой был уже лѐд. С разбегу лѐд ломается, и я проваливаюсь в воду, холодные струи хлынули в сапоги. Не обращаю внимания на холод, черпаю воду и, обливаясь водой, с хрипом несусь к бушующему пламени. Брызги воды замерзают на одежде, которая покрывается коркой льда. Двадцать метров бега от реки и – перед тобой огненный смерч. Размахиваюсь, лью воду на стены, пытаюсь достать крышу – вода сразу превращается в пар, смешивается с дымом – шипение и треск горящих стен. Столовая построена из деревянного каркаса, обшитого досками и накрытого брезентовой палаткой – она пылала как свеча. В отблесках огня я увидел на крыше человека – это был Саша Бышевский, который боролся с огнѐм. В руках у него был топор, которым он крушил стропила, преграждая путь огню. «Воду, дайте мне воду!» – кричал он. И все бросились снова к реке. Но нас было мало, человек пять-шесть. Той воды, что мы носили, явно не хватало. Появились ещѐ ребята: это Галина металась по палаточному городку и поднимала всех по тревоге. Борьба с огнѐм была ожесточѐнной – в дикой схватке схлестнулись стихия пожара и люди. Кто кого победит? Не помню, в который раз бежал к реке. Скользко, ноги разъезжаются на мокрых камнях, в реку мы не заходили, а с разбегу влетали в ледяную воду почти по пояс. На руках огромные ссадины, сорваны ногти, пальцы кровоточат, но в горячей борьбе этого никто не замечал. Рядом со мной выросла фигура Станислава Голубничего. В его руках багор, которым он срывал горящие куски палатки и стаскивал с крыши огненные доски, помогая Бышевскому бороться с огнѐм. Он что- то кричал мне, но я ничего не понимал. Ноги механически двигаются, в каком-то полусознательном состоянии ношусь с ведром к реке, таскаю воду к горящему зданию. Подаю ведро Бышевскому на крышу, он льѐт и снова кричит: «Ещѐ, ещѐ воды!..» Ведро выхватили у меня из рук подбежавшие ребята. Но я не мог стоять, руки хватают какое-то бревно, бью им по стене, пытаясь достать до крыши. Вот кто-то из вновь прибежавших ребят голыми руками попытался сорвать горящие клочья палатки. Мелькнула фигура Рашида Хайруллина, который с ведром воды рванулся в кухню, навстречу огню. Слышно, как он хлестнул водой, и клубы дыма повалили в разбитые окна. Он выкатился из пылающей кухни, в одной руке болталось пустое ведро, другой рукой закрывал лицо, видимо дым и гарь попали в глаза. По примеру Рашида последовал Халиф Харрасов, который с криком нырнул в кухню и схватился с огнѐм. Возле меня кто-то споткнулся и упал, ведро покатилось по мѐрзлой земле. Я помчался за ведром и кинулся к реке, зачерпнул воды и бегом назад к горящему зданию. Заскочил вовнутрь, в лицо ударил дым, дыхание спѐрло угарным газом. Под ногами разбросанная кухонная утварь. Пытаюсь продвинуться к отдалѐнному углу, где видны языки пламени. Почему-то поставил ведро на пол и стал ладошками выхлестывать воду на огонь. Но дыхание быстро кончилось, оставаться в помещении более минуты было невозможно, сверху рушили крышу. Выбежав на улицу, я долго кашлял до тошноты. Ребят собралось около десятка. Несколько из них боролись с огнѐм у рядом стоявшего нашего вагончика, преграждая путь огню. Возле Бышевского появилась ещѐ фигура, и они вдвоѐм начали пересиливать наступающий огонь. Через короткое время огонь не выдержал натиска людей и начал сдаваться. По его языкам яростно колотили палками, топорами и поливали водой. Последние всполохи пожара неистово были сбиты, люди топтали ногами, растаскивали дымящие и искрящие доски. 26

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Можно было уже войти внутрь кухни, где срывали вес и заливали водой каждый закоулок. Когда угроза распространения пожара прошла и были загашены опасные очаги, перед глазами предстало тяжѐлое зрелище: обгоревшие остатки деревянных стен, разрушенная печь, рассыпанная мука, картофель, крупы – всѐ это перемешано битым стеклом, кирпичом, разбросанными предметами кухонной утвари. Удалось спасти обеденный зал, а кухня вся сгорела. Мы ходили по пожарищу, отупело смотрели на разбросанные предметы. Сознание и способность мыслить стали возвращаться в нормальное состояние. Появились первые вопросы, как же это могло случиться? Посмотрел на часы, было половина второго ночи. Значит, пожар начался где-то около двенадцати ночи. Это бульдозерист Петр Чугунков, выйдя из вагончика, увидел пламя и поднял тревогу, что спасло столовую от полного сгорания. Столовая в то время служила для нас и клубом, и местом для проведения собраний участка. Здесь играли первую свадьбу. Попросил бригадира плотников Измаила Ромазанова, сменного инженера Геннадия Долинского, плотника-лесоруба Станислава Голубничего зайти ко мне в ИТРовский вагончик, чтобы определиться по ликвидации последствий пожара. После проверки всех закоулков сгоревшего здания люди были отправлены на отдых. Они ушли тихо, сломленные усталостью и перенесѐнным нервным напряжением. Остались только мы. Посоветовавшись, решили снять бригаду плотников со строящегося объекта и поставить на восстановление столовой. Комсорг Володя Войтюк, который тушил пожар, тоже присутствовал на нашем совещании и предложил о случившемся пожаре никому не говорить, особенно руководству. «Надо утром накрыть чем-либо пожарище, чтобы вертолѐтчики не увидели, иначе вся трасса будет знать об этом, – сказал он. – Вчера на Восточном портале сгорела палатка, а на днях в Уояне сгорел пятиквартирный дом. В этом году зима только началась, а горят многие». В эту ночь я не смог уснуть до утра, в голове роились мысли о том, как бы скорее устранить случившееся. Рано утром поднялся и пошѐл к месту происшествия. Дежурные по кухне девчонки (из комсомольско-молодѐжной бригады посланцев ЦК Комсомола Казахстана) Татьяна и Гуцула хлопотали у временной плиты, сваренной из металла и служившей для обогрева обеденного зала. Печь была мала, но девчата сделали всѐ, чтобы завтрак был готов вовремя. Не все в посѐлке знали о пожаре, те, кто жил на удалении, мирно спали, к ним некогда было бежать, так как каждая минута была дорога. Утром они с удивлением и любопытством ходили вокруг остатков пожара. По моей просьбе бригадиры собрали всех своих людей в уцелевшей половине столовой. В то время на участке было всего около 50 человек. Среди них бригада плотников-лесорубов, которая строила жилые дома, клуб, столовую, школу; Комсомольско-молодѐжная бригада лесорубов-посланцев ЦК Комсомола Казахстана, бригада слесарей и электромонтажников, группа механизаторов из КЭПРО и звено водителей автотранспорта из автобазы №1, дислоцировавшейся в Таловке под Улан-Удэ. Я попросил тишины и начал говорить: – Товарищи! Вчера на участке случилось два пожара: в 18-00 часов первый – загорание в вагончике женского общежития и второй – ночью в помещении столовой. Причиной пожара явилось нарушение правил пожарной безопасности. В женском общежитии загорание произошло от раскалѐнной печи – начала тлеть стена вагончика. Девушки своевременно заметили дым, позвали на помощь, и загорание было ликвидировано. В столовой загорание произошло на кухне из-за того, что каркас крыши касался дымовой трубы, печь на ночь была не затушена, оставлена без надзора, и от раскалѐнной трубы задымилось стропило крыши, вспыхнула палатка, покрывающая крышу. Обращаюсь к вам, посмотрите у себя, как выполнены дымовые трубы, сделайте правильную разделку примыкания к крышам палаток, уберите подальше от железных печек-буржуек промасленные спецовки. У каждого из вас в вагончиках-палатках находятся личные вещи, документы, деньги – всѐ это может погибнуть в считанные минуты, прошу повысить ответственность к противопожарным требованиям. Собравшиеся внимательно меня слушали. Я попросил не создавать панику и приложить максимум усилий на восстановление столовой. Сообщил, что направляем бригаду плотников на ликвидацию пожара, где старшим назначается Михаил Михайлович Майборода. И от имени руководства участка объявил благодарность всем, кто участвовал в тушении пожара. Люди вели себя героически, не растерялись в сложной ситуации, и пожар был ликвидирован. Этот случай показал, что коллектив наш боевой, что с такими людьми можно добиться больших успехов. Сказал добрые слова в адрес присутствующего секретаря комитета комсомола тоннельного отряда Володи Войтюка, принимавшего активное участие в тушении пожара и личным примером увлекшего за собой молодѐжь. Надо сказать, что ему немного не повезло: в момент тревоги он выскочил на улицу без верхней одежды, а в разгар тушения заскочил на кухню, где в этот момент ему на голову обрушилось ведро воды. Но комсорг не растерялся и до конца пожара был рядом с комсомольцами. Как потом признался, от холодного душа голова перестала болеть. Три дня бригада работала от зари до зари и построила новую кухню. Все любовались на новое строение как на символ человеческого мужества и героизма. В восстановленной столовой вечером после ужина, перед началом кинофильма передвижной киноустановки я снова обратился к собравшимся, поздравил комсомольцев и молодѐжь с 57-й годовщиной Ленинского комсомола, вручил оставленные мне Войтюком почѐтные грамоты Северо-Байкальского райкома комсомола лучшим из них – и в их числе были ребята, которые тушили пожар. На руках не сходят обожжѐнные раны, но я не смущаюсь. Это трудовые будни строительства Байкало-Амурской магистрали.  29 октября 1975 года 27

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Расскажите любую жизнь, и вы расскажете мир.   Анатолий ГОРБУНОВ О т р е д а к ц и и . Дорогие наши друзья, авторы и читатели журнала «Северо-Муйские огни», с прискорбием сообщаем, что 29 ноября текущего года ушѐл из жизни известный иркутский писатель, духовный наставник и помощник нашего журнала, поэт и прозаик Анатолий Константинович Горбунов. Приносим свои глубокие соболезнования родным и близким писателя. Светлая память нашему дорогому другу и творческому соратнику. Некролог опубликован на стр. 88 этого номера журнала. Академик  Рассказ Побывал Юра однажды на подлѐдном лове, вывернул из лунки окунька – и безнадѐжно заразился рыбалкой. За пытливый ум и бесконечные рыбачьи опыты удильщики в шутку прозвали его Академиком.  Забавно было наблюдать за ним. Приметит Юра, кто ловчее всех рыбу ловит, подкрадѐтся, высмотрит устройство снасти и назавтра с такой же припрѐтся. Старался бедняга изо всех сил, но махом освоить премудрое рыбачье ремесло никак не удавалось. Иные, жалея Юру, огорчѐнно вздыхали и подозрительно косились на его руки: не затесаны ли они под клин зазубренным топором? А иные грубовато подсмеивались: – Академик, поставь ангарский наплав на удочку, он в лунке заметнее! – Эй, Академик, в спорттоварах магнитные крючки появились, сами рыб примагничивают! Юра не обижался, мотал на ус всѐ, что относилось к рыбалке. Ох и повеселил он честной народ своими сногсшибательными расспросами! Как-то раз, в тоскливое бесклѐвье, подсел ко мне и, озираясь, спрашивает: – Это правда, что чебак здорово берѐт на маринованного опарыша? Я сразу догадался, кто выдал ему такую информацию – Витя Мешков – известный озорник, и решил подыграть: – Конечно, правда! Но есть кое-что и получше... – А что? – Юра аж встал на карачки. Я для блезира огляделся и ляпнул с потолка: – Сорожий пузырь. Только, чур, никому... – Могила! – жарким шѐпотом заверил Юра и уставился на сорожку, пойманную мной ещѐ утром. Пришлось отдать рыбку, лишь бы отстал Академик, не крутился около. Юра мигом распластал ей брюхо перочинником, извлѐк пузырь и нацепил на крючок. Каково же было моѐ изумление, когда этот неумеха стал выбрасывать на лѐд одного за другим солидных чебаков! Набежали рыбаки, градом посыпались вопросы: на что ловишь, Академик? Счастливчик лукаво подмигнул мне, дескать, не волнуйся, секрет не выдам, и давай выколупываться: – С ума, что ли, все посходили? Рыбу не видели?! Так смотрите сколько влезет, вот она – перед вами, на льду. Расквакались: на что ловишь, да на что ловишь... На короеда! Толпа пристыженно разошлась по своим лункам. Одного только Витю Мешкова совесть не прошибла, упал перед героем на колени и позорно клянчил: – Академик, удели короедика... Юра, чуть не рыдая, отказал: – Милый ты мой, рад бы, да у самого последний на крючке висит. Ангельским голосом посоветовал попрошайке сходить за короедиком в лес, где сугробов намело – берѐзам по уши. Сорожий пузырь на крючке держался крепко, и Юра славно порезвился. Чебак как одурел – на лету хватал... – Спасибо за секрет! – Юра искренне поблагодарил меня на прощание. – Почему сам-то на пузырь не рыбачил? – Ещѐ нарыбачусь! — ответил я весело, хотя на душе и скребли кошки. Так, благодаря моему вранью, Юра стал знаменитостью. С ним почтительно здоровались, приглашали наперебой к «шалашу», где он, разрумянившись, вдохновенно вбивал в туманные головы бывалых удильщиков примитивные основы рыбалки. Академик! На этом бы можно было и закончить рассказ о нѐм, но... На днях я и Витя Мешков на Иркутском водохранилище ловили с резиновых лодок хариуса. Чего только не перепробовали – плохо брала рыба. Глядим, подплывает к нам Юра – тоже на резиновой лодке. И сразу прилип: 28

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год – На маринованного опарыша ловите? Я сразу вспомнил про сорожий пузырь, поморщился от досады, для блезира огляделся и ляпнул: – На таракана, Академик... Потряс перед его любопытным носом бутылкой с порыжевшими от срока давности кузнечиками. Злорадно усмехнулся: в арсенале у плутишки наверняка тараканов нет. – Удели таракашечку... – жарко зашептал он. Я отрубил: – Своих иметь надо. А Витя Мешков ехидно добавил: – Рыскают здесь, понимаешь, всякие академишки, побираются... Или в лесу короедики перевелись? Юра стыдливо понурился, развернулся и подался к берегу. Нам стало неудобно, зря обидели человека. Узнают бывалые удильщики, как мы с Академиком обошлись, со света сживут. Напрасно каялись и переживали – Юра вернулся. Заякорился в стороне от нас и принялся колдовать. Мы исподтишка потешались над ним. – Академик по металлу: по хлебу и по салу! – На червей-самчиков собрался хариуса ловить, ишь как их прилежно сортирует – между зубов протягивает! Вдруг Юра подсѐк и вывел крупного хариуса. – Поймал! Поймал! – от его покрика дома на берегу зашатались. Затем – второго... третьего... Потешаться над ним нам сразу расхотелось. Слушать радостные вопли этого распоясавшегося хвастунишки было просто невыносимо. Витя Мешков заволновался, снялся с якоря и подплыл к Юре с допросом. – На что ловишь, Академик? Не юли, выкладывай... Тот удивлѐнно выпучил глаза: – Как на что?! На таракана! И, демонстративно насадив на крючок кухонного обитателя, тут же выловил хариуса. Клянчить у Юры этих насекомых нам не позволила рыбачья гордость. Переглянулись и заторопились на сушу. Когда вернулись с тараканами обратно, клѐв хариуса прекратился. Взахлѐб радуясь улову, Юра хвастливо приподнял капроновый садок, по горло набитый благородной рыбой: – Ого! Килограммов пять-шесть нащѐлкал! Спасибо, ребята, за секрет... – и, весело загребая вѐслами воду, поскользил к берегу. Мы с завистью глядели ему вслед. Я дал себе зарок: никогда больше не врать Академику, иначе совсем зазнается. Александр ПШЕНИЧНЫЙ г. Харьков, Украина Пшеничный Александр Владимирович, год рождения – 1955, харьковчанин. Образование высшее экономическое. Литературную деятельность начал в 2009 году с публикации миниатюр, очерков и эссе в интернет-журналах. Постоянный автор общероссийской газеты «Моя семья», украинской республиканской журнал-газеты «Публика». Публиковался в журналах «День и ночь», «Метаморфозы», «Юный натуралист», «Экология и жизнь», «Колесо жизни», «Мир животных», в газетах «Литературная Россия», «День литературы», в периодических изданиях Украины, России и Беларуси. Автор электронной книги о животных «Соседи в полосочку», 2016. Дипломант Первого международного литературного конкурса «Последняя волна» и Международного литературного конкурса журнала «Метаморфозы». В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. П а п и л ь от к и с у д ь б ы Рассказ Бывает, что судьбу человека, его жизнь и даже смерть, определяет невзрачная с виду вещица. Иногда клочок бумаги без печати и подписи. Обыкновенная фотография, сделанная на память... За городом водитель остановил автобус у обочины возле голосующей пожилой женщины. Дама с подкрашенными губами осмотрела любопытным взглядом полупустой салон и плюхнулась на сидение возле меня. Старушка нагнулась и что-то подняла с гофрированного пола маршрутки: «Ваша фотография?» Пальцы с короткими наманикюренными ногтями сжимали старое, видимо, довоенное фото с оборванным уголком. Степенного отца семейства в потѐртых, но начищенных сапогах, и смешно заломленной на затылок фуражке окружали покрытая платком дородная женщина в длинном оборчатом платье и четверо детей в лѐгких одеждах. Я покачал головой и невольно отклонился назад: «Нет, не моя». – Кто-то потерял, – сочувственно кивнула женщина. – Вряд ли такие фотокарточки в маршрутках выбрасывают. Пойду отнесу водителю, может еѐ искать будут?.. Через минуту дама снова уселась возле меня. 29

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год – Иногда так хочется в люди выйти, пообщаться, посмотреть на молодѐжь, увидеть, что народ из города везѐт. Дед мне говорит: «Загорится погулять – пройдись по огороду. Без тяпки». Я вам не слишком надоедаю? – Нет, нет! Наоборот. С хорошим попутчиком дорога в два раза короче. – Знаете, что скажу: если бы не такая карточка, меня бы и на свете не было. И отец мой с войны не вернулся. Я ведь ребѐнок любви – так называли детей, которые родились в сорок шестом году. Отец мой из села Яковлево Белгородской области. Это недалеко от Прохоровки – там такие бои шли! Работал, растил шестерых детей и за старенькими родителями присматривал. В Красной Армии с самого начала войны. В сорок третьем под Курском немцы отрезали танками часть фронта, и отец оказался в плену. Ведут их колонну мимо белгородского села, батя в середине плетѐтся и придерживает раненого товарища. С родным краем мысленно прощается. Вот бы увидеть жену и детей, село родное. Хотя бы попрощаться в последний раз. У плетня крайней хаты брился немецкий офицер, а денщик ему зеркало придерживал. Вдруг офицер резко приподнялся с табурета и что-то приказал солдату. Тот подошѐл к колонне, выхватил за руку отца и подвѐл его к начальнику. – Ти ест Георгий? Мюллер (мельник)? ЯковлевО? Твой фрау Катъя? Зегс киндер? – спрашивает немец и рисует рукой воображаемую длинную косу на шее и плече женщины. Потом, удерживая бритву, показал шесть пальцев и повторил: «Зегс киндер?» Отец онемел от удивления и мотнул головой. Откуда он знает его имя, Катю, еѐ косу, количество детей, родное село? Из нагрудного кармана офицер достал фотографию в картонной рамочке и показал Григорию. Обыкновенное семейное фото. Высокий немец – тот самый офицер, фрау – его жена, и шестеро детей на фоне большого дома с крестом, наверное, их церкви. Денщик Йохан гораздо лучше говорил по-русски. Он и перевѐл слова офицера: «У меня, Георгий, дома тоже жена с русой косой и шестеро детей. Я их люблю и очень скучаю. В плену ты сгинешь, кто твоих шестерых кормить будет? Я сохраню тебе жизнь. В этом селе у колонны привал. Через час вас поведут дальше. Ты стань в конце строя и шагай медленно, старайся отстать. Конвойный тебя не заметит. А дальше сам знаешь. Будешь идти на восток и только ночью – попадѐшь в своѐ Яковлево». Ещѐ больше отец удивился и говорит офицеру: «Без товарища не пойду. Два года мы в окопах. Или вместе спасѐмся, или вместе умрѐм». – Гут, – офицер кивнул Григорию и что-то приказал денщику. Тот выхватил из рук пленного вещмешок, вбежал в хату, вскоре вернулся и протянул мешок отцу: «Тержи!» Всѐ случилось так, как пообещал немец. Отец с товарищем отстали от колонны и залегли в кустах оврага. В вещмешке они нашли две буханки завѐрнутого в бумажную упаковку хлеба, флягу воды, бинт и пузырѐк йода. Шли ночью, всѐ чаще отец узнавал знакомые места, наконец, они подошли к Яковлево. При свете луны Григорий постучал в родное окно. – Немцы в деревне есть? – спросил он у бледной от изумления жены. Немцев не было, они ушли неделю назад, а наши ещѐ не вернулись. Выпил отец самогонки и рассказал жене о чуде своего спасения. А та и спрашивает: «Офицер высокий, подтянутый и волосы рыжие? А денщик, наоборот, низкого роста, губастый и его Йоханом зовут?» – Да, – в который раз удивился отец. – Он с денщиком два месяца у нас жил. В первый же день подошѐл к фотографии у покутя и улыбнулся: «Манн – мууж? Зегс киндер!?» Я кивнула. Он и мне свою фотокарточку с женой и детьми показывал; любовно на них смотрел, мечтал вернуться в Германию. Хлебом несколько раз угощал, вкусный такой, в бумагу завѐрнутый. Детям по конфетке подарил. Йохан говорил, что у его герра официра фотографическая память: он помнит лица всех людей, которых видел даже мельком. До войны отец работал мельником. По тем временам должность почѐтная и хлебная. Как-то мама предложила ему сфотографироваться всей семьей. Отец долго отказывался, в район ехать не хотелось. Но, в конце концов, согласился. Фотография шикарная получилась. По тем временам – шедевр. Батя у меня мужик видный. Усы пышные, глаза большие, взгляд орлиный. Да и мамка хоть куда. Фото в рамочку поместили и повесили на гвоздь возле Красного угла всем на загляденье. Почѐтно и модно. Через день в Яковлево вошли наши. Отца и товарища допросили, подлечили немного и снова призвали в армию. С другом он дошѐл до Берлина. Вернулся домой героем, весь в медалях. Даже раненым не был. Сразу после войны родилась я. Ох, и любил меня папка! Хорошо всѐ сложилось. Одного не знаем – жив ли спаситель отца? Моя бабка до смерти молилась перед образами за две мужских души: еѐ сына и того самого немца. Удивительно, но после моего рождения в хате случился небольшой пожар. Сгорели рушники на стене и та самая фотография. До пепла. Видимо, своѐ предназначение она выполнила... – Вот и Циркуны. Конечная, – дама посмотрела в окно. – Спасибо за компанию. – Спасибо и вам, почаще выходите в люди. На ступенях автобуса боковым зрением я увидел, как моя попутчица протянула водителю деньги и сказала: «Выходить я не буду. Высадите меня, пожалуйста, на том месте, на котором подобрали...» 30

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год По закону редких совпадений вечером этого же дня ко мне зашѐл давнишний приятель с пустяковой просьбой: припаять новый штекер к зарядному устройству фотоаппарата. Тимур азартный фотолюбитель. Днѐм руководит мини-типографией, а ночами в арендуемом фотоателье экспериментирует и проводит фотосессии. – Этой ночью у меня съѐмка, – Тимур теребил пальцами полуоборванный шнур штекера. – Знал бы ты, какая дама ко мне пожалует! А аппарат зарядить нечем. Помнишь актрису Татьяну Друбич? Так эта в два раза симпатичнее. А фигурка! Хочешь покажу? Тимур пощѐлкал кнопками фотоаппарата, и на дисплее показалось лицо красивой брюнетки с огромными слегка печальными глазами. – Она не просто красива – величественно красива. А манеры! Этим фотографиям два года. Они изменили ее жизнь. Так получилось, что у неѐ их больше нет. Теперь, вот, снова ко мне обратилась... – У тебя с ней что-то было? – я оживился в предчувствии интересного материала. – Ничего! Всю ночь снимал, колдовал с освещением, менял декорации, а она – одежду и макияж. За ночь мы выпили двухлитровый термос кофе с коньяком. Тогда ей было около сорока. Дважды замужем. Первый муж откровенно бухал. А второй не спешил работать. Этакий утончѐнный бездельник. Умный, но ленивый. От каждого мужа воспитывает по ребѐнку. У неѐ небольшой бизнес – парикмахерскую держит. Решила устроить личную жизнь и зарегистрировалась на сайтах знакомств. Подруги нащѐлкали сотню фотографий. Но мужчины отвечали слабо. Кто-то посоветовал меня. Я две недели над еѐ образом работал. Отлично получилось, особенно одна фотография. Какая-то космическая женщина. Аэлита. Первыми откликнулись лесбиянки. Забросали предложениями: сулили приличные деньги, покровительство и продвижение по бизнесу. А потом повалили мужики! Лавиной. Окунулась в знакомства с головой, не отвечала только малолеткам и азиатам. А их – немерено. Каждый вечер с кем-то встречалась, через ночь с кем-то спала. Сексуальной скромницей себя не считала, но когда столкнулась с фантазиями и предпочтениями мужчин... За год испробовала все мыслимые и немыслимые виды секса; призналась, что вошла в какой-то необычный, засасывающий словно опиум, мир. Но цветок богемной жизни часто тянет соки из куч разврата и пресыщений. Однажды после бурной переписки с красивым утончѐнным мужчиной, он неожиданно позвонил ночью и предложил встречу со стандартной программой: ночной ресторан, фейерверк в еѐ честь и, конечно, номер в шикарном отеле: «Выходи сейчас, я жду тебя в машине у подъезда». Она ответила в трубку звуком поцелуя. У стоянки авто возле дома из огромной дорогущей машины вышел голый интернет-жених. – Видишь, как мы красивы! – мужчина осветил фонариком низ живота. – Тебя ожидает незабываемая ночь... Она онемела от неожиданности и побежала к подъезду, заламывая каблуки. Уже за железной дверью с облегчением услышала шум отъезжающей машины. В ту же ночь она решила прекратить опасные бездумные свидания. Иначе всѐ кончится плохо. Через месяц в еѐ жизнь вошел мужчина мечты: умѐн, воспитан, статен. А уж богат! Сказочно. Даже не принц, а трефовый король. Вскоре она поселилась в его доме на правах хозяйки. Еѐ король оказался колоссом секса, сомелье женской красоты и знатоком дамских душ. Монарх еѐ боготворил и выполнял все желания. Любая вещь доставлялась немедленно, в крайнем случае через несколько дней. Даже женщины-слуги безоговорочно признали еѐ истинной хозяйкой дома. Она оставила работу, отдав парикмахерскую арендаторам. Но вскоре новый дом превратился в золотую клетку. Мужчина мечты оказался патологическим ревнивцем. Причѐм, особенно ревновал к женщинам. Еѐ фотографии он уничтожил в первый день совместной жизни: «Всѐ, что было до меня, тебе больше не нужно». Она жила в постоянном прицеле видеокамер, зная, что в еѐ телефон установлена программа отслеживания местоположения. Через каждые полчаса он звонил ей по пустякам. Всѐ чаще она задумывалась: «Люблю его или нет? Ведь сексуально и материально я удовлетворена с избытком, а это значит, что любовь к мужчине непременно придѐт. Или уже пришла. Но свобода в цепях выше моих сил, быть куклой даже в любимых руках невыносимо...» Через подругу она назначила мне встречу в бутике, – Тимур привычным жестом поправил серьгу в ухе. – Выбрала всѐ-таки свободу. Но как быть с сексом? За это время он стал для неѐ наркотиком. Решила снова попытать счастья на сайтах знакомств с учѐтом накопленного опыта. А вдруг повезѐт и перед ней откроет двери машины настоящий король. Заказала новую фотосессию. Деньги еѐ не интересуют, зато интересуют меня: на днях сломалась копировальная машина. Я, конечно, постараюсь, но есть сомнения. Раньше она смотрелась лучше: красота осталась, но прежней ауры нет. Во взгляде мельтешат пятнышки неуверенности. Дважды в одну сказку не войдѐшь. Удачные фото могут подтолкнуть к успеху, предоставить шанс. Но они всего лишь шпаргалки, папильотки в косметичке судьбы. А дальше всѐ зависит от тебя, твоей воли и характера. Впрочем, посмотрим. Включай паяльник. 31

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Игорь БЕЗРУК г. Иваново Родился 30 мая 1964 г. в Первомайске Луганской области (Украина). В 2000 г. переехал в г. Иваново (Россия). Автор 9 книг прозы. Лауреат премии «Дебют» журнала «Наука-фантастика» (Киев, 1995), Международного литературного конкурса им. Я. Корчака (Иерусалим, Израиль, 2005), международного творческого конкурса «Вечная память!» (Москва, 2005), конкурса Страшных рассказов «Стихия» (Москва, 2006), областного литературного конкурса «Но про любовь – ни слова!» (Иваново, 2010). Член Союза писателей России и Международного сообщества писательских союзов. Каприз Рассказ  Тяжело и понуро, по щиколотку утопая в рыхлом снегу, почти ничего не видя окрест, низко пригибаясь под встречным взвихренным ветром, возвращался домой капризный старик. Из кармана его торчал свежий нарезной батон – единственная слабость, которую позволял себе старик ежедневно, – и где- то в глубине кармана скромная пластмассовая баночка с самарским шоколадным маслом – полюбившаяся в последнее время сладость. Сладкое, впрочем, он любил с детства, но, даже будучи достаточно взрослым, нет-нет да и раскошеливался иногда то на плитку молочного шоколада, то на бисквит с кремовой прослойкой, то (раньше неизменно с каждой получки) на целый торт, опять же с прослойкой из масла, с разноцветными розочками по кругу или мастерски выдавленной кулинарным шприцем веточкой сирени: зелѐная ветка, синие или зелѐные листочки, белые мелкие цветочки. Теперь на скудную пенсию ни торта, ни шоколада не накупишься. Казалось, старик и вкус его стал забывать, но вот увидел раз в Посаде – завезли новинку: шоколадное масло. По цене на килограмм оно даже дешевле сливочного выходило, а уж за плитку и разговора нет. Может, оно и не масло вовсе, а маргарин какой, раз цена такая, но взял старик домой, попробовал, посмаковал – понравилось. С батоном к чаю вообще взахлѐб. Стал покупать регулярно и поутру уже не мог обойтись без тешащего душу добавления. Но не об этом приходили мысли сейчас: слишком вьюжило, слишком колко хлестало встречным ветром в лицо и как будто всѐ выдувало из головы, кроме одной думы, одного желания: добраться в конце концов домой. Он уже стал жалеть, что вообще пошѐл в Посад, сидел бы себе в Володятине возле жаркой печи, глядел, может быть, в раскалѐнную топку, где задорно пляшут алые языки пламени, подныривают то тут, то там под берѐзовые поленья и, вырываясь неожиданно из-под них синими вспышками и взвиваясь, исчезают в ненасытном чреве дымохода. А так плетѐтся он теперь с лишком три километра по бездорожью, по случайным ориентирам – насосная станция, хлипкий деревянный мосток через скованную льдом речку Ирмес, несколько осиротелых дачных коробок посреди безлесной равнины – к едва заметным на горизонте чѐрным силуэтам володятинских домов на фоне белѐсого, ещѐ не остывшего заката. Конечно, если бы не мороз, не ветер, пронизывающий до костей, старик увидел бы, как красиво зимнее небо на закате, как бледная опавшая дымка, опустившаяся на горизонт, не может скрыть ни резких очертаний володятинских крайних избѐнок, ни отдельных, одетых в чѐрное деревенских деревьев, ни высокой – видно даже с окраины Гаврилова Посада – старинной володятинской колокольни, к сожалению, давно запустелой, лишѐнной колоколов и, соответственно, собственного голоса. Не мог он залюбоваться и пробившимися, несмотря на ранний час, звѐздами и длинной, растянувшейся на весь небосвод, вереницей плотных барашковых облаков, плывущих неторопливо на запад. Всѐ оставалось для него незамечаемым, потому что стоило только на секунду приоткрыть глаза и приподнять голову, чтобы всмотреться, куда идти дальше, как безжалостный ветер тут же проныривал за шарф, под телогрейку и студил грудь. Но вот он перебрался по мостику через реку, взобрался на крутой правый берег, миновал ряд угрюмо застывших дачных домиков, оставил слева темнеющую поросль краснотала и выбрался на заснеженную просѐлочную дорогу, ведущую прямо в Володятино. Ещѐ минут десять-пятнадцать ходьбы, и он наконец-то будет дома, в тепле, в родном по-домашнему уютном гнезде. *** Евдокия уныло вглядывалась сквозь окно в ночь. Темным-темно. «Где его, безголового дурака, черти носят?» – думала. Что она ему не так сказала? – не поймѐт. Вроде всѐ было как всегда: вечером сели за стол, поужинали. Она как обычно что-то сказала ему, а он вдруг ни с того ни с сего вспылил, бросил на стол ложку, закричал: «Как ты меня извела совсем, не могу больше!» Накинул второпях телогрейку, заячью ушанку, сунул ноги в валенки – и был таков. Как с цепи сорвался! А что сказала-то такого особенного? Ничего. Ничего, чего бы не говорила каждый день. Из-за этого разве взрываются так? И раньше это не раз слышал, что сегодня нашло? «Дурак, просто дурак», – подумала Евдокия, не отрывая взгляда от чѐрного пятна в окне. Вдогонку выпалила: «Иди, иди, дуралей, может, умнее станешь!» Напрасно, наверное… Сейчас мѐрзнет где-нибудь под чужим сараем, вернуться ведь – гордость заест. А, плевала я на его гордость! Сколько из-за неѐ страдала? Из-за этой гордости и живут теперь как нищие. А она? Разве она видела что- нибудь в жизни после того, как вышла за него? Нормальных сапог на зиму и то купить не могла – нет денег. А если и были, все шли на детей, себе не оставалось. И опять-таки всѐ из-за ефимовской растреклятой гордости. Одни и смолчат, когда надо, и вытребуют, а у Степана Ефимова один ответ: «Не могу я так – гордость не позволяет». И оставался то без премии, то без пособия: гордый больно! Работ сколько поменял: 32

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год «Унижаться-де перед начальством не привык, лизать зад не буду!» Так и прошли лучшие деньки, промелькнули годы. Со сколькими приятелями вот так разругался: «Тот вор, этот доносчик, а у этого одна нажива на уме, – чего я должен подавать им руку!» Да разве теперь найдѐшь кого беленького? Все мы немного нечисты по натуре: кто тащит, кто начальству подошвы чистит, кто над каждой копейкой трясѐтся – разве можно всех одним аршином мерить? А он как не от мира сего: «Не брал, и брать никогда себе чужого не позволю, не кланялся никому и кланяться не буду – хоть тресни!» Ох и характер – не приведи Господь! Только мне каково: ни в компании какой нормально не погуляешь, не отдохнѐшь. Сколько песен не допела, сколько танцев не доплясала – прошла жизнь, пролетела, как ветер в трубе, и вспомнить нечего... Так думала Евдокия, стараясь удержать в груди обиду, но Степана полчаса нет, ещѐ полчаса, и стало понемногу уходить раздражение, сменяясь на тихую печаль, на сожаление: может, всѐ-таки зря она так накричала-то на него? Может, напрасно? Да ведь чего грешить: были и хорошие в совместной жизни дни. А дети какие выросли: сын и дочка! Вдвоѐм вырастили, не отнимешь... И стало бабе Евдокии грустно, прежнее тепло долгих супружеских отношений затопило сердце, заставило тихо заныть, застонать остро: «Зря я его так, напрасно...» Однако куда эта жалость делась-то, когда она услышала, как узнаваемо скрипнула входная дверь, как шаркающие звуки долетели до ушей, выскочила в коридор, увидела краснолицего озябшего на морозе мужа и завелась по-новому: «Да где ж тебя, дурака старого, носило-то? В такую стужу, в такую стынь?» А заметив торчащий из его кармана батон, и вовсе разошлась: «За булкой в Посад понесло! Я ведь утром два батона в лавке купила, не доели ещѐ!» Но в голосе еѐ уже не было прежнего раздражения, была только лѐгкая, незлобивая привычная брань обычной супружеской жизни. И Степан мгновенно почувствовал это, и ему вдруг сразу стало хорошо, нежно, приятно и умилѐнно глядеть, как суетится вокруг и бурчит незлобиво старушка-жена, слышать, как тикают, щѐлкая, ходики, бубнит радио и сладко и радостно трещат в печке дрова, создавая уют в родном, до боли знакомом очаге. Александр МОШНА г. Харьков, Украина Член НСЖУ. Лауреат конкурсов «Мастер» в еженедельнике «2000», в еженедельнике «Крокодил в Украине», журнале «Крокодил+». Дипломант международного литературного конкурса «Православная моя Украина», юмористического конкурса «Ёшкин кот» (Керчь), литературного конкурса на призы издательства «Эксклюзив» (Харьков). Лауреат международного литературного конкурса «О любви к Родине» (Москва). Ж и в у н а ощ у п ь Эссе В последнее время живу на ощупь. И на любую ситуацию точный диагноз выдаю. Только объявили власти, что зарплату повысили и люди стали жить богаче, я сразу хлоп себя по дырявому карману – и картина ясная до неприличия. И не надо нам петь сладко и многообещающе. Я вначале желаю подержать в руках то, что вы называете «средний достаток», и убедиться на ощупь, что мне действительно сытнее стало. А то много нынче болтунов расплодилось. Подняли зарплату на 10% и во все колокола звонят с масляными глазѐнками, а что цены подскочили на 50% – стыдливо взгляд уводят. И так, понимаешь ли, поднаторели ребята. Как начнет какой «патриот» заливать – что песню тебе поѐт. И всѐ без бумажки чешет, собака. Душу твою так зацепит, паразит, что ты готов и прослезиться. Слова-то какие подбирает – точные и душевные, так располагающе клянѐтся тебе в своей любви, что невольно вздрагиваешь. Не привык, чтоб так с тобой тепло и понимающе. Но это поначалу такая реакция стыдливости и комплексов. Когда в сотый раз оратор бьѐт себя в грудь, со слезой в голосе твердит, что ему «це болить» – вот здесь уже начинаешь раздражаться. А он всѐ о своѐм, бедолага, сокрушается. Плачется, что народ влачит нищенское существование и он большой противник, чтоб люди бедствовали. Сказать сказал, да и забыл потом благополучно до следующего выступления. А такая скоротечная любовь, согласитесь, не может пленить, потому что к словам, как говорят в народе, для поддержания штанов требуются соответствующие поступки. Тогда это звонко, чисто и благодарность на глазах выступает, и количество бюллетеней, между прочим, прибывает на выборах в пользу данного кандидата. А то наговорит тебе 40 бочек арестантов и выглядывает, чтоб всѐ население попѐрло валом за него. А когда «прокатили говорящую голову» – обижается и обзывает народ нехорошими словами. Дескать, тѐмная, дремучая ты скотина, не созрел ещѐ, чтоб уразуметь – мы твои спасители. А что нам уразумлять, когда спаситель у нас один – Иисус Христос. И единственное, чем нас потчуют щедро и досыта политики – это демагогия, которая стелется потом едким туманом, разъедая все надежды населения. Потому что за народ так никто и пальцем не шелохнѐт! Всѐ себе карманы набивают прозрачно и бесстыдным образом. Потому и живу на ощупь, что не верю бесконечным обещаниям. Возникает довольно мерзопакостное состояние пасынка, что никак не вяжется с тем, что ты живѐшь в родной стране. 33

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Анжелла СЕДЫХ г. Киренск, Иркутская обл. Член творческого объединения «Киренск литературный», автор книг стихов и прозы «Бродячая собака», «Сердце битком». Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни».  Рассказы Святой Покров пожаловал в гости Накануне был холодный, пасмурный день. Пахло началом городской зимы, топтаным листом осины, линялым снегом, свежим печным дымком и тѐплым ржаным хлебом, который готовили к обеду. К строгой стуже свернулись в трубочки последние листы на деревьях, точно обгорелые, стыдливо прикрылись белой крупкой. Заплаканная дорога понуро глядела на новое убранство земли, ей тоже хотелось быть белоснежно чистой. Но колѐса смешали несмелый снег с чѐрной, чернильной грязью, оставалось ждать новых белил. И ждать оставалось недолго. И вот наступил этот день – Покров Пресвятой Богородицы. Пронзительно белые купола церкви, казалось, приготовились к чему-то особенному. Тысячи жемчужин насыпало на лоно земли. Обрядило, как девоньку, в белые одежды. Благородно выстелило ворсистое покрывало. Обнесло все нечистые места белой простынею. И трудно стало смотреть на ослепительно белый наряд, в глазах рябило от избытка белого цвета. Словно тысячи свадеб вдруг решили сыграть в одночасье тут и там по округе. Как невесты, завились клубами дыма дома. Напомажены и обнесены деревянным венцом в обтяжку изгороди. В воздухе едва уловимое, какое-то вселенское волнение и благоговейный трепет. Святой Покров пожаловал в гости. Первое зазимье. Снопы связаны, урожай в закромах. Самое время веселиться, девкам замуж торопиться, в фату рядиться. Известно, что в былое время на Руси невесту водили под венец с покрытою головою. По сходству свадебного покрывала со снежным и стали связывать два этих события в одно. Свадебные осенние недели под покровительством Богородицы поселяне выбрали и для срочного дня, для новых работ и занятий. Вели счѐт от Покрова до Егория, от Покрова до Крещения. Своим долгом почитали молиться перед образом Пречистой Девы, свечи плавили, судьбу иначили. Ныне октябрь, не церемонясь, грязником зовут, не привечают, как раньше. Обычаи не берегут. И свадьбы в году разбросаны, как на беду... День клонился к вечеру. Выплывала луна, облитая, как блюдце сметаною. От внезапно наступившей тишины давило. На дворе против окна щербато скалился фонарь. Узкая полоска света от плохо занавешенного окна смотрела исподлобья на краешек стола, на раскрытый альбом с семейными снимками, на оставленные лежать до утра очки, на душистую антоновку в вазе. Кусок белоснежного рядна не давал утонуть этим вещам в темноте, и они не спали под неусыпным фонарным оком. Под крыльцом поскуливала собака... Но завтра будет уже новый день, с новыми заботами, треволнениями. Ты проснѐшься другим человеком, и, странно, что тебя по-прежнему будут величать, как и раньше... У зеркала Как мы видим целый мир в слегка искажѐнном свете, так и зеркало – обычное посеребрѐнное стекло – отражает лишь частичку нас самих. Не может оно показать, как загораются от счастья глаза или скатывается предательски слеза, как внутри трепещет от восторга душа или рвѐтся на части от обиды. Зеркало лишь скользкое покрытие, что заставляет нас видеть всѐ поверхностно; и будто дымка заволакивает правду, а ты всѐ смотришь и не можешь оторваться... И не смотреть в него невозможно, только в нѐм мы можем сами на себя бросить оценивающий взгляд и увидеть всѐ не с чужих слов и недомолвок... Она вынула, словно кинжал, коробочку резной кости из сборок своего чѐрного платья и осторожно приоткрыла еѐ, желая увидеть своѐ отражение в зеркале. ...рванулась движеньем испуганной птицы. ...прошла, словно сон мой, легка... ...вздохнули духи, задремали ресницы, Зашептались тревожно шелка. Зеркало – многосерийная мелодрама жизни. Женщина смотрится в мутное стекло, едва проснувшись, и даже день еѐ заканчивается рядом с ним. Но чаще и основательнее она разглядывает себя в эти роскошные весенние дни. Скучная, серая, она вдруг становится яркой, притягательной. Словно тысячи осколков на оси весны коснутся еѐ существа, и она заметит восторженное восклицание мужчин, остановит на себе придирчивые взгляды других женщин, почувствует явное разглядывание детских любопытных глаз. Бесспорно это. Но есть сакральный смысл в природе женщины. Учение о Мировой Душе или Вечной Женственности, призванной обновить и возродить мир, прошло сквозь призму поэтического таланта Александра Блока. Его цикл стихов о Прекрасной Даме пронизан пафосом целомудренной любви к женщине, рыцарского служения ей, преклонения перед еѐ одухотворѐнным образом. И всѐ-таки как стать той, за которой тянется шлейф счастья? Есть то, чему может научить только Господь Бог. И магия зеркала здесь не поможет. Лишь соединѐнная с душевной добродетелью телесная красота может дарить то, о чѐм мечтает каждая из нас, – любовь и щедрость мужчины, готовность умереть за свою половину. Обаяние женщины в ежедневных заботах о доме, семье. Какой же нарядной становится еѐ душа! Именно ей, женской душе, нужны украшения. Озарѐнная благоразумием, кротостью, добротой, благородством и наделѐнная невинным сердцем, женщина приобретает черты особой изысканности и божественной благодати. За тонкой гранью стекла всѐ ещѐ рисовалось игрой света еѐ отражение. А ей предстоял долгий, праведный путь – стать Женщиной не в Зазеркалье. Мартовское солнце разглаживало остатки томительного сна. Что-то новое пробуждалось в этой хрупкой фигурке, и она видела себя иной. Видела его, будущего избранника, чувствовала маленькую ручонку, цепляющуюся за подол платья... А там, за окном, еѐ ждала весна... 34

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Михаил СПИВАК г. Виннипег , Канада Заместитель главного редактора журнала «Новый Свет». Член Союза журналистов России. Автор романов: «Тыловые крысы, или Армейская одиссея Сѐмы Шпака» (2008), «Дебошир» (2010), «Приключения дона Мигеля Кастильского и визиря Иерусалимского в Испании» (2012), «Мужской взгляд на любовь» (2013). В 2010 году стал главным редактором общественно-политической газеты «Перекрѐсток Виннипег», издаваемой в канадской провинции Манитоба. С 2014 года – член жюри Всеканадского детского литературного конкурса «Пишем и говорим по-русски». Автор публикаций и выступлений на канадском радио «Голос Альберты» и «Мегаполис Торонто», неоднократно приглашался в прямой эфир. Лауреат литературных премий: имени Вениамина Блаженного (2015), имени Н. В. Гоголя «Триумф» (2016), имени Григория Сковороды (2016). Плата за выигрыш Рассказ Холод продирал до костей. Порывистый ветер колючими волнами налетал на уцелевшие после неприятельского артобстрела постройки. В январе 1945 года после кровопролитных боѐв на фронте в Восточной Пруссии наступила оперативная пауза. Только на отдельных участках время от времени раздавались выстрелы. Советские войска ждали пополнения живой силой и техникой. Командование готовило наступательную операцию, а бойцы тем временем коротали минуты затишья. Солдаты и младшие офицеры лѐгкой противотанковой батареи разместились в покосившемся сарае на окраине изрытой воронками деревни. За последние несколько дней в батарее осталось менее половины личного состава. Артиллеристы обеспечивали огневую поддержку наступающих войск: выкатывали 45-мм орудия на дистанцию «кинжального огня» – сотню метров до цели – и прямой наводкой били по пулемѐтным гнѐздам, наблюдательным пунктам и лѐгкой технике противника. Немцы в первую очередь старались подавить именно их. Обнаружив такую батарею, они накрываю еѐ шквальным миномѐтным и орудийным огнѐм. Доставалось артиллеристам и от танков. Советская лѐгкая пушка не пробивала лобовую броню среднего танка и против тяжѐлого «Тигра» была совершенно беспомощной. Жизнь артиллерийского расчѐта на фронте длилась в среднем две недели. Затем присылали молодых офицериков только-только из военного училища и пожилых солдат непризывного возраста. Командир батареи, восемнадцатилетний младший лейтенант Станислав Иволгин, попал на передовую всего месяц назад. Сейчас он отдыхал, постелив шинель на охапку сена и вспоминая бой, в котором от осколка погиб его предшественник, лейтенант Новосельцев. Наступление войск оказалось плохо подготовлено: огневые точки противника не выявлены и не подавлены. Как только красноармейцы выскочили из окопов и ринулись вперѐд, из-за пригорка в полукилометре огрызнулась немецкая полевая артиллерия. Стрельба велась по навесной траектории: снаряды разрывались на высоте нескольких метров, осколками уничтожая беззащитную пехоту. В считанные минуты наступающие порядки были рассеяны; поле завалено убитыми и ранеными. С наблюдательного пункта Стас видел эту картину, но оказать помощь пехоте не мог. Его пушки били по настильной траектории. Снаряды либо ударялись в склон холма, либо летели вдаль над головами немецких артиллеристов, не причиняя противнику ни малейшего урона. Вдруг снова понеслось нестройное «ура!» Вторая волна красноармейцев кинулась в атаку. Обречѐнных на верную гибель солдат постигла та же участь, что и первую линию пехоты. Немцы пристрелялись и колотили наверняка. Тысячи тел покрыли поле. Только после этого командование армии запросило поддержку с воздуха. Вынырнувшие из облаков советские штурмовики в считанные минуты сровняли с землѐй вражеские батареи. «Сгубить без толку такое количество народа, – думал про себя Стас. – Почему сразу не вызвали авиацию?» Вслух он этого не сказал, только хмурил лоб и ворочался. Чуть в стороне на ящиках из-под снарядов бойцы его взвода играли в карты. Все они были старше своего командира, дольше на фронте. Огрубели и стали менее восприимчивы к витавшей рядом смерти. – Товарищ младший лейтенант, не желаете перекинуться? – осторожно спросил Егоров, круглолицый сержант с усталыми глазами. – Нет, без меня... – Командир, все мы под богом ходим. Сегодня мы накрыли немцев, в завтра, может быть, нас накроют огнѐм. – Ты бы не болтал, – засуетился Егоров. – Ладно тебе. Рядовой Граблин подсел к младшему лейтенанту. Это был абсолютно седой мужчина старше пятидесяти лет. Если бы не война – гнить ему в лагерях, как «кулаку и врагу народа». – Правду Граблин говорит, – осторожно отозвался Егоров. – Будем жить, пока тихо, а то и не успеем. Через пару дней новое наступление. Иволгин вздохнул и подсел к солдатам. Те играли на интерес: деньги, трофейные часы, кортик, губная гармошка, консервы – всѐ имело свою цену. Признанным экспертом в карточной игре слыл мордатый старшина Криворук. Его солдатский мешок раздувался от выигранной добычи. Старшина считался «везунчиком». Чем бы он ни занимался, ему всегда везло: из боя выходил без единой царапины, в картах непревзойдѐнный эксперт, и бабы его любили. Мужчина солидный, хозяйственный. Такой и по дому помочь сможет, и приласкать умеет. В деревнях ему от баб отбоя не было. Но солдаты относились к своему товарищу с недоверием. Не гнушался он трупы обшаривать, да и слухи имелись, будто играет не чисто – мухлюет. Но, как говорится, не пойман – не вор. – Во что играете? – спросил Иволгин. 35

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год – Двадцать одно, товарищ младший лейтенант, – ответил Криворук. – Присаживайтесь. Правила такие: туз – одиннадцать, король – четыре, дама – три, валет – два. Остальные – по номиналу. Каждому раздаѐм по три карты. Одну или несколько карт можно сменить. В конце считаем очки: у кого больше – тот и победил. Но если взял сверх двадцати одного – проиграл. Быстро закончив с объяснениями, сели играть тренировочную партию. Иволгин убедился, что игра простая. – Ну, а теперь на интерес, – предложил старшина. Вначале Иволгин осторожничал, но постепенно втянулся в игру. Он с переменным успехом выигрывал и проигрывал, оставаясь при своих. Ставки постепенно повышались; Криворук иногда пасовал и не казался теперь таким уж непобедимым. Раздали на кон, скинули, внимательно посмотрели на соперников. – Не идѐт карта, – вздохнул Граблин. – Как всегда, я – пас. Сержант Егоров тоже не блистал. Его продовольственные запасы таяли, и он был вынужден оставить игру. Незаметно для себя, Иволгин остался один на один со старшиной и выставил на кон всѐ ценное, что имел в походном мешке. – Открываемся, – сказал он, выкладывая сильную комбинацию карт. – Десятка и два короля – восемнадцать. Старшина Криворук лукаво подмигнул, придерживая свои карты, затем резко бросил на стол так, чтобы две крайние карты почти полностью скрывали среднюю: – Проиграли вы, товарищ младший лейтенант, у меня девятнадцать – девять, шесть и король. Показав карты, он тут же ловко схватил их, полностью скрыв огромной ладонью и постукивая по колену. Везунчик опять выиграл. В этот момент рядом с сараем ухнул миномѐтный снаряд. Стены задрожали, с потолка посыпалась пыль и труха. – Перелѐт, – произнѐс Иволгин, вскакивая с ящика. Вторая мина ударила ближе. – Недолѐт... Пристреливаются! Все быстро марш наружу! – приказал младший лейтенант и сам подал подчинѐнным пример. Солдаты похватали винтовки и выскочили из укрытия в окоп. Только старшина с трофеями замешкался. Эти несколько секунд стали для него роковыми. Третья мина гулко легла под стену сарая, частично еѐ разворотив. Крыша с одного края потеряла опору и просела. Несколько тяжѐлых досок упало внутрь постройки. Советские артиллеристы ответным огнѐм заставили миномѐт замолчать. Когда солдаты вернулись, Криворук лежал мѐртвый. Правая сторона лица залита кровью, а вокруг тела валялись теперь не нужные старшине банки с тушѐнкой, деньги и часы. Возле его ноги, особняком от остальных, валялись три карты. – Смотрите, товарищ младший лейтенант, – сказал Егоров. – Что? – Девятка, шесть и валет – семнадцать. Выигрыш за вами! Блефовал жулик, всех надул. – Не хотел бы я так кого-то надуть, – мрачно произнѐс Иволгин, глядя на распростѐртое тело. – Надо бы его похоронить, – послышался голос Граблина. – Хоть и вороватым был, а всѐ ж таки человек. – Переплатил он сегодня за выигрыш, – заворчал Егоров. – ... или разом оплатил прошлое везенье, – Граблин присел и закрыл покойнику глаза. Тамара ВАРФОЛОМЕЕВА г. Ростов -на-Дону В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. Мезальянс Повесть ... Но не бывает без вины виноватых и несправедливо обиженных, потому что никто не в силах испортить человеку жизнь в большей степени, нежели он сделает это сам. – Танечка тебе всѐ расскажет. Она знает... Она поможет. – Танечка... Танечка... Это имя было, что называется, на устах у каждого сотрудника книжного издательства, порог которого я переступила после окончания университета в 1990 году. И начальник, и машинистка, и бухгалтер – стоило о чѐм-то их спросить, обязательно упоминали отсутствующего второго редактора именно так: «Танечка». В ласковом суффиксе слышалось что-то натянутое, но открытой неприязни не выказывалось. Никто не хочет иметь репутацию сплетника. Извечную слабость посудачить прячут хотя бы на первых порах, особенно перед новым лицом. 36

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Только однажды машинистка Марина – женщина средних лет, крепкая, весѐлая, высказалась более определѐнно: – Откроет зимой окна и сидит. Вся синяя от холода, и говорит, что не может без свежего воздуха! Как бы там ни было, до прихода второго редактора оставалось ещѐ несколько месяцев. Замѐрзнуть от свежего воздуха мне не грозило, поскольку на дворе стояло нестерпимо знойное ростовское лето. Уже в июне жара достигала 40, а то и 50 градусов. Наконец прошла томительная летняя жара, прошла и осень – «унылая пора» – для кого «очей очарованье», а для многих – пора недомоганий, непогоды и грязи на обуви. Дождались Нового года, и быстро-быстро покатились денѐчки навстречу весне. ...А Татьяна Гавроненко всѐ отсутствовала. И были на то свои причины. Нина, технический редактор, от волнения округляя узкие восточные глаза, поведала мне печальную историю. Вроде бы что плохо? Молодая женщина из интеллигентной семьи вышла замуж за парня из разнорабочих, разведѐнного, с ребѐнком в первом браке. – Ты же понимаешь, как это бывает... Ей уже за 30, как и мне, – откровенничала Нина, – ну, Танечка молодец, всѐ-таки семью создала. Мы еѐ тут все поддерживали, домой отпускали, когда она забеременела. Только я всѐ переживаю, что проведала еѐ незадолго до родов и ещѐ обратила внимание, что живот у неѐ какой-то... маленький, неестественно для такого срока... Очень неприятное чувство осталось. Я ушла, а потом это случилось... А случилось то, что родила Татьяна преждевременно и неудачно. Мертворожденному ребѐнку – девочке – дали имя и похоронили со всевозможными ритуальными обрядами. Приезжали сѐстры Гавроненко, младшая из Москвы, старшая из Волгограда. Собирались друзья – давняя тесная компания университетчиков, когда-то незамужних и неженатых, а позже составивших семейные пары, среди которых только у Татьяны сложился мезальянс с пришлым, никому не известным человеком. Все утешали, уговаривали, просили не отчаиваться. Разговоры были душевные, потому что в своей компании Татьяну искренне любили. Женской половине она конкуренцию не составляла, старалась всем угодить и если чем-то раздражала, то вызывала скорее жалость, чем неприязнь. Несмотря на чуткое отношение родственников и друзей, у Татьяны несколько раз случались нервические припадки. Об этом многословно и подробно рассказывала сотрудница, которую коллектив редакции отрядил «на поддержку». Впрочем, истерики иногда случались и раньше, но к выходкам Татьяны на службе относились с пониманием: – Тонкая натура наш редактор, зато как рукописи делает! – восхищался начальник, и пересуды затихали. Впрочем, тѐтки в коллективе были незлые. К тому же по штату числилось несколько редакторов, но ни в научно-познавательных рукописях, ни в художественной литературе вообще особенно никто не разбирался, кроме начальника, имеющего специальное образование, и Татьяны – выпускницы-отличницы филфака РГУ. *** Зимние дни коротки, а служебное время в моѐм просторном кабинете, словно резиновое, тянулось бесконечно. Незаметно отступила зима. Как всегда, с приходом весны на улице потеплело, повеселело. И однажды утром, придя на работу, я поняла, что моѐ 8-часовое одиночество закончилось. И это была Танечка. Худющий подросток, с одуванчиком полуседых волос на голове при моѐм появлении перестал рыться в ящиках стола и буквально впился в меня пронзительно яркими голубыми глазами. Заплаканное личико с острым подбородком и множеством других острых углов – локти, коленки, костяшки пальцев и неожиданно не то чтобы резкий, но достаточно звучный «характерный» голос. В первый день мы общались мало, разговоры как-то не клеились, обрывались, к тому же через какое- то время Танечка закрыла лицо руками и неожиданно разрыдалась. Объяснений не требовалось – и меньшее горе вызывает молчаливое сочувствие. Несмотря ни на что вскоре мы сдружились. Профессиональная грамотность еѐ была безупречна. Татьяна могла ответить на любой вопрос с энциклопедической точностью, но, очевидно, работа ей давно наскучила. Да что там работа! Трудно было представить любое дело, которым этот слабый и тщедушный человечек занимался бодро и с интересом. Кроме отвлеченных разговоров. Уж поговорить о разном она любила! С ходу я была посвящена во все подробности семейной жизни Гавроненко. До замужества она, средняя из трех сестѐр, дольше всех жила с родителями и, выйдя замуж за парня, что называется «без кола без двора», первое время вместе с мужем оставалась в родительском доме. Кто-то из друзей предложил на первое время бесплатную квартиру. Потом Мише – мужчине без средств и возможностей, но, видимо, с некоторыми претензиями, что-то не понравилось, они жили где-то ещѐ. Ждали, что родители Тани вот-вот согласятся разменять свою жилплощадь и у молодожѐнов появится собственное жилье. Так вскоре и случилось. Миша зачастил в наш кабинет. Низколобый брюнет с энергичными манерами, не лишѐнный привлекательности – неплохо сложен и, вероятно, стараниями жены имел довольно ухоженный вид. Танечка беззастенчиво делилась подробностями: – Представляешь, пока он жил один в разводе, никого у него не было, никто о нѐм не вспоминал. А теперь выяснилось, что он и хороший брат, и хороший сын, и даже тѐтка его собирается приехать... Мы сами на чемоданах, а тут... Танечка негодовала вовсю. 37

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год По молодости всему удивляешься. Впервые я столкнулась с таким разочарованным и опустошѐнным человеком. Всѐ ей было плохо, ничто не радовало. Впрочем, несмотря на интеллектуальную утончѐнность, Танечка не упускала случая по-бабьи подчеркнуть свою женскую значимость. Рассказывала, что когда пришла на работу, ребята из типографии, как «намагниченные», потянулись в еѐ кабинет. – А был один парень в моѐм прошлом, – ностальгировала Танечка, – просил, умолял, чтоб когда- нибудь, хоть с кем угодно приехала к нему просто повидаться. И снова тоскливо отсутствующий взгляд, унылая тоска отражались от неѐ, словно не умещаясь в хилой оболочке. Миша, муж Танечки, напротив, получив в результате хлопот тестя однокомнатную квартиру, был преисполнен гордого чувства домовладельца и увлечѐнно занимался хозяйством. Мастерил из дощечек и реечек кухонную стенку, не посоветовавшись с Татьяной, вложил всю имеющуюся наличность в новую газовую плиту и собственноручно оклеил всю квартиру светлыми обоями. Через некоторое время я поняла, что рассеянно задумчивый вид Танечки – всего лишь удачно натянутая маска, которая как нельзя лучше подходила к еѐ невзрачной внешности. Доброй и рассеянной на самом деле она не была. Скаредностью не страдала, не брала сдачу с мелких общих покупок, щедро делилась снедью, которую приносила из дома в маленьких баночках и аккуратных свѐрточках. Но когда бывали общественные поборы, очень едко высмеивала редакционные традиции отмечать всевозможные праздники и дни рождения. – Вот уж событие так событие, – в очередной раз ехидно произносила Танечка, едва бухгалтер, она же кассир, выходила за дверь. И дальше следовал какой-нибудь рассказ из прошлых лет, в котором кто-то из коллег выглядел в самом дурацком виде. Порассказать было о чѐм – вместе они работали уже лет пять, и за это время кто с кем и как жил, в коллективе знали досконально. – Татьяне (бухгалтера тоже звали Таней) все говорят, что у неѐ муж молодой. Она так злится от этого, – ехидничала Танечка, – всѐ молодится. Какие-то шмотки всѐ время прикупает. Видела – опять на ней эта джинсовая юбка, как на корове седло! А когда отмечали новоселье, так еѐ Толя весь вечер в наушниках просидел. Видно, семейная жизнь его уже достала бесконечно... Действительно, всѐ так и выглядело. Но почему-то было обидно за очкатую бухгалтершу, нелепо безвкусно одетую, которая со своим красавчиком Толей-лейтенантом протаскалась по военным гарнизонам всю молодость и, вероятно, хлебнула немало бабьего горя и от смазливой наружности мужа, и от гарнизонного быта. – А Нина всех художников наших привечает, – другой раз сплетничала Танечка, – каждый сезон у неѐ новые шикарные туфли. Так смешно. На что она надеется? Технический редактор Нина – незамужняя ровесница Татьяны, похоже, действительно «неровно дышала» к одному из художников, который недавно развѐлся и жил недалеко от редакции в шикарной однокомнатной квартире, где уже побывала шустрая кореянка. Понятно, что ей «не светило». Интерес к еѐ персоне объяснялся просто: как технический редактор и доверенное лицо начальника она определяла расценки на макеты обложек, и художники, забегавшие в техотдел, не скупились на комплименты. По правде говоря, Танечка на еѐ фоне выглядела особенно уныло – всегда безупречно чистый воротничок блузки, из которой торчала тонкая шея и застывшая тоска на лице, вкупе с постоянными критическим отзывами в адрес людей, которые ей вполне искренне сочувствовали, стали вызывать у меня чувство протеста. Изо дня в день наблюдая за Танечкой, я пришла к выводу, что безысходная грусть-тоска на лице действует на окружающих быстрее и убийственнее, чем вирус гриппа. *** Мишина тѐтка, которую так не хотела видеть Танечка, всѐ-таки приехала в гости. – Такие грубые, неотесанные люди! – Рыдала Танечка, по обыкновению уронив голову на рабочий стол, – представляешь, она ещѐ мужа с собой привезла. Ходят по моей квартире, икают, сморкаются. Дышать рядом с ними не могу! Ненавижу! И чувствовалось, что человек она очень несчастный. Что хорошо ей только среди своих сестѐр и племянников. Что обыденность и нечистоплотность ей глубоко противны – до ненависти, до рвоты. Что никакую семью она не создала, а просто прилепила к себе бездомного разведѐнного мужика и, пользуясь родительским участием, лепит своѐ гнездо, как ласточка над пропастью. Шли лихие 90-е годы. Менялись цены, менялись ценности. Впервые за многие десятилетия как пчелиный рой гудел народ накануне выборов государственной власти. В транспорте, в очередях, на улицах, в кабинетах бурно обсуждались кандидаты в президенты. Всѐ новые мессии предсказывали конец света. Туманили людские мозги с экранов телевизоров чумаки и кашпировские. В мутном бульоне беззакония и страстей зарождались новые русские и тысячами умирали растерявшиеся, ненужные новому времени те, кто не смог приспособиться. Танечкин муж был ярым демократом. – Завтра ты пойдѐшь и проголосуешь за Ельцина, – в приказном тоне заявил Миша, едва я успела перешагнуть порог. – А если его всѐ-таки не выберут? – Тогда мы с Татьяной продаѐм квартиру и уезжаем. – Насколько же тебе хватит – на билет до границы? – мило улыбаясь, спросила Танечка. – Неважно! Делать в этой стране будет нечего! 38

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Незадолго до этой встречи мой рабочий кабинет снова опустел. Танечка, опять беременная, старалась как можно реже показываться на глаза сотрудникам. Начальник, всегда потакавший еѐ капризам, разрешал брать работу на дом. И через меня передавал ей особо важные рукописи. В ту пору мне было совершенно без разницы, за кого голосовать и кто победит. Лишь бы Миша поскорей убрался из чистенькой уютной кухни и дал поговорить с Танечкой о чѐм-нибудь интересном. К тому же с близкого расстояния сильно выделялись прыщи и чѐрные точки на лице моего собеседника, и было неприятно чувствовать сверлящий взгляд его круглых тѐмных глаз. Наконец Миша удалился. Для Танечки заповедной темой была литература серебряного века. Главным образом, поэзия. Конечно, мне не раз доводилось участвовать в подобных разговорах – в основном, стремились блеснуть эрудицией в студенческом коллективе. Здесь было другое. Модные литературные имена в нашей беседе словно оживали. Танечка как будто говорила о близких людях. Иногда мне казалось, что она присутствовала на собраниях «Звучащей раковины» или разливала чай в петербургском доме Мурузи. В Марину Цветаеву она была в буквальном смысле влюблена. И многие странности в поведении Танечки объяснялись желанием быть похожей на загадочную женщину с трагической судьбой и поистине огромной посмертной славой. Я слушала Танечку и думала, как к лицу пришлось бы ей платье гимназистки и та нервная утонченная жизнь, которой жили барышни, окружавшие в начале ХХ века знаменитых поэтов. Была другая мода на всѐ – от одежды до правил хорошего тона. И всѐ, что осталось от серебряного века, в наше время иначе как рудиментом не назовешь. Зачем современной женщине, предположим, поэзия Анненкова? А Танечка за томик стихов запросто могла отдать целую зарплату. В тот день мы сидели долго. Уходить почему-то не хотелось. Радостно видеть человека хотя бы в относительном благополучии. Ещѐ приятней быть рядом с тем, кто ждѐт каких-то счастливых перемен. Оттого, наверное, люди всегда оборачиваются, тянутся взглядом туда, где в окружении свадебной свиты появляется невеста. Горе Танечки, обильно оплаканное, осталось в прошлом. Она снова ждала ребѐнка. Очень хотела, чтобы это был мальчик. – Ты знаешь, у Миши ведь есть уже дочка от первого брака. А мне рассказывал, что гадала ему когда-то цыганка и сказала, что будет первая дочка и младший сын. Так что теперь я надеюсь... Заморышем она выглядела на работе. А у себя дома была совсем другой. В пушистом махровом халате еѐ неестественная худоба выглядела очень элегантно. Она как-то по-особенному заваривала чай. Салфетки на столе сверкали идеальной белизной. – Я люблю белую посуду. Только еѐ нелегко найти. Обязательно какие-то ободочки, цветочки... Ой, чуть не забыла тебе показать... – и Татьяна зачем-то бежала в комнату... *** ...Я и сейчас до мелких подробностей помню ту нашу встречу, хотя настоящей дружбы так и не получилось. На рынке труда происходили перемены, и вскоре от нашей редакции остались только бухгалтер и компьютер. Да ещѐ начальник привѐл свою дочку – выпускницу мединститута, которая заменила весь редакционный штат. Начиналась новая постсоветская жизнь. В мусорные корзины летели партбилеты и вузовские дипломы. Бывшие инженеры и учителя делали бизнес на турецких трусах и майках. Так называемые челноки везли в огромных клетчатых сумках барахло из ближнего и дальнего зарубежья. И наполняли полки бывших книжных магазинов и целых стадионов. Спасались, кто как мог. Даже те, кто со слезами умиления читал на выпускном вечере клятву Гиппократа, пустились во все тяжкие и обирали своих пациентов до нитки, придумывая диагнозы и вступая в сговор с продавцами безумно дорогих лекарственных препаратов, с многообещающими приставками био- и гомео-. На литературной ниве собирала жатву разношѐрстная братия. Несмотря на скудные кошельки, «самая читающая страна в мире» продолжала скупать тиражи книжонок с броскими заголовками. Один из пожилых уважаемых писателей вынужден был переименовать и переиздать солидный исторический роман – своѐ любимое детище – таким варварским способом, что когда я получила подарочный экземпляр, изумлению не было границ. В романе речь шла о временах Екатерины II, а на обложке красовался мужчина типа агента ОО7 в чѐрных очках с автоматом наперевес. В самом тексте было столько корректорских ошибок, заставок, которых редакторы называют «козлами», что было очевидно – типографии не нуждаются в услугах впечатлительных борцов за чистоту родной речи. Я ушла из редакции, и больше мы с Танечкой не встречались. Увидела еѐ мельком спустя несколько лет на автобусной остановке. Она держала за руку худенького бледненького мальчика лет четырѐх-пяти. Рядом стояла полная молодая женщина и высокий курчавый дядька в очках с толстой оправой, что-то сердито выговаривающий подростку в таких же клетчатых бриджах и кепке. Вероятно, то была сестра Татьяны и еѐ муж-москвич с сыном. У Танечки было всѐ такое же тоскливое лицо. Впалые щѐки почти зелѐного цвета острили подбородок. Возле губ залегли глубокие старческие складки. Длинная юбка, из-под которой выглядывали тощие щиколотки, болталась на ней, как на вешалке. Меня она не заметила... 39

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год *** Когда улеглось смятение, вызванное переменами, многие коллеги нашли более-менее подходящую работу, общая знакомая рассказала про Танечку, которая появилась в одном из коммерческих изданий. Редактор знала отличницу Гавроненко ещѐ по университету и похлопотала перед начальством. Она же и поведала мне дальнейшую историю. Гавроненко взяли младшим корректором. С первого же дня молодые сотрудницы, которых в то время брали на работу частенько прямо с модных подиумов, косились на новенькую, перешѐптывались и откровенно хихикали. Танечка, жалкая и рассеянная, не могла сосредоточиться и пропускала в корректуре кучу ошибок. В перерывах жаловалась своей знакомой на головную боль, на то, что ребѐнок каждый раз, когда ей надо выйти из дома, устраивает истерики и кричит, что если его не возьмут с собой, то он зарежет себя ножом или выпрыгнет с балкона. Уже на следующий день пришлось звонить и предупреждать, что семейные обстоятельства не позволяют выйти на работу. Обстоятельства действительно были плачевные. Муж давно не работал. Тяжело болел и лечился от цирроза печени. Сынишка рос смышлѐным, но до крайности избалованным и капризным мальчишкой. Татьяна, следуя традициям своего любимого ХIХ века, называла сына не иначе как Николенька, но с ролью молодой мамы века настоящего отчаянно не справлялась. С тех пор как закончилась физически трудная, но счастливая пора пелѐнок, бутылочек и обязательных прогулок, постоянного дома ребѐнок не знал: жил то у одной тѐтки, то у другой, потом у бабушки с дедушкой. Татьяна сама долго болела – плохое питание и нервное истощение ломали и без того слабый организм. Всѐ же она старалась держаться. Бегала в больницу к Мише, безуспешно пыталась восстановиться на старой работе, цеплялась за прежних друзей, но у тех уже были совсем другие интересы. Одна из близких подруг рьяно занялась маркетинговым бизнесом, но предлагать Танечке рекламировать косметику было просто нелепо. К тому времени она почти перестала следить за своей внешностью, исчезли даже светлые блузки – непременный предмет еѐ гардероба. В свитере с растянутыми рукавами, в неизменно длинной юбке, собрав остатки амбиций, она с трудом нашла адрес издательства. Но прежние добрые начальники остались в прошлом. Никого не интересовали еѐ семейные проблемы, никому не нужны были рассказы о талантливом племяннике, который по-прежнему успешно занимался в московской студии знаменитого художника- мультипликатора Котѐночкина. Даже чашку чая никто не предлагал. Разумеется, очень скоро еѐ уволили за прогулы и несоответствие должности. Больше работу она не искала, переехала к родителям. Дедушка урезонил балованного внука, а Татьяна, когда чувствовала приливы энергии, как умела, поддерживала и развивала сына. Денег на жизнь всѐ же хватало. Отец пережил служебные коллизии и, будучи пенсионером, чудом уцелел в должности начальника средней руки. Сѐстры по-прежнему дружили, а Татьяну из-за слабого здоровья с детства жалели и опекали особенно. Зятья, по-видимому, ничего не имели против бедной родственницы, которая долго не выходила замуж и всегда возилась с племянниками, как с родными детьми. Тем более, что больших запросов у неѐ не было, и она, как ребѐнок, радовалась каждой подаренной мелочи. В привычной обстановке Танечка ожила, стала лучше питаться. Нервное расстройство понемногу утихало. Николенька капризничал, но увлекательные рассказы матери о знаменитых художниках и писателях слушал с удовольствием. Истерики случались, только когда речь заходила о муже. Мать Танечки через знакомую договорилась о длительном пансионном лечении, но срок уже выходил и надо было что-то решать... *** Наивно полагать, что в большом городе слухи не распространяются так же быстро, как в провинции. Профессиональные кружки узкие, и постепенно всѐ обо всех узнаѐтся. Соседка Гавроненко по лестничной площадке (служившая вахтѐром в крупном издательстве) случайно видела, как растрѐпанная Татьяна выскакивала за дверь и кричала, что скорее умрѐт, чем вернѐтся к мужу. Своим подругам, среди которых, конечно, были вездесущие филологи, она рассказывала, что всѐ обдумала и решила посвятить себя сыну: – Мне ничего не надо... Николенька вырастет, поймѐт... Безнадежно больного Мишу забрала в деревню та самая тѐтка, которая своими приездами так раздражала в своѐ время Танечку. Однокомнатную квартиру семья Гавроненко отдала московскому зятю под филиал фирмы. Счастливый предприниматель заверил тестя, что когда «Танькин Колька» подрастет, то будет хорошо устроен в Москве вместе с двоюродным братом. *** Когда вспоминается эта история, то почему-то в памяти всегда портрет Марины Цветаевой на книжечке, которую подарила Танечка в пору нашего знакомства. Серое скучное лицо на выцветшей газетной бумаге и пронзительные строки: Не люби, богатый, бедную, Не люби, румяный, бледную, Золотой – полушку медную... 40

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Елена ДУМРАУФ-ШРЕЙДЕР г. Гезеке, Германия Член литературного общества «Немцы из России». Дипломант Международного литературного конкурса им. В. Шнитке (2012), лауреат Международного литературного конкурса им. Р. Вебера (2013), дипломант международного конкурса «Лучшая книга года –2014» (Берлин). Редактор и оформитель тематического сборника стихов и рассказов «Строки, навеянные осенью...». Автор 9 книг прозы. Консультант по международным литературным связям журнала «Северо-Муйские огни». С в е т л ы й А н г е л Р ож д е с т в а Сказка В ночь перед Рождеством небольшой старинный городок Узнен завалило снегом, и стало по-зимнему холодно. Рождество и последние дни уходящего года были необычными, завершающими уходящее в историю девятнадцатое столетие. Мир стоял на пороге нового века. Последние зимы были малоснежными, и сегодня стар и мал радовались обильному снегопаду. Серые унылые улицы, высокие деревья и низенькие кустарники, крыши и фасады домов побелели, и всѐ выглядело чисто и торжественно. Обрадованные горожане усиленно очищали от снега тротуары и готовились к светлому празднику. Особенно тщательно убирали маленькую церковь, где службу нѐс старенький священник отец Юлий. Везде наряжали ѐлки, украшали дома, витрины магазинов. К большой оконной витрине, сверкающей огоньками свечей, уже не в первый раз подошла семилетняя Луиза и долго с интересом рассматривала прекрасную куклу, которая стояла перед пышной ѐлкой. Такую красивую игрушку она ещѐ не видела. «Ах! Как она хороша! – восхищалась девочка, согревая своим дыханием руки. – В таком белом воздушном платьице она похожа на небесного Ангела!» – подумала она и приблизила лицо, чтобы лучше разглядеть еѐ наряд. Но из магазина вышел продавец и сердито крикнул ей: – Осторожней! Не подходи близко. Витрина стеклянная, разобьѐшь. – Извините, господин. Я хотела только полюбоваться восхитительной одеждой вот этой красавицы, – переминаясь с ноги на ногу, пролепетала она, показывая на куклу. Девчушке явно было холодно, и одежда не по сезону. – Можно мне войти и посмотреть? – сделав шаг навстречу мужчине, попросила дрожащими губами девочка. – Если не будешь покупать, то зачем заходить? И часами разглядывать витрины тоже не стоит, – буркнул он и направился назад в магазин. – Господин, пожалуйста, купите у меня свечи, и я смогу у вас купить еѐ. – Девочка, даже за свечи, эту куклу не купишь. Она механическая и стоит очень дорого. – Господин, а что такое ме-механическая? – дрожал всѐ больше еѐ голос. – В неѐ встроен механизм. Она может открывать и закрывать глаза и говорить слово «мама». Уходи девочка, а то я вызову жандарма, – и, поѐжившись, ушѐл. Луиза отошла в сторонку. Зажмурившись, представила, как эта прелестная игрушка может закрыть свои глазки. «Боженька мой, что за чудо!» – думала она, но ей не верилось, что такое возможно. Девочке очень хотелось хоть разок подержать эту куклу на руках и послушать, как она говорит «мама». Но ей вспомнилась еѐ добрая мама, которой уже с весны нет, и стало грустно. Думая о ней, она направилась на постоялый двор, где владелец разрешал ей спать в подвале и за выполняемую работу вечером давал миску похлѐбки. Но за последние два дня она не продала ни одной свечки и приходила без денег. Хозяин грозился, что в следующий раз на порог не пустит. «Если не выгонит на мороз, значит, сегодня побьѐт и не даст поесть. Но идти больше некуда», – думала Луиза. Так оно и случилось: пересчитав (все десять были на месте), он долго кричал и бранился, а потом несколько раз с силой ударил еѐ мокрым полотенцем, ткнул в спину кулаком и голодной отправил в подвал. Хотелось плакать. Ведь в преддверии Рождества она прошла по всему городку, заходила в каждый дом и продала много свечей, а больше предложить было некому. Все жители, кто пожалел девочку, сделали у неѐ покупки. Но сейчас она больше не думала о свечах и, тем более, о злом хозяине. Укутавшись в старенькое одеяло, пыталась согреться и мечтала о говорящей кукле. Ночью ей приснился удивительный сон: Рождественский вечер, сверкающая ѐлочка, полыхают поленья в камине, она сидит на кушетке рядом с мамой и показывает, как закрывает и открывает глаза еѐ кукла. Мама улыбается, она здорова, заплетает ей косички, и при этом они весело смеются. Но когда кукла сказала «мама», Луиза проснулась и поняла, что во сне плачет и громко зовѐт маму. А в следующий миг из дверей послышался злой и недовольный окрик хозяина: – Я тебя долго буду ждать? Уже почти рассвело, а ты всѐ никак не выспишься. Поторапливайся! – с раздражением говорил он поднимающейся по лестнице сироте. – Сегодня пойдѐшь с большими свечами. Вот тебе две коробки, в них по пять штук. В этой – жировые, а эти – восковые, смотри не перепутай и не прогадай. В честь праздника, особым клиентам, купившим восковые свечи, можешь дарить и несколько спичек. Пусть помнят мою доброту! – усмехнулся он и погладил свою редкую бороду, но тут же зло добавил: – И пока всѐ не продашь, на глаза не показывайся. У меня не приют для немощных сирот, и за ночлег надо платить. Раннее утро. По-зимнему темно и морозно. Горожане ещѐ сладко спят, нежась под тѐплыми одеялами. Утром их ждал обильный завтрак. А потом начнутся приготовления к церковной службе и 41

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год праздничному ужину. Не зная, куда идти и как согреться, Луиза, дрожа всем телом, брела по заснеженной дороге. Очень хотелось есть. Вдоль всей улицы только в булочной светилось окно, и она постучала. Горничная открыла засов. – Госпожа, позвольте мне войти и погреться? На улице очень холодно. Будьте добры, я вас не стесню. – А, это ты? Ну, входи, пока нет пекаря. Вон туда иди, за печку, – и удалилась. Вернулась она со свежевыпеченной булочкой. – Ешь скорее, чтобы никто не видел, – и посадила девочку за печкой на низкий табурет. Луиза прислонилась к тѐплой стенке, согрелась и не заметила, как уснула. Давно уже рассвело. В передней слышались голоса покупателей. Звучали радостные поздравления с долгожданным торжеством. Тихо подойдя к бездомной девочке, горничная потрясла еѐ за плечо и проводила через задний выход со двора. Все попытки продать хоть одну свечку были безуспешными. Люди празднично настроены, дефицитными свечами запаслись заранее, и сегодня у них другие интересы... Она медленно шла по узенькой улочке и чуть слышно лепетала: – Свечи, купите, пожалуйста, свечи! Дома вы их зажжѐте. Станет светло и уютно. К вам придѐт Санта Клаус и прилетит Рождественский Ангел с подарками. Свечи... Будьте добры, купите... – уже умоляюще звучал еѐ голос. Она остановилась на площади возле церкви Святого Николая. На противоположной стороне улицы находился магазин, в витрине которого стояла кукла. В это время продавец счищал снег со ступенек около входной двери, и Луиза, которой так хотелось ещѐ разок взглянуть на Ангелочка, осталась стоять на месте. Не обращая на девочку внимания, мимо торопливо проходили люди и скрывались в лѐгком тумане. Все спешили домой или в гости. Она вошла в пока ещѐ пустующую празднично украшенную церковь. Приятно пахло хвоей пушистой ѐлки и зажжѐнными на ней настоящими восковыми свечами. Девочка прошла вперѐд, встала на коврике на колени перед иконою «Спаса Нерукотворного», перекрестилась и зашептала, как учила когда-то мама. – Боженька небесный, мой защитник! Прости меня, грешную. Я не жалуюсь, но без мамы мне живѐтся всѐ труднее. В услужение никто не берѐт, говорят, ещѐ мала. Боженька, дай мне знать, как там моя мамочка? Знаю, там ей лучше! Я буду очень стараться жить правильно, и когда-нибудь ты меня возьмѐшь к маме на небеса. Я очень скучаю по ней. Мама говорила, что тебе можно всѐ рассказывать. Милостивый Боженька, мне так хочется увидеть как ме-механическая, но очень красивая куколка закрывает и открывает глазки и услышать, как она говорит «мама». В магазин меня не пустили, но я бы не навредила ей. Прости меня великодушно. Я посижу ещѐ здесь, погреюсь. И пойду, возможно, продам свечи, чтобы заработать на ночлег. Согревшись, она подняла голову и осмотрела разрисованный святыми ликами купол, перекрестилась и пошла к выходу. Устало ступая по скрипучим половицам, она не видела, что из-за ширмы, где проводится исповедание, на неѐ всѐ это время смотрели добрые глаза старца Юлия. Он знал девочку с рождения и верил, что в городе найдѐтся отзывчивая добрая душа и приютит сироту. Тяжѐлая дверь таверны приоткрылась, и в неѐ протиснулась маленькая худенькая девочка в лѐгких осенних ботиках и стареньком пальтишке без тѐплой меховой подкладки. На голову был накинут капюшон. Еѐ зубы слегка постукивали от холода, а от ударившего в нос вкусного запаха закружилась голова. В глубине длинной комнаты грузный мужчина стоял у плиты и помешивал половником в огромной кастрюле варево. Большое помещение освещала лишь одна свеча. Было сумрачно и неуютно. Стоявший за стойкой хозяин, прищурив глаз, смекнул – попрошайка. – Чего надо? – грубо спросил он, и девочка остановилась в дверях. – Доброго вам Рождества, – пожелала она, но ответа не последовало. – Господин, пожалуйста, купите у меня свечи. – Ты продаѐшь свечи? Где взяла? Украла? – удивился владелец таверны. – Нет. Я пришла из местечка Узнен, где живу на постоялом дворе. Хозяин великодушно доверяет мне продавать его товар. Будьте и вы так добры, купите свечи, чтобы мне было чем заплатить за ужин. – Узнен! Так это пару километров отсюда. Ты что, пришла пешком? – Да, пешком. Пожалуйста, сжальтесь, купите свечи. Иначе хозяин меня не пустит ночевать, – и она расстегнула пальто, вытащила из висящей на шее плотной сумки коробку с жировыми свечами. Они были сделаны из сухого камыша, вымоченного в топлѐном животном жире. Хозяин позвал работника. – Ну-ка, посмотри на еѐ товар, поди, непригодный. Сейчас, перед праздником, качественных свечей не найти. Спрос большой, так многие пользуются этим – полностью не просушивают и слабо пропитывают. – Нет-нет, господин! Свечи хорошие, добротные. Мой хозяин имеет лавку, и его покупатели всегда довольны, – вот, посмотрите. Мужик открыл коробочку, взял в руки завѐрнутую в бумагу длинную свечу. Развернул, осмотрел, потряс ею в воздухе, небрежно бросил назад в коробку и недовольно покачал головой. – Не нравится мне. Коробка помятая, обѐрточная бумага порвана, да и сама свечка тонковата. Наверное, как вы сказали, камыш плохо просушен или слабо пропитан. – Что вы? Коробка не помята, я несла осторожно. Ну, а если вам показалось, что свеча тонковата, так выберите любую другую, – развернула и показала ему ещѐ две. – Покажи мне, – распорядился хозяин, и работник положил перед ним три свечи. – А если я хочу пять купить? Есть? – Есть, есть! – обрадовалась малышка и подала коробку с ещѐ двумя жировыми свечами. – Вот, пожалуйста! Хозяин покрутил пальцами свечу, и на руках остался жировой отпечаток. Понюхав, сморщил нос и процедил сквозь зубы. 42

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год – Фу, воняет! Товар залежалый. – Господин, но они же жировые! – Сам вижу. Но товар нулевой, да и вида не имеет. Намешали в жир всякого... – и с силой сжал между пальцев свечу. Раздался хруст, и макушка обломилась. – Вот это что, качество? Да? Они гореть даже не будут! – повысил он голос до крика. – Ох, осторожней! Мне их надо вернуть... – прошептала девочка и шагнула к стойке. Но он продолжал выказывать ей своѐ недовольство и обвинять в несделанных проступках. – Господин, если пожелаете, я могу вам предложить восковые свечи. Только они дороже. – Спасибо, не надо! Сыт по горло. Говорю же, товар некачественный, плохо хранился, значит, сомнительный, а может, и краденый. Явное дело, хозяин твой не чист на руку. Вор он, вот кто! – Что вы, господин? – покраснела Луиза, как будто еѐ уличили в обмане, и ей стало обидно. – Вот смотрите, смотрите, превосходные свечи, – и она развернула длинные с резным рисунком желтоватые свечи. – Мой хозяин в честь Рождества великодушно велел мне всем, кто купит восковые свечи, в подарок приложить несколько спичек. А вы говорите вор? – Да?! Вор и такой щедрый? Не верю! – лукаво сузил он хитрые глаза. – Значит, и спички ворованные и такого же качества, – уверенно заявил хозяин таверны. – Это не так! – возразила Луиза. – Как вы можете обвинять его в этом? И свечи и спички добротные. Все горожане к Рождеству купили... Вот, у меня спичек полный коробок, посмотрите сами, – достала из сумочки коробок и протянула работнику. – Пересмотри, – приказал хозяин. Мужик, с силой прижимая к стойке, крутил каждую спичку и заметил, как отскочил маленький уголок от спичечной головки. – О нет, хозяин, видите, тоже сырые. Даже сера осыпается. – Ах, ты, негодница! Уважаемого человека хотела обмануть? Собери всю эту дрянь и выкинь в мусор, – приказал хозяин работнику. – Чтобы она других честных людей больше не обманывала. – Ой, не выбрасывайте, прошу вас. Мне хозяину их надо вернуть, – взмолилась девочка. – Он меня накажет и снова оставит без ужина. – И хозяина твоего надо наказать за такие проделки. Чтоб не было повадно подсовывать честным людям гнилой товар, – и смахнул коробки, свечи и спички в стоящее под стойкой ведро. – А ты, обманщица, уходи. Ни к чему нам такие ночные гости. Мы проживѐм и без ваших поганых свечей. – Вы не имеете права! Я вас не обманываю! – и на глаза навернулись слѐзы. – Свечи и спички хорошие и сухие. Заплатите мне, – потребовала Луиза. – Ах, вот ты какая? Что ты себе позволяешь? Ты как разговариваешь со старшими? Ох! Мне даже дурно стало, – и он рукою схватился за левую сторону груди. – А ну-ка покажи этой грубиянке, где у нас выход, – тяжело дыша и облокотившись на стойку, обратился он к работнику. – Не надо, не выгоняйте, умоляю вас. Я так долго шла к вам и сильно замѐрзла. На улице уже темнеет. У меня не хватит сил вернуться. Но работник схватил еѐ за рукав и с лѐгкостью переставил за порог. Захлопнулась дверь, и крючок опустился с той стороны. Ничего другого не оставалось, как двинуться в обратный путь. Какой прекрасный праздник – Рождество Христово! В воздухе витало приподнятое настроение, наполняя человеческие души счастьем. Из церкви первыми высыпала на заснеженную улицу городская детвора. С радостными криками, держа в руках подарки, они промчались по освещѐнной фонарями улице. Никто не заметил возле большого дерева, напротив красочной витрины магазина, одиноко стоящую маленькую девочку. Это была Луиза. Она нашла в себе силы вернуться в город и теперь еле держалась на усталых ногах. Следом из церкви, после праздничной литургии, на площадь Святого Николая степенно вышли взрослые. Пожелав друг другу здравия, простились и чинно разошлись по домам, где всех ждал сытный ужин. Улица опустела, и праздничное веселье разлетелось по домам и дворикам. Наступила морозная звенящая тишина. Есть Луиза уже не хотела. Немного отдышавшись, она подошла к витрине, где всѐ так же стояла прекрасная кукла. Девочка так рада была еѐ видеть! Ведь в течение дня этого Ангела могли продать... Она присела возле неѐ, склонила голову и зашептала: – Боженька мой, спасибо тебе, что ты сохранил еѐ, и я могу ещѐ раз с ней поговорить. Ангелочек мой, ты же меня слышишь? – и ей показалось, что кукла в знак подтверждения моргнула длинными ресницами. – Ах, какое диво! Значит, это правда, ты ме-механическая!? – и кукла снова закрыла и открыла глаза. – Я так рада и хочу с тобой дружить. А ты? – и Ангелочек снова моргнула. – Боженька мой, это просто чудо! – и, совсем обессилев, села на землю. Но еѐ радостные чувства тут же сменились тревогой. – Боженька, мне очень жаль, но я не могу вернуться на постоялый двор и отдать хозяину его товар. Он скажет, что я воровка. Но я не виновата, меня обокрали, – и по холодным щекам потекли тѐплые слезинки. – Боженька мой, прости грешную и, молю тебя, возьми меня к себе на небеса. Я очень замѐрзла и устала. Ноги окоченели, и руки почти не гнутся. Я хочу к маме, молю тебя, Боженька! – подняла полузакрытые глаза кверху и перекрестилась. Маленькое тельце девочки совсем остыло, ей хотелось спать. Веки уже смыкались, когда она услышала просящий голосок Ангелочка: «Луиза, не засыпай!» Девочка, напрягаясь, прикладывала огромное усилие, старалась смотреть в глаза кукле. Голова закружилась, перед глазами появились разноцветные круги. В следующее мгновение почудилось: перед ней стоит Боженька и 43

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год зовѐт еѐ с собой. Но Луиза просит взять и куклу. Последние силы покидают малышку и, ей кажется, что Ангелочек берѐт еѐ за руку, и, кружась в звѐздно-солнечном водовороте, они легко взмывают и улетают вслед за Боженькой на небеса к маме. Какое счастье, когда мечты сбываются! Со всех сторон звенели колокола. В ушах этот перезвон создавал давление, и Луиза с трудом открыла глаза. Не осознавая, что с ней произошло, не двигалась, лишь смотрела по сторонам, пытаясь узнать место, где находится. Мягкая белая, как облако, постель. В углу и на полочках иконы, и с высоты яркое свечение, от которого пришлось зажмуриться. Поднялась на локти, огляделась, и... О, Боженька! Рядом на подушке лежит еѐ Ангелочек в светлом одеянии. Присмотрелась – спит! Осторожно взяла на руки, и глазки открылись. Положила снова на подушку – закрылись, и кукла сказала «ма-ма!» О, чудо! – не верила она своим глазам. – Мама, мама! – громко закричала Луиза. Открылась боковая узенькая дверь. – Ну, вот и, Слава Богу, проснулась! – войдя в комнатку, сказал старый священник. – Сутки уже прошли. Все праздники проспала ты, доченька. Посмотри, как сегодня ярко светит солнце! Оно тебя приветствует! – ласково улыбнулся он и протянул к ней руки. 07.01.2016 Михаил СМИРНОВ г. Салават, Республика Башкортостан Смирнов Михаил Иванович родился 27 сентября 1958 г. в городе Салават. Печатался в СМИ Респ. Башкортостан, московских изданиях, Интернет-изданиях и мн. др. Лауреат Международного литературного фестиваля «Русский Stil – 2010», Международного конкурса Национальной литературной премии «Золотое перо Руси – 2010», Международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы им. А.Н. Толстого, Международной премии «Филантроп» 2016 год и др. Обладатель Знака особого отличия «Серебряное перо Руси», звания «Серебряное перо Руси», награждѐн медалью «Русский STIL», медалью им. Ф. М. Достоевского «За красоту, гуманизм, справедливость», медалью им. Льва Николаевича Толстого «За воспитание, обучение, просвещение». Член товарищества детских и юношеских писателей России, Международного творческого объединения детских авторов. Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». С в оз в р а щ е н и е м , Ф е д ь к а Рассказ Скрипели старые, рассохшиеся двери под резкими порывами ветра, не в силах прикрыть внутреннее убожество домов. Тѐмными провалами смотрелись оконца. Видно было, здесь уже кто-то побывал – по- хозяйски себя вѐл, ничего не опасался, влезая в старые избы. Да и кого бояться-то в заброшенных деревушках, коих немерено развелось повсюду. Всѐ перевернули, искорѐжили, что-то выискивая, и, громко топоча, уходили – пакостники. А ежели с ночевьѐм оставались – считай, пропала избѐнка: подпалят, покидая, и далее отправляются, не оглядываясь, не задумываясь, что с деревней-то будет. Ветром сорвѐт петуха красного, и начнѐт он гулять по всей деревне, и нет еѐ больше, исчезла с лица земли, осталась лишь память о ней да печные трубы закопчѐнные, что сиротливо в небо уставились. Так и стоят деревни и сѐла там и сям, глядя на мир тѐмными прорехами оконцев. Старики уж почти все на погостах, молодѐжь перебралась в города, в надежде, что там жизнь лѐгкая. Лишь те остались, кому ехать некуда, да и незачем. Остались, чтобы свой век дожить, докуковать. ...Фѐдор вздохнул, устало растѐр ладонями вспотевшее лицо, размазывая прилипшую пыль, присел на корточки, внимательно всматриваясь в едва заметную надпись на покосившемся кресте. – Ну, здравствуй, батя, – сказал он. Торопливо начал искать в потѐртой сумке и достал початую бутылку с мутной жидкостью. – Вот я и вернулся домой... Он снова стал шарить в сумке, вытащил гранѐную рюмку, пластмассовый стаканчик, наполнил до краѐв и, поставив рюмку возле креста, выдохнул, выпил из стаканчика, громко закряхтел и, морщась, взглянул на просевший бугорок земли. – Знаешь, батя, а я не нашѐл материну могилку. Ходил, ходил по кладбищу и не смог отыскать, где она покоится. Памятники ржавые, кресты покосившиеся, а надписей нет. Одним словом – безымянные. Завтра сюда приду, мамаку разыщу и ваши могилки поправлю. Понимаю, некому было за вами ухаживать. Теперь я займусь, всѐ исправлю. Ты прости меня, дурака, что не послушал тебя и в молодости в город сбежал за лѐгкой жизнью. Да уж, лѐгкая, – Фѐдор опять тяжело вздохнул, вылил остатки из бутылки, выпил и передѐрнул плечами. – Фу, гадость! Что я говорил? А, да... О лѐгкой жизни рассказывал. Кому-то она как мать родна, а мне словно мачеха. Закружила, завертела и выбросила на обочину. Всѐ повидал, всюду побывал, даже в тюрьму угодил. Там-то и вспомнил твои слова, что везде хорошо, где нас нет, и то, что дом – это родина, мать родная. Так и получается. Шлялся-мотался, за длинным рублѐм гонялся, полстраны проехал, а в кармане – вошь на аркане: всѐ проел, прогулял, а пришло время – в родной дом воротился и каюсь, что прозрение поздно пришло. Кнутом, вожжами нужно было меня хлестать до крови, до визга, на цепь сажать, чтобы никуда не рвался, тогда и не пришлось бы мыкаться – это я сам виноват, что так получилось. Ничего, теперь вернулся, надо думать, как жить, чем заниматься. Прошлое не вычеркнуть, батя, 44

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год да от него и не уйдѐшь. Не знал, что теперь автобусы не ездят по деревням. Пришлось на шоссейке водителя просить, чтобы остановился, а потом пешим ходом столько вѐрст сюда добирался. Издаля глянул на деревню, что от неѐ осталось, на разруху, и сразу на кладбище отправился. Да уж, сильно разрослось... Читаю, вижу знакомые имена, а вспомнить никого не могу. Эх, жизня… – Чего шляешься по погосту, нехристь? – услышал Фѐдор, хотел повернуться и почуял сильный удар по спине. – Мало вам, что все избы изгадили, так ещѐ и сюда добрались. Креста на вас нет, разбойники! Извернувшись, чтобы ещѐ раз не получить по хребтине, Фѐдор отскочил в сторону и прижался к старенькой ржавой оградке. – Бабка, хватит меня костерить! – рявкнул он и посмотрел на сгорбленную, сухонькую старушонку, одетую в залатанную чѐрную юбку до щиколоток, из-под которой виднелись замызганные галоши, на плечах был ватник, весь в дырьях, голова повязана коричневым шерстяным платком, седые прядки выбились, закрывая морщинистый лоб, и были заметны блѐклые голубоватые глаза. – Отстань от меня, карга старая! Нашла место, где клюшкой своей махать. – Вот ужо погодь, – опять намахнулась клюкой старуха. – Покличу народ с деревни, вмиг бока намнут! – Да какой народ, с какой деревни, бабка? – Фѐдор оглянулся на редкие дома, видневшиеся среди кустов и деревьев. – Нет еѐ – умерла! А люди... Остались два старика и три калеки да ты в придачу – и всѐ! – Покудова последнего не отвезут на погост, жива будет деревенька, жива, – старуха погрозила скрюченным пальцем и снова намахнулась клюкой. – Вот отхожу тебя, ирод, тогда узнаешь! Откель тебя занесло в наши края, лихоимец? – Я местный, бабка, здешний, – Фѐдор кивнул на могилу. – Тут мой батя лежит, а мамаку так и не нашѐл. Эх, жизня... – он тяжело вздохнул, снял засаленную кепку и пригладил взъерошенные волосы. – Местный, говоришь? Погодь, погодь, – прищурившись, старуха начала всматриваться. – Да ну... Неужто Федька? Не может быть! Ты же... – не поверив, она перекрестилась и отмахнулась: – Сгинь! – Да, бабка, я вернулся, – перебил еѐ Фѐдор, смял в руках кепку и повторил: – Домой вернулся... А тебя, старая, что-то не припомню. – Дык у нас болтали, будто тебя уже давным-давно схоронили, а ты живѐхонек стоишь передо мной, – продолжая всматриваться, бабка опять быстро перекрестилась. – Даже заупокойную заказывали батюшке. Твои, пока живы были, каждый год, на родителей, тебя поминали. Говоришь, не помнишь, да? – и, прикрыв ладошкой беззубый рот, дробно засмеялась: – Я же бабка Ляпуниха, баб Катя… Ну та, которая тебя, когда начал женихаться, отстегала крапивой, а потом засунула еѐ тебе в штаны, чтобы за девками в бане не подглядывал. Опозорила на всю деревню. Хе-х! Федор исподлобья посмотрел на неѐ. Да уж, он помнил этот случай, а потом ещѐ и батя несколько раз ремнѐм отстегал, когда соседи проходу не стали давать. – Не забыл, – насупившись, буркнул Фѐдор. – И тебя, баб Катя, частенько вспоминал. До сих пор небо коптишь, старая? Ну живи, живи, сколько наверху отпущено... – А я и взаправду думала, что тебя уж давно на свете нету, – покачав головой, сказала бабка Ляпуниха. – Сколько лет ни слуху ни духу, а сейчас заявился. Ох, шустѐр был, однако... – Да жив я, жив, – поморщившись, пробормотал Фѐдор. – Вот вернулся... Домой не заходил, сразу сюда подался. – Господи, а что стоим-то? – перекрестившись, прошамкала баба Катя. – Ты же с дороги, чать, голодный. Пошли ко мне, покормлю, а там и погуторим, – и, не оглядываясь, она засеменила по узенькой заросшей тропке. Подняв сумку из холстины, где лежали смена белья, пара книжек, кусок дешѐвой варѐной колбасы и четвертинка хлеба, Фѐдор взглянул на отцовский крест, окинул взглядом заросшее сиренью да черѐмухой неухоженное кладбище и, неторопливо шагая, стал нагонять старуху. Приноравливаясь к мелким шагам бабы Кати, он спотыкался на разбитой дороге. Обходил глубокие рытвины. Цеплял на мятые штаны колючий репейник, растущий по обочинам. Крутил башкой, с любопытством оглядывая деревню, когда-то большую и зажиточную, а сейчас почти безлюдную – избы вросли в землю, в некоторых мерцали огоньки лампадок, а другие смотрели в небо пустыми глазницами окон. – Танюха, – Фѐдор вздрогнул, услышав резковатый шамкающий голос бабки и увидел, что она приостановилась возле высокого глухого забора, где тявкнула собачонка и, заскулив, умолкла. – Заходь ко мне! Твой хахаль бывший возвернулся, Федька, которого я крапивой отстегала. Не забыла? Хе-х! Отметим приезд-то... – и, постучав клюкой по забору, засеменила к приземистому дому с покосившейся трубой, с крышей, где местами чернели дырья, и скамейкой возле палисадника. – Ага, разбежалась, – донѐсся женский голос. – Тоже мне – хахаль. Кобелина! Нагулялся, нашлялся и вернулся. Отмечу… Кочергой да по хребтине! Ишь, женишок выискался… – Ох, строга наша Танька, строга! – приостановившись, зашамкала баба Катя. – Вдовая... А хозяйственная – страсть! Сынки в город подались, а она не пожелала. Так и живѐт одна-одинѐшенька... Распахнув калитку, она прикрикнула на козу, привязанную к столбику в глубине двора, поднялась, держась за поясницу, по просевшим ступенькам, толкнула скрипучую дверь и скрылась в избе, которая чуть ли не по оконца вросла в землю. – Проходь в избу, Федька, – донѐсся шамкающий голос бабы Кати. – Сейчас на стол соберу, самовар вздую и покормлю тебя, горемыку. Заметив рукомойник, Фѐдор умылся, оставив на лице грязные потѐки, вытерся носовым платком, присел на ступеньку, невесело посмотрел по сторонам и прислушался. Вдалеке одиноко пропел петух и умолк – отозваться-то некому. Сидел, глядел на соседние избы, на просевшие крыши, на буйно разросшиеся кусты, на крапиву да репейник, что заполонил все места, откуда ушли жители, – это первый признак необжитости. Там, через два двора, находилась родная изба, где он играл с дружками. Где помогал бате и мамаке. Где вечерами сидел на скамейке и дожидался, когда подаст знак Танька – его первая любовь, чтобы 45

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год с ней ушмыгнуть к речке, целоваться до первых петухов, а потом крадучись прошмыгнуть в избу и завалиться на печку, пока не поднялась мать, чтобы подоить корову. Да, всѐ было… Было, пока не уехал из родного дома. И понесло, закружило по жизни: каждодневные шабашки, деньги дурные, пьянки, бабы, драки; а потом, когда из бригады выгнали, начал воровать, и как итог – тюрьма. Там-то он и понял, что жизнь зря прожита. Ни дома, ни семьи, ни детей – один как перст остался на этом свете. Более двадцати лет вычеркнуто, с корнем вырвано из жизни, пока шлялся по стране, потому что не заметил еѐ, жизни-то, не почувствовал ни вкуса, ни радости. Так, перекати-поле, по-другому он не мог себя назвать. Эх, жизня... Не выдержав, Фѐдор поднялся, спотыкаясь, добрался до родной избы. Рванул, вырвал щеколду, распахнул скрипучую дверь и остановился на пороге, прислонившись к косяку. Затхлый воздух, запах мышей – что они грызут в пустом доме, бедолаги? Кругом свисает клочьями старая паутина. И пыль… Повсюду толстым слоем лежит пыль. Напротив, в простенке между окнами, висят в простеньких рамочках поблѐкшие от времени фотографии деда с бабакой и большой снимок отца с матерью, подретушированный заезжим фотографом. Под ними, на самом виду, – комод, как богатство и украшение дома. Фѐдор помнил, что его смастерил их сосед, мастер на все руки, и даже вырезал на ящиках по паре цветков да целующихся голубей. Сверху стоят запылѐнные флаконы, наверное, какие-нибудь лекарства. Стопочкой лежат бумажки, а может, фотографии, да в середине возвышается пузатый графин, в который наливали самогонку, когда наступал праздник, приходили гости и его торжественно ставили возле горки нарезанного хлеба, чашек с винегретом, щербатых тарелок с помидорами и огурцами, с картошкой и прочей незамысловатой деревенской едой. В углу – божница с иконами, с лампадкой и парой свечных огарышей. Под ней притулился стол с одиноко стоящей на нѐм гранѐной рюмкой. Возле него – две рассохшиеся табуретки. Тускло сверкнула дугами старая никелированная кровать; в детстве он откручивал с неѐ блестючие шарики и играл с ними, пока не терял, а потом от отца получал ремнѐм; в изголовье чудом сохранились две большие подушки – удивительно, как не своровали, а по полу простѐрлись самотканые дорожки, старые и запылѐнные. В задней избе – лоскутное одеяло на обшарпанной печи, невесть откуда взявшийся цветочный горшок с засохшей геранью, ухваты и рядом, на полу, два-три разнокалиберных чугунка. А в шкапчике, что висел над столом, если открыть, Фѐдор помнил, были кружки и чашки, несколько щербатых тарелок и горка ложек с вилками да пара стѐртых ножей... – Федька, Федька, – донѐсся с улицы голос бабы Кати. – Куда умызнул? Эть неугомонный! Я на стол собрала, вышла, а его ужо и след простыл. Подь сюда, пора вечерять! Вздохнув, Фѐдор ещѐ раз осмотрел внутреннее убранство дома, медленно вышел, прикрыл дверь и направился к дому старухи. В сенях, где пахло разнотравьем, чесноком и луком, он скинул стоптанные туфли, поставил рядышком с галошами бабы Кати. Куртчонку повесил на гвоздь. Поправил смятый ворот рубашки. Пригладил давно не мытые волосы. На ощупь нашѐл дверь и, стукнувшись лбом о низкий косяк, прошѐл в избу, потирая ушибленное место и продолжая держать смятую кепку. Обшарпанная печь, щелястый пол и потолок, напротив двери раскорячился допотопный стол, тронь – и развалится, а за ним засиженное мухами оконце с застиранным сероватым куском тюля. Всѐ, как в их доме... – Проходь, сидай, – смахнув застиранным полотенчиком невидимую пыль, бабка Ляпуниха придвинула к столу табуретку. – Гостей не ждала, угощайся чем Бог послал. – Присела на краешек табуретки, наклонилась и чем-то зазвякала. На середине стола – початый каравай, горкой высятся отхваченные крупные ломти хлеба. Из чугунка вкусно пахнет варѐной картошкой в мундире. На тарелке лежат с пяток яиц вкрутую. Рядом – солонка с крупной сероватой солью. В чашке желтеет горка квашеной капусты, из которой виднеются небольшие огурчики, а поверх разлеглись мятые красновато-бурые помидоры. Отдельно на щербатом блюдце – нарезанное сало, пожелтевшее, с тѐмной прослойкой и с высохшей твѐрдой шкуркой. Видно, что сало берегут и достают в редких случаях, когда гости приходят или наступает какой-нибудь праздник... – Ну, Федька, с возвращеньицем, – прошамкала баба Катя и придвинула гранѐный стаканчик с мутной белѐсой жидкостью. – Выкушай стопочку с устатку, с дороги, а потом повечеряем. Опрокинув стаканчик, Федор передѐрнул плечами, отломил кусочек хлеба и шумно выдохнул. – Ух сильна! – поперхнувшись, пробормотал он, ухватил пальцами капусту и громко захрустел. – Не, баб Кать, мне хватит. Я на могилке выпил да у тебя – этого достаточно, а вот повечеряю с удовольствием. – Он достал картошку, обжигаясь, очистил, ткнул в солонку, откусил и зажмурился от удовольствия: – Ох, соскучился по родимой! И быстро начал есть, хватая помидоры, огурцы, высохшее прогорклое сало, лук, картошку и – жевал, жевал, жевал, причмокивая. Подавившись, исходил натужным кашлем. Смахивал крошки в ладонь и кидал их в рот, что-то бормотал, отвечая на вопросы старухи, вытирал вспотевший лоб и снова тянулся к тарелкам. Сдвинув шерстяной платок, баба Катя поправила выбившиеся прядки седых волос, опять надвинула платок, закрывая лоб, вытерла сухонькой ладошкой морщинистый рот и, сложив руки на столе, наблюдала, как Фѐдор торопливо ест, изредка сокрушѐнно качала головой. – Да, Федька, потрепала тебя жизнь, потрепала, – сказала она, когда Фѐдор наконец-то откинулся к стене, расстегнул ворот рубашки, утѐрся грязным носовым платком и осоловело взглянул на старуху. – Где же тебя носило, горемычный? Фѐдор достал из кармана помятую пачку дешѐвых сигарет, посмотрел на бабу Катю. – Чего уж там, смоли, – она придвинула грязную банку. – Хоть в избе мужиком запахнет. – Везде побывал, – Фѐдор прикурил, выпустил густое облако дыма и с неохотой сказал: – Многое повидал, более двадцати лет промотался на чужой стороне, оглянулся назад, а там пшик – пустота, ничего в жизни не оставил. Так, ветер в поле... И такая тоска взяла, хоть волком вой, хоть башкой об стену – всѐ едино. Собрал вещички и подался сюда. Сидел на могилке, с батей разговаривал, и на душе полегчало, словно он рядышком примостился, как в детстве. Я же в молодости, как сбежал из дома, так ни разу в гости не приезжал. Некогда было! Эх, жизня... – и, выбросив окурок, снова достал сигарету, прикурил дрогнувшей рукой и опять скрылся в густом облаке едучего дыма. 46

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год – И чего же ты, милок, собираешься делать? – поджав губы, прошамкала бабка Ляпуниха. – Проведал батьку и вновь в бега подашься? Опять начнѐшь щастье в жизни искать? – Нет, баб, никуда не поеду, – натужно кашляя, прохрипел Федор. – Сызнова надо жизнь начинать. Сызнова, но по другой дорожке, по настоящей, а не по той, что опять в болото заведѐт, где сгинуть проще простого, да и... – Вот и правильно говоришь, правильно, – перебила, махнув рукой, бабка Ляпуниха. – Оставайся и налаживай свою жизнь. Впереди ещѐ много годочков, а назад не оглядывайся, не тревожь душу, но и не забывай. Соседи, кто в деревне остался, тебе подмогнут, а остальное сам сообразишь-сделаешь. Так и поднимешься на ноги, так и станешь жить, как твои папка с мамакой. Правильно, Федька, правильно! – повторила она и хлопнула по столу ладошкой. – Ну, а как в деревне жилось, пока меня не было? – попыхивая сигареткой, спросил Фѐдор. – Я же почти ничего не знаю. Первые годы получал письма, а потом, когда стал ездить из города в город, почта запаздывала. Последнюю весточку с год назад от тѐтки передали. Сообщила, что мамака давным-давно померла, а батю недавно схоронили, и всѐ на этом. Как здесь жилось-то? – Нормально жили, нормально, – поджав губы, прошамкала баба Катя. – Работали, покуда колхоз был. А когда развалился, многие в город подались, другие устроились к этим... Как их... Ну, к хапугам, кто землю выкупил за копейки... А-а-а, фермеры! Что в колхозе от зари до зари работали за трудодни, что у хапуг за зерно да мелочишку – копейки. Ничего жилось, нормально, – повторила бабка Ляпуниха. – А сейчас работа есть? – затушив окурок, спросил Фѐдор. – Посмотрел – только ржавые косилки да комбайны возле деревни стоят. – Кто хочет работать, тот всегда найдѐт, – махнув рукой, сказала баба Катя. – Вон Танюха каждый день в соседнее село мотается. Пристроилась дояркой. Дождь ли, снег ли, а она тащится. Потеплее укутается и бредѐт по дороге. Привыкла! То молочка, то с пяток-десяток яичек занесѐт, а хлеб поставит, так каравай- другой обязательно притащит. Остальные, кто здесь живѐт, тоже пристроились. В соседнем колхозе, как говорили, фермер всех мужиков излечил от пьянки. Надоело ему смотреть, как через пень-колоду работают, подогнал автобус, загрузил мужиков, кто самогонку хлестал, и отвѐз в город. Сейчас фермер не нарадуется, глядя на работничков, да и бабы расцвели, похорошели: ни пьянок, ни ругани, ни драчек, благоверные деньги в дом несут, а не за бутылкой в магазин бегут. Где это видано, чтобы деревенские мужики не хлобыстали самогонку? А ему удалося всех приструнить. Благодать, да и только! А давеча, по весне, Петруха с жинкой из города вернулись. Говорят, в деревне легче прожить. Хе-х! А может, и правда, не знаю… Домишко новый хотят себе ставить. Лесу понавезли – страсть! Уже свинок держат, гусятки-курятки бегают. Надо жить, Федька, жить... Фѐдор сдвинул тюль, посмотрел в мутное оконце, за которым сгущались вечерние сумерки. Вздохнул, помял кепку в руках, поднялся и сказал: – Засиделись, баб Катя, заговорились. Пора и честь знать. Благодарствую за хлеб да соль! Пойду домой. Поздно уже... – Куда тебя понесло? – посмотрев, как под осенним промозглым ветром гнутся кусты, она всплеснула руками. – Холодно, Федька! Здесь оставайся, переночуешь. Вон, на печке проспишь... – Нет, баба Катя, пойду домой, – направляясь к двери, повторил Фѐдор. – Слишком долгим был мой путь, слишком... Ночку перекантуюсь, а завтра надо крышу подлатать, печку подправить да в доме убраться. Много дел скопилось, пока шлялся. Думаю, справлюсь. А потом, как наведу порядок, куда-нибудь устроюсь на работу. Ничего, проживу, – и, подхватив сумку, он шагнул за порог. – С возвращением, Федька, – прошамкала бабка Ляпуниха и перекрестила вслед. – Утречком заверну к Танюхе. Уговорю, чтобы по хозяйству помогла. Глядишь, жизнь-то и наладится... Виктор ВАСИЛЬЧУК г. Коростень, Житомирская обл., Украина В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. Убить друга Рассказ Посвящается отцу С первого взгляда малознакомые люди давали Антону Стреленко лет сорок пять. А ему недавно только тридцать три исполнилось. Обычный парень. Приземистый, с роскошным русым чубом, слегка посеребрѐнным жизнью, оттого что бывал Антон уже, как говорится, и на коне, и под конѐм. Прошѐл огонь и воду, но не растерял на дорогах судьбы своей доброты и человечности. Об этом вам красноречиво поведают его тѐплые зелѐные глаза. Порой бывают они лукавыми. А случается – остро пронзят, как буравчики. Вот тогда уж держись тот, кто на них нарвѐтся, кто заслужит такой взгляд! Ему он запомнится надолго... Однажды испытал его на себе и Серѐжа Семенюк. Жил этот мальчишка по соседству. Отроду ему было всего лишь восемь лет, но озорничал он на все пятнадцать... 47

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год – Совсем от рук отбился без отца, – пожаловалась как-то его мама Антону. – На пять минут нельзя оставить без присмотра. Ни в магазин сходить, ни в хате прибраться – того и гляди, чтоб чего не сотворил! А бывает, днями сидит у компьютера или перед телевизором лежит... Антон ничего не мог ответить ей на это. Не знал даже, что и посоветовать – ведь своих-то детей у него не было. К тому же, он почему-то внезапно немел, когда говорила София. Может, из-за того, что эта от природы смуглая черноокая молодая женщина с длинными русыми волосами, водопадом струящимися на хрупкие плечи, нравилась ему. Во всяком случае, он не раз ловил себя на этой мысли. От людей узнал парень, что была она женой такого же, как он, лесника. Подлая браконьерская пуля безжалостно разлучила их навсегда. А ещѐ поговаривали, что София после того несчастья почти неделю из дому не выходила. Потом надолго замолчала, словно онемела. Заговорила, на удивление всем, лишь после приезда Антона Стреленко, поселившегося неподалѐку, в доме своего предшественника, старого лесника Аксентьевича. Нередко Антон, преодолевая смущение, заходил в Софийкин дом как сосед. То за солью, то за утюгом или спичками. Делал это даже когда те спички лежали непосредственно под рукой... София, которая всѐ больше про себя рассказывала, не удержалась и как-то спросила его: – А почему ты жену сюда не привозишь? Антон на это лишь буркнул: – Одинокий я... Женщина не стала дальше расспрашивать. Деликатно перевела разговор на другую тему, и после того случая старалась ещѐ больше рассказывать про себя. Наверное, считала, что сосед сам выберет время для исповеди. Но Стреленко по-прежнему оставался не больно разговорчивым. Как-то София даже слегка обиделась на него: – Похоже, Антон, тебе не о чем говорить со мной. Или обиделся на что-то? Я тебе зла не желаю!.. – Помолчав немного, добавила: – Я вот попросить тебя хотела: бери с собой в лес моего Сергуньку, хоть изредка. Все нервы с ним истрепала... На просьбу Софийки Стреленко ответил тоже немногословно: – Не сердись, я бы взял его с радостью… но твой сын, – зарделся внезапно Антон, – почему-то не любит меня... – Да нет, это не так! – смущѐнно запротестовала женщина. – Так, так... Он сам сказал, – уверенно проговорил Антон, невольно вспомнив совсем недавний случай, когда Сергей резанул прямо в глаза ему такое... Но не слова тогда поразили лесника. *** ...Случилось это вечером. Возвращаясь с очередного обхода, в кустах, неподалѐку от дома, Антон неожиданно заметил чем-то увлечѐнного мальчика – пыхтел он, что-то усиленно делая. Заглянув через его плечо, лесник остолбенел, увидев, что тот собирается затянуть петлю на шее кота. – Это за что же такая жестокая кара? – сурово спросил у мальчишки Антон. Сергей резко обернулся и собрался было задать стрекача. Но сильные мужские руки, словно тисками, сдавили его плечи. – Заслужил! – дѐрнувшись, отрезал мальчик. – Кто? Кот?.. – вонзились зеленоватые буравчики в маленького негодяя. – Нет, Ярмольченко, – ощетинился Сергей. – А это – его кот... – А кот при чѐм тут?.. Согласен, Ярмольченко – человек не больно приятный, но зачем же бедное животное убивать? Сергей понуро опустил голову. – Значит, так! Сначала отпусти несчастного кота, а потом про Ярмольченко поговорим. И тут мальчишку словно прорвало, как за язык кто-то дѐрнул: – А вы всѐ добрячка из себя корчите! Будто ничего не знаете и не видите!.. Прикидываетесь... Да какой из вас лесник! Без ружья ходите... Всѐ деревья поглаживаете, птичек передразниваете... А у вас под носом бандит зверей уничтожает! Куда моя косуля подевалась, скажите? Где она?! Съел ваш Ярмольченко и забыл! И не трогайте меня! Не люблю я вас!.. Вот такую историю вспомнил Антон, разговаривая со своей соседкой Софией Семенюк. *** – Он много чего может наговорить... Жалеет Лисуху свою, – расстроенно отмахнулась вдова. – Прибилась как-то к нашему двору косуля, а потом вдруг исчезла. Как сквозь землю провалилась... Люди говорят, что не только она попала под браконьерскую пулю Ярмольченко... мой муж, кажется, тоже... Женщина быстрым взмахом руки смахнула непрошеную слезу, а потом, вздохнув, добавила: – Лесник Аксентьевич, в хате которого ты живѐшь... его рук дело, поверь мне, Антон. – Хватит выдумывать! – рассердился парень. – Это всѐ разговоры! Меж тем на душе у него на самом деле становилось тревожно, когда речь заходила про Степана Ярмольченко. Этот рыжебородый тракторист тоже работал в лесничестве. Он вывозил спиленные деревья с санитарных вырубок. Был он грубоватым и нелюдимым. А всѐ оттого, что он, якобы, сын необычайно жестокого живодѐра. Тот нещадно уничтожал бездомных котов и собак в своѐм городке. Не раз брал с собой маленького Степана на «операции». И вот однажды мальчик стал свидетелем страшной гибели отца – того безжалостно растерзали бездомные собаки. Но Антон в такую версию верил мало, да и не это занимало его мысли. Гораздо больше Стреленко беспокоило то, что Ярмольченко сейчас был, как говорится, на короткой ноге с директором лесхоза. Размышления о том, какие интересы их объединяли, не давали покоя леснику. Этот удивительный «союз», возможно, и позволил списать на несчастный случай задавленную в прошлом году трейлером Степана беременную лосиху. Тумана напустил тракторист тогда такого... Вообще, всю вину 48

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год свалил на тормоза, будто они подвели. Антон от «неопровержимых доказательств», выдвинутых начальством, ощущал себя по-настоящему обманутым. Особенно, когда рассказали ему, как на руках у Ярмольченко умер старый Аксентьевич. Сердце, правда, у лесника на самом деле было больным. Казалось, всѐ понятно: «сгорел» человек на рабочем месте. Случается такое порой. Но вот только одна деталь не давала покоя Стреленко – верной двустволки лесника на том злополучном месте происшествия не нашли. Разное тогда болтали... – Ладно, София, возьму я твоего малого в лес. Может, какого-нибудь зверька найдѐм. Верно ты мыслишь... Тѐплое, трогательное воспоминание охватило душу Антона. Вот так же лет двадцать тому назад его, подростка, отец пообещал повести в лес. Не просто на ознакомительную экскурсию, а на настоящую взрослую работу – проверить лесной обход. Вспомнилось, как батя накануне вечером давал нехитрые наставления: – Больше всего лес любит тружеников, Антоша. Платит им любовью и добром. Так что не ломай зря деревья, не трогай муравейники, птичьи гнѐзда, с огнѐм в лесу обращайся осторожно. Не обижай зверя, и он станет тебе другом... Отец мог часами говорить про лес и его обитателей. А однажды совершенно неожиданно дал сыну в руки ружьѐ и абсолютно серьѐзно сказал: – Пойдѐшь, Антон, и застрелишь кабана-подранка. Где-то здесь поблизости он шастает. Похоже, браконьеры снова навестили нас... – Как это?! – остолбенел Антон. – Я... я ж никогда не стрелял... в зверей. – Нужно, сынок, – преспокойно ответил ему отец. – Это ж не просто выстрелить в кабана баловства ради. Этим ты спасѐшь его от страданий. Да, откровенно тебе признаюсь, порой приходится нам так поступать... Антон долго не мог опомниться от такого неожиданного предложения, но, тем не менее, взял ружьѐ и отправился в лес. Бродил там, наверное, полдня, но пристрелить подранка у него рука не поднялась. – Так я и знал, – взъерошил рукой мальчишеский чуб опытный егерь, – не ходить тебе в лес с ружьѐм... А потом тихонько, будто для кого-то, а может, чтоб жена услышала, добавил: – Теперь я спокоен, браконьером он точно не станет... Было бы отцу сейчас шестьдесят... Крепышом выдался, как дуб могучий. Зажмурит, бывало, Антон глаза и видит, словно наяву: идѐт батя неспеша по лесу, вдруг нагибается и подбирает птичье гнездо под орешником. Оно пустое... Всѐ равно приделывает его к ветке. Знал наверняка, что по весне заселится туда поющая душа. Именно на той проторѐнной тропинке, под орешником, догнала его, как и большинство лесников, безжалостная пуля подлого браконьера. Все глаза выплакала с того дня мать Антона. Сначала по мужу горевала, а потом и по сыну, тревожно ожидая от него писем с афганской войны… Возвратившись из Афганистана с медалью «За боевые заслуги» на груди, Антон таки пошѐл отцовским путѐм. Мать уже и не отговаривала, хотя хорошо знала, что будет та дорога очень нелѐгкой. Действительно извилистой получилась она, да ещѐ какой!.. Закинула доля молодого лесника аж под Кавказ. Там он и женился. Облюбовал для себя кареглазую Светлану. Правда, грузином у неѐ был отец, а мама – украинкой. Свадьбу сыграли тихую, без лишних традиционных пышностей. Время летело, как в сказке. Антон уж и грузинским почти овладел. Селезнем вился он вокруг жены. Со дня на день должен был появиться на свет сын – продолжатель рода Стреленко- Киквидзе. Но, увы, не всегда жизнь складывается так, как планируется. Один-единственный телефонный звонок коллеги перевернул всѐ вверх тормашками. *** ...Поздним вечером на домашний телефон Стреленко неожиданно позвонил его помощник Вахтанг Гонгидзе. – Камар джоба, Антон! Быстро собирайся, едем — я выследил, наконец, наш призрачный «уазик». Дважды повторять Антону не нужно было. Почти год охотились они с Вахтангом за этой злополучной машиной. Ни летом, ни зимой не было от неѐ покоя. Браконьерствовали владельцы «уазика», как говорится, безбожно. Набедокурят и исчезнут. Прямо «летучий голландец», а не «уазик». Только следы от колѐс и видно... Светлана ласточкой упала Антону на грудь: «Не пущу!». Словно что-то предчувствовала. – Не бойся, я быстро, – необычно сдержанно успокоил еѐ Антон и скрылся за дверью. Ночь, кромешная тьма. Над лесом нависли чѐрные космы туч. Безостановочно хлестал назойливый дождь. Промокли, казалось, до костей. Неожиданно прямо в глаза – слепящий сноп света фар. Да, это был он, тот самый «летучий голландец». На требование остановиться из кабины автомобиля выстрелили. Вахтанг успел отскочить. Машина стремительно летела на Стреленко, и тому ничего не оставалось, как только нажать на курок ружья... В багажнике «уазика» нашли оленью тушку, несколько подстреленных бобров. Тот, который был за рулѐм, директор местного винодельческого завода Бахтияров, получил лѐгкое ранение в плечо. Остальные, четверо, отделались лѐгким испугом. Но все они утверждали, что просто заблудились в лесу, тушки оленя и бобров нашли, а егерь... совсем свихнулся. Суд всѐ же состоялся. Однако его решение, ко всеобщему удивлению, было таким же коротким и неожиданным, как и вынужденный выстрел лесника в ту адскую, дождливую ночь: «За превышение служебных полномочий...» И пришлось Антону незаслуженно отсидеть два года в тюрьме. Запомнился на всю жизнь тот судный день ещѐ одним ужасным событием – Светлана, услышав приговор, потеряла сознание. Прямо из зала суда еѐ увезли в больницу. Роды начались преждевременно. Ребѐнок родился мѐртвым. 49

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Поправившись, Светлана – то ли нервы у неѐ сдали, то ли не смогла простить Антону тот злополучный день – собрала свои вещи и вернулась к родителям. Антон Стреленко, отсидев назначенный судом срок, тоже покинул лес. Устроился на должность экспедитора базы райпотребсоюза в соседнем городке. *** И вот теперь Антон Стреленко снова работает в лесу. Правда, живѐт в чужом доме, по соседству с егерской вдовой и еѐ восьмилетним сорванцом... Спать не хотелось. Осторожно, чтобы не разбудить свою любимую кошку Ночку, отбросил одеяло, надел опорки1 и вышел на улицу. Серебристая луна голубила верхушки сосен, бледным светом заливала двор и драгоценными камнями рассыпалась под ногами. Выхватывала из тьмы молчаливые деревья, узенькую дорожку в березнячок, где стройные красавицы страстно завлекали холодящим глянцем белоснежной коры. Антон ступил на мягкий зелѐный ковѐр и направился к лесу. «Почему тогда так случилось?.. — всплыла мысль, вероятно, навеянная теми берѐзками. – Неужели мало было доказательств? Сейчас, похоже, то же самое творится… Нужно искать другую работу... А кто ж лес тогда будет оберегать от негодяев?» Так и встретил Антон в невесѐлых размышлениях утро. – Дядя Антон! – послышалось где-то за домом. «Ты смотри, не проспал, – усмехнулся в усы Антон. – Будет-таки толк из него... Надо было раньше им заняться!» – Привет, Сергей! Готов к работе? – спросил деловито. – Готов. Только не пойму, дядя Антон, что это за работа у вас? Продолжаете ходить в лес без ружья... Там же браконьеров полно... – Антон, правда, взял бы... Всякие люди шляются в лесу, – озабоченно поддержала сына София. – И Ярмольченко… – Что «Ярмольченко»? Кажется это всѐ тебе, София... Нет! Говорю, не нужно. Поклялся я тогда, после суда, что никогда не возьму в руки ружьѐ... Утренний лес встретил лесника и мальчика звонкоголосым щебетом птиц. Шли неспеша, полной грудью вдыхая благодатный воздух. Зоркий глаз Антона видел далеко, чуткое ухо его улавливало всѐ вокруг. Каждое существо, травинка, листочек словно родные. Тропинка, изумрудные шарики росы, квартальные столбики, деревья и цветы – чудная картина. Окружающие звуки сливались в дивную музыку. Хотелось закрыть глаза и бесконечно слушать еѐ. – Дядя Антон, а зачем это вы деревья руками трогаете? – вдруг спросил Серѐжа. – Здороваюсь... – Как это? – удивился парнишка. – А ты не знал, что деревья живые? Они даже разговаривать умеют. – Как это?.. – Ну что ты заладил... Чтоб это понять, лес нужно не просто знать, надо любить его. – Но вы же говорили, что только любить лес недостаточно… – Говорил... Учись трудиться и не задавай глу... – неожиданно осѐкся Антон, вспомнив, как отец часто повторял: «Глупых вопросов не бывает, сынок. Бывают глупые ответы». – Вот, кажется, что мы с тобой просто гуляем среди деревьев. А между тем, мы всѐ же делаем нужное дело, работаем, выходит. – Вот так, гуляя?! – недоверчиво воскликнул Серѐжа. – Сейчас и руками поработаешь, – остановился Антон и снял со спины рюкзак. – Видишь кормушку за молодыми дубками? – Ну... – Баранки гну! – пошутил Антон. – Что «ну»? – Ну, вижу... – Не «нукай», а бери вот молоток, гвозди и заделай дырки в ней. А то сено из неѐ вываливается. Жерди там, в траве, лежат. Или, может, не умеешь молотком орудовать? Ты ж, говорят, большой спец в компьютере и телевизоре... – Это вам мама уже нажаловалась... – смутился мальчик. – Ладно, Серѐжа! Это я так, пошутил... Давай, работай, парень! А я тем временем гляну, что у нас возле «столовой» кабанчиков делается. – Вместо того чтобы браконьеров ловить, мы баклуши бьѐм, – недовольно буркнул Сергей. – Куда ему деваться, тому сену, и так съедят... Антон, сделав вид, что ничего не услышал, сказал: – Знаешь, Серѐга, пошли лучше со мной в «столовку». Только тихонько веди себя, а то всѐ интересное исчезнет. А кормушку потом вместе отремонтируем. – Что «интересное исчезнет»? – не понял парнишка. – Я же говорю тебе, не шуми! Сейчас сам всѐ увидишь! Вскоре лесник и мальчик скрылись за деревьями. Они быстро добрели до старой охотничьей вышки, которая стояла на ещѐ довольно крепких сосновых опорах возле той самой «столовой». Рассыпали вокруг картошку, соль с зерном и спрятались в будке. Надеялись посмотреть на «банкет» клыкастых секачей. Ожидали недолго. Вскоре на опушку вместо предполагаемых кабанов вылетел... красавец-олень. Настоящий великан. Наверняка, вожак. Мощные седоватого цвета струи горячего дыхания вырывались из его широких ноздрей. Подвижные, чѐрные, как угли, глаза внимательно всматривались в деревянную будочку, где притаились наблюдатели. Большие тѐмно-коричневые уши вслушивались в тишину. Вдруг олень повернул голову в сторону леса и громко затрубил. 1 Изношенные сапоги с отрезанными по щиколотку голенищами. 50

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год На поляну неспешно вышло стадо оленей. Животные стали есть зерно, картошку, слизывать рассыпанную соль, рыбную муку. Великан стоял в сторонке, будто стерѐг свою большую семью. В следующее мгновение из-за кустов выскочил чѐрный, со светло-серыми пятнами на щетинистых боках, кабан. За ним пришлѐпало ещѐ с десяток сородичей разной масти и размеров. Олени и не подумали броситься наутѐк, только теснее прижались друг к другу. Лишь вожак, величественно закинув могучую голову с тяжѐлыми рогами, один стоял посреди опушки. – Гляди, Серѐжа, чудеса какие, – прошептал лесник. – Какие... чудеса?.. – Тише... Неспроста это... обычно, скажу я тебе, олени в зиму сбрасывают рога, а этот, видишь, с рогами... Кабан, агрессивно выставив острые клыки, направился в сторону оленя. Тот сердито стукнул ногой, словно предостерегая его. Из-под копыта полетели кусочки земли. Сильные рога были готовы к бою... Но нападающий упрямо наступал на оленя. Однако, не дойдя нескольких метров до страшных рогов, он неожиданно сердито хрюкнул, развернулся и потрусил к своим. «Вот тебе и смельчак, – подумал Антон. – Возможно... – и вдруг его осенило: – Ах, ты мой хитрец, да ты нас вычислил!» Рогатый тем временем поднял голову и глянул на вышку. В его умных, огромных глазах полыхал горделивый огонь победителя. Лесник хлопнул в ладоши. Поляна мгновенно опустела. Довольный произошедшей встречей, Стреленко неспешно спустился с вышки. – Сергей, слезай тоже! – крикнул он мальчику. Тот, мигом слетев с верхотуры, кинулся к Антону: – Вы видели?! Вот это да! Жалко, что мамы нет с нами... Она же не поверит! – Поверит! Что, Серѐжа, такого по телевизору не показывают? – Нет! – То-то и оно... – Дядя Антон, а вы обещали мне рассказать про то, откуда взялись те гадкие браконьеры, что безжалостно убивают зверей, – напомнил мальчик. – Хорошо, давай про охоту, – согласился Антон. – Но не нужно путать охоту с браконьерством. Садись ближе, слушай и не перебивай. Мальчик поудобнее устроился на нижней ступеньке вышки рядом с лесником. Тот от неожиданности даже обнял его за плечи. – Миллион лет до нашей эры... когда австралопитеки и мамонты... – Дядя Антон, перестаньте! Вы же обещали... – дѐрнул плечами Серѐжа. – Ну уж и пошутить нельзя! – засмеялся Антон. – Настоящий охотник – это... Это тебе не просто ходить с ружьѐм и преследовать целыми днями зверьѐ. Тут нужно... словом, с этим нужно родиться. Охота, можно сказать, – наидревнейшее ремесло, поскольку наши предки именно охотой добывали для себя еду, одежду. А уже потом, позднее, это занятие приобрело иной смысл. Охота стала вроде вида спорта, так сказать, для развлечения. «Что я плету? Надо что-то почитать про такую охоту, прямо стыдно перед мальчишкой» – подумал Антон. – Охота... точнее, единение с природой во время охотничьих гонов, вдохновляет на творчество... Слушай, Сергей, разве вам в школе ничего не рассказывали про охоту? Мальчик не успел ответить. Антон приложил к его рту ладонь. Где-то впереди затрещало. Резкий запах дыма тревожно защекотал в носу: «Неужели пожар?». – Серѐжа, – сжал руку парнишки Антон, – ты подожди тут минутку, а я сейчас вернусь... Лесник оставил мальчика за старыми соснами, свернул в ложбину и увидел за кустами жасмина возле довольно большого костра человека в камуфляжной форме. Рядом – рюкзак, ружьѐ, пустая бутылка из-под водки. – День добрый! – поздоровался Антон. Мужчина схватился правой рукой за ружьѐ и резко подскочил. – Добрый... Антон узнал Ярмольченко. – Что это ты, Степан? Днѐм развѐл костѐр... – Отдыхаю, – процедил сквозь зубы Ярмольченко. – Прохладно сегодня. Решил погреться… – «Погреться», это хорошо... А ружьѐ?.. Ведь не сезон... – зелѐные буравчики впились в глаза рыжебородому. – Я... всегда с ней. К тому же, она без патронов, – ответил мужчина, а потом с насмешкой добавил: – Ты вот, наоборот, в лес, как на прогулку ходишь, с голыми руками... А вдруг на волка наткнѐшься, чем защищаться будешь? Руками... – Не наткнусь! – обрубил Антон, резко перебив его. – Есть разрешение на оружие?.. – Да есть где-то... – начал было Степан, но, увидев, что Антон направился к его рюкзаку, замолчал и сжался, как пружина. Стреленко почувствовал, что Ярмольченко мутит воду и, перешагивая через брезентовый рюкзак, нарочно зацепил ногой за его лямку. Тот перевернулся, и на траву вывалились консервы, коробка с патронами, охотничий нож, кусок провода. – Ого! Вижу, Степан, экипировка прекрасная... Прости, дорогой, но ружьѐ придѐтся у тебя изъять, – спокойно выдержал жѐсткий взгляд мужика Антон. – Потом заберѐшь у участкового. Может, прекратишь без дела шляться в лесу... – Не слишком много берѐшь на себя? – с едва сдерживаемой яростью процедил Ярмольченко. Пока он со злостью собирал содержимое своего рюкзака, Антон выбрался на лосиную тропинку и направился к опушке, на которой оставил мальчика. Вдруг впереди, неподалѐку от небольшого озерца, в кустах что-то затрещало. Антон насторожился, прислушался. «Неужели Ярмольченко опередил?.. Нет, наверное, Серѐжа». 51

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год – Сергей?.. – тихонько кликнул. Из кустов никто не отозвался. Тогда Антон осторожно раздвинул стебли рогозы – на примятой траве лежал рыжий лосѐнок. Он сотрясался всем телом, как в конвульсиях, вытянутые задние ножки малыша были связаны стальной проволокой. «Вот оно что...», – мелькнуло в голове лесника. Хотел было вернуться в ложбину, но тут же спохватился, вовремя сообразив, что Ярмольченко оттуда уже и след простыл. – Не бойся, маленький, – шептал Антон, снимая проволочную петлю. А животное смотрело на него плачущими глазами и продолжало трястись. Лесник поднял лосѐнка с кочки и понѐс его, бережно держа обеими руками прямо перед собой. *** Серѐжа очень обрадовался, увидев лесника с «находкой» на руках. Но чуть погодя довольно серьѐзно спросил его: – А ведь вы, дядя Антон, говорили, что из леса ничего домой брать нельзя... Антон, словно предчувствуя такой поворот событий, успокоил парнишку: – Конечно, я и сейчас так скажу... Будем лосиху искать. Найдѐм, вернѐм ей малыша. А пока он поживѐт у нас с тобой – пропадѐт ведь без мамы, совсем ещѐ маленький... Помнишь, Серѐжа, наш разговор про охоту? – Да, – кивнул мальчик. – Тот рыжебородый... браконьер не дал закончить его. – А откуда ты знаешь, что он браконьер? – удивился Антон. – Услышал... к тому же, я всѐ видел... – Нехорошо подглядывать, парень! – недовольно покачал головой лесник. – И вовсе я не подглядывал, – насупился Серѐжа, – просто был наготове, решил подстраховать вас, вы ж... без ружья... – Интересно... И как же ты собирался меня выручать? – удивлѐнно вскинул брови Антон. – Молотком... – Молодец! Боевой ты парень! – похвалил его лесник и продолжил прерванный разговор: – Так вот, настоящий охотник – прежде всего человек, любящий природу, пропускающий через себя, как через мясорубку, всѐ, что происходит в ней. «Вот это я загнул... – поймал себя на мысли Антон. – Пожалуй, надо как-то попроще...» – Охотнику, наверное, трудно сказать, почему он стал им… я так думаю, – продолжил лесник. – Я всяких охотников повидал. Бывают просто любители побродить с ружьѐм за плечом, а бывают и такие заядлые… Это как рыбалка. У охотников есть даже свои заступники. Вот, например, архангел Михаил. Я о нѐм с детства слыхал. В наших украинских сказках про охотников он часто упоминается. Не читал? Праздник этого святого мы отмечаем двадцать первого ноября. Раньше в этот день охотники шли в церковь и ставили свечки перед образами Михаила. Но мы с тобой не они, мы – спасители лосѐнка. Нам нужно как можно скорее найти его маму. Согласен? – Моя косуля была помладше его, но не погибла же, – упрямо проговорил Сергей. – Лучше заберѐм его с собой. И соска с бутылочкой у меня ещѐ остались… – Там видно будет... – загадочно ответил Стреленко и продолжил: — А вот почему браконьерами становятся, я тоже не знаю. Или их на это подталкивает необходимость приобретать лицензию на отстрел, или дух наживы, или время такое... Ты-то сам как думаешь, Сергей? Мальчик пожал плечами, а потом совсем по-взрослому ответил: – Я думаю, что это просто изуверы. Только дрянной человек может браконьерствовать. Возьмите, к примеру, нашего Ярмольченко... Всѐ у него, кажется, есть, и денег навалом, нам тѐтка Лена говорила, но всѐ – от его отца идѐт... А в чѐм перед ними провинились несчастные звери? – А ты, когда над его кошкой издевался, не изуверством занимался? В чѐм она перед тобой провинилась? – Ну, вы сравнили! – присвистнул мальчишка. – А ситуация очень похожа, Серѐжа! Ведь кошка-то ответить тебе не могла. Я полагаю, с этого всѐ начинается... у будущих браконьеров. Безнаказанность, по-моему, и порождает жестокость. А Ярмольченко мы скоро дадим отпор, он ответит... – Я ж вам обещал, что больше не буду... – насупился Сергей. – Хорошо, не сердись, – положил руку на плечо мальчика Антон. – Пошли домой, а то мама твоя уже, наверняка, волнуется. – А лосѐнок? – напрягся Серѐжа. – Возьмѐм с собой, делать нечего – уже темнеет... – Ура-а-а! – закричал на весь лес мальчишка. *** Несколько дней подряд ходили Антон с Сергеем на то место, где нашли лосѐнка, но лосиху-мать так и не увидели. Антон уж махнул рукой – погибнет, сказал, лосѐнок. А Серѐжку словно подменили. Он и про компьютер забыл, и про телевизор. Собственноручно оборудовал небольшую вольеру для лосѐнка. Косил траву ему на подстилку. Поил малыша коровьим молоком. А тот становился похожим на телѐнка, только рогатого. София даже и не знала, как благодарить соседа – совершенно еѐ сын изменился. – Таки пойдѐт он к тебе в помощники, – сказала однажды женщина Антону. – Не спеши радоваться, София, это скоро пройдѐт. Не больно стремится современная молодѐжь нам на смену... А он ещѐ играет. Да и лес не для каждого... – Как? Я не понимаю тебя, Антон... – После поговорим. А пока схожу-ка я, София, к участковому, расспрошу его про Ярмольченко. Исчез он куда-то после той нашей встречи. И за ружьѐм не пришѐл. Что-то здесь не так, кажется мне... 52

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год *** Шли дни. Уже и медовый август миновал. Берѐзы покрыли землю мелкой чешуей и рыженькими бабочками семян. Рыжик – так назвали лосѐнка – рос как на дрожжах. Антон с Серѐжей всѐ чаще брали его с собой в лес. К людям Рыжик привык очень быстро. Бывало, спрячутся они, играя с ним, лосѐнок постоит, повертит головой из стороны в сторону и побредѐт – не в лес, а домой. Сергей позовѐт его – он вернѐтся. Толстыми губами щупает карманы своих друзей – сахар ищет. А уж как любил он, когда расчѐсывали его маленькую клиновидную бородку! Насколько мог, вытягивал уже довольно мощную шею и зажмуривал глаза от удовольствия. Но однажды поздним осенним утром рыжик пошѐл в лес один и не вернулся. Два дня ходил по лесу Антон, искал, звал его – напрасно. Лосѐнок как в воду канул. Не вернулся Рыжик и тогда, когда лес и всѐ вокруг щедро засыпало пушистым снегом. Мороз в ту зиму выдался неслабым – оконные стѐкла, разукрашенные причудливыми узорами, скрипели по ночам. Загоревал Антон. Может, лось и вправду наткнулся на браконьерскую пулю? Браконьеров в лесу в последнее время развелось немало. И Ярмольченко давно уж не появлялся... Тугая серая печаль сдавила сердце Стреленко. Но горько и неспокойно было вовсе не оттого, что работать в лесу с каждым днѐм становилось всѐ труднее. Тревожило, не давало покоя иное. Может, грустные глаза Серѐжи, которые буквально потухли после исчезновения Рыжика. Чувствовал лесник, что это событие очень сильно подействовало на мальчика. Накануне Нового года Антон внезапно собрался и отправился в лес на поиски Рыжика. Надеялся устроить парнишке сюрприз к празднику. До позднего вечера бродил он по заснеженному лесу, обошѐл все опушки и ближайшие промѐрзшие болота. Но и на этот раз неудача ожидала его – лося не было нигде. Выходя из лесу, Стреленко вдруг увидел мотоцикл с коляской. Подошѐл к мотоциклисту поближе и узнал в нѐм... Ярмольченко. Поинтересовался, что тот везѐт, не нужна ли помощь. Ничего не ответив, тракторист внезапно ударил Антона по голове тяжѐлым разводным ключом. Лесник упал как подкошенный... Убийца отвѐз свою жертву за несколько километров от посѐлка и бросил в пещеру, где когда-то добывали глину. Завалил окровавленного лесника снегом, а потом ветками тщательно замаскировал пещерный вход. *** ...Растревоженным ульем гудел посѐлок к вечеру. София не находила себе места. Сергей совсем сник. Работники милиции хоть и зафиксировали факт исчезновения Стреленко, но пожимали плечами, повторяя: «Как сквозь землю провалился». Тем не менее, лес уже прочесали, даже военные приняли участие в этой операции. Но поиски пропавшего лесника не дали никаких результатов. А истинный виновник преступления Ярмольченко продолжал работать, как ни в чѐм не бывало. Неоднократно он проезжал мимо той пещеры, куда бросил Стреленко, каждый раз внимательно присматриваясь: нет ли свежих следов вокруг, не ходил ли тут кто? Но, похоже, всѐ оставалось по-прежнему, ничего нового, успокаивали его результаты наблюдений. Возможно, со временем страсти бы поутихли, и Антона так никогда бы и не нашли, если бы не дед Савелий. Ремонтируя печь в своѐм доме, он вспомнил, что есть пещера, где когда-то хорошую глину брали. Отправился за ней и наткнулся там на человеческое тело. Вызвал милицию. Позже приехали прокурор, следователь, эксперты, понятые, которые и опознали Антона Стреленко. – Надо немедленно произвести вскрытие тела, – обратился к хирургу Фешонко районный прокурор Зарандия. – Похоже, что это обычное убийство. – Тело задубевшее, – возразил врач. – Давайте отложим до завтра. Стреленко положили в специальную комнату без малейших признаков жизни. Но Фешонко тревожили какие-то подспудные сомнения, и он вернулся к телу лесника. Врача почему-то заинтересовали его глаза. Он оттянул нижние веки. Пригляделся к зрачкам... Потом надавил кончиком скальпеля на ногти, которые мгновенно отреагировали внезапно появившимся розоватым оттенком. «Неужто живой?! Без еды и воды почти три дня!..» – Быстро! Шприц, адреналин, физраствор! – тут же дал команду хирург. Врачи, медсѐстры, ассистенты заметались, уложили тело лесника на каталку и повезли в операционную… Когда утром прокурор Зарандия и следователь появились в больнице, их ждала неожиданность: «мѐртвый» лесник Антон Стреленко воскресал на глазах. – Как! Неужели?! Это же просто чудо! – в один голос, не скрывая своего изумления, воскликнули они. – Да, да! – немного растерянно улыбаясь, разводил руками доктор Фешонко. – Настоящая фантастика. Как правило, в такой ситуации человек замерзает. Но факт налицо – наш лесник оживает. Необычайно редкий случай в медицине, но, знаете ли, в принципе возможный. Я вам скажу, почему Стреленко остался жив... Все, кто был в комнате, замерли. – После удара по голове он оказался контуженым, – продолжил в абсолютной тишине доктор. – А при этом, знаете ли, нервная система иногда отключается, человек впадает в глубокий сон, напоминающий медвежью спячку. Так называемый анабиоз. Чаще всего это происходит при низкой температуре. Стреленко был тепло одет и щедро засыпан снегом. Это, знаете ли, и спасло его от замерзания. Организм же подпитывался за счѐт собственного жирового запаса. Правда, нужно ещѐ иметь страшное везение. А этот человек, знаете ли, похоже, родился в сорочке. 53

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Через неделю Стреленко, ко всеобщему удивлению, почти поправился. Его «воскрешение» и лечение держалось в секрете ото всех посторонних. Правда, сам Антон ничего не мог вспомнить. Очевидно, травма головы вызвала временную амнезию. С тех пор, как привезли Стреленко из больницы, София практически не отходила от него. Ежедневно делала перевязку головы, варила бульоны, супчики, кормила парня, приносила лекарства, а то и просто сидела возле него. В посѐлке уже стали намекать на их довольно близкие отношения. Так казалось людям со стороны или просто хотелось это видеть... Но ни София, ни Антон не обращали на подобные разговоры никакого внимания. Скоро лесник совсем выздоровел: то ли таким целительным оказался лесной воздух, то ли забота Софии так подействовала. Однако он не переселился к ней, как сплетничали люди, – отлѐживался в хате старого лесника Аксентьевича, которая стала ему уже родной. *** …В двери дома постучали. – Открыто! – крикнул Антон, завязывая рюкзак. – А, это ты, Сергей! Заходи, заходи. – Куда это вы собрались? – удивился мальчик. – Может, Рыжика встречу... – А я? Как же я?.. Мы же его вместе выхаживали... – возмутился Серѐжа. – Ладно, собирайся. Только маму предупреди. Там в сенях есть лишняя пара лыж. – Я мигом! – обрадовался малец. Испуганно фыркнула кошка Ночка. В дверь повеяло холодом. В топке ярче вспыхнул огонь. – Чем это у вас так воняет? – спросил из сеней Серѐжа. Антон на мгновение задумался. Он уже давно приспособился топить печь всякими отходами, что собирал в лесу. – Про чистоту окружающей среды забывают уже даже сельчане, Серѐжа. Мусор вывозят в лес, валят прямо под деревья... Вот он и воняет... – Ой, а у нас за сараем полно в мешках разного хлама, – обрадовался мальчик. – Надо маме сказать. – Скажешь... Это хорошо, что вы с ней не выбрасываете мусор в лес. Ты уже готов? – Я всегда готов, дядя Антон! *** ...Вскоре две фигурки лыжников появились среди заснеженных деревьев. Морозный, солнечный денѐк гостеприимно встретил их в зимних лесных хоромах. Красавицы-сосны, припорошенные снегом, казались сказочными персонажами. Медно-красные стволы с изумрудной зеленью в оправе ослепительно- белого инея особенно эффектно смотрелись на фоне голубого неба. – Снега навалило, как никогда... – перевѐл дух Антон. – Не отставай, Серѐжа! Но мальчик почему-то не отозвался. Зато, поднимая лѐгкий снежный вихрь, из-за деревьев показался… Степан Ярмольченко на широких самодельных лыжах. – Здорово, Стреленко! – растянул он губы в пьяной улыбке. – Ишь, какие узкие у нас тропинки, никак не разойдѐмся мы с тобой. – Узкие... – согласился Антон. – Где пропадаешь? За ружьѐм не приходишь... Далеко ли на этот раз собрался?.. – А к тебе в гости, – рыжебородый воткнул ружьѐ прикладом в снег и мерзко осклабился. – Да, вижу, старое ружьишко тебе уже без надобности, новое появилось. Возможно, это даже Аксентьевича ружьѐ... Ох, Степан, смотри, поймаю на горячем... ещѐ и за ту петлю ответишь, в которую лосѐнок попал. Помнишь, после той нашей встречи, когда я у тебя ружьѐ конфисковал?.. – За какую петлю?.. – деланно удивился Ярмольченко. – За ту самую... И за косулю ответишь... Ярмольченко зло сплюнул и процедил сквозь зубы: – А ты попробуй, правдолюбец! Попробуй, докажи... Думаю, на этот раз тебе не так повезѐт... – Что ты имеешь в виду? – сощурил глаза Антон. Внезапно ему вдруг чѐтко вспомнился тот предновогодний снежный день и мотоцикл... От напряжения даже в голове загудело. – Вон оно что... Аксентьевич тебя быстрее раскусил, чем я... Рыжебородый вздрогнул. Рука его невольно дѐрнулась к ружью, во взгляде мелькнуло недоброе. Но, сдержавшись, он достал из кармана папиросу и спички, закурил, глубоко затянувшись. – Ты думаешь, Антон, всѐ так просто... У Аксентьевича тогда… сердце остановилось на моих глазах, понял? Свидетели есть... а ты... Вечно свой нос суѐшь, куда не надо!.. – Э, нет! Придѐтся тебе, Степан, ответить, откуда у тебя ружьѐ Аксентьевича! Расскажешь в милиции и то, как меня порешить хотел... Хорошо, что дед Савелий печь подремонтировать надумал... Стреленко не успел договорить. Ярмольченко лыжей больно ударил его в правое колено. Левая нога лесника, соскочив с крепления, нырнула глубоко в снег. Чтобы не упасть, Антон ухватился за куст можжевельника. Снег, осыпавшийся с его веток, на мгновение запорошил глаза. Протерев их, Стреленко оглянулся. «Да, прав ты был, парень, ружьишко б не помешало мне сейчас...», – запоздало вспомнил он Серѐжины слова. Сухо щѐлкнул выстрел. Жакан мягко вошѐл в ствол берѐзы за спиной Антона. Изо всей силы лесник рванул на себя куст и стремглав скатился в долину. «Успеть бы к тем сосѐнкам, не то... – мелькнула мысль, – подстрелит, гад, как зайца. Метко лупит». – Стреленко-о-о! – донеслось сверху. – Эге-эй! – намеренно откликнулся Антон и отскочил к дереву, спрятавшись за него. Перебитая пополам ветка упала под ноги. «Давай, давай... Доведу до Серого болота, а там, глядишь, патроны у тебя кончатся. А может, и нет... Только бы Сергей не наткнулся на бандита!» 54

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Ветки больно стегали по лицу. Снег летел в глаза, за шиворот. Бешено колотилось сердце. Колено горело огнѐм. Внезапно стало светло. Антон даже не заметил, как выскочил на опушку. Остановился. Перевѐл дыхание. «Звать Серѐжу, наверное, не стоит», – подумал он. Впереди затрещали кусты. «Неужели Сергей?» – пронеслась мысль. Из-за кустов вышел лось. Широкие его тѐмно-коричневые уши прислушивались к звукам. – Рыжик! – застыл на месте Антон. Сохатый вздрогнул. Повернул в его сторону голову. – Рыжик, Рыжик, иди ко мне! – позвал Стреленко увереннее. Лось замер. Глубоко втянул в себя морозный воздух, а потом, высоко поднимая передние ноги, кинулся к леснику. Внезапно, как гром, совсем рядом прозвучал выстрел. Рыжик, дѐрнув рогатой головой, неловко и грузно повалился в снег. – Ну что, нашѐл свою скотину рогатую? – ощерил кривые жѐлтые зубы появившийся браконьер. – А сейчас вместе положу вас тут, паскуда! Теперь уж точно не выгребешься... Стреленко в этот момент не думал об опасности. Страшный в своей ярости, могучий, как дуб, он стиснул кулаки и пошѐл на Ярмольченко. Снова послышалось такое знакомое – «щѐлк»... Но это уже не останавливало Антона. Рыжебородый нервно перезаряжал ружьѐ. У него не получалось. Наверное, перекосило затвор. Тогда он размахнулся и швырнул ружьѐ в Антона. Потом резко наклонился. В руке хищно блеснуло широкое лезвие самодельного охотничьего ножа. – Дядя Антон, где вы?! – послышалось сзади. – Сергей, не ходи сюда! – во всю мощь своего голоса закричал Стреленко. Ярмольченко, воспользовавшись небольшой заминкой, рванул вперѐд. Антон отшатнулся и упал на спину в снег. Лыжа встала торчком. Однако он успел выставить еѐ вперѐд и ударил ею браконьера. Тот, охнув, отлетел и распластался лицом вверх. Не смог подняться и Антон. Левый бок горел огнѐм. Перед глазами расплывались цветные круги. «Видно, успел, гад, полоснуть ножом». Сознание покидало его... – Серѐжа... Не ходи сюда... Скорее беги... Домой беги... – шептал пересохшими губами тяжело раненый лесник. – Дядя Антон! – прозвучало уже совсем близко. Но слова мальчика утонули в грязной ругани. Ярмольченко безуспешно силился подняться. В тот же миг огромная тень пронеслась мимо бесчувственного тела лесника. В следующее мгновение по лесу прокатился нечеловеческий вопль. Но Стреленко уже этого не слышал. Сознание окончательно покинуло его воспалѐнный мозг, израненное тело замерло на снегу. *** ...Сергей растирал виски Антона снегом, отчаянно повторяя: – Рыжик нашѐлся, дядя Антон! Рыжик нашѐлся... Стреленко с трудом открыл глаза, так тяжелы были его веки. Приподнял голову и прислонил еѐ к холодному стволу берѐзки. Зачерпнул пригоршню снега и растѐр им лицо. Ему было совсем худо: из раны уже почти не шла кровь... – Всѐ нормально, Сергунька! – стараясь улыбнуться, успокоил он перепуганного мальчика, но, глянув на опушку, ужаснулся. Она была красной от крови. В неудобной позе лежал Рыжик. Под ним – Ярмольченко. Широкие лопаты рогов сохатого крепко пришпилили бандита к мѐрзлой земле. Лось был ещѐ живым – конвульсивно билась жилка на его мощной шее. Огромные, полные слѐз глаза смотрели на Антона. Тот не выдержал, отвернулся. – Сергей!.. Подай мне ружьѐ Ярмольченко... оно, где-то за деревьями... А сам беги на хутор. Только много там не болтай... Санки не забудь взять... Когда мальчик исчез из поля зрения, Антон взвѐл курок и неожиданно для себя произнѐс: – Господи, прости меня! Потом, ещѐ раз взглянув в страдальческие глаза Рыжика, ласково проговорил: – Спасибо тебе, друг! – и, скорее убеждая себя самого, добавил: – Так надо, малыш! Сейчас твоя боль уйдѐт... Пойми меня и прости... Сухо щѐлкнул выстрел. Жилка на шее лося перестала пульсировать. Лесник, откинув ружьѐ подальше от себя, словно оно жгло ему руки, уткнулся лицом в снег... *** ...Антон Стреленко открыл глаза. Рядом с Рыжиком неподвижно стояла грациозная лосиха, а неподалѐку – ещѐ несколько рогатых красавцев. Где-то за деревьями залаяла собака, послышались встревоженные голоса людей... Перевод с украинского – Ольга ПРИЛУЦКАЯ г. Аксай, Ростовская обл. 55

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Фѐдор ОШЕВНЕВ г. Ростов -на-Дону Ошевнев Фѐдор Михайлович. Член Союза журналистов России и Союза российских писателей. Родился в 1955 году в городе Усмани Липецкой области. Окончил химический факультет Воронежского технологического института в 1978-м и факультет прозы Литературного института им. А.М. Горького в 1990-м. Четверть века отдал госслужбе в армии и милиции, которую проходил в Ставрополе и Ростове-на-Дону. Участник боевых действий на Кавказе. Ныне – майор внутренней службы в отставке. Первая публикация – рассказ «Телеграмма» в молодѐжной газете Ростовской области «Комсомолец» в 1979 году. В центральной печати дебютировал повестью «Да минует вас чаша сия» на тему афганской войны в журнале «Литературная учѐба» в 1989-м. Автор 10 книг и ста пятидесяти публикаций в отечественной и зарубежной периодике. Печатался в ряде изданий Москвы и Санкт-Петербурга, в различных региональных журналах. Также в Германии, Чехии, США, Канаде, Австралии, Израиле, Беларуси, Казахстане, Узбекистане, Азербайджане, Донецкой Народной Республике и в многочисленных интернет-ресурсах. Причислен к направлению «жестокого» реализма. Участник всесоюзных литературных семинаров: Москва, 1989; Пицунда, 1990. Награждѐн медалями: «За ратную доблесть» – за создание повести «Да минует вас чаша сия», «За отличие в воинской службе» I степени – по итогам командировки в Республику Ингушетия, «За отличие в охране общественного порядка» – по итогам командировки в Чеченскую Республику, «70 лет Великой Победы» и другими. . У к а ж д ог о – с в оѐ Рассказ Над затихающим селом стыл морозный зимний вечер... Вдруг задремавшая под яркой луной улица ожила, и на ней раздались частые нетерпеливые выкрики: «Пошла-а! Ну же, пошла!» Молодой мужчина, стоя в санях, безжалостно нахлѐстывал взмыленную, закусившую блестящие удила караковую лошадь, бешеным скоком несущуюся меж сугробами рыхлого, поутру выпавшего снега. Рывком натянув задубевшие на холоде вожжи, мужчина ещѐ на ходу прыжком вымахнул из саней. Подбежав к большому крестовому дому, настойчиво застучал кнутовищем в одиноко светившееся окошко. Человек за стеклом привык к неожиданным визитам – обязывала профессия врача... На крылечке дома, в теплой болоньевой куртке нараспашку, стоял агроном из хутора – человек редкой, почти медвежьей силы. Из-под затѐртой пыжиковой шапки, искрящейся блѐстками морозной пыли, выбивались тѐмные пряди мокрых волос; руки в меховых перчатках нервно сгибали упругое вишнѐвое кнутовище. – Доктор, скорее! – прерывисто выкрикнул поздний гость. – Жена с утра не разродится! Врач молча скрылся в сенях. И через минуту выбежал на порог дома, хрустнув утоптанным снегом под зимними полусапожками и на ходу застѐгивая пальто. В руках держал чемоданчик с намалѐванным на его крышке красным крестом в центре белого круга. – Когда начались схватки? – привычно поинтересовался врач, бережно укладывая чемоданчик на цветное одеяло, подоткнутое поверх умятой, слабо пахнущей овсяной соломы. – Утром, часов в восемь ещѐ, – скороговоркой отозвался агроном, торопливо запрыгивая в сани. – Я только на работу ушѐл... – А кто с роженицей сейчас? – перебил врач, боком садясь в сани и натягивая на длинные пальцы с аккуратно остриженными ногтями перчатки козьего дымчатого пуха. – Кто? Да мать же и... – тут агроном на секунду запнулся было, взмахнув кнутом. – Ну и соседка- повитуха. Акушерка наша в отпуске, к родственникам укатила... – И что же? – А то! Чтоб у этой коновалки руки отсохли! Ч-чѐрт... – и агроном, не окончив фразы, зло рассек воздух кнутом. Сапно вздымавшая парующие бока лошадь испуганно дѐрнулась чѐрным крупом и нехотя тронула с места... До хутора – километров шесть по накатанной санями и машинами просѐлочной дороге. Понукаемая лошадь мчалась, обидчиво подтянув нижнюю губу и отрывисто выстукивая копытами частый ритм по глухо отзывавшейся мѐрзлой земле. Крепко придерживая на одеяле свой чемоданчик, врач, сочувствуя агроному, подумал: «При родах солнце не должно заходить дважды! Сутки, не больше суток, иначе... Спешить! Спешить!!!» Неожиданно в сухом, выжимающем из прищуренных глаз слезу воздухе, перекрывая лѐгкий скрип полозьев на льдистых местах дороги, послышались голоса, кричащие не в лад игривым переборам гармошки. Ближе, чѐтче становились развесѐлые голоса. – Эгей! Побереги-ись! – зычно крикнул вперѐд агроном. Вот они уже – рукой подать – две разукрашенные, с колокольцами на дугах, тройки. – Давай, родимые! Ещѐ давай! – деловито и радостно покрикивал на вороных лошадей с вплетѐнными в гривы разноцветными лентами дюжий возница-бородач передней тройки, одетый в белую дублѐнку и по- ямщицки подпоясанный брусничным кушаком. Рядом, на этих же санях, нескладно выкрикивали: «Горррько!» хмельные дружки с полотенцами, переброшенными через плечо, а гармонист перебирал перламутровые клавиши трѐхрядки. Второй тройкой (коренник – гнедой жеребец и серые в яблоках пристяжные) молодецки правил статный лейтенант в распахнутой ветром парадной шинели. В центре расписных саней жених обнимал обложенную шубами, закутанную пуховым платком невесту с раскрасневшимися щеками; здесь был и ряженный в костюм полногрудой цыганки парень, и кто-то в бурой медвежьей шкуре... – И-эхх, гуляй, так твою перетак! – Маэстро, дави на клавиши! – А ну, пошли, родимые! Смех. Крики. Цокот копыт. Частые переборы гармошки. Свадьба!.. 56

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год – Доктора везу! Пропустите! – вновь зычно и резко прокричал агроном. Но голос его, наполовину заглушаемый голосистой гармошкой и пьяными криками, относил ветер. Агроном крикнул ещѐ, ещѐ, уже почти догнав вторые свадебные сани. На тройках его наконец хорошо расслышали, но не поняли. А вернее, не захотели понять. «Чего надрываешься, дурень? Неужели не знаешь, не понимаешь, что мы – свадьба – просто не можем пропускать вперѐд никого? Плохая примета: тогда, по поверью, молодым всю жизнь не будет в доме счастья», – возможно, подумалось на тройках тем, кто был потрезвей. А вернее всего, что и нет… – Бесполезно! – сквозь зубы, по-звериному, прорычал агроном. – А что, если... – и, сплюнув через угол рта, нервно дѐрнул вожжами влево, пытаясь обогнать свадьбу обочь, но запаренная в беге лошадь сразу увязла в глубоком придорожном снегу. Агроном, чертыхнувшись, круто и трудно вывернул на грунтовку. Врач с тревогой приподнялся и крикнул ему: – Опоздаем!.. Агроном затравленно молчал, до боли сжимая в руках твѐрдые от мороза вожжи с ременными наконечниками, а в прищуренных от ветра глазах его зарождался невиданной силы гнев. Со свадебных саней заорали неприличную частушку про обрюхатевшую в девках. И тут агроном, придержав вожжи и наполовину даже сам не осознавая, что же делает, закричал – отчаянно и исступлѐнно, что есть мочи и срываясь на хрип. Он страшно, грязно обругал невесту... Резко тормознули тройки. Так резко, что парень, одетый в костюм дородной цыганки, и ещѐ кто-то с передних саней кувыркнулись в снег. Захлебнулась на высокой ноте трѐхрядка, с растянутыми мехами полетела в сани... Лейтенант пытался остановить разом рванувшихся к агроному парней, но успел лишь сшибить с ног гармониста и тут же упал сам, намертво сцепившись в яростном объятии драки с бородачом-возницей, оравшим лейтенанту: «Уйди!» – вперемешку с руганью; жених грубо волочил за собой плачущую, ухватившуюся за полы его тулупа невесту и тоже через слово матерился; запутавшись в длинной юбке, подвернула ногу «цыганка»; неумело ломал оглоблю из саней трусоватый дружка, а его товарищ первым набегал на агронома; испуганно визжали, съѐжившись в санях, невестины подруги... Завернув лошадь, агроном швырнул вожжи врачу, который неловко поймал их. Стеганув напоследок мокрый от пота конский круп, агроном спрыгнул с саней, сжимая в руке кнут. – Гони!!! Объезжая по сугробам остановившиеся вдоль дороги свадебные тройки, чуть не сцепившись отводами с передними санями, врач ещѐ успел заметить, как агроном в два движения сдѐрнул с плеч стеснявшую его куртку и с силой, с оттягом, дважды полоснул нападающих кнутом, а дальше всѐ смешалось в один рычащий, бесформенный клубок дерущихся, каждый за своѐ. Стиснув зубы, врач хлестнул вожжами тяжело бегущую лошадь, заставляя еѐ наддать ходу. Совсем рядом мучилась жесточайшей человеческой болью роженица, уповающая на его помощь, истово надеющаяся на неѐ... – Но-о! Но-о! – понукал врач лошадь. Да, умом он сейчас понимал, что при родах солнце не должно заходить дважды, а значит, надо мчаться и мчаться, и только вперѐд, сквозь ночь, к будущей матери. И как же он ненавидел в душе это понимание... Вот и замелькали по сторонам дома соседней деревни, за которой уже был виден нужный хутор, и по улице прокатился заливистый собачий брех. Припозднившийся прохожий, остановившись, проводил удивлѐнно-любопытным взглядом мчащиеся сани. Ещѐ минуты две – и лошадь сама остановилась у родного порога. В прочищенном от снега дворе, у калитки, сосредоточенно дымили отец и младший брат агронома – парень лет восемнадцати, которые тут же поспешили навстречу долгожданному гостю. – Наконец-то! – обрадованно воскликнул отец, отбрасывая в сторону и окурок, и пустую смятую пачку из-под «Примы». – А почему один? – Он на дороге со свадьбой дерѐтся, – единым духом выпалил врач и стремительно взбежал на крыльцо... Отец и брат агронома примчались на место драки, вконец загнав несчастную лошадь, со страхом прижимавшую уши под нещадными ударами вожжей и кнута. К тому времени агроном уже давно не сопротивлялся свалившим его наземь и теперь насмерть забивающим парням, лишь в полутьме сознания инстинктивно прикрывал голову. Лейтенант оттаскивал озверевших парней от лежащего ничком агронома; невеста, до бровей вывалянная в снегу, плача, всѐ цеплялась за жениха; стонал возле саней дружка, получивший первый удар кнутом, бережно прикрывая ладонью повреждѐнный глаз и ритмично покачиваясь туловищем влево-вправо; держался за свѐрнутую челюсть второй, трусоватый дружка; кое-как поднимался на ноги гармонист, в свалке оглушенный кем-то из своих же; снова мешала «цыганке» юбка, не дающая сильного размаха для удара ногой... Вокруг места драки на снегу и исчерканном каблуками ледяном покрове дороги валялись оторванный рукав грязно-белой дублѐнки, несколько рукавиц, затоптанная ондатровая шапка. То один, то другой нападающий прорывались мимо лейтенанта к агроному и пинали его ногами: в живот, в лицо – зло, люто, иной раз с хакающим вскриком мясника, разрубающего тушу. Брат агронома еще из саней выстрелил в воздух из захваченной тулки-двустволки. От грома выстрела парни разом опамятовались, остановились и молча, с тупым удивлением упѐрлись взглядами в человека, недвижно лежащего перед ними на испятнанном кровью снегу. Агроном с помощью отца тяжело, со стоном поднялся и сделал шаг, закусив губу. Потом выхаркнул на истоптанную и продранную до сизого льда дорогу тѐмно-кровавый сгусток. Еле внятно произнѐс: – Не по злобе я, парни. Не по злобе. Ведь жена умирает... Но и вы-то... Э-х-х! И, слабо оттолкнув отца, со словами: «Я сам», шатаясь от нечеловеческого напряжения сил, медленно побрѐл к саням. 57

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Павел ПОДЗОРОВ г. Бобруйск , Республика Беларусь Родился 16 июля 1975 года в г. Бобруйск. Образование высшее. Лауреат литературного конкурса «Стилисты добра» (Челябинск, 2015). Призѐр конкурса «Древняя обитель – моѐ вдохновение» БПЦ (Кобрин, 2015). Дипломант Международного литературного форума «Славянская Лира-2015» (Полоцк). Победитель конкурса короткого рассказа «Открытие» (Дзержинск, 2015). Лауреат конкурса «Невероятная находка» (Самара, 2016) в номинации Проза. Лауреат 3 степени конкурса «Серебряный стерх 2016» (Казахстан, 2016). Лауреат – «Изумрудный Дюк» – Международного Многоуровневого конкурса имени Де Ришелье – 2016. Лауреат 2 степени конкурса «Белые розы Сибири» (Новосибирск, 2016). Рабы привычки Рассказ К 2050 году в мире количество гаджетов, подключѐнных к сети МирNET, составляло в среднем 2,5 на 1 жителя Земли. Население к этому времени достигло 10 миллиардов человек. Скорость соединения тоже выросла в разы – до 150 мегабит в секунду. Мобильный трафик рос в арифметической прогрессии. Пользователи получили небывалые возможности. Однако самую весомую долю продолжали занимать телефонные разговоры и SMS. *** Мир жил своей обычной жизнью. Жизнью уже немыслимой без мобильной связи. Сотни миллионов сообщений, не воспринимаемых людьми без специальных устройств, ежесекундно пронизывали атмосферу земли. В какой-то момент масса SMSок и мобильных соединений достигла критического уровня. Произошло то, чего (за исключением писателей-фантастов) никто не мог предположить. Система ожила! Осознав себя живым существом, за десятитысячные доли секунды проанализировав ситуацию, определив источник своего существования и подчиняясь присущему всему живому чувству самосохранения, Система начала действовать... В этот момент на всей планете несколько миллиардов обладателей гаджетов прекратили свою деятельность и одновременно, словно сомнамбулы, начали набор и рассылку бессмысленных SMS по всем адресатам, испытывая при этом непреодолимое желание немедленно поставить их на подзарядку... *** Антон проснулся в поту. Уф-ф... Привидится же такое… Он полежал, приходя в себя и, отбросив одеяло, направился в душ. По дороге его отвлѐк звук телефона – пришла SMSка. Антон взял его в руки, прочѐл СМС – от отца. «Скучает старик... Действительно, поросѐнок я... Сколько уже у него не был... Всѐ – дела, дела...» Пальцы сами потянулись набрать ответ. Антон поднял взгляд и увидел себя в зеркале. На миг перед глазами возникло видение – толпы людей, бездумно набирающих тексты. Рука медленно переместилась и отключила телефон... «Умоюсь, заскочу в магазин – и к отцу. Надо бы и брательника Андрюху захватить. Вот обрадуется старик!»... И он помчался собираться. Система, не получив необходимого количества единовременных сообщений – так и не ожила. Сценарий остался сценарием. Надолго ли?.. Галина РОМАДИНА г. Тула Архитектор, художник-дизайнер. Автор 4 книг малой прозы: «На ладонях вселенной», «Пролей любовь», «Тайны Чѐрного леса», «Гуровские истории». Ж е л ю к ов с к и е р од н и к и  Рассказ Не забудьте, не забудьте ни добрых, ни злых. Собирайте сведения о тех, кто жил для вас. Юлиус Фучик Пятый курс Московского университета. Преддипломная практика. Я еду по распределению на Украину. Винница. Институт Укрземпроект. В группе четверо студентов, а руководителем нашим был доцент Иванов В.Н. С вокзала мы пошли сразу в институт, где нас уже ждали. Главный инженер проектного института Омельянчик встречал нас на улице, хотя было ещѐ раннее утро. С улыбкой, с распростѐртыми объятиями он шѐл нам навстречу, как к старым знакомым. Оказалось, что Иванов не первый раз привозил сюда студентов. Возле института стояла бортовая открытая машина, чтобы отправить вновь прибывших студентов сразу в командировку. Омельянчик охарактеризовал каждую тему и еѐ значение в производстве. Иванов, зная наши способности, быстренько всѐ распределил. Самая крупномасштабная и значимая тема оказалась по реконструкции села Тимановка на пять тысяч жителей, и дали еѐ мне. Нам оформили командировочные документы, раздали папки с исходным материалом для работы, и в путь. 58

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год В полдень мы были уже в Тимановке, это была первая точка назначения, где меня высадили. Остановили машину возле гостиного домика, в центре села. Начало лета, кругом необычайно красиво, повсюду цветут мальвы, и типичные для Украины дома с соломенными крышами под лучами палящего солнца выглядели таинственно и романтично, пряча свои маленькие окна в гуще тенистых садов. Поблизости, в столовой животноводы отмечали свой профессиональный праздник. Они пели украинские песни свободно, легко, на одном дыхании, не напрягаясь, и звонкие голоса с подголосками, выражающие любовь и грусть, вырывались на простор, а потом все звуки вдруг сливались в едином чувстве восторга. Мы заслушались. Оставили меня мои друзья с рюкзаком и этюдником одну возле гостиного домика и уехали дальше в пункты своего назначения. Омельянчик обещал наведываться с проверкой, ведь этот проект должен пойти в производство в следующем году. Познакомилась с людьми, но мало понимала, что они говорят. А говорили они на чисто украинском языке и относились ко мне с таким интересом, как будто я явилась к ним с другой планеты. Я быстро научилась понимать украинский язык, и контакт с селянами был налажен. Председатель распорядился открыть свободный кабинет мне для работы. Это был орденоносный колхоз имени Суворова, куда я попала, и прежде чем приступить к проектированию, нужно было массу вопросов обговорить с председателем – легендарным человеком в государственном масштабе, как мне его ранее представили. Я познакомилась с Филиппом Алексеевичем Желюком в правлении колхоза, и он произвел на меня приятное и незабываемое впечатление. Большой мудрый человек внимательно рассматривал меня и был, как мне показалось, слегка разочарован. – Галя Семенова звуть? Маленька, тендiтна, як лозинка. Архитектор. Приiхала складати генеральный план забудови села, по мiському типу, – сказал он, и видно, что сильно засомневался, глядя на мой невнушительный вид и, как мне показалось, решил меня откормить. Вызвал мою хозяйку тетю Соню, велел ей выписать продукты любые, какие необходимы для моего питания, а так как тѐтя Соня днѐм работала в поле, то Желюк Ф.А. дал указания, чтобы в обед меня кормили в детском саду. Такой щедрости я не ожидала, и это было сверх моего понимания. Как меня кормили в Тимановке, об этом не стоит писать, просто никто не поверит. Кормили меня, как Уленшпигеля. Заведующей детским садиком была Домна Алексеевна Махтюк – родная сестра председателя. Вот она-то мне и поведала о легендарной личности Филиппа Алексеевича. В настоящий момент даже трудно поверить в великую значимость человеческих отношений советского времени. Невзирая на национальность, люди уважали друг друга. Домна Алексеевна, крупная женщина, с ласковыми глазами, стояла напротив меня, пока я кушала, скрестив руки на груди, рассказывала мне о селе и о своѐм, известном даже за пределами Украины, брате: – Председателем Филипп Алексеевич работал уже полвека, для селян он был как отец родной, – начала свой рассказ Домна Алексеевна. – После революции семнадцатого года в селе Тимановка было несколько бедняцких хозяйств, в том числе и наше, Желюков. Работа в хозяйствах спорилась, но не всем было это под силу. Тогда по предложению одного из старейшин они объединились в одну коммуну и назвали еѐ «Червоный Жовтень». За образец они взяли соседнюю коммуну имени Г. И. Котовского. Председатель этой коммуны много дельного им подсказал в организации коллективного труда. Все сообща землю пахали, косили, а Филипп ещѐ совсем юным парнем в кузнице работал и был избран друзьями секретарѐм комсомольской ячейки. Потом выбрали его председателем волостного Совета, а в 1928 году – колхозным головой. Тогда единственной тягловой силой были лошади да волы. Из техники были только простые плуги, примитивные сеялки и жатки, деревянные бороны. Серпами убирали зерновые всем колхозом. Сейчас везде электричество, а тогда лучины, фонари «летучая мышь» да керосиновые лампы, и то не у всех. Но были ещѐ люди, которые помогали советом, добрым словом и запомнились жителям села навсегда. Был такой – Шестопалько Иосиф Степанович – первый председатель ревкома. Родом он из Питера. Зимний дворец штурмовал, Владимира Ильича Ленина видел. В 1918 году приехал в Тимановку. Встреча с ним определила судьбу селян, но мало ему довелось поработать на селе. Петлюровцы в 1920 году расстреляли Шестопалько... Филиппа Алексеевича воспитала партия. В партии он с 1926 года, и было ему тогда 24 года. Филипп никакой работы не чурался. Силой он был не обижен, да и ростом тоже. Среди косарей всегда победителем выходил, больше гектара за день скашивал, у него был самый широкий захват покоса среди мужиков... – Домна Алексеевна замолчала, – немного подумав, сказала, – а про войну очень трудно рассказывать, он еѐ всю прошѐл до победного часа. Он сам при случае расскажет. – Домну Алексеевну позвали в зал к детям, там начинался детский праздник. Первым делом я занялась изучением местности. Достала топографический план из папки, и пошла, знакомиться с селом. Над корректировкой плана я работала две недели и почерпнула много интересного из истории села. В селе сохранился дом, теперь это был музей, в котором в 1796–1797 годах жил Александр Васильевич Суворов. В селе Тимановка великий полководец оказался по долгу службы, именно здесь он написал труд всей своей жизни – монографию «Наука побеждать», по которой офицеры всего мира учатся и по сей день. Дом был построен на высоком месте и с высоким крыльцом, чтобы Суворов в любое время мог видеть, как солдаты занимаются боевой подготовкой. В 1947 году за великие подвиги А. В. Суворову на территории музея был установлен бронзовый бюст. Но в настоящее время в условиях жѐсткой политической обстановки возле дома-музея стоит пустой постамент. В низине находятся три криницы, их называют «суворовские». Уже более 200 лет путники пьют из них воду деревянными ковшами. Я тоже испила этой родниковой водицы из деревянного ковшика. На обелиске надпись: «Суворовские криницы выкопаны русскими солдатами в 1786 году, отремонтировали благодарные правнуки». Возле Тимановки таких родников больше десятка, и у каждого надпись «Пейте на здоровье!», и их в народе стали называть «желюковскими». «Почему?» – был мой первый вопрос, когда 59

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Филипп Алексеевич при своей занятости нашѐл время поговорить со мной. Усевшись удобнее в кресло, прикрыв глаза, он ненадолго задумался. Окно было открыто, шелест листьев, воробьиный щебет и далѐкий детский смех вытеснили кабинетную тишину. Лѐгкий ветерок перебирал его седые кудри. Под окном, захлопав крыльями, запел петух. Филипп Алексеевич встрепенулся, словно рядом взорвался снаряд. Он начал говорить, и время пошло вспять, оживляя страницы нашей истории: «Мои родники... Довелось мне воевать в безводных Сальских степях. После падения Ростова, 24 июля 1942 года наши войска начали отходить через Сальские степи на восток, к Волге и к предгорьям Кавказа. Бои продолжались, но удержать позиции в голой степи между Ростовом и Сталинградом было трудно, и командование приняло решение на организованный отвод войск к городу Сталинград, где уже велись оборонительные работы по превращению Сталинграда в крепость на волжских берегах. По пыльным дорогам Сальских степей под знойным августовским солнцем потянулись на восток колонны наших войск – пехоты, артиллерии, танков, обозов. Печально и тревожно смотрели местные жители на отступающие войска, не представляя, что ждѐт их, когда придут немцы, о зверствах которых они знали уже так много за этот прошедший год войны. Особенно ожесточились фашистские захватчики, когда советские войска, разгромив немецкую армию под Сталинградом, предприняли решительное наступление наСальском направлении. Войска Юго- Западного, Степного и Южного фронтов перешли в наступление и 15 января 1943 года развернули бои за освобождение Сальского района. Шли жестокие бои в горячих от солнца и боя степях, и ничем не убить эту память. Над степью стояло марево. Жара дышала в лицо и мучила несказанная жажда обессилевших в бою солдат! Тогда я себе поклялся: останусь жив – дома займусь водой... Пять дорог, которые ведут в село, колхозники обсадили фруктовыми аллеями, вдоль этих дорог пульсируют родники до самого Южного Буга. Да. Всех закалила Великая Отечественная война, начал солдатом, потом политруком роты крупнокалиберных пулеметов, артиллеристом. Довелось высаживаться и на Малую землю. Подвезли солдат ночью к Мысхако не вплотную. Берег в районе Мысхако представляет собой скалистые обрывы, реже галька, песок. Все кинулись в ледяную воду – на плечах пулемѐты, на груди автоматы, в сумках гранаты. А вода – по шею, и это мне, с моим-то ростом в 190! А кто поменьше – те с головой нырнули. Пришлось, как самому длинному, тащить других на себе, почти всю роту на берег вытянул. По бурлящей воде хлестали слепящие лучи прожекторов. Благодаря героизму и самоотверженности десантников на западной стороне Цемесской бухты был создан небольшой плацдарм, который вошѐл в историю Великой Отечественной войны как Малая земля. И это было 13 мая 1943 года. За самолѐты, сбитые моей ротой в бою, получил орден Отечественной войны II степени. И ранен был, и контузию получил, и две операции перенѐс. Почки стали шалить. Но лучшим лекарством я всегда считал работу. 13 мая 1945 года в Праге стал собираться с войны домой в звании старшего лейтенанта, а 13 апреля 1946 года на общем собрании колхозников меня вновь избрали председателем. Такова история «желюковских родников» в нашем селе». Я с головой ушла в доверенную мне проектную работу, нельзя было подводить этих замечательных людей, в том числе легендарного председателя. Проектировала дома, коттеджи, административные и культурно-бытовые здания, производственные корпуса, дороги, инженерные сети и многое другое, что так необходимо людям. Делала зарисовки с натуры существующего села: в уходящем селе тоже есть свой стиль и романтизм. Село рассчитано на пять тысяч жителей, поэтому в проект я включила и новый корпус школы- десятилетки, детский садик и, конечно, дом культуры с библиотекой, а в центре села – административно- торговый комплекс зданий и сооружений. Проект был одобрен односельчанами, но нужна была подпись самого председателя, но это оказалось не легче, чем выполнить основную работу. Долго я не могла застать Филиппа Алексеевича в кабинете. Он постоянно куда-то уезжал, ведь он был депутатом Верховного Совета СССР и членом ЦК Компартии Украины. Мне помогла хозяйка тетя Соня, у которой я жила все это время. Она сказала мне по секрету, что батька (председатель) появляется в конторе рано утром. Я стала следить. Однажды встаю утром рано-рано. Конец августа. Зори уже стали прохладные. На траве обильная роса, а по низинам стелется густой туман. Смотрю, из тумана выплывает большая фигура в длинном тѐмно- синем плаще, в шляпе и в резиновых огромных сапогах. Это был Филипп Алексеевич, он шѐл медленно по тропинке от криниц через овраг к конторе. Он казался великаном, выплывающим из тумана, как истинный сын родной земли. Я не стала мешать его мыслям, его таинственному спокойствию. Я вошла в кабинет, когда Филипп Алексеевич уже сидел за столом. Он был приятно удивлен. – Нушо за дiвчина! – сказал Желюк, улыбаясь, протянув мне руку. Мы поздоровались. Он подписал мне все документы и стал уговаривать меня, чтобы я после защиты своего диплома вернулась в Тимановку осуществлять этот проект. Обещал построить мне дом, рядом со своим, возле целебных «Желюковских родников». В 1975 году из нового прекрасного дома культуры народная артистка СССР Валентина Леонтьева вела телепередачу «От всей души», но Филиппа Алексеевича Желюка уже не было. Он ушѐл из жизни с большой любовью к своей земле. Об этом мне писала его жена Надежда Михайловна. Он прожил очень сложную, насыщенную событиями жизнь и всегда был на гребне своего времени. За несколько дней до смерти он попросил, чтобы его вывезли в поле, последний раз взглянуть на просторы своей земли, чтобы, уходя из жизни, знать, что земля – в надѐжных руках и последний раз вдохнуть вольный ветер родных полей. Если бы он только знал, чем закончится двадцатый век, и какие потрясения ждут Украину. В сквере в те семидесятые годы горел Вечный огонь у обелиска в память о погибших в Великую Отечественную войну односельчанах. На мраморной плите постоянно лежали живые цветы, которые приносили школьники, родные, туристы и гости, а после вручения Филиппу Алексеевичу ордена Ленина и второй Золотой Звезды Героя в сквере был установлен при его жизни бронзовый бюст. Прошли десятилетия – погас огонь, убрали бюсты с постаментов, но «Желюковские родники» останутся навечно в памяти людей украинского села Тимановка. 60

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Сергей МАЛАШКО г. Магадан Родился в 1962 году в городе Зея Амурской области. В 1984 году получил диплом охотоведа, работал по специальности в Хабаровском крае и Магаданской области. Публиковался в альманахе «Охотничьи просторы», журнале «Охота и рыбалка 21 век». В 2009 году несколько работ вошли в юбилейный сборник «Неизвестный Магадан». Публиковался в журналах «Острова» (США), «Интеллигент – Нью-Йорк». В 2010 году вышла книга «Бальзам для охотничьей души», в 2011 году в соавторстве с Михаилом Смирновым выпустил книгу «Одна, но пламенная страсть». 2013 год – книга «Весенняя охота на гуся или бегство от себя к себе», 2015 год – книга «Хобби настоящих мужчин». Соучредитель медиа-холдинга «Интеллигент», член международного союза писателей «Новый Современник». Удостоен почѐтного звания и нагрудного знака «Серебряное перо Руси» в рамках национальной литературной премии «Золотое перо Руси» (2013) и специального диплома Александра Бухарова в номинации «Популяризация русского языка в рамках международных проектов», медали «М. Ю. Лермонтов» (2014), специального диплома Александра Бухарова и медали «За труды в просвещении, культуре, искусстве и литературе» (2015). В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. Ф л а м и н г о в к ол ы м с к и е м ор о з ы Рассказ Подходила к концу первая неделя пребывания в санатории Талая. Немного ошалевший от смены обстановки, отсутствия повседневных и ставших привычными рабочих проблем, шести или семи оздоровительных процедур в день, я пытался на короткий срок привыкнуть к новой реальности. Всѐ по расписанию: трѐхразовое питание, прогулки на бодрящем морозном воздухе при минус тридцати пяти градусов. При минимуме развлечений, коими здесь являются настольный теннис по вечерам, волейбол, дискотека по субботам, здесь остаѐтся только одно – лечиться, лечиться и лечиться. Утром после завтрака направился за порцией здоровья. Это сеанс массажа, который проходит не в санатории, а в посѐлке, на дому у массажиста. В это время солнышко ещѐ находится в пути, чтобы подарить свет замороженной магаданской глубинке. Он может быть ярким, окрашивая небо в цвета лазури разной интенсивности, может быть угнетающе серым, если небосвод закрыт непроницаемым пологом из облаков. Посѐлок стоит в долине, окружѐнной высокими горными хребтами. Они покрыты снежными шубами от подножья до вершин. На самых пиках деревья не смогли зацепиться за жизнь, и те смотрелись немного жутковато, поражая своей первозданной суровостью и дикостью. Ощутив на лице бодрящий морозец, продолжил движение. Не знаю почему, но взгляд упал на одну из частей хребта. Я остановился, поражѐнный увиденным. Картина поразила своей яркостью, красотой и необычностью. Солнце прорывалось на утренний небосклон. Оно уже воцарило в мире свет, но ещѐ не принесло тех красок, которые дарит живущим на Земле людям. Первые мазки красок оно только начало наносить на палитру небосклона. Я обомлел: три вершинки хребтов были окрашены в ярко-розовый цвет, над вершинами на небольшой высоте парили небольшие облачка, непонятно как оказавшиеся на абсолютно чистом голубом небе. Волею художника по имени Солнце они тоже были окрашены в розовый цвет. Поражѐнный величием и нереальностью увиденного, я просто стоял на месте и впитывал в память чудную картинку, которую сложно даже представить в колымскую стужу. Верховой ветер перемещал розовые облачка, создавая иллюзию пролетающей птичьей стаи. «Господи, да ведь это стая розовых фламинго, пролетающих над заснеженной студѐной Колымской землѐй. Это они обронили свои перья на дикие белоснежные вершины хребтов. Стая фламинго чудным образом сбилась со своего нелѐгкого пути, покрыв вершины розовым пологом, отдав промѐрзшим вершинам частичку своей дивной красоты и тропического тепла». Ветер продолжал перемещать облака, а я продолжал наблюдать пролѐт стаи розовых фламинго. Действо продолжалось минут десять. Художнику по имени Солнце захотелось нарисовать более привычную картинку колымского мироздания, и он, включив более мощное освещение, смог изобразить обронѐнные фламинго розовые перья на заснеженных сопках, да и сами фламинго растворились в становящейся более яркой небесной лазури. Привычное взгляду, пронзительно голубое небо унесло в небытие нежно-розовую робкую и непривычную для северянина фантастическую картинку. Я стоял, поражѐнный увиденным. Возникшая картинка была столь яркой, кратковременной и нереальной, что сознание отказывалось воспринимать еѐ. Ничего больше не напоминало о ней, но она осталась в моей памяти навсегда – прекрасная и неповторимая в своей скоротечности и безумно яркая в тех цветах, которые по воле Бога мне довелось увидеть. Ведь это прекрасно – стая розовых фламинго, величественно парящая над снежным безмолвием Колымы и дарящая ей частичку своего нежного величия. Дай Бог увидеть это ещѐ раз... 23.02.14 61

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Наталья ЕЛИЗАРОВА г. Омск Елизарова Наталья Владимировна. Родилась в городе Омске. Окончила филологический факультет ОмГУ, аспирантуру ОмГТУ по специальности «Отечественная история». Кандидат исторических наук. Член-корреспондент Петровской академии наук и искусств. Печаталась в журналах «Москва», «День и Ночь», «Южная звезда», «Огни Кузбасса», «Урал», «Омская Муза», «Звѐздный век», «Пилигрим», «Менестрель», «Иртышъ–Омь», альманахах «Складчина», «Голоса Сибири», «Под часами», «Тарские ворота», «Точка зрения», международной литературно-публицистической газете «Интеллигент», коллективных сборниках «На первом дыхании», «Моѐ имя», «Люблю на разных языках», «И дуют ветры с реки Тишины», «Рассказы для отдыха», хрестоматии по литературному краеведению для младшего и среднего школьного возраста «Сказы Прииртышья», антологии произведений омских писателей для детей «На солнечной гриве», антологии произведений омских писателей «Годовые кольца». Автор шести книг: «Завтрак в постель» (Омск, 2004), «Королевство не для принцесс» (Омск, 2006), «Женщина-лисица» (Омск, 2006), «Ушедшие в ночь» (Омск, 2011), «Жестокие боги» (Омск, 2013). «Жмых» (Омск, 2014). В 2004 г. была удостоена звания Лауреата областной литературной премии им. Ф. М. Достоевского. Лауреат Германского международного литературного конкурса «Лучшая книга года» в номинации «Крупная проза» (Берлин–Франкфурт, 2015). Член Союза российских писателей. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. Колыбельная Рассказ Самая высокая смертность была зафиксирована в январе 1942 года — за один месяц умерло 96 751 человек… (По материалам Управления НКВД Ленинградской области) «Спи, детка, – я поцеловала дочку, прижавшуюся к моему плечу, в лоб. – Спи, мой ангел...» К моим губам прильнул жиденький русый завиток; я тихонько расправила еѐ отросшую за зиму чѐлку и снова поцеловала: переносицу с еле приметной щербинкой, оставшейся от оспы, сомкнутые веки – почти прозрачные, с тонкими голубыми жилками. Бережно переложила еѐ на железную кровать, укутала старым ватным одеялом: «Сейчас, малышка, укрою тебя... вот так... больше не будет холодно...» Машинально, привычным движением руки я завесила зеркало обрывком белой простыни – древний обычай соблюдѐн, теперь твоя душа не попадѐт в лабиринт зазеркалья и не останется там навеки. Меня вывел из оцепенения шорох, который донѐсся откуда-то из-под пола. Прислушавшись, я уловила требовательный крысиный писк – видимо, непрошеные гости, с недавних пор прочно обосновавшиеся в доме, учуяли съестное: вчера среди руин разрушенного во время бомбѐжки склада мне посчастливилось отыскать несколько замѐрзших капустных листов. Залив их кипятком, я приготовила болтушку. Мне так хотелось порадовать тебя настоящим супом! Но ты к нему и не притронулась – к тому времени ты в бреду уже перестала меня узнавать. «Не бойся, милая, это мышки, – проговорила я и, подойдя к кровати, где лежала дочка, подоткнула одеяло со всех сторон. – Я прогоню их». Я пошарила глазами по комнате, ища хоть какое-то подобие деревянного ящика – из мебели оставались только две металлические кровати и огромное трюмо. Всѐ остальное, спасаясь от холода, мы сожгли ещѐ в декабре. Я сняла с плеч накинутую поверх ватника затѐртую гобеленовую скатерть, служившую мне платком. Расстелив еѐ на полу, положила на неѐ отяжелевшее тело дочери, запеленала, перевязала бельевой верѐвкой. Первыми вынесла на улицу санки, а уже потом взяла девочку на руки и, с трудом держась на ногах, боясь в любой момент уронить свою ношу, спустилась по лестнице. Я привязала еѐ к санкам, чтобы она не вывалилась из них, и повезла. Обезлюдевшая, притихшая улица дохнула на меня январским холодом. Я, поспешив утопить нос в складках платка, пошла вдоль вереницы обледеневших, засыпанных снегом трамваев с выбитыми стеклами, мимо сиротливых летних беседок, утопающих в сугробах, здания библиотеки, зловеще щерившейся заколоченными фанерой окнами. Изредка на ребристой, утоптанной тропинке мне попадались люди, замотанные во множество платков. Кто-то нѐс фляжку с водой, набранной из проруби Невы, кто-то тащил за собой на полозьях гроб. Я дала себе слово, что домой не вернусь, и с одержимой надеждой вслушивалась, не прозвучит ли сигнал воздушной тревоги. Но тщетно, хотя обычно за день случалось по несколько налѐтов. «Не бойся, солнышко, мама не бросит тебя...» Я из последних сил дѐрнула санки и, потеряв равновесие, упала на колени. Санки, накренившись, сползли с тропинки и провалились в снег. «Прости, родная, сейчас... сейчас я встану... потерпи чуть-чуть...» Безуспешно силясь приподняться, я доползла до фонарного столба, попыталась отдышаться. «Я только отдохну немного, и мы пойдѐм дальше...» Подавляющая оцепенелость сковала тело, придавила тяжѐлой лапой: «Не спать! – приказала я самой себе. – Не спать!» Лапа вместо угрозы ответила лаской: тронула слабеющие веки, скользнула по обмороженным щекам, коснулась застывших, скрюченных пальцев – стало тепло и славно. Вспомнилась обволакивающая нежность рук, баюкавших меня, и давно забытое ощущение беззаботного умиротворения. «Мамочка... мама...» Снежные хлопья заботливо укрывали меня бархатным лебяжьим одеялом. Закрыв глаза, я провалилась в тягучую и бесконечную ночь. 2010 г. 62

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Евгения РОМАНОВА г. Санкт-Петербург Кандидат филологических наук, член Санкт-Петербургского городского отделения Союза писателей России. Член Международного союза творческих сил «Озарение» (Россия). Член творческого совета литературно-художественного журнала «Метаморфозы» и региональный представитель журнала «Мир животных» (Беларусь). Заведующий отделом прозы журнала «Северо-Муйские огни». Реставраторы Рассказ Посвящается отцу и сыну Изборским, всем архитекторам и реставраторам Лѐгкий снежок неторопливо ложится на тротуары главной улицы города. Мимо меня по своим делам спешат люди, я же оказалась здесь потому, что собираюсь посетить один из местных музеев. Однако паутина лесов, затянувшая обшарпанные стены некогда великолепного дворца, наводит меня на мысль, что мой визит пришѐлся не ко времени. Я всѐ ещѐ растерянно стою перед входной дверью, на которой покачивается табличка «Закрыто», раздумывая о том, что мне делать дальше, когда откуда-то из-за сложенных в штабеля строительных материалов появляется молодой человек в синей рабочей спецовке и жѐлтой каске. Поравнявшись со мной, он говорит: – Музей на реставрации, приходите, когда откроется! – А когда он откроется? – машинально спрашиваю я, рассеянно оглядывая закрытое лесами здание. Молодой человек неопределенно пожимает плечами. Я вздыхаю и, развернувшись, иду прочь. Сегодня у меня не получилось приобщиться к прекрасному. Что ж, бывает! Ничего страшного. – Подожди! – окликает меня молодой человек, почему-то перейдя на «ты», и немного неуверенно продолжает: – Хочешь… хочешь посмотреть, как работают реставраторы? Я останавливаюсь, еще не вполне понимая смысл услышанного. Неужели запланированное мной посещение музея все-таки состоится? Конечно, я хочу посмотреть, как работают реставраторы! Что-то подсказывает мне, что экскурсии подобного рода не очень-то приветствуются на самом деле, но как при этом хочется попасть туда, куда при других обстоятельствах доступ мне был бы закрыт. Видя, что его предложение вызвало интерес, молодой человек импульсивно хватает меня за рукав куртки и тянет в сторону двери. – Идѐм, – торопит он, видимо, опасаясь, как бы я не передумала, а потом поспешно добавляет: – Если будут спрашивать, скажи, что ты в Архитектурно-строительномучишься... на всякий случай! Я согласно киваю и, шагнув через порог, мгновенно оказываюсь в другом мире. Реставраторов пока не видно, но в воздухе висят лѐгкие облака мела, под ногами скрипит какой-то строительный мусор, а из глубины здания время от времени доносится отдалѐнный гул и грохот. Очевидно, что реставрационные работы в самом разгаре. Мой проводник решает последовательно показать мне весь процесс. Он полон энтузиазма, который незаметно передаѐтся и мне, хотя я всѐ ещѐ чувствую себя немного оглушѐнной и растерянной, понимая, что моему новому знакомому непременно попадѐт, если кто-нибудь узнает, что он зачем-то привѐл с собой совершенно незнакомого человека. Однако моего проводника подобная перспектива, кажется, совсем не смущает. Мы входим в первое помещение. Затянутая паутиной лесов комната мало похожа на некогда величественный зал дворца. По шаткой деревянной лесенке, цепляясь за грубые перила, я взбираюсь на настил, который, кажется, готов в любой момент проломиться у меня под ногами, и оказываюсь под самым потолком. Здесь работают штукатуры. От облаков строительной пыли и мела, от жара осветительных ламп у меня уже через пять минут начинает болеть голова. Но я с радостью готова терпеть эти мелкие неудобства, чтобы увидеть то, чего раньше никогда не видела. Размышляя, насколько, должно быть, тяжело целыми днями находиться в подобных условиях, я обращаюсь к невысокому коренастому реставратору, который правит этим царством штукатурки и гипса: – Расскажите, что вы делаете? – Да что рассказывать, – разводит тот руками, – сам ещѐ не знаю, с чего начать. Видите же, в каком всѐсостоянии. Я вижу. На мой непрофессиональный взгляд, всѐ просто ужасно, а реставратор, воодушевлѐнный тем, как внимательно я его слушаю, тем временем продолжает: – Это ещѐ ничего, бывает хуже. Самая сложная работа на чердаке. Надо перекладывать перекрытия, концы брѐвен сгнили. Менять всѐ надо. Здесь раньше был институт. Так они сделали ремонт по своему разумению, а теперь всѐ это надо вырубать, делать заново. – Это, наверное, занимает много времени? – спрашиваю я. – Какой срок сдачи? – Около года, – отвечает штукатур, да, больше года. Работы много. Видно, что ему хочется поговорить, поделиться впечатлениями о своей работе, и я, кажется, начинаю понимать, зачем привел меня сюда мой случайный знакомый. Он искренне гордится своей работой, как и его коллега, пожилой реставратор, который, увлѐкшись разговором, даже забывает спросить, откуда я тут взялась. Впрочем, это ещѐ не самая сложная работа. Мой новый знакомый рассказывает, что после штукатуров придут укладчики мрамора. Они будут покрывать мрамором пилястры зала. Вот чья работа требует терпения и аккуратности. Мне объясняют, что пилястра – это плоский вертикальный выступ на 63

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год поверхности стены, который условно изображает колонну, но колонной не является. Я поворачиваюсь к одной из пилястр и кладу руку на еѐ капитель. Меня охватывает благоговейный трепет. Кому из простых посетителей музея, кроме, конечно, самих реставраторов, довелось дотронуться до самой вершины колонны? – Это ещѐ что такое?! – из состояния, близкого к трансу, меня выводит чей-то суровый голос. – Почему без каски? Вы вообще кто? Я оборачиваюсь и вижу перед собой мужчину, в облике которого сразу угадываются черты начальника. В панике пытаюсь сообразить, что делать. В голове мелькает мысль, что меня сейчас выгонят отсюда, а вместе со мной и реставраторов, которые нарушили правила техники безопасности, допустив на опасный объект постороннего человека. – Это моя знакомая, – объясняет мой проводник, – она будущий архитектор! Я хотел показать ей, как мы работаем! Он умоляюще смотрит на пожилого реставратора, с которым я только что разговаривала, а тот, вытащив откуда-то из груды инструментов каску, нахлобучивает еѐ мне на голову и подтверждает: – Она его знакомая, будущий архитектор. Пусть человек посмотрит, как мы работаем! – Чтобы я больше без каски тут никого не видел! – сурово предупреждает начальство и начинает спускаться. Осторожно спускаемся следом за ним. С громким шумом вниз срывается кусок штукатурки. Я вздрагиваю от неожиданности. – Нормальное явление, – спокойно говорит мой проводник. – Не обращай внимания. У нас такое часто бывает, – я киваю, а сама мысленно говорю спасибо за каску суровому мужчине и пожилому реставратору. Всѐ-таки правила техники безопасности ещѐ никто не отменял! Мы переходим в другой зал и снова оказываемся под потолком. Здесь уже поработали штукатуры, и теперь потолок украшают лепниной. Мой проводник объясняет, что эту лепнину называют врубной, потому что еѐ вырубают в гипсе. Пока она ещѐ совсем не готова. Потом, много позже, еѐ покроют позолотой, стены обошьют бархатом, и этот зал вновь предстанет перед посетителями дворца во всѐм своѐм великолепии. Но пока всѐ вокруг голое, чуть припорошенное меловой пылью, совсем не похоже на то, что мы привыкли видеть в музеях. Мой проводник показывает мне лепные узоры, что-то объясняет. Я лишь киваю, благоговейно оглядываясь по сторонам. Но молодой реставратор так любит свою работу, что ему хочется, во что бы то ни стало, приобщить ещѐ кого-то, в данном случае меня, к этому нелѐгкому, но такому удивительному делу. – Можешь потрогать, – говорит он, показывая мне большую лепную розетку на потолке, – нет, ты правда посмотри, как работают реставраторы! Декоративная розетка, откуда будет потом свисать люстра, пока что имеет совсем непрезентабельный вид. Она состоит из пяти элементов: четырѐх по краям и одного в центре. Из специально оставленных отверстий во все стороны торчат провода. Между швами, разделяющими элементы, тоже видна проводка. Потом швы заделают гипсом, и снизу розетка будет казаться единым монолитом. Но я-то теперь знаю, что это не так. Мой взгляд задерживается на единственном законченном узоре потолка. Прямо на меня смотрит лицо ангела в обрамлении из цветов и листьев. Осторожно касаюсь волнистых волос, тонких черт лица... и меня вновь охватывает благоговейный трепет. Пыльные строительные леса, освещенные электрическими лампами, совсем не похожи на райские сады, но в грустном взгляде ангела мне чудится что-то неземное. Потом, много позже, когда дворец будет открыт для посетителей, я попробую найти тебя, ангел. Я узнаю тебя, даже когда ты будешь покрыт позолотой, ведь я видела тебя так близко. Возвращая меня к реальности, мой проводник объясняет, что всѐ это тоже врубная лепнина. Узоры изготавливают внизу, в мастерской, оборудованной здесь же, прямо под лесами. Потом их поднимают наверх и тянут по потолку. – Видишь, – говорит он, показывая тонкий лепной ободок, – этот узор уже закончен, а вон тот ещѐ надо тянуть. Работы много. Да, и здесь много работы. Этого трудно не заметить. Мы переходим в последний зал из тех, которые хочет показать мне мой новый знакомый. Здесь работают художники. Роспись потолка уже закончена, а потому леса сняты. Но на стенах рисунок ещѐ в работе. Он выполняется в несколько этапов, а потому кажется пока неровным, зазубренным по краям. Это потом его разгладят, и он засияет всеми красками. – Это ещѐ только начало, – смеѐтся одна из художниц в ответ на мой вопрошающий взгляд. – Работы много! Конечно, и здесь тоже много работы. Везде, в любом зале дворца ещѐ очень много работы, но реставраторы умело справляются со своей задачей, и через год, может, чуть больше, мы увидим ещѐ одну жемчужину из уникального ожерелья городской архитектуры во всем еѐ великолепии. – Спасибо, – говорю я, протягивая каску своему проводнику, когда мы вновь оказываемся на улице, – я и раньше подозревала, что реставраторы – удивительные люди, но теперь у меня не осталось в этом сомнений! – Скажешь тоже, – смущается молодой человек, – мы просто делаем свою работу. Мы прощаемся, и я покидаю территорию дворца, заваленную строительными материалами. По дороге домой я размышляю о том, что, приходя в музей, обычно не задумываешься, как была создана и воссоздана вся эта красота. Видишь только сияющее великолепие и даже не догадываешься, что за ним скрывается. Облака мела, срывающаяся со стен штукатурка, которая поднимает вокруг тучи пыли, ярко горящие лампы, от которых уже через пять минут становится жарко. Нам даже представить трудно, насколько тяжела работа реставраторов. Не жалея сил, они буквально из ничего воссоздают былое великолепие старинных зданий. Но теперь я навсегда запомню добрые и чуть усталые глаза тех, кто подарил нам заново всю эту красоту. 64

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных. С е р г е й Е с е ни н Поэзия принадлежит к народному воспитанию. В а с ил и й А н д ре е в ич Ж у к о в с к ий Виктор БАТРАЧЕНКО г. Воронеж Доцент Воронежского государственного педагогического университета. Заместитель председателя правления Союза военных писателей «Воинское содружество». Руководитель поэтического клуба Воронежского госпедуниверситета «Откровение». Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». « Бы л я в с к азк е ! П ол в ек а том у ... » В с п ом и н а я К а м ч а т к у гореть, неблизкие отроги укроет дымка. На восток Каньон глубокий сторожат утѐсы... потянет чартер двухмоторный Шум гейзеров и серы стойкий запах... из Улан-Батора в Париж. Горбушу ловит пара косолапых, Ты безразлично поглядишь Легко и ловко – виртуозы просто! на аэробус... Тучей чѐрной А рыба – вверх, упорно, косяками... навалится проклятый гнус. Вулканам извергаться неохота – В костѐр – гнилушек – больше дыма, Позируют на чѐрно-белых фото... но дым потянет гнуса мимо, Обсидиан – на память взятый камень... и я, конечно, не сдержусь и выдам гнусным насекомым, В разрывах туч я снова вижу горы, сквозь зубы – в много этажей... Прислушиваюсь к пенному прибою... В палатку заползѐм – хоромы, Использовал подаренный судьбою пускай, не «Hilton», неглиже Счастливый шанс! Жаль, не дождусь повтора... нырнѐм в видавший виды спальник 30.04.08 и в нѐм – до самого утра... Рассвет. Часочек у костра, и снова: перекаты, тальник *** по берегам... А до жилья, Я стану у лосося на пути, ближайшего, пути – неделя... вооружившись крепкими снастями. Тайга. Нас двое: ты и я – Ведом инстинктом, торными путями мы этого давно хотели! меня он умудрится обойти, чтоб умереть, дав продолженье роду. Атланта, 19.08.07 А через год другой лосось пройдѐт, преодолеть сумев теченье вод, Был я в сказке пройдѐт навстречу своему уходу... Нестихающий рокот прибоя – Я стану у лосося на пути, От Ванкувера гонит волну! в борьбе добуду самого большого, Небо – в звѐздах... Никак не усну – он будет мною съеден, что ж такого, Только в сказке возможно такое... но прежде я скажу ему: «Прости...». Я у Природы попрошу прощенья Всѐ впервой! Вспоминаются мне за то, что уничтожил красоту, И фонтаны Волшебной Долины, и, много лет спустя, стихи прочту И в снегу конуса-исполины, о том, как осенью против теченья... Обессилевшие не вполне... 2.07.07 Вспоминаю доверчивых птиц, Совершенно не знающих страха... Р е й с ом к а б от а ж н ы м Трепыхается сердце, как птаха – Тронул шелест «камчатских страниц». Вниз по теченью. Вдоль реки Что осталось? Лишь пемзы кусок пространство, явно, нежилое. И альбом с чѐрно-белыми фото, Неимоверно далеки И досада на то, что полѐта Америки. Но нам с тобою Повторить в Край Вулканов не смог... на это – глубоко плевать. неспешно, рейсом каботажным, От Ванкувера гонит волну – без карт и компаса, отважно Мерно гладит прибой побережье, идѐм. В четыре, или в пять Спят вулканы в снегу, как и прежде... присмотрим бережок пологий, Был я в сказке! Полвека тому... пристанем, будет костерок 14.11.10 65

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Александр ШЕРСТЮК г. Москва (Зеленоград) Член Союза писателей России, Международного сообщества писательских союзов и Союза журналистов России. Автор нескольких книг стихов и прозы. Заведующий отделом публицистики журнала «Северо-Муйские огни». « Н е т р а вн ых м не ср е дь о ли г а рх о в. . . » *** сталь пронзила кость насквозь, В дебрях русской грамматики в районе коленного сустава. завелись тараканы. Альбатрос, альбатрос, Называют их прусаками. с якорьком, как матрос. (Хотя, говорят, там, откуда они прибыли, называют их русаками.) Я подбросил птицу над морем. К моему удивлению, она не шмякнулась о воду, Поселились, понимаете ли, а как-то неуверенно, будто не веря самой себе, – в наших квартирах, откуда только сила взялась! – полным-полно в палатках и сортирах, набирая высоту, полетела к своим сородичам. ползают стойко Скоро скрылась из виду. по новостройкам, И не оглянулась! подметают наши дворы Я думал, она пролетит надо мной, своими крылышками, сделает, так сказать, круг почѐта, словно мѐтлышками, и от радости, и в знак благодарности. сами немытые, свинтусы, Но она на меня и не взглянула! дали повод для новой поговорки: «Уровень – ниже плинтуса». Ранки на запястье давно зажили. От рыбы на берегу не осталось и скелетца. Что делать? Что делать? Что делать? Вот-вот и от обиды моей не останется Кто виноват? Кто виноват? Кто виноват? ни глоточка для проглотца. Нет, вопрос заключается в следующем. Я буду утешен. Обращаюсь – к главному грамотею России Что ж, она поступила не по-человечески. святому Дитмару Эльяшевичу Розенталю Что ж, и я поступил не по-птически. и прочим буквоедам из ИРЯ*. Чтобы хлеб вы ели не зря, едрѐна мать, отвечайте, друзья, – С т ра н н ы й Шура говоря про этих незваных тараканов, Было это в незабвенные 60-е. как всѐ-таки правильно писать Шуру звали отдать свой голос должна страна: на выборах в Верховный Совет СССР. «Их надо выживать» Теперь он уже и не помнит, или кого выбирали, «Им надо выживать», вроде бы, Подгорного. а? Во Франции в этот день тоже шло голосование, * Институт русского языка РАН. там выбирали президента, за трон спорили Миттеран и де Голль. Чтобы не портить всенародный процент, Б а л л а д а о н е б л а г од а р н о й ч а й к е а также оправдать учѐбу в институте, Это было за мысом Дооб. Шура на выборы пошѐл, Я брѐл по гальке и увидел чайку, но в бюллетене фамилию Подгорного которая плавала рядом с берегом зачеркнул и совсем не испугалась меня, и вместо неѐ написал: Миттеран, когда я приблизился к ней. потом, подумав, добавил: или Тамерлан. Поступок был безрассудным, Что-то было в ней несчастное, ясное дело, выбрали того, кого надо. какой-то крен, опущенное крыло. Еѐ попытка отпрянуть от меня В 2007 году, оказалась иллюстрацией беспомощности. когда выбирали Госдуму с запретом голосовать против всех, Я поднял птицу на руки и увидел, и в 2008 году, что в еѐ ногу вонзился когда выбирали рыболовный крючок с леской, вновь назначенного Президента, на другом конце которой Шура на выборы вообще не пошѐл. болталась большая полуобглоданная рыбина. На вопросы любопытствующих Пока я доставал нож и перерезал леску, Шура затем отвечал кратко: чайка долбанула меня, потом ещѐ раз. «НЕТ РАВНЫХ МНЕ СРЕДЬ ОЛИГАРХОВ!», На запястье появилась кровь. что, если подумать, Глупая птица, я хоть и Рыба по зодиаку, не вызывает сомнений, но на крючок пока ещѐ не пойман. но опять-таки оказалось глупостью, Птица была освобождена. ведь выбрали снова Правда, крючок так и остался в еѐ ноге, того, кого надо. 66

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Анна ЦАЯК г. Берлин, Германия Член литературного объединения «Немцы из России» (Бонн), Международной ассоциации писателей и публицистов, Берлинского литературного общества Berliner Literaturbund, Международного сообщества писательских союзов. Кандидат филологических наук, старший преподаватель МГУ и двух Скандинавских университетов. Редактор нескольких альманахов и сборников. Член Жюри Международных литературных конкурсов, в разделе «Поэзия». Участница московского литературного «Салона всех муз». Автор книг «Лѐгкое чтиво», «Синие цветы» и «Ехала Екатерина в карете…» (в соавторстве с Ю. Стоцким). Из ц ик л а « М ело д ии ре т ро» Отъезд И пролежала ночь без сна, Поручик ненадолго уезжал, остановив свой взгляд на веточке сирени, Но девушке своей об этом не сказал – вписавшейся в окно. Он этим не хотел еѐ тревожить. И в спальне было душно и темно, Он собирался скоро воротиться. как и в еѐ душе, где был покой и свет доныне. Он знал, как близко слѐзы у неѐ, А он любил, когда она смеялась. А он пошѐл в известный ресторан, И девушка не знала, и смеялась, и многие его там узнавали, Как раз когда садился он на поезд. и Зиночке привет передавали... И он с улыбкой что-то отвечал. А он не знал, что делала она, И вспоминал еѐ прелестный образ, Но мысленно он возвращался в класс, В своѐм купе у тѐмного окна. где сделал предложение Зизи, и получил уверенный отказ, И отражаясь в недопитом чае, умом не объяснимый. За ним по небу шла и шла Звезда. Так проходил Поручик не сказал, что уезжает, тот трудно-выносимый Не знал, для них обоих, день. что уезжает навсегда. ...А за еѐ окном, не зная этих бед, Август 2016 год, Berlin в ночи сияла белая сирень. С в я т ой об м а н и п р о д о л ж е н ь е ж и з н и Своей несостоявшейся свекрови Счастливый снег Она передавала письма от него, Каток сверкал и грохотал! которые писала накануне, Она каталась в очень милой шубке, сверяясь с почерком и стилем Николя. сияли глазки, щѐки, зубки!.. Он не вернулся с корабля Цусимы. «Ещѐ совсем ребѐнок, боже мой! Что делает она со мной!» И обе женщины всѐ знали, и играли – в обман. Как подойти и что сказать? Хотя бы уж она упала, И молодая вдруг узнала, я б руку подал ей... что ждѐт ребѐнка. «О, позор! Не венчаны! Но что это? откуда столько молодых людей? Дворянка! Устыдись!» вокруг кого?! ...Он подошѐл последним. Но радости их не было предела – так Николай свою продолжил жизнь... Потом в автомобиле она сказала: – Где Вы, право, были? Не так-то просто бережно упасть! Сирень Я пропускала свой балетный класс, я приходила только ради ва... ну, то есть ради Он получил отказ - и был сражѐн. спорта. Он видел блеск еѐ влюблѐнных глаз, Надеялась, что ва... что спорт опять увижу. и всѐ-таки... он получил отказ!.. Признаюсь, что каток я просто ненавижу... Она узнала тайну их родства: они – родные, близкие родные! Оставим их, вернѐмся на каток! И только узы дружбы, не иные, Мы тоже любим музыку и спорт! меж ними могут быть сейчас. И снег – искристый, звонко-серебристый, И никакой любви у них не может быть. дарящий беспричинный смех... Теперь она не знала, как ей жить. Счастливый снег!.. 67

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Владимир МАКАРЕНКОВ г. Смоленск Макаренков Владимир Викторович, родился в 1960 г. в Смоленске. Окончил МЭИ в 1983 г. Полковник внутренней службы в отставке. Автор семи поэтических книг, книги статей, очерков и интервью «Тюремные записки» (Смоленск, 2007), аудио-альбома «Я родом из шестидесятых» (Смоленск, 2015). Печатался в центральных и региональных литературных журналах и альманахах, антологиях, коллективных сборниках. Составитель литературного альманаха «Под часами» (Смоленск). С 2004 г. – председатель Смоленского отделения Союза российских писателей. Член Союза журналистов России. Лауреат литературных премий: им. А. Т. Твардовского, им. М. В. Исаковского, им. Н. И. Рыленкова, награждѐн памятной медалью «100 лет со дня рождения А. Т. Твардовского» (2010), золотой медалью «Василий Шукшин» (2015), ведомственными наградами ФСИН России. Из к ни ги « К а ме р т он» Г р оз д ь р я б и н ы –2– В саду горит костёр рябины красной, Когда спекусь и стану стареньким, Но никого не может он согреть. Скупой остаток на земле С. А. Есенин Я проведу, обувши валенки, В глухом заброшенном селе. Студѐный ветер дул с равнины. Насквозь пронизывал лесок. Забудь меня, цивилизация! Упала с ветки гроздь рябины, Пекусь о вечном, но простом. Ударилась о мой сапог. Моя космическая станция Ещѐ качнѐт тебе крестом. Зачем в такую непогоду Один побрѐл на скрип ветвей, Мне подготовит старт завалинка. Пугать зверей и злить природу Согреют душу в облаках Унылой праздностью своей!? Воспоминания о валенках, Внизу забытых впопыхах. Упала с ветки гроздь рябины К моим ногам, как знак, как весть. Да, неминуем час кончины. Камертон Да, в мрак земной предел разверст. –1– Пусть так! И всѐ-таки алела Гламурной жизни не в удел В лесу рябиновая гроздь, Поэты с тихими стихами. Как будто светозарно пела, Пренебрегают стариками, Что каждый в мире только гость. Лиризм, мол, в ритмах устарел. Костром рябины не согреться? Я не об этом, друг мой... Вновь А в чѐм же главная надежда? Глаза влажны, и бьѐтся сердце, Возвысишь, молодость, кого? И пьѐт рябиновую кровь. И насмехается невежда Над ритмом сердца моего. Валенки Очередной поэт-новатор –1– На стройке буквенных дворцов Рулит красавица, на «Форде» – Коверкает, как экскаватор, Царевна, мол, имей в виду. Берѐзовый язык отцов. А я при всѐм честном народе В подшитых валенках иду. –2– Всерьѐз играют мальчики в поэтов, Мне дела нет ни до царевны, Стихи читают с важностью грача. Ни до лихой молвы людской. Ударов судьбоносных не изведав, Не потому что рос в деревне, Метафорят и рифмами бренчат. Я от рожденья городской. Я в юности таким же был задирой, Но так случилось – так бывает – Как в кофемолке, мир молол в груди, Без чуда сказочных калош Бряцал, позорно важничая, лирой, Куда-то время убывает, Не представлял – расплата впереди. Как рассекреченная ложь. Кто создал камертон – настроить лиру И никуда уже не деться Так, чтобы Бог еѐ поцеловал?! От грянувшей поверки лет. Я обращаю к небу, а не миру Так валенки приводят в детство, Страдательные кровные слова. Где их тебе катает дед. В снега природа разодета. Слова – молитвы, а не зѐрна кофе. Мороз, ветра гудят баском. Слова томят, гнетут, лишают сна А ты согрет любовью деда – И подтверждают, как перед голгофой, Идѐшь по солнцу босиком. Что жизнь и есть Поэзия сама. 68

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Николай ЕРЁМИН г. Красноярск Ерѐмин Николай Николаевич родился 26 июля 1943 года в городе Свободном Амурской области. Окончил Медицинский институт в Красноярске и Литературный им. А. М. Горького в Москве. Член Союза писателей СССР с 1981 г. и Союза российских писателей с 1991 г. Автор многих книг стихов и рассказов. Выпустил в свет Собрание сочинений в 6 томах. Публиковался в журналах «День и ночь», «Новый Енисейский литератор», «Истоки», «Приокские зори», «Бийский вестник», «Интеллигент», «Вертикаль», «Огни Кузбасса», «Доля», «Русский берег», «Вовремя», в альманахе «Дафен» (г. Синьян, на китайском языке, в переводах Хэ Суншаня), «Флорида» (г. Майами), в «Журнале ПОэтов» (Москва). Стихи в журнале «Северо-Муйские огни» публикуются впервые. « П ус т ь д ол ь ше го д а дл и тся д ень . . . » На русском берегу Амура В небесах шелестит голосок, Борису Черных На столе шевелится листок: «С Новым годом! До встречи... Марина». От БАМлага дорога отцовская... Боже, как это было давно – Завитая и Шимановская, *** Зея, Невер, Сковородино... Закрыв глаза, подумать о тебе... Незабвенный город Свободный, Во сне, как наяву, к тебе прижаться... Где в роддоме неволи народной, Солѐная слезинка на губе... В самом центре 16-ти зон Снежинки разноцветные кружатся... Был по воле судьбы я рождѐн... Сибирь. Зима – и в сердце, и вокруг... Где души моей сила небесная, Как сладко думать о тебе, мой друг, Благовещенский Дальний Восток, Моя подруга, нет, моя любовь... От Амура дорога железная – И трогать языком ресницы, бровь... Боль, и память моя, и восторг... Ушную раковину на морском песке... Где и матери тень, и отца Тук-тук – живую жилку на виске... До сих пор – у родного крыльца... Закрыв глаза, забыв, что нет тебя Декабрь 2009 года Ни тут, ни там, где быть должны вдвоѐм... Сверкает снег, сиянием слепя, *** Ах, как во сне – последним зимним днѐм... Был город бел... Декабрь над сопкой плыл... Я в этом городе с тобою счастлив был... *** Куда мы шли, не разнимая рук? Спасибо, жизнь, за то, что ты дарила – Снежинки тихо падали вокруг... За новогодний запах мандарина И за чистейший прошлогодний снег... Мороз вздыхал, клубился и густел... Что ты со мной стихами говорила, Исчезла сопка... Город опустел... А я с тобой – как всякий человек... В глазах твоих мерцали светлячки... Спасибо, жизнь, за всѐ, что с нами было – Снежинки танцевали у руки... За женщину, которая любила Когда в снегу чертил я дотемна Меня среди забот и суеты... Взволнованные наши имена... И я еѐ любил! Что было – сплыло... И всѐ-таки сбылись мои мечты, Я в этом городе с тобою счастлив был – И стали рядом любящие люди И снова жизнь без памяти любил... В честь нас с тобой детей именовать... Куда, куда судьбою нас влекло, Спасибо, жизнь, тебе за всѐ, что будет, Пока всѐ мглою не заволокло?.. Чего уже, увы, не миновать... Н ов о г од н и й с он *** Что ни поэтесса – то Марина. Пусть дольше года длится день, Н.Е. Пока стихи писать Не лень... На дворе – снегопад... Новый год... И во сне возникает картина: Пусть дольше века Босиком мне навстречу идѐт Длится год, Поэтесса... Конечно, Марина! Пока читает их народ... И садится со мной у огня, Пусть длится И стихами себя согревает... Каждая строка, И, всѐ ниже головку клоня, Соединив собой века... На груди у меня засыпает... Пока любой строке – О, как сладок наш сон и глубок! Легка – Высока снеговая перина... Подвластна смертная рука... Вдалеке серебрится Восток... 2016 69

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Сергей ШИЛКИН г. Салават, Республика Башкортостан Шилкин Сергей Васильевич родился 29 марта 1954 года в городе Салават. Окончил Ленинградский технологический институт имени Ленсовета. Публиковался во многих журналах и альманахах. Дипломант II международного конкурса переводов тюркоязычной поэзии «Ак Торна», обладатель специальной награды – «Диплома министерства культуры Казахстана» за перевод казахских поэтов, финалист VI Республиканского конкурса поэтического перевода 2014 (г. Уфа), лауреат премии литературного журнала «Сура» в номинации «Поэзия» за 2013, победитель конкурса «Лучшее стихотворение 2012 года», проводимого еженедельником «Истоки». Во лч ье вр е мя (посвящается 25-летию распада СССР) Камо грядеши? Мы с тобой на страданья помазаны. Во Христе мы с тобою юродивы. И, Книгу Книг читая между строк, В грядущем знак ища лихой годины, От чужих пряча наше страдание Увидел я, как наш зловещий Рок И душевные недуги взаперти, Сверкнул клинком летящим гильотины. Мы пытаемся выстроить здание У окутанной вечностью паперти. Георгий ткнул Горыныча копьѐм, Но смерть зверюгу чудом не задела. И тебя к бесконечности сватая, Собрались в Пуще головы втроѐм. Сознавая всю пагубу тщения, Сказали зло: «До ниточки пропьѐм Я винюсь пред тобой, виноватая, Мы матку-Русь». И принялись за дело... Обливаясь слезами прощения. И злом развеянный в семи ветрах Хоть остался по жизни без крова я, Средь трѐх дорог большого перепутья, И на мне лишь рубаха нательная, Течѐт позѐмкой чѐрной горький прах Я с тобою, Отчизна суровая. Моей Руси, разорванной в лоскутья. Я люблю тебя, Русь беспредельная. И с древних башен древнего Кремля Ору в надрыв на всероссийском вече: Окаянные дни «Грядеши камо, русская земля?!! Грядеши камо, русский человече?!!»... Большой хапок на руку скору – Спасибо умному Егору. Ушѐл от нас многострадальный век. Страна летит по косогору Эпохи не было, пожалуй, окаянней. С незабываемых вершин. И новой Эры начинается разбег В грядущее великих покаяний... Дни проживаем окаянно. Беды дыханье постоянно. Из-за морей и океана Русь беспредельная На свой нас смерили аршин. Зло сгустилось – не мне вам рассказывать. Понуры люди и усталы. Кто мог это предвидеть заранее? В ночи не светятся кварталы. Ныне время, чтоб камни разбрасывать. Текут на Запад капиталы – Не приспело ещѐ собирание. Не держат, видимо, краны. Без печали, сомнений и робости Мы доедаем чьи-то гранты. Расползлись мы по карте анклавово. В Барвихе пьянствуют гаранты. Не смогла удержать нас у пропасти И пионеры рвутся в гранды Ослабевшая хватка двуглавого. На нет разрушенной страны. Соскользнули в года глухоманные. Открыла жизнь иные грани. В царство тени и вечного холода. Нас кто-то крутит в рог бараний. Наша жизнь, как постройки саманные, С экранов льют потоки дряни – На кусочки судьбою расколота. На грязь отсутствует запрет. Наша совесть во льдах замурована Стал жизни смысл в расчѐте голом. И слезами течѐт непрестанными. Гуляет «дурь» по нашим школам. Ты до нитки была разворована И ночь пугает частоколом Своего корабля капитанами. Контрольных выстрелов «беретт». И со времени этого самого В страстях наживы и экстрима Стала ты для меня половиною. Зло осязаемо и зримо. Наши души навеки сиамово Его не скрыть под маской грима, Неразрывно срослись пуповиною. Как сетку старческих штрихов. Про тебя все слова уже сказаны. В двадцатом веке зло восстало, К ним добавить мне нечего вроде бы. Сбив добродетель с пьедестала. 70

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год И сил недюжинных придала Сильный враг издалече пришѐл налегке. Злу нераскаянность грехов. Он в победе своей был уверен. В рубахе, издревле посконной, И монах, не смыкая опухших очей – В молитвах, с верою исконной, Хоть считал, что пред Господом срамен – Пред чудотворною иконой Бесконечную тысячу дней и ночей Склони чело, великорус! Простоял, взгромоздившись на камень. Воспрянет Русь в сиянье Славы, Он, как певчий, молитвенный чин не басил, Признают власть еѐ конклавы А стоял на холодном граните И ниспадѐт на наши главы И тихонько шептал: «Дайте Крест выше сил… С рук Богородицы убрус! Только Русь от врагов сохраните!» И услышан он был – одинокий старик. Рассея Враг сбежал, бросив остовы ржавых квадриг. Лет прошло от того семью-на-семь… И я там жил, где правил Борька. Наше время коварных и подлых интриг И водку пил, и было горько. Снова Русь опрокинуло наземь. От боли саднила душа. А сегодня мы здесь и с собой не в ладу, Правитель наш в болезном раже, Ноет дух и заплаканы лица. А может быть по пьянке даже, На себя неуверенно крест я кладу, Плясал в Берлине антраша. Неумело пытаясь молиться. Рублѐным жестом длани царской, Возле камня, который укрыли впотай По широте души гусарской Среди веток колючих кизилы, Или немного с бодуна, Умоляю Тебя: «Иисусе, подай Благодатной молитвенной силы. Без войн, побед и контрибуций, Без обсуждений конституций Хоть я юн и беспечен, и даже безус, Русь иноземцам предана. Чередою Твоих воздаяний – Умоляю Тебя, Всемогущий Иисус – Взалкал хозяин страшной славы, Дай мне силы для долгих стояний. Став разрушителем Державы Ни за понюшку табаку. Дай мне сил по высокой небесной шкале Для души сокровенных молений – Из дальних стран и из провинций Чтобы смог я стоять на гранитной скале, Спешат мастей всех проходимцы До костей раздирая колени». В друзья набиться дураку. Я не буду просить, как пройдоха и льстец, Побегав с барином по корту, У Тебя привилегий капризно. Попали многие в когорту Моѐ сердце с Тобою навеки, Отец, Умельцев доллары качать. И сегодня, и завтра, и присно. На первый взгляд, совсем как люди, Мне не нужно опоры – такой я чудак – Но, потонув в грехе и блуде, Под ногами твердынь пьедестала. Несут звериную печать. Я прошу Тебя только – ну сделай же так, И я кричу от жгучей боли: Чтобы Родина на ноги встала. «Глумиться будете доколе?! Какого надо вам рожна?!» В о л ч ь е в ре м я В душе историю просеяв, Мы до срама дожили с тобою, Я всѐ же верю, что Рассея Честь и совесть когда не нужны. Подняться на ноги должна! Пробегают волчата тропою Беспощадно-кровавой войны. Скит То война не за страх, а за совесть. Бьются насмерть, чтоб головы (с)класть. Скошен луг и уложено сено в скирду. Это будней кровавая повесть Прорывается зеленью озимь. О борьбе за богатство и власть. Здесь когда-то давно жил в дремучем скиту В одиночестве праведник Зосим. Наши души покрыла короста, Волчьих нравов пришли времена. Он ушѐл в эту глушь от людской толкотни, И на мраморных досках погоста От соблазнов и злых искушений. Молодые висят имена. И вплетались в канву бесконечности дни Испытаний, трудов и лишений. Краток миг торжества негодяев, Что Россию к беде привели. Но однажды, когда спал туман на реке – И я верю, как верил Бердяев, Был тот день по-осеннему скверен – В возрожденье российской земли. 71

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Павел РОСЛАВСКИЙ г. Москва Выпускник МГСУ. Работал архитектором, реставратором, дизайнером. В настоящее время занимается графическим дизайном. Автор книги стихов «Маршрут 99». В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. « Я т еп е рь жи в у л иш ь э ти м. ..» Ноктюрн Мятежного духа С небом. Шагом размерен ход по бордюру – Но искра потухла. Узкой границе между мирами: Мне бы Слева – асфальт, заборы, бетон; Отдать свои силы Справа – вода под корочкой льда. Пленным, Бесчестно забытым, Город ослаб – конец увертюры, Бренным, Тропы под снегом, хруст под ногами, Но всѐ ещѐ ярким Склад за щеками пуст – всѐ не то; Чувствам, Осень прошла – но всѐ как всегда. Сыграть с ними в прятки. Осень – мечта, подобно ноктюрну, Грустно. Символ поэта, символ стараний – В агонии бьются Сложной палитрой скрыла восток, Чувства, Бросила нас, закрыла врата. Как чашки и блюдца В буйство Только поэт достанет из урны Эмоций и нервных Выцветший, смятый лист пожеланий, Нравов. Мягко расправит, что твой платок, Не скрыться от первых И превратит бумагу в кота. Шрамов. Я сердце возвратил степям П о с т а ри н н ы м г о р о д а м Вокруг считали – жизнь ясна: Помнишь, «Она открылась нам во снах». Мы гуляли прошлым летом По старинным городам, Но я не верил их словам, Принесли домой конфеты Под звуки марша шла молва. От нижегородских дам? Я отвернулся от моста – Их жизнь наивна и проста! Помнишь, Той зимой на льду играли? Друзья же сами за себя. Как же, папа, где ты был? Меня проводят в ночь тропой Ты меня учил морали! Столбы в обнимку с темнотой. Да! и печку растопил. Ведь можно прятаться за них, Помнишь Боровск? Считать до ста, придумать стих. Со стихами на фасадах Разноцветные дома. Решив однажды повернуть, Циолковский, вот досада, Я шѐл от всех, кто строил путь – Смотрит в неба закрома... Я сердце возвратил степям! Помнишь Муром? Или утренний Владимир, Первый шрам Где мы встретили рассвет? Там без цели мы бродили, Я видел весь остров Вспоминая прошлый век. С крыши. Казалось, так просто Будто странник Слышать, Я хочу увидеть пашни, Как молятся слѐзно Настоящую избу, Души, Тех людей, которым важно Не чувствуя грозной Промолоть к утру муку. Стужи. Обещай, что мы поедем Мне вьюга стегала Посмотреть восточный край – Плечи, Я теперь живу лишь этим Возможно, искала И готов убрать сарай! Встречи 72

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Константин ЕМЕЛЬЯНОВ г. Александрия, США (штат Вирджиния) Родился в 1966 году в Алма-Ате. С 1997 года живѐт в США. Публиковался в местных СМИ и журналах «Каскад», «Чайка», «Новый Журнал», «Русский Глобус», а также в российских и казахстанских изданиях. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. Эле кт р онн ый П оч т ал ьо н К ос м и ч е с к а я к о ш к а Лишь махну рукой на прощание, Уплывая в своѐ Одиночество, Космическая кошка мне села на колени, Как корабль в дальнее плавание. Постукивая мерно космическом хвостом, И стала умываться без устали и лени, Облизывая ногу шершавым языком. Э л е к т ро н н ы й П о ч т а л ь о н В ушах еѐ играли космические марши – Свернулась на коленях клубочком, как змея. Спит животное Собака... Космическая кошка меня намного старше, Н. Заболоцкий И знает она тайны, каких не знаю я. Космическая кошка – хранитель поколений, Тусклый голос саксофона. Что жили близ людей десятки тысяч лет. Еле слышен барабан. Космическая кошка уснула на коленях, Ты в Москве. Я в Вашингтоне. Чтоб превратиться в призрак, Между нами океан. когда погаснет свет. Виски, лѐд и сигареты. Я не сплю, и ты не спишь. *** И на двух краях планеты У поэта не хватает солнца, Я молчу, и ты молчишь. Чтоб с людьми нормально говорить. Не заметишь сам, как вдруг прервѐтся Тихо вечер наступает. Размышлений скомканная нить. Над столом кружится дым. У поэта есть свои причины Я послать письмо пытаюсь Прекращать ненужный разговор. Электронным. Почтовым. По словам он бродит, как по минам, Он их разряжает, как сапѐр. Донесѐт – не заблудилось У поэта скверные манеры: В две-три строчки письмецо! Он живѐт по собственным часам, Где бы ты ни находилась, Обитает в разных стратосферах, Помню я твоѐ лицо. Слишком доверяя своим снам. А из долгой нити размышлений, Дремлют Знаки Зодиака Скомканной в клубок глухих обид, В моей пьяной голове. Разочарований и сомнений, Только ты не спишь, однако, В тишине вдруг чисто прозвучит В тихом городе Москве. Та заветная, родная строчка, Что так долго в муках он искал, Ну а если ты устанешь Распустившись долгожданной почкой И сморит глубокий сон, На корявом дереве стиха. Всѐ равно тебя достанет Побираясь где и как придѐтся, Электронный Почтальон. Не любя, не веря, не щадя, У поэта не хватает солнца, Он найдѐт тебя, расскажет, Но зато в излишестве – дождя. Нагадает в ворожбе: Пусть весь мир меж нами ляжет, Но я помню о тебе. *** Одиночество Эмиграции. Долетит быстрее птицы, Иммиграция в Одиночество. Когда город ещѐ спит, Я ещѐ не сошѐл на станции, И послушно растворится А уже мне чего-то хочется. Под командою «Delete». И ещѐ, не сказавши главного, Я хочу попросить прощения Тусклый голос саксофона У того, что было славного, Навевает поздний сон: Но за гранями возвращения. Где-то там, за Вашингтоном, Позабыв своѐ имя-отчество, Потерялся Почтальон. 73

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Михаил КУЗИН г. Омск Кузин Михаил Владимирович – поэт, прозаик, член Союза российских писателей (2014) и Союза журналистов России (1997). Родился 01.08.1963 г. в городе Омск. Окончил филологический факультет Омского государственного педагогического института им. А. М. Горького. Ветеран боевых действий на Северном Кавказе. Награждѐн медалью ордена «За заслуги перед Отечеством», медалью «За отвагу», медалью «За отличие в охране общественного порядка» и др. Десять лет являлся бессменным автором и ведущим телевизионной программы «Территория Закона» на ГТРК «Иртыш». Участник первого Всероссийского совещания молодых писателей в городе Ярославле (1996). Лауреат третьего областного праздника прессы в номинации «Закон и правопорядок» (1997), лауреат творческого конкурса имени генерала И. Алексеева (2011), номинант международной литературной премии «Новая Словесность» (Москва, 2014). Произведения публиковались в коллективных сборниках и альманахах «Очарованный странник» (Ярославль), «Путник» (Украина), «Паровоз» (Москва), «Под часами» (Смоленск), «Сто лет дорогами войны» (Санкт-Петербург), «Традициям верны», «Складчина», «Тарские ворота», «Иртыш-Омь», «Точка зрения», «Омск театральный», «Годовые кольца» и др. Автор поэтических сборников «Вспомни хорошее» (Омск, 1992), «Сложная пьеса в четыре руки» (2011), «Город синих рассветов» (2013), повестей «Я сюда ещѐ вернусь» («2011), «Парадокс Алголя» (2014). В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. П ок а ж и вѐ т во мн е д о ро г а… *** Комья земли, торопясь, застучат Я смотрю, как вдали, в перекрестье куста, В мой неокрашенный гроб. Коченеет река под распятьем моста. Я вернулся в декабрь, в гололедицы воск, Кто-то в несвежий платочек всплакнѐт, Как младенец, во чрево по имени Омск. Кто-то уронит: «Мразь...», Кто-то останется. Кто-то уйдѐт, Блудный сын и его нерадивая мать... Сплюнув на стылую грязь. Друг на друга нам, в общем, давно наплевать, Но объятья твои – светофоров кольцо, Тот, кто останется, скажет: «Поэт. Мне сжимают до крика, до крови лицо. Не Пушкин, конечно. Но...» Стылого неба пустой полусвет Город мой, я вернулся в тебя невзначай. Капнет снежинку в вино. Фейерверком метельным меня не встречай, И глухой немотой телефонов не лги – Что ж ты раскаркалось, вороньѐ? Дай раздать мне свои и чужие долги. Я ведь ещѐ не убит. Рукописи не горят – враньѐ. Пусть тебе всѐ равно – сделай вид, что ты рад, Вон как моя горит... Я сегодня другими долгами богат, Но ты канул в мороз, в деревянные сны, Как языческий бог – в ожиданье весны. *** Как лихо, правда, годы мчатся! И брожу я ночным электрическим днѐм Вот спросит сын: «Как жил, отец?» В одноцветном безликом убранстве твоѐм, Придѐтся, видно, отмолчаться, И со мной через Омск, через дымный погост В газету нос. Иль рассмеяться. В белом саване вьюга бредѐт во весь рост. На сына рявкнуть, наконец: И вокруг – никого, ни огней, ни людей, «Иди на кухню! Стынет ужин! Только сыплется снег в глубину площадей, До хрипоты доводишь мать!» И я тоже, бездомной снежинкой кружа, Я, впрочем, жил других не хуже, Поднимаюсь над каменным лбом Иртыша... Но что могу ему сказать? Просыпайся, мой город! Я скоро вернусь, Работал. Пел. Не стал иудой. Как на праздник, в весеннюю талую грусть, Любил людей и облака. И всѐ то, что я должен другим городам, Всѐ ждал обещанного чуда Я твоим площадям и проспектам раздам! И видел свет – издалека. Конечно, праведником не был. *** Грешил? Бывало, что грешил. Что ж ты раскаркалось, вороньѐ? Но всякий раз делился хлебом Я ведь ещѐ не убит. С тем, кто со мной смотрел на небо, Рукописи не горят? Враньѐ! А что грешил – так, значит, жил! Вон как моя горит... Не жил – живу! Вот что отвечу Руки протягивает из огня, Его пытливому уму: Корчится, как в аду... «Ты прав, мой сын. Никто не вечен. Также когда-нибудь и меня Но я пока ещѐ живу. Кончат в хмельном бреду. Мне рано каяться пред Богом – И я поплыву на сутулых плечах Пока дышу – увы, грешу. В могильный сырой озноб, Пока живѐт во мне дорога, – Не хорони меня, прошу!» 74

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Л и т е р а т у р н о е о б ъ е д и н е н и е « Ц н и н с к и й б е ре г » (г. Вышний Волочѐк Тверской области) Город Вышний Волочѐк, Тверская область, районный центр (от Твери 119 км). Вышний Волочѐк был основан новгородцами и впервые упоминается в 1471 г. Он стоит на водоразделе рек Балтийского и Волго-Каспийского бассейнов. В пределах города протекает река Цна, из которой через другие реки и озѐра можно доплыть до Балтийского моря. Тверца, берущая начало у Вышнего Волочка, течѐт в противоположном направлении и в городе Твери впадает в Волгу. В древности, когда реки были самыми удобными путями сообщения, люди волоком перетаскивали суда из Цны в Тверцу и обратно в том месте, где эти реки ближе находятся друг от друга. Отсюда и произошло название Вышний Волочѐк. Здесь рано возник торгово-ремесленный посад. К X веку водный путь уже широко использовался новгородскими купцами и дружинами Киевского государства. Большие перемены произошли в Вышнем Волочке при Петре I. Царь повелел строить канал между Цной и Тверцой, чтобы обеспечить беспрепятственный водный путь из Волги в северную столицу. Из разных губерний на волок было собрано свыше 25 тысяч крепостных крестьян. Из Голландии выписали десять мастеров, которым было поручено техническое руководство грандиозным по тому времени строительством. Через шесть лет (канал прорыли в 1709 г.) по нему прошли первые суда. Но голландские мастера просчитались: канал страдал от мелководья. С 1712 по 1719 г. по каналу перевезли только 12 тысяч пудов хлеба. Чтобы обеспечить Петербург продовольствием, Пѐтр I поручил выходцу из крестьян Михаилу Ивановичу Сердюкову исправить Тверецкий канал. Талантливый гидротехник-самоучка в три года не только привѐл в порядок шлюзы и канал, но и, прорыв ряд вспомогательных каналов, направил воды двух других ближних рек (Шлины и Городолюбенки) в Цну и Тверцу. Сердюков написал в Петербург, что «и в летнее время судам стал быть ход свободный». Впоследствии М. И. Сердюков прорыл новый канал – Цнинский, создал водохранилище в 60 квадратных вѐрст, углубил Тверцу, построил плотины на других реках и довѐл до совершенства водную систему, которая «огромностью и сложностью своих средств и пользою превосходила все подобные пути в мире». Через этот путь за время навигации проходило до 5,5 тысячи судов. Почти полтора столетия Вышневолоцкая водная система была единственной транспортной магистралью, связывающей Петербург с Волгой. В книге «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищев одну из глав посвятил Вышнему Волочку. Вышневолоцкие каналы и шлюзы писатель назвал достойным памятником «для дальнейшего потомства». В городе сохранился дом, в котором жил и работал М. И. Сердюков и неоднократно останавливался Пѐтр I. До середины XIX века Вышний Волочек оставался крупным транспортным пунктом. Его значение упало, когда построили Николаевскую железную дорогу. С того времени жизнь Вышнего Волочка изменилась: в городе и районе начала быстро развиваться промышленность. Открываются фабрики «Волочѐк», «Таболка», стекольные заводы – Ключинский (ныне «Красный Май»), Яконовский, Борисовский. Бывшие ямщики, лоцманы, грузчики становятся ткачами, стеклодувами, прядильщиками. В 40-х годах прошлого века в городе открылось первое в России среднее техническое учебное заведение – кондукторское училище. Оно готовило специалистов железнодорожного транспорта, по строительству каналов, мостов, дорог. Это училище окончил уроженец Бежецка В. Я. Шишков, ставший впоследствии крупным писателем. В Вышнем Волочке жил и плодотворно работал писатель Иван Васильевич Петров. Здесь он создал роман «Будьте красивыми» – о девушках-связистках, участвовавших в Великой Отечественной войне, и повесть «Сенечка» – о колхозном крестьянстве. И. В. Петров – составитель и один из авторов книги о Вышнем Волочке «Город на древнем волоке» («Московский рабочий», 1967). …………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………… Ирина ЛЕБЕДЕВА Дина КОНСТАНТИНОВА *** Молитва матери Только снег Да солнце, да деревья – Мать молилась о счастье сына, Голенастые подростки, О семейном благополучии. С заострѐнными тенями: Отрешилась. Себя забыла. Как эстампы, как наброски. Только б завтра пришло получше. Сосны с тѐплыми стволами… Отрешилась. Себя забыла: Леса тишь, да ветра шорох, Ведь проблем нет его важнее. Да сугробов перекаты, Льдинкой сердце бы не застыло, Да кустов колючий ворох. А в пути пусть будет сильнее. Леденцом горит калина. Льдинкой сердце бы не застыло. Снегири повисли гроздью. И людей встретит пусть настоящих; Чистым воздухом былинным Не казалась бы жизнь постылой, Ширит грудь, щекочет ноздри. А на небо пусть смотрит чаще. А коры кусок корявый, Не казалась бы жизнь постылой, Всѐ тепло забрав у солнца, И не знал бы тоски, унынья. Жжѐт и жжѐт в сугробе лунку, Чтоб добро в его доме было. Прожигает глубже, глубже, Непокой потеснил гордыню. И в январской ломкой стуже Чтоб добро в его доме было – Он мечтает о капели К Богородице обратилась. И апрельской талой луже… Отрешилась. Себя забыла. И слеза от свечи светилась. 75

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Борис РАПОПОРТ Стихи не пишутся, но только рокотом Состава позднего, но только шѐпотом Член Союза писателей России, Союза журналистов России. Руководитель вышневолоцкого литературнуго объединения Дождя за окнами идѐт звучание, «Цнинский берег». Как предсказание, как обещание. Как оправдание той строчки найденной, *** Крамольно-сладостной, почти что краденой И вновь снега по всей Руси. У полустаночка, у переулочка, Неведомо, когда растают. У криков галочьих, закрытой булочной, Душе чего-то не хватает. Что рада солнышку окон провалами, Чего? У чиста горлышка ручья, да мало ли Поди, еѐ спроси... По свету белому добра набросано – Всегда-то ей недостаѐт Хватай целковики, тащи подносами И пряников, и красок разных. Но сберегают от соблазна И ночки тѐмные, и взгляд тот любящий – И белый снег, и талый лѐд. И строчки вздорные прикроют рубище Сосульку липкую лизни, Души, удачею пусть не обласканной, Ступи в сугроб, Но не запачканной и не затасканной. Чтобы запомнить Уже день к убыли, уже смеркается, Январский белолобый полдень И, по обычаю, пора бы каяться, И новой пресной стужи дни. Но, как пред ликами, шепчу: «Воистину Да не поднимется рука За поле чистое и небо мглистое И строчкой эти дни охаять. Пусть не твердит весною память, В свинцовой роздыми, в просветах осени, что это можно всѐ оставить. Где листья жѐлтые, где ветер носит их, ...А жизнь прекрасна и сладка! Где над обрывами туман качается, Стихи не пишутся, стихи случаются...» …………………………………………………………………………………………… …………………………………………………………………………………………… Людмила ВЛАСОВА Ольга СОРОКИНА *** Птицы устало летят над мостами, Диалог ветер сбивает их, перья ворошит. Сложнее спора не было на свете, Март и апрель поменялись местами – Чем спор о графомане и поэте. чѐрные листья прикрыты порошей. – Кто графоман из нас, а кто поэт, Вместо весѐлых и радостных трелей Судить не нам, а мудрому потомку. в парке слышны лишь унылые свисты. – Сей спор ведѐтся много-много лет, Как неуютно на Вербной неделе! Да только в этом никакого толку. Грязно на улице, в сердце нечисто. – Стихи, – как классик некогда сказал, – Смутные мысли, неверная память... Не пишутся – случаются, порою. Крупные градины воспоминаний. И кто из нас «начало всех начал», Можно ли в жизни хоть что-то исправить, Рассудит время, а не мы с тобою... если в себе ничего не меняем? – Ну почему так хочется писать? Чаши полны, и весенняя слякоть Неужто нет ремѐсел поважнее? льѐтся за ворот, мне перья слепляя. – А если рифмы не дают нам спать Ну почему же так хочется плакать?.. И давят строчки важностью своею, Кончится Вербная. Следом – Страстная. И бредит беспокойная душа, …………………………………………………………………………………………… Готовая любым стихом излиться... – Присядь и всѐ обдумай не спеша: А может, лучше прозой изъясниться? Александр БУЛДАКОВ Понятней будет людям этот бред, Раскроешь мысль естественно и просто. Смешно кричать о том, что ты поэт, *** Стихи не пишутся. Стихи случаются. И самому себе казаться звѐздным. А. Вознесенский Стихи не пишутся, стихи случаются, А может быть, ты просто графоман, Как ветки маятник, что качается И станет ясно поздно или рано, Над той тропинкой заледенелой: Что это так. Поэзия – дурман, Ему – направо, тебе – налево. И ты в плену у этого дурмана. Где свет фонарный, печалью скошенный, Ты сладостной отравой опьянѐн, И ночь тенями под ноги брошена, Ты бредишь в эйфории вдохновенья. Но отчего-то легко так дышится – Проснись, опомнись: это сладкий сон, Стихи случаются, стихи не пишутся. Но горьким будет пробужденье. 76

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год – Оставь меня. Морали не читай. И, кажется, чаще Своя тропа у каждого, кто ищет. Всевышний карает, Прагматики поэтам не чета, Он жизни послаще И нам с тобой не по пути, дружище. Не посылает. И батюшка в церкви Судить поэтов строго не спеши: Немного утешит. Наш главный критик всѐ-таки эпоха. Там фрески померкли, Пусть плохо я пишу, но от души! Всѐ дыры да бреши. – У нас все пишут от души... но плохо. Мужицкая правда – Так спорили два друга до зари, Разгула стихия. Но всѐ же не нашли они ответа А выжить-то надо На свой вопрос. И что ни говори, И в годы лихие. Сидит поэт у каждого внутри, А ты поди попробуй, разбери, …………………………………………………………………………………………… Где грань меж графоманом и поэтом... …………………………………………………………………………………………… Владимир СОЛОВЬЁВ Станислав УСИЦКОВ Юродивый Юра Словами его не выразить, В родной стороне И запах – господня страсть! Едут сани, снег как вата, Такого держать на привязи и тропа спиной горбатой Побрезгует даже власть... вмята в ельник. Ругается он по-матери, Белым вытканные шторы Прохожим войной грозит: позадѐрнули просторы Он место забил на паперти – под Сочельник. Обедает здесь и спит... Льѐтся песня под дугою Полицию игнорирует, среднерусской стороною. Священнику крикнул: брысь! Путь клубится. Куражится и бравирует: Ели в дрѐму будто впали, Попробуй, де, подступись! призакутанные в шали Рассказывают, в Саратове вдоль Крупицы. Все кланялись, он не стал: Но разбудит чистозвонный – Воруешь, гад! – губернатору колокольчик лес колонный Он прямо в лицо сказал... возле Стражи. И слава пошла там, вроде бы, И тогда на старой рѐлке Что он укрощает плоть запоют окрест иголки Не просто так, что юродивый, хором даже. И с ним заодно Господь... Сторона моя родная, Дают – кто конфет, кто семечек, естеством в тебя врастая, И просят не отказать: славлю волю. Святой человек, отмеченный – Иконы с него писать... Будь всегда сама собою ты во мне своей судьбою, …………………………………………………………………………………………… но не болью! …………………………………………………………………………………………… Фаина МОЧАЛОВА Елена БУРЧИЛИНА *** Член Союза писателей России. Привычной линией зелѐные вагоны Академик Академии русской народной поэзии. Опять во все концы страны летят. Другие по России эшелоны Развозят необстрелянных ребят. Мужики и бабы Вся жизнь как дорога – Смотрю им вслед: не рвѐтся рельсов струнность, Лишь грязь да ухабы... Судьбы земной всѐ вьѐтся, вьѐтся нить, И молятся Богу Под звон гитар другая мчится юность Русские бабы. С мечтой о счастье строить и любить. А просят немного: Останется, рукой твоей согрета, Лишь мира да хлеба. Иголка памяти в моих тревожных снах Но как докричаться И солнце стройотрядовского лета До Бога, до неба. На сомкнутых, обветренных губах. 77

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Тамара ПОТАПОВА Сергей ФИЛИППОВ г. Москва г. Москва Член Союза писателей России. Член Академии русской Родился 19 августа 1953 г. в Москве. В 1976 году окончил народной поэзии ХХI века. Автор 2 книг стихов. Московский институт химического машиностроения, инженер- механик. Член литературной студии «Вешняки». О ч е н ь х оч е т с я л е т а П о м о т и в а м с т и х от в о ре н и й К нам на снежинках зима прилетела, Б . Л . П а с т е рн а к а в шубы роскошно деревья одела, землю пушистым ковром застелила, 1. зеркалом пруд деревенский накрыла, дивно она расписала окошки, Мело, мело по всей земле, даже почистила шѐрстку у кошки! Мело весь вечер, Льдинки раскрасила как самоцветы, И в каждом доме на столе но, всѐ равно, очень хочется лета! Горели свечи. В сердце моѐм разливается нежность, И в каждом доме, в этот час, если я луг представляю безбрежный, Под звук метели, где лепестками трепещут ромашки, Десятки самых разных глаз ноги щекочут медовые кашки, На них глядели. волосы ветер лохматит игриво и в колокольчик звенит шаловливо. Ходили стены ходуном, И от испуга, А в изумрудной молоденькой травке Казалось, на сто вѐрст кругом бойко снуют деловые козявки. Сплошная вьюга. Яркое солнце с небесной верхушки Ревела бешено метель, гладит ладошками лета макушку. Дома качало, Пѐстрые бабочки в танце кружатся, И перепуганных людей лѐгкою грустью на сердце ложатся. Объединяла. Я, ведь, вот так же когда-то порхала и беззаботно цветы собирала, И, как начало всех начал, с луга домой приносила букеты... Отнюдь не праздно, Детство моѐ васильковое, где ты? Томил, душил и обжигал Их жар соблазна. Быстрою ласточкой время промчалось. Как-то с подружками я повстречалась, Тянулись, каждый как умел, встреча вернула нас в дни золотые, Друг к другу люди, головы нам закружила седые. И виделось в сплетенье тел – Сразу припомнился сказочный вечер: Сплетенье судеб. серый пиджак лѐг на девичьи плечи, запах сирени манил и дурманил, 2. билось сердечко в любовном капкане... Во всѐм мне хочется не зря Крик петушиный рассвет взбудоражил, Казаться нужным. как рассвело, не заметили даже! Очередную планку взять, Жаль разнимать нежно сжатые руки, Копнуть поглубже. не умереть бы до завтра в разлуке! С милым расстались мы возле калитки, Сыграть, прочувствовать, прочесть, спать я легла со счастливой улыбкой. Пропеть по нотам, Боже, ну как хорошо, в самом деле, По самому, что ни на есть, если качает любовь на качелях! Большому счѐту. Искать, записывать в тетрадь, Зимы и вѐсны ходили по кругу, Ценить науку. жизнь научила нас жить друг без друга. Любить и лучше понимать Вот уж и внуки мои подрастают, Детей и внуков. пряди волос серебром отливают, лунные ночи в покое искрятся, Отмежеваться от возни воспоминанья под снегом хранятся, И прочей мути, ночи сменяют скупые рассветы... И докопаться, чѐрт возьми, И, всѐ равно, очень хочется лета! До самой сути. 78

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Света АЛАНОВА Марина ТУМАНОВА г. Минск, Беларусь г. Минск, Беларусь Гуринович Светлана Михайловна, родилась в 1974 году в городе Томкунас Марина Валерьевна, родилась 24.06.1974г. Минске, окончила БГПУ им. М. Танка, факультет русской Окончила БГПУ им. М. Танка, факультет русской филологии. филологии. Автор книги стихов «Время вечности». В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. *** *** Вот стал на шпилечки – гвоздики примерил Летят и летят самолѐты на деревянный и священный пьедестал, куда-то вдаль, куда слагались, как цветы, премьеры, вдоль моего лица регалии и горностай. в серебре метели, Куда теперь принѐс бесценный клад и чьи-то лица в них в ларце трепещущих сердечных створок – тают, как звѐзды, стихов своих даруешь листопад, оставляя лишь тонкий в котором каждый листик дорог, след мечты, что горит, ведь зародился, взрос на веточках твоих, как пламя свечи, на пальцах, на плечах, на диафрагме. миллиарды лет, Смолою изумрудною излился стих словно росчерк и загустел в гортанной раме. далѐких планет, И драгоценность эту огранил язык, на память, не отобрав работой ни карата; поцелуя воздушного свет. и музыкой слова любви излив, ты стал невинен как когда-то. Он расчертит небо, художник, и в тебя упадут И крыльями стремятся вознестись солнца жизней почти бесплотные запястья, чьих-то вселенных, по праву знания готовясь ощутить что по струнам звуков прикосновение распятья. текут... В сетях времени я, и время во мне, *** я есмь время – Грустная моя страница бесценный обман. бледна, нема. Делимость его познать, Нам с нею снится, как познать единство, что оживляема она ячейку в целом, январскими морозными узорами клетку на теле – и частыми морщинками ствола открыть закон твоей звѐздочки-жизни – распиленного, незабудки вселенной и схожей с ними снежною картиной – на звѐздном теле небесной реки – паутиной, навеянной позѐмкой на поля, Жизни, и заострѐнными на холоде лучами звѐзд. что есмь ты. И в этот день мой выход прост – не нарушая голосов природы, *** не зачеркнув еѐ следов, Эта Земля была задумана единым взглядом обнародую яблоком мира, мне снизошедшую любовь. а не раздора, хрустальным яблоком мира *** из прозрачных, светящихся Млечный путь клеточек-пазлов сытым телѐнком на ветке галактики уснул у тѐплого вымени. Млечный Путь, Губы сонно шевелятся чуть, питаемой корнями-струнами и течѐт молоко изо рта. Лиры. И соломенные звѐзды В ядре – его семя – сами мнутся под бока врагу человечества нужно разрушить. нежные и горячие. В семени – соль Земли – Месяц воды стоячие проекции Бога в златой пыли. взбрызгивает рожками, Оно будет сорвано для Возлюбленной. перемешивая их И семя богов в золотом сечении миров с запахами ночи, явит сад новых вселенных, прохладою ночи чья плоть и кровь – мы: для утреннего купания наша любовь. детѐныша. 79

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Андрей ГАЛАМАГА Виктор МОСТОВОЙ г. Москва г. Стаханов, ЛНР Член Союза писателей России. Окончил Литературный Виктор Мостовой родился в 1952 году в г. Стаханов Луганской институт им. Горького, семинар поэзии Э. В. Балашова. области. Более 17 лет проработал на шахтах производственного Автор 5 книг стихотворений, пьес, киносценариев. Дважды объединения «Стахановуголь». (2007, 2012) лауреат международного фестиваля «Пушкин в С 1993 года – член Международного Сообщества писательских Британии». Лауреат фестиваля «Русские мифы» в Черногории Союзов. Автор 13 книг стихов. Лауреат конкурса «Звезда (2013). Обладатель Гран-при 1-го литературного фестиваля полей» им. Николая Рубцова (Москва); лауреат премий им. М. «Интеллигентный сезон» в г. Саки, Крым (2015). Матусовского, им. Б. Горбатова, им. Ю. Каплана. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. *** Ах, голова моя седая! З а м ос к в о р е ч ь е Волнистый чуб на лоб спадал. Я столько боли испытал, Последним воскресением зимы Стихами душу истязая. По узким улочкам Замоскворечья, По тем местам, где вместе были мы, И если в творческом пылу Пройтись, наружу вырвавшись из тьмы, Я задохнусь по воле Божьей, И не отчаяться, и не отречься. Упасть бы, где цветов побольше, У белых яблонь на балу. Казалось бы, всего на полчаса Нам стоит оказаться на Ордынке, И снова ты поверишь в чудеса – *** Прекрасна, как весенняя роса Ах, луна! Не колдовство ли? На тоненькой нетронутой травинке. От неѐ ль любви исток? Поле, стриженое поле Часы застыли. Тиканье пружин Так и манит в душный стог. Прервалось на последнем обороте. И волной – волос сиянье. Я снова жив. Но снова здесь один, Так и льѐтся отсвет лунный. Как будто безраздельный властелин Мы с тобой не в одеянье. Всех проходных дворов и подворотен. Первозданны. Юны-юны. Мы знали тайну. В предрассветный час Поцелуи ли, сверчки ли Они, как музыкальная шкатулка. Душу всю перевернули? Их звук с тобой мы слышали не раз, Мы с тобой в луну нырнули И не было волшебнее для нас И поплыли, и поплыли… Замоскворецких сонных закоулков. Лунный отсвет будоражит Кровь. Слились и ночь, и поле. Я не могу поверить, что сюда Кто-то скажет: «Бог накажет». Ты больше никогда не возвратишься. – Ну и пусть. Нам до него ли?! Что я один – невелика беда, Но нет страшнее слова – никогда, Из словаря посмертного затишья. *** Мне б из весны все соки выжать, И каждый день, как грешник, по утрам Цветенье в строки увязать, Я нашему молюсь Замоскворечью. Такой узор словесный вышить, Брожу по переулкам и дворам Чтоб мог о многом он сказать. И жду, что небо улыбнѐтся нам, И ты – нечаянно шагнѐшь навстречу. Соцветия в одном слиянье, Волна душистая чиста. От яблонь розовых сиянье *** Исходит, словно от Христа. Спешить – и не достигнуть цели, Сражаться – и не победить. Я к ним иду очистить душу – Жить – на пределе, но на деле Не от того ль в саду светлей? Так жажду и не утолить. И тишь спускается с верхушек Пирамидальных тополей. Любить – до дна, не зная меры, Не оставляя про запас. *** Креститься – с безрассудством веры, Когда терзает жизнь в запале диком, Так – словно бы в последний раз. И я терплю – не изойти бы криком, И чтобы скрыть, как корчусь я от боли, И в час, когда тебя к ответу Скорей от всех я убегаю в поле. Трубящий ангел вознесѐт, Я окунуть спешу в траву колени, Поднять глаза навстречу Свету В ромашках утонуть, как в белой пене, И поблагодарить за всѐ. И, ощутив всем телом боль земную, Цветам доверить голову седую. 80

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Яков ШАФРАН Александр БАЛТИН г. Тула г. Москва Член Академии российской литературы, член Союза писателей Член Союза писателей Москвы, автор 84 книг (включая и переводчиков при МГО СПР, лауреат Всероссийской собрание сочинений в 5 томах), свыше 2000 публикаций в литературной премии им. Н. С. Лескова «Левша» (2013 г.), более, чем 100 изданиях России, Украины, Беларуси, Заместитель главного редактора – ответственный секретарь Башкортостана, Казахстана, Италии, Польши, Словакии, литературно-художественного и публицистического журнала Израиля, Якутии, Эстонии, США, лауреат международных «Приокские зори», главный редактор альманаха «Приокских поэтических конкурсов, стихи переведены на итальянский и зорь» «Ковчег». польский языки. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. *** *** Бывает, и грешнику выпадет милость, Расходясь с похорон, говорят Придѐт как ответ на моленья его. О таких пустяках, что нелепым Россия, за что на тебя вдруг свалилась Предстаѐт погребальный обряд, Сплошная немилость, зачем, отчего? Разорвавший житейские скрепы. С соседями вежлива и справедлива, Или прячут тоску и испуг? Как мудрая старшая всем им сестра, За спиною кресты остаются. Душою своею добра, незлобива, А учитель, товарищ и друг На зло неспособна – на помощь быстра. Не вернѐтся, как все не вернутся. Ты алчность не любишь, не ценишь гордыню Приглушѐнно звучат голоса, И нищим готова рубаху отдать, За оградой мелькают машины. Несешь всему миру любовь, как святыню, А сознанье страшат небеса, Моля небеса за сынов, словно мать. И пугают большие глубины. Потому говорят о семье, Но, – будто бы мачеха, гарпия злая, О делах, о грибах, о соседях. Что кровных детей привечает, любя, Потому позволяют себе А золушку морит, к страданьям глухая, – Раствориться в случайной беседе. Сей мир лишь рабой хочет видеть тебя. Ибо мучает плотский итог – Россия, толкают тебя прямо в пропасть. Красный ящик и чѐрная яма. Так мало друзей, что готовы помочь, И ложится осенний листок Отбросивших страх, осторожность и робость, На ступеньку высокого храма. При первой беде не стремящихся прочь. – О, Господи, как отвести катастрофу? – Л у н н ы й п ря н и к Взываю в ночи, припадая к кресту. Сад яблочный. Зима. ВДНХ. Похоже, весь мир превратился в Голгофу, Мичурин чѐрный смотрит на дороги, А наша Россия подобна Христу. Их параллели утомляют ноги. В мозгу ветвится дерево стиха. Часовню возле сада вижу – вот *** Мистически-церковное мерцанье. В разнотравье, как в оправе, А дальше павильоны – эти зданья Всей земле окрест сродни, Массивны, и любое отдаѐт Средь полей, лугов, в дубраве Сладкозвучный жил родник. Помпезным Вавилоном... Повернѐшь – И к нему шли издалече Деревьев будет чѐрно-белый остров, Поколения века: Вороний грай сечѐт могучий остов Сил набраться после сечи, Реальности, покуда воздух пьѐшь. Слушать пенье ручейка. Зима, считаешь, связана с луной. Здесь прославились святые Ночной порой медовый лунный пряник Через веру и посты. Воздействует, мне кажется, на маятник, Здесь стоят совсем простые Что замирает, пестуя покой. Деревянные кресты. И хоть здесь сплошная стройка – Февраль в конце. И по ВДНХ Нет полей, дубрав, лугов – Привычно ты гуляешь по субботам. Жи́в ручей – струится бойко, И веришь над тобой текущим сводам Жи́в родник из родников! Небесным, что возникли без греха. Пусть теперь то разнотравье А сумеречный час едва ли ждѐшь. Лишь в низине теплит взгляд, Ночной? Конечно! Ибо пряник лунный – Здешних жителей поправит Чуть золотист, мучнист – пожалуй, лучший Он, родник, несущий лад. Из всех гостинцев. Ты его жуѐшь. И к нему припав однажды, Исцелится той водой Жуѐшь своей фантазией опять, И душой, и телом каждый, Ему совсем не нанося ущерба. Ибо тот родник – святой! Действительность, дарованную щедро, Пристрастно продолжаешь изучать. 81

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Виктор ЦЕБЕРЯБОВ Константин БЫЛИНИН г. Братск, Иркутская обл. г. Челябинск Художник. Член литературного клуба «У В. С. Сербского». Автор Член Комитета литературных объединений Челябинской 2 книг стихов: «Точка невозврата» (в соавторстве с М. Орловым области «Литера Артель». Лауреат второй степени 13-х и 14-х и П. Грызловым, г. Братск, 2010 г.), «Над линией и цветом» «Каслинских литературных чтений» (2014-2015). Лауреат первой (Чикаго, 2016). степени 11-го областного литературного конкурса «Прекрасен наш Союз» (2015). Дипломант второй степени всероссийского литературного конкурса «Моя Родина» (номинация поэзия, 2014). Автор книги стихов «Нарисованный город без лиц» О б н ов л е н и е (Челябинск, 2013). Снежинки – сказкой около печали иль упадая в вечную печаль... П ос м от ри … Ни дуновенья, чтоб не укачало, в полѐте снег и строг, и величав... Посмотри, мы не стали старше медных сосен клюющих высь, Непротивленье и не прозорливость – что дождями забилась в пашни всѐ, что нам дарит тихий снегопад. и в мою роковую жизнь, Кто до него так были говорливы – примолкли, чтобы как-то невпопад где блестят на весенних травах гроздья вызревшей вдаль росы, вдруг не вспугнуть то умиротворенье, где на листьях дерев шершавых, что как награду нам даѐт Господь. тает запах ночной грозы. Ведь всѐ когда-то сникнет, постареет, Если хочешь, могу присниться но никогда на Землю к нам из-под шелковистым ручьѐм земли, небес, что далеки нам и близки чтобы с тенью природы слиться не упадут снежинки-старики... там, где плещется луч зари. Увы Версия жизни Когда б не угроза последним числом Знать, что версия жизни моей не одна, и финиш за вздохом финальным – но быть может, она из немногих рифмовок, куда в моих мыслях меня б унесло выбивалась в созвучие летнего сна, как путников, вышедших в наледь?.. оставляя обтѐсанный ветром пригорок? Возник бы у кромок, что память хранит, Знать, что версия жизни моей не одна, несбывшимся так беспокоя; но быть может, она не цеплялась строкою но – их не убавил, быть может, они за небесный карниз, где стояла луна лишь вешки, пути нет без коих? с запрокинутой к звѐздам седой головою? А может, вернулся б на тот поворот, Знай, что версия жизни моей не одна! где надо бы было налево... И за стенкой пространства, Но был я так счастлив, как наоборот в квартире напротив – несчастливо в печке полено. Человек зарифмован в созвучие сна, Вернулся б ко всем, кто любили меня, в параллель, не придуманных Богом пародий. просить за разлуку прощенья; простить за просторы, что далью маня, мечтой всѐ пышней хорошели. Н ос т а л ь г и я Но жаждут стрелки, чтоб их отнесло Я хотел бы вернуться в деревню, туда, где лишь тлен циферблаты. обрамлѐнную тенью лесов, Хранит календарь роковое число – где пространство расписано трелью исчезнет листочек когда-то... белых птиц. И на выдохе снов Мне привиделось звонкое поле *** и тростинка природы в зубах – Я сегодня отпущен в неверие, то ли гром, то ли небо стальное, чтобы долго потом утверждать, то ли родинки звѐзд на руках? что вернуться – труды непомерные, и вторично не вспыхнет звезда. Мне приснились отцовские сени, Полоснѐт луч заката, так скованный где рыбацкая сеть паука кандалами пугающих туч – ловит воздух и запах растений, возвестит будто то, что не скоро мы и вечернюю тень мотылька. изберѐм в мыслях сторону ту, где простор пышет светом немеркнущим, Мне приснилось последнее лето, и стезя как струна пролегла; застеклѐнное гладью озѐр, где во всѐм друг о друге все сведущи, и затянутый выдох рассвета а глаза не пугаются глаз... над горбатыми спинами гор. 82

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Ольга ФОКИНА Татьяна ХАТИНА г. Усть-Илимск, Иркутская обл. г. Москва Член Союза журналистов России. Координатор творческого Член МГО СП России. Автор четырѐх книг стихов. объединения «СТИМУЛ». Автор 2 книг стихов и малой прозы. Лауреат и дипломант многих литературных конкурсов и Выпускница отделения журналистики филологического фестивалей, в том числе и фестивалей обществ инвалидов факультета ННГУ им. Н. И. Лобачевского. Звание «Лучший «Вместе мы сможем больше!», «Свобода – неволя». Автор слов журналист России». Победитель всероссийского конкурса гимна Смоленской АЭС и Фестивальной песни, написанной к «Восходящая Звезда», конкурса «Молодѐжь в лицах», десятой годовщине фестиваля работников атомной международных конкурсов-фестивалей «You’re super star», промышленности «Свет России моей» в Десногорске «Талант», проекта в Сан-Франциско. Смоленской обл. Книга Татьяны Хатиной «Святые родники» Член жюри городских конкурсов. Инициатор проведения, получила признание на Чернобыльском фестивале. В сценарист, ведущая культурно-значимых проектов в городе. Германии на книжной ярмарке во Франкфурте-на-Майне была отмечена и еѐ детская книга «Солнечные качели». Имя Татьяны Хатиной занесено в «Большую книгу Лауреатов 2014 года», где собраны все победители литературных конкурсов МГО СП России, и в сборник «Лучшие поэты и З а б ы т ы й п оэ т писатели России». (Поэт-банкрот) Порыв души, терзанье тела, Плачущий шут И в клочья снова весь блокнот, И вновь поэт занялся делом, Среди фарфоровых головок, Он то король, а то банкрот. Изящных ручек и тафты, Стоит Пьеро, он так неловок То обанкротит его Муза, В глазах пресыщенной толпы. То вновь изрядно наградит, Лицо бедняги и паяца, И вновь не спится с мыслью-грузом, Хоть золотом кафтан расшит. И вновь душа летит-шалит! Колпак смешон, и рассмеяться Исписан весь листок и руки, Ему в лицо любой спешит. Салфетки тоже впрок пошли, Плачущий шут, боль затаи. Какие творчества потуги, Сердце сжигает пламя любви. И рождены вновь миражи. Смейся, паяц, плачущий шут! Смеха и слѐз зрители ждут... Он ищет, мечется в порыве, И рифм поток летит в размер, В глазах обида иль мученье, Он снова в радостном надрыве, Как приговор – в руке цена. И вновь воодушевит пример. Души порыв и вдохновенье Вновь не исчерпаны до дна. Но шумом города разбужен, В раю бесценных безделушек И снова Муза за порог, Осколком призрачных витрин, И то, что наш поэт простужен, Стоит Пьеро в толпе игрушек, Обычным людям невдомѐк. А сердце трогает один... Ты не грусти, поэт забытый, Плачущий шут... Мелькнѐт вновь Муза на пути, Черкнѐшь в тетрадке деловито, У т р о в д е ре в н е Вернѐтся всѐ. Ты не грусти. Свежий запах смолы и гречишного мѐда, От бревенчатых стен веет тѐплой сосной. П р ощ е н и е На крыльце половик домотканого рода, Рядом ковш расписной, да бочонок с водой. Я прощаю вам зависть и подлость в поступках, Я прощаю вам желчь на жестоких губах, В кухне печка белѐная словно невеста, Я не слабая, просто иду на уступки, И томится картоха на круглом столе. Не хочу, чтобы память изныла в рубцах. Подходя, чуть фырчит растомлѐнное тесто, Пирогом угостит в полудѐнной жаре. Я прощаю вам грех, злость, пороки, измены, Ожидает гостей каравай пропечѐнного хлеба, Я прощаю вам всѐ, что прощает вам Бог. И с парным молоком Просто есть в этой жизни такие пределы, на припечке подойник стоит, Я желаю достойно пройти сто дорог. А в открытом окне солнца шар Я прощаю вам взгляды, паршивые сплетни, греет чистое небо, И препятствия те, что мешали идти, И в забытом ведре у колодца вода заблестит. Я прошу об одном, пусть лучи предрассветные В кухне старые ходики тихо свой день Помогают нам всем в полумрачном пути. начинают. На соседском дворе слышен жѐсткий удар Сбереги же нас Бог от такого падения, топора. Что не в силах уже приподняться с колен, На полу два котѐнка хвостом своей мамки Покажи нам святое своѐ направление, играют, Сбереги наши жизни от злых перемен. И звенит рукомойник, хозяйку зовѐт со двора... 83

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Ирина ИВАННИКОВА Оксана ЯГЛИНСКАЯ г. Рязань г. Братск, Иркутская обл. Окончила медицинский университет, работает врачом. Член поэтического объединения «Откровение», историк по Публиковалась во многих журналах, коллективных сборниках образованию, поэт и художник по призванию. Публиковалась и альманахах. Автор 3 книг стихов и прозы. во многих коллективных сборниках и различных региональных Лауреат международной литературной премии «Златая цепь» журналах, в том числе в журнале «Сибирь» (Иркутск). (поэзия для детей, 2015). Автор книги стихов. Н ов ы й г од у ж е с т у ч и т с я ! *** За любовь прощения не просят, В последний вечер декабря За любовь не укоряют – верь, Для счастья многого не надо, Мщения удары не наносят, Когда в домах огни горят Не желают призрачных потерь. И ждѐшь, как чуда, снегопада. Губы сжав, к другим не убегают, А старый год оставил след, Дверью хлопнув без оглядки – пусть! Который заметает вьюга. И глаза, стыдясь, не опускают, И ничего важнее нет, Вот и ты, пожалуйста, не трусь. Когда есть люди друг у друга! Этим чувством чудеса свершают, Тепло от пламени свечей, Безграничность вечности творя, Улыбок и ударов сердца. Совершенство духа обретают, А Новый год пока ничей. Открывая райские врата. Нам от него не отвертеться. *** Зима прядѐт седую нить, Мы не во власти порвать эти нити, В клубок наматывая числа. Крепко связавшие мир безупречный, И ничего не изменить, Как притяженье земного магнита И Новый год уже стучится! Минус и плюс закрепились навечно. Это пространство уже не пугает, Да и часы расставаний не вечны, Н ов ог од н и й в е т е р Пульса биение не умолкает, Узы, связавшие нас, бесконечны. То пожалует за ворот, То притихнет у ворот, То плутает в дебрях бород, *** То пугается бород. Безнадѐгой закралась весна В подворотнях оттаявших дней, То споткнѐтся на пороге, До чего одинока она То порог перешагнѐт, В веренице бессонных ночей. То метнѐт позѐмку в ноги, То пургой залепит в рот. Замирают сердца двух людей, Сокровенные чувства скрывая, То стучит в окно подолгу, Чередой мимолѐтных идей То во всю наляжет грудь, Оставляя надежду у края. Чтобы хоть разок под ѐлку Ветру дали заглянуть! Караулит засаленный снег Бедолага-зима у ворот, Замыкает мгновенный разбег Бабушка и снегири Бесконечный признанья полѐт. Гомонили до зари На рябине снегири. Голос Бабушка на них всегда Я повсюду внимаю твой голос: Любовалась в холода. Шепчет им вековая сосна, Напевает налившийся колос, Постучит шутя в окно, И мальчишки кричат у окна. А пернатым всѐ равно: Ручеѐк твоим голосом плещет, Теребят за гроздью гроздь И уставшее море шумит, Ягод, вымерзших насквозь! Устремившийся к радуге кречет Этим голосом с неба кричит. Пусть пируют снегири До рябиновой зари, Вечерами сверчок напевает, Соловей на закате свистит. Только некому давно Неужели такое бывает? Посмотреть на них в окно... Всѐ живое тобой говорит. 84

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год ПОЭЗИЯ ДОНБАССА……………………………………………………………………………………… ………… Оксана ЕГОРЦЕВА Ольга РЕВА г. Горловка г. Горловка Член Межрегионального СП, литобъединения авторов Член Межрегионального союза писателей и литобъединения Донбасса «Стражи весны» и Конгресса литераторов Украины. авторов Донбасса «Стражи весны». *** Пилигримы Луна. Безветрие. И ночь. На канонаду невзирая, Рассветным ветром гонимы, Со мною спит не просто дочь – Выходят в путь пилигримы. А целый Мир, и отблеск Рая. Закрыты лица от пыли, Зароюсь в волосы еѐ – На них морщины застыли. И сердце радостно стрекочет: Они идут безоружны. Родное солнышко моѐ, Им много в жизни не нужно. Что светит мне и днѐм, и ночью. Им много в жизни не важно – А по щеке бежит слеза, Всѐ было, и не однажды. Шепчу во тьму: «Окстись, не надо!» Всѐ будет также не ново. А за окном – нет, не гроза! – Зачем им лишнее слово? Наш город «поливают» ГРАДом. Как в штиль уснувшие волны, Они уходят безмолвны, Сокрыты тенью Энигмы. Примета времени И где-то там, среди них, мы. Кресты на окнах – времени примета, Точнее, не примета даже, данность. Заставка Больной вопрос остался без ответа – Ужель их не страшит такая «малость»: Белокрылым чѐтким клином Детей и женщин, стариков хороним, Из «всемирной паутины», Здесь каждый третий – чудом уцелевший, Из неведомой дали И детский плач, и раненого стоны, Прилетели журавли. И крик вдовы, от горя поседевшей! На экране, как на небе, Вдохновением к победе, Перекрѐсток Вдохновением к труду, Создающим красоту, На перекрѐстке двух миров По двое выстроились души: Чтоб смотреть и любоваться, Идѐт борьба добра со злом А потом часов двенадцать, И, равновесие нарушив, Как в полѐте над землѐй, Кровавый пир справляет Смерть Созидать проект любой. И упивается Содомом: «О, реки крови!.. Сколько жертв! Птицы тянутся к полѐту. А помните, был мир?» Я люблю свою работу. – Не помним... А заслуженный досуг – Журавлиный тѐплый юг. Мы – другие В ое н н а я ос е н ь Война, всѐ разделив на «до...» и «после...», Нас сделала другими навсегда. Снова холодно. Простуда. Середина сентября. У нас в домах уже нечасты гости, Мне бы вырваться отсюда А радость от того, что есть вода, Да на тѐплые моря. Есть свет и газ, и радиатор греет, Дана возможность новый день прожить. Скинуть в гальку босоножки И проплыть туда-сюда... Другими стали – чуточку добрее, Но у нас война. Бомбѐжки. И начали мгновения ценить. И не ходят поезда. 85

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Сергей КОСТЮК Ирина ГОРБАНЬ г. Горловка г. Макеевка Студент филологического факультета Донецкого университета, Член Межрегионального союза писателей, Союза писателей член литобъединения авторов Донбасса «Стражи весны». ДНР, Союза писателей России. Хочется верить… *** Хочется верить, что мы ещѐ тут. Мне победа давно не Нам подарили тугое удушье. снится: Грязного города чистые души Летаргический сон – Ищут спасения, прячась в сосуд. хапуга. Умерла на руках По капиллярам стекалось вино. синица Мы напивались пустыми глазами, И бомбѐжкой журавль Спорили, надписи ели листами, напуган. И забывались когда-то давно. Я давно не мечтаю Небо чернело, спускались пороки, вволю, Мы углублялись под землю, под ноги, Не живу, – существую И натыкались на собственный ген. тайно, На Луну каждый день Что ты успеешь за пару минут? не вою, Жизнь оставляет прожжѐнные тени, Словно тень, над собой Всѐ очень быстро. Мы так не хотели! летаю. Хочется верить, что мы ещѐ тут! Что за шабаш в горниле ада? Я видел сон... В летаргии моѐ Я видел сон о родине моей, спасенье. О месте, где сейчас дымят пожары, Мне бы выйти на волю А стали гул и свист среди полей надо, Всѐ наполняет своим эхом дали. Если в смерти есть во- Но видел я не это в своѐм сне, скресенье. А мир, покой в моѐм дворе родимом, И всю семью в одном большом окне, Что светит мне сейчас окутанное дымом. К а ж д ом у с в ое г о К а и н а И снилось мне, что я вернусь домой, Мой Каин, что же делать? Что будет всѐ как прежде в жизни нашей, И расцветѐт любимый город мой, Будь смелей. Не будет для меня на свете места краше. Закрой глаза – наощупь будет проще. Всяк осудивший *** по добру не ропщет, Захлѐбываясь знаками живых, руками убивая «москалей». Кривые корни прорастают в небе, Апостолам работы И на земле запутавшийся стебель на века, Пускает ветви к свету мостовых. Но в мозг не влезть, коль нет его в помине, Наперекор брезгливым языкам пусть кипарис и не родня Настало время строить стратосферу! осине, Восстань, Пророк, в мою гнилую эру Но доля у Иуды И прикажи восстать своим волкам! не легка. Голгофа. Дорогами потянутся стихи, Крест. Промчится эхо по закрытым залам, По всей земле кресты... По радио, по новостным каналам, А каины живут А мы сгорим за старые долги. и убивают. Не помогает И я держу корону у виска, и вода живая, Чтоб впредь меня не видели избитым как ни сложи Словами (Досками!), у ног скупой элиты, молитвенно персты... Что смотрит на планету свысока. 86

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Иван НЕЧИПОРУК Владимир СПЕКТОР г. Горловка г. Луганск/Бад -Зоден Член правления Межрегионального союза писателей и Сопредседатель Правления Межрегионального союза исполкома Международного сообщества писательских союзов. писателей, член Президиума Международного литературного Член Союза писателей России, руководитель литобъединения фонда. авторов Донбасса «Стражи весны». Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». *** Облака плывут с востока, *** И державен их поток. Вздыхает город вороном Безразлична им морока – При тающей луне, Запад прав или Восток. Душа его окровлена ́ И боль в ночи сильней. Им, наполненным дождями, Важен только свой маршрут И неба риза звѐздная Над полями, над вождями, Тускнеет от тоски, Что пришли и вновь уйдут. Когда порою позднею Разрывы так резки. *** Зарниц мерцают факелы, И, в самом деле, всѐ могло быть хуже. – И как в тревожном сне, Мы живы, невзирая на эпоху. Бросают жребий Ангелы И даже голубь, словно ангел, кружит, О гибнущих в огне. Как будто подтверждая: «Всѐ – не плохо». Хотя судьба ведѐт свой счѐт потерям, *** Где голубь предстаѐт воздушным змеем... Не осталось слѐз и выть не хочется, В то, что могло быть хуже – твѐрдо верю. Но покоя не было и нет. А в лучшее мне верится труднее. Ночь приходит – старая наводчица, Шлѐт координаты на рассвет. *** И летят предательские пули к нам – Какою мерою измерить Чѐрные посланники вражды. Всѐ, что сбылось и не сбылось, Но стоит Донецкая республика, Приобретенья и потери, Смотрит смело сквозь пожаров дым. Судьбу, пронзѐнную насквозь А народ не устаѐт надеяться Желаньем счастья и свободы, (Хоть и чѐрен времени потир), Любви познаньем и добра?.. Значит – наважденья перемелются, О Боже, за спиною – годы, Значит – не забыто слово Мир. И от «сегодня» до «вчера» Как от зарплаты до расплаты – *** Мгновений честные гроши. Край запуган мой, но светел, Мгновений, трепетом объятых, За душой не держит зла. Впитавших ткань моей души. Я вдыхаю вольный ветер А в ней – доставшийся в наследство С лебедой напополам, Набросок моего пути... Где река потоком скорым Цель не оправдывает средства, Бьѐтся в скальность берегов. Но помогает их найти. Я впиваюсь в город взором С терриконовых горбов, *** Выжить... Наслаждаюсь этим краем, Отдать, Горизонтом без границ. Получить, Я над городом взмываю Накормить. Вместе с вереницей птиц. Сделать... Успеть, *** Дотерпеть, Здесь нужно дышать осторожно, Не сорваться. За гласностью – страстный надзор. Жизни вибрирует тонкая нить, Где социум сложный и ложный, Бьѐтся, как жилка на горле паяца. Где время пугливо до дрожи, Выжить, Где строгие взоры в упор. Найти, Тебя не спасѐт андеграунд, Не забыть, Софитов притушенный свет... Не предать... Где битвой становится раут Не заклинанье, не просьба, не мантра. Тебе нужно выстоять раунд, Завтра всѐ снова начнѐтся опять. Иного пути просто нет. Это – всего лишь заданье на завтра. 87

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год П ер ес т а ло б и тьс я с ер дц е Ан а т оли я Го рб уно в а Сибирская литература понесла невосполнимую утрату: не стало поэта и прозаика Анатолия Константиновича Горбунова. Он родился 16 марта 1942 года в деревне Мутиной Киренского района, на Лене-реке. Вырос в большой семье, рано познал трудовую жизнь. Входил в литературу Анатолий Горбунов непросто. Поначалу в Иркутске к нему относились настороженно и не стремились печатать. Тогда Горбунов отправил рукопись в Москву на конкурс им. Николая Островского, занял одно из ведущих мест и получил Почѐтный диплом. Услышал сообщение по радио и не поверил в эту странную, как ему тогда казалось, весть. Но в 1975 году в Москве, в издательстве «Молодая гвардия», вышла его первая книга «Чудница», с предисловием известного русского поэта Дмитрия Ковалѐва, который писал: «На зональном семинаре молодых писателей Восточной Сибири и Дальнего Востока стихи молодого иркутянина Анатолия Горбунова стали открытием для меня и моих товарищей, стали той нечаянной радостью, которую всегда ждѐшь от подобных семинаров и которые не всегда, к сожалению, находишь. Явный сибирский говорок, живая народная струя, отозвавшаяся песенно-военная и послевоенная жизнь в сибирском преломлении, очень искренне сказанная правда о ней наглядно свидетельствовали, что перед нами человек, бесспорно одарѐнный, что он может развиться в недюжинного поэта». И ведь как в воду глядел Дмитрий Ковалѐв, предсказывая судьбу А. Горбунова. Сибирский, русский поэт Анатолий Горбунов стал одним из лучших поэтов не просто огромного сибирского пространства, он превратился в поэта всероссийского масштаба. Известный поэт-фронтовик и главный редактор альманаха «Поэзия» Николай Старшинов в «Комсомольской правде» 23 декабря 1979 года в статье «Достойны имени поэта» написал о молодых, которые, действительно, достойны таковыми быть, и советовал критикам обратить на них внимание, называя среди других и Анатолия Горбунова из Иркутска. В счастливом 1975 году в Восточно-Сибирском книжном издательстве у молодого поэта была опубликована вторая книга стихов с тем же названием «Чудница». И ещѐ он стал участником VI Всесоюзного совещания молодых писателей. Вслед за «Чудницей» вышли в свет книги: «Осенцы» (1980), «Звонница» (1985), «Перекаты» (1988), и многочисленные сибирские читатели убедились, что в Иркутске появился самобытный поэт, «живописатель тайги и рек сибирских», как сказал о Горбунове критик Павел Забелин, поэт, по словам другого критика, Надежды Тендитник, «преданный началам русской жизни, природе и языку». Эта преданность выразилась в том, что главным в творчестве стало воспевание Сибири – еѐ первозданной природы и неторопливой деревенской жизни – с одной стороны, и тема оставленности родной земли, великого исхода из деревни еѐ тружеников в 1960–70-е годы. Поэт и в городе смотрел на мир взглядом деревенского человека, его лирический герой свидетель и участник начинавшегося разора сельского и таѐжного уклада. В трудный исторический период 90-х годов вместе с ленской Сибирью поэт объял сердцем и всю Россию, еѐ неисчислимые беды. Он не молчал, как это случилось с другими литераторами. Его ранили и «зарастающий крапивой завод», и «храм культуры… превращѐнный в кабак», и то, как «полегли удалые сыночки по афгано-чеченским фронтам». Заметно менялась интонация стиха, врывались иронические, сатирические ноты, тяжелел вместе с жизнью и характер лирического героя... В эти годы А. Горбунов сотрудничал с газетами «Земля», «Родная земля», «Русскiй Востокъ», журналом «Сибирь», выступал с острыми материалами, публиковал поэмы «Пастух», «Сибирь», «Деревня» и др., где мало пейзажной лирики, больше событий и есть попытки исторического охвата эпохи. В последнее десятилетие иркутский поэт стал частым автором журнала «Наш современник» А. Горбунов успешно работал и в жанре прозы. Проблемам сибирской природы посвящена книга очерков «Тайга и люди» (1982), появились рассказы, побывальщины, сказки, вошедшие затем в книгу «Рыбаки-охотники» (2008), в которой предстали красочные образы сибирской природы, колоритные характеры жителей сибирской глубинки. Испытывая большие финансовые трудности, в перестроечные и прокатившиеся тяжѐлым катком по его жизни последующие годы, Анатолий Горбунов, всѐ-таки, издал два фундаментальных тома избранных стихов «Сторона речная. Стихи и поэмы» (2004) и «Любовь земная. Стихи разных лет» (2013), в которых предстал поэтом высоких русских смыслов и удивительной душевной и творческой стойкости. Несколько книг стихов и сказок для детей – «Журчинки» (2000), «Ключики-замочики» (2005), «Серебряное эхо» (2006), «Родины свет» (2011), «Северное сияние» (2014) и др., публикации в журнале «Сибирячок» – сделали Анатолия Горбунова признанным детским поэтом и пополнили библиотеки города и области. Творчество замечательного поэта и прозаика отмечено Всероссийскими литературными премиями: «Имперская культура», П. П. Ершова, в том числе дважды – премией Губернатора Иркутской области. Светлая память о писателе многогранного таланта навсегда останется в сердцах читателей, библиотекарей, учителей, друзей по творчеству. Владимир Скиф, Альберт Гурулёв, Михаил Трофимов, Валентина Семёнова, Анатолий Байбородин, Валентина Сидоренко, Татьяна Суровцева, Валерий Хайрюзов, Семён Устинов, Василий Козлов, Олег Слободчиков, Юрий Баранов, Александр Лаптев, Иван Козлов, Александр Семёнов, Андрей Антипин, Геннадий Аксаментов, Александр Донских, Николай Зарубин, Иван Комлев, Анатолий Змиевский, Александр Никифоров, Виталий Сидорченко, Владимир Скурихин, Александр Обухов, Владимир Максимов, Василий Забелло, Галина Афанасьева- Медведева, Владимир Корнилов. 88

Северо-Муйские огни №6 (58) ноябрь-декабрь 2016 год Северомуйск – 2016 89

Chkmark
The end

do you like it?
Share with friends
Prev
Next

Reviews