"Северо-Муйские огни"№4 (51) июль-август-сентябрь 2015 г

Журнал писателей Северомуйска Учредитель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаётся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная»
8
Просмотров
Журналы > Творчество
Дата публикации: 2016-06-03
Страниц: 88
1

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Если даже всего два человека, разные – по возрасту, призванию, религии и духу, приходят к одной идее, то эта мысль уже заслуживает внимания. В. Кузнецов  № 4 (51) июль-август-сентябрь 2015 Журнал писателей Северомуйска Учредитель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаётся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная»   Г л а в н ы й р е д а к т о р В и т а л и й К у з н е ц о в [email protected]  Зам. главного редактора по связям с общественностью Т а т ь я н а Л о г и н о в а Зам. главного редактора по международным литературным связям Н и ко л а й Т и м о хи н Консультант по международным литературным связям Ел е н а Думрауф-Шрейдер Заведующий отделом критики Ва л е р и й К и р и ч е н ко Заведующий отделом публицистики А л е кс а н д р Ш е р с т ю к Заведующий отделом прозы Ев г е н и я Р о м а н о в а Заведующий отделом поэзии А л е кс а н д р К о б е л е в Заведующий отделом культуры Т а т ь я н а Л а п а х т и н а   Л и т е р а т ур н ы й э к с п е р т н ы й с о ве т  Ба йб ор оди н Анатолий Григорьевич, прозаик, публицист, член Союза писателей России, исполнительный редактор альманаха «Иркутский Кремль» – г. Иркутск. Ба тра ч е нк о Виктор Степанович, поэт, публицист, кандидат технических наук, доцент ВГПУ, зам. председателя правления общероссийского Союза военных писателей «Воинское содружество» – г. Воронеж. Бил ьт рик о ва Елизавета Михайловна, поэт, член Союза писателей России – г. Улан-Удэ. Бо рыч е в Алексей Леонтьевич, поэт, член Союза писателей России, кандидат технических наук – г. Москва. Бра ги н Никита Юрьевич, поэт, член Союза писателей России, доктор геолого-минералогических наук – г. Москва. Го рб у н о в Анатолий Константинович, поэт, прозаик, член Союза писателей России – г. Иркутск. Зорк и н Виталий Иннокентьевич, профессор ИГУ, Заслуженный работник культуры РФ, член Союза писателей России, член Союза журналистов России, действительный член Петровской академии наук и искусств – г. Иркутск. К ор н ил ов Владимир Васильевич, поэт, прозаик, публицист, член Союза писателей России, член Союза журналистов России, член Международной Гильдии писателей – г. Братск, Иркутская обл. Орл о в Максим Томасович, поэт, член Союза писателей России - г. Братск, Иркутская обл. Ру мя н це в Андрей Григорьевич, поэт, публицист, член Союза писателей России, Народный поэт Республики Бурятия, действительный член Петровской академии наук и искусств – г. Москва. Ски ф Владимир Петрович, поэт, секретарь правления Союза писателей России – г. Иркутск. Ха р ит о но в Арнольд Иннокентьевич, публицист, прозаик, член Союза российских писателей, член Союза журналистов России, Заслуженный работник культуры РФ – г. Иркутск. Чепров Сергей Васильевич, поэт, публицист, член Союза писателей России – г. Темрюк, Краснодарский край.  Редакция просит читателей обращаться с пожеланиями и отзывами, а также с рукописями своих литературных произведений. Рукописи не рецензируются и не возвращаются. Редакция вступает в переписку только с теми авторами, материалы которых приняты к публикации. За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с мнением редакции. Фото на страницах обложки – из архива редакции. Адрес редакции: 671564, Бурятия, Северомуйск, улица Геологическая, 2. Тел.: 8 9024582889; 8 9085957230 E-mail: [email protected] Подписано в печать 29.09.2015. Формат А4. Стр. – 88. Печать офсетная. Бумага офсетная. Тираж 500 экз. Отпечатано в типографии «COPIR», г. Новосибирск.  © Северо-Муйские огни Авторский литературный журнал Издаётся с июня 2008 года 1

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Содержание  Приветственная страница  Об ра тн ая св язь Возвращаясь к истокам…….………….…..……………….…….……………………………………….…..……3 Анжелла Седых. Осенняя какофония. Эссе…………….…….…………………………………………….……4 В г ос т ях у Ж ур на ла Журнал «Новый Свет». Михаил Спивак (продолжаем знакомство)……………………………………...….…..…5 През ен та ци я Виктор Калинкин. Инсталляция из Жёсткой памяти…………………………………………………………....6 Критика  Александр Бойников. Мыльные пузыри тверской словесности…………………………..….…………………7 Валерий Кириченко. В тупиках эпатажной поэзии.………………………………………………...………….10 Публицистика  Александр Шерстюк. Эскин А. VS Эскин Б., или Когда раскаляются сердца…………………………..…....…13 При ва л н а п оэ т ич е ск о й тр оп е Татьяна Михайлова. Молчание солдат…………………………………………………………………………16 Елена Попова. Русское слово живёт и будет жить!…..………………………………………..…………………19 Александр Федюкович. Стихи…….…...……………………….……..…………………………………..……..20 Проза  Анатолий Байбородин. Братчина. Повесть………………………………………………………………..……21 Олег Слободчиков. Двойной карамболь. Повесть (продолжение, начало в №5/47/2014) …………………...…..…..36 Мартин Тильманн. Моё босоногое детство. Рассказ………………………………………………………….…42 Михаил Лазаренко. Развод по-приваловски. Рассказ…………………..…………………………………….…44 Виктор Калинкин. Очередные мысли. Рассказ…………………..………………………………………………48 Анастасия Шпунтова. Пути Господни неисповедимы. Рассказ…………………………………………...……49 Юрий Коломиец. «Сиреневый туман». Рассказ…………………………………………………………..………54 Юлий Стоцкий. Нелегальные маршруты. Рассказ………………………………………………...……..………55 Юрий Моргунов. Не услышали. Рассказ……………………………………………………..…………..………56 Вадим Росс. Легенда о Лунном озере. Рассказ……………………………………………………..……………57 Валерий Румянцев. Одна из загадок творчества. Рассказ………………………………………………………58 Елена Думрауф-Шрейдер. Осенняя история про ежат... Рассказ……..……………...………...………………64 Василий Бабушкин-Сибиряк. Слоник на счастье. Рассказ………….………………………………….………66 Никита Николаенко. Отдых писателя. Рассказ………………………………………………….………………69 Александр Змушко. Джаспер и Эмили. Рассказ………………………………………………....………………72 Поэзия  Анатолий Горбунов. Костёр на проталине. Поэма………………………………………….………….……….74 Александр Шерстюк. «Себе нерукотворный монумент...»………………….……..……….……………..……..79 Алексей Борычев. Из новых стихов………………………..…………………………………………..…….…81 Татьяна Тетенькина. «В каштановой стране...»……………………………………………………………....…82 Сергей Шилкин. «Я люблю Ленинград, ни на что невзирая!»…………………..……………….…………….83 Владимир Тарковский. «Когда пройдёт весь дым...»……………………………………….....…..……………84 Олег Селедцов. «Сольюсь душою с песней журавлиною...»…………………………………………………..85 Анатолий Крыловец. «Хмель отшумит, утихнут звуки дня...»…………………………………………….……86 Сергей Михайлов. «Я вижу мир, забытый поневоле...»……………..…………………………………………87 Тв орч ес ки й с о ве т жу р нал а ……………………………………………………………………………...….88 2

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Литературе так же нужны талантливые читатели, как и талантливые писатели. Самуил Яковлевич Маршак   … самая лучшая критика – это письма читателей. Валентин Распутин  Возвращаясь к истокам  Течёт, неспешно несёт свои воды сибирская река-красавица Лена, со всеми её многочисленными притоками. Один из притоков – своенравная Киренга. В отличие от тёплой спокойной Лены вода в ней холодна и необыкновенно прозрачна. Чистоту эту можно сравнить только с чистотой русской души и русского языка, порадовавших ценителей литературы на фестивале «Приленские самоцветы», прошедшем 4-5 июля в Казачинско-Ленском районе Иркутской области. Главные идейные вдохновители и организаторы фестиваля – председатель Совета общественного движения «Моя земля» Наумов Николай Павлович и его заместитель Добрынина Валентина Иннокентьевна. Четыре года назад они решили собрать разбросанные по большим и малым городам творческие самодеятельные коллективы Приленья, пригласив их на казачинскую землю. Помощь в проведении фестиваля оказали Потапов Игорь Николаевич, глава Казачинского поселения, и Филимонова Татьяна Алексеевна, заместитель мэра по социальным вопросам. Прошло время, и необычные по форме и цвету духовные сибирские самоцветы засверкали ещё краше, ещё ярче заискрились грани их многомерного таланта. Мысль о введении в рамках фестиваля поэтической номинации долго вынашивалась, зрела… Два сборника стихов самодеятельных авторов Казачинско-Ленского района «Перекаты Киренги» и «Родники откровений» – своеобразная точка отсчёта плодотворного литературного сотрудничества. Да, определённый багаж накоплен. Что же с ним делать дальше? У кого и как учиться? Так, в число «завсегдатаев» фестиваля вошли поэты-киренчане, а в этом году к ним присоединились мастера слова из города Усть-Кут. Фестиваль народного творчества объединил настоящих мастеров разных направлений. Глаза разбегались от изделий из бисера и связанных крючком и на спицах, от фоторабот и искусной резьбы по дереву… Притягивали взгляд написанные маслом и акварелью картины, услаждали слух народные песни и стихи, ставшие настоящим гимном нашей природе. Девушки, одна краше другой, дебютировали в конкурсе «Приленская красавица-искуссница». Хозяева продолжавшегося два дня праздника встречали дорогих гостей хлебом-солью, столы ломились от снеди, а в концертных залах долго не смолкали аплодисменты. От «Города мастеров» поэтическая и музыкальная братия двинулась дальше и побывала во многих приленских населённых пунктах: д. Тарасово, д. Ключи, п. Улькан, п. Магистральный, с. Казачинское. Ехали, торопились. Интуиция не обманула – жители, встав до первых петухов и пораньше управившись с работой на огороде, спешили в клуб послушать самодеятельных артистов. А бывало, и сами что-то исполняли – по-простому, по- деревенски, да с какой любовью!.. До глубины души потряс литературный Киренск, хотя сами любители изящной словесности из этого города называют его чуть по-другому – Киренск литературный. Это заслуживающее внимание литературное объединение, возникшее на базе Межпоселенческой библиотеки муниципального Киренского образования. Валентина Иосифовна Инёшина, заведующая библиотекой, взяла под свою незримую опеку тех, кто верен исконно русским традициям в литературе. Её помощники – Красноштанова Ангелина, специалист по краеведческой работе, и Антипин Семён, специалист по информационному обслуживанию. Самобытно и неповторимо творчество их землячки Хохлачёвой Ирины. Ирина – библиотекарь села Кривошапкино. А ещё она – поэт-песенник, несущий в стихотворных строках любовь к деревне, дорогой сердцу малой родине. Песни исполняет сама, без музыкального сопровождения. Пение а-капелла заставляет слушателей замирать и внимать чудесному голосу исполнителя и незримо присутствующей мелодии. С изучением родного края связано творчество ещё одного поэта, Кожина Сергея, отразившего в своей поэме жизненный путь первопроходца Сибири Ерофея Хабарова. Сергея без преувеличения можно назвать мастером на все руки. Он работает учителем в коррекционной школе-интернате, давно увлекается декоративно-прикладным творчеством и является хозяином единственного в своём роде музея. В музее хранятся нехитрая деревенская утварь, предметы домашнего обихода – всё то, что осталось нам в наследство от наших прабабушек и прадедушек. Собирал по крупицам. Ездил по заброшенным деревням, раритеты отмывал, бережно упаковывал… Бывало, что их приносили люди добрые, узнав о чудачествах мастера по дереву. Приятно представить ещё одну участницу фестиваля – Седых Анжеллу. Эту поэтессу и прозаика запомнить нетрудно, в её имени две буквы «л». «Моё имя с родинкой», – говорит сам автор. Анжелла – педагог, преподаёт русский язык и литературу, светскую этику и некоторые другие дисциплины. Произведения начинающего литератора наполнены философскими размышлениями. 3

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год На фестивале, в библиотеке бамовского посёлка Магистральный состоялась презентация сборника киренчан «Пороховая память». В сборник вошли стихи, проза, а также документальные свидетельства жизни и военных подвигов сибиряков. В выборе места презентации нет ничего удивительного. Здесь ведёт кропотливую работу клуб любителей поэзии «Свеча», руководит которым Огаркова Надежда Алексеевна, человек творческий и неугомонный, с которым уже знакомы и постоянные читатели журнала «Северо-Муйские огни». Земляки Надежды Алексеевны наш журнал читают с большим интересом, с нетерпением ждут каждого нового выпуска и чрезвычайно гордятся тем, что на его страницах опубликованы и произведения их поэтической наставницы. Вслушайтесь в мелодичность названий вокальных групп и самодеятельных коллективов «Полюшко», «Рябинушка», «Реченька». Не от них ли пошла русская поэзия? Не от шелеста ли осенних листьев? Не от журчания ли речушек? Русская душа всегда была поэтична. Настало время вновь обратиться к своим родовым корням, к истокам национальной культуры. В селе Казачинское удивили колодезные журавли: где ещё такое чудо встретишь? А у деревни Ключи, прямо на берегу реки, участников фестиваля ждал сюрприз – настоящая рыбацкая уха и аппетитный пирог с поспевшей к началу июля жимолостью. Весело потрескивали в костре сучья, лёгкий дымок отпугивал комаров и мошку. Николай Павлович Наумов оказался не только организатором мероприятия, но и, как говорится, ходячей энциклопедией. Влюблённый в таёжные места, он мог часами о них рассказывать. А сколько привелось ему за жизнь собрать частушек, пословиц и поговорок! Любезно делился знанием фольклора, интереснейшей информацией по краеведению. Неуёмная энергия и оптимизм хозяина передавались всем участникам фестиваля, которые щедро дарили друг другу и гостеприимным сельчанам своё неиссякаемое, как глубокий родник, творчество, да не просто щедро, а со всем размахом русской сибирской души!.. Возвращение к истокам питало их живительной силой, а над притихшей, словно подслушивающей напевную речь ночной рекой ещё долго не смолкали людские голоса.  Елена ПОПОВА, собственный корреспондент, г. Усть -Кут, Иркутская обл. _________________________________________________________________________________________________   Анжелла СЕДЫХ г. Киренск, Иркутская обл. Учитель русского языка и литературы, внештатный корреспондент газеты «Ленские зори». Член творческого объединения «Киренск литературный», автор сборника стихов и прозы «Сердце битком». О с е н н я я к а к оф он и я  Эссе  Осенние палые листья словно постояльцы на наших дворах. То заглянут бесцеремонно в окно, прильнув своим слабым холодным тельцем к раме. Смотрят, восхищаются или расстраиваются – кто знает, что у них на уме. То окажутся на крыльце, чтобы отдохнуть на домашнем половичке, а при удачном стечении обстоятельств пропутешествовать, как на рессорах повозки, на чьих-нибудь каблуках и подошвах на порог, в тепло, к печке. То сойдутся кучкой вдоль дороги; на трассу нет желающих выйти – затопчут. Теснятся, шуршат себе, дышат на сквозняке и жмутся друг к другу при движении улицы. А то устроят целые селения, как цыгане, прямо на виду у всех. И ничего, живут до Покрова, пока не накроет их с головой зимним пуховым одеялом. Когда залягут – не слышно, только весной уж и следа не найдёшь. И всё же странные эти листья: живут негласно, а умирают – говорят во весь голос, ярко, значительно. Да и былинки им под стать. Уж сколько у именинницы осени их, разномастных! На всех мудрости хватит. И обрядить сумеет, во что пожелаешь. Пряжей Богородицы – лёгкой паутинкой – заплетёт рощицы. Рыжей бестией выстелет луга, бурыми, медными озёрцами разольёт пучки какого- нибудь репейника, соломенными шляпками прикроет сгорбленные борщевики. Глядишь, нагрузит дорогими коралловыми бусами кусты рябинника, а то накинет на плечи бузины запылённый старомодный полушалок. И чего только не отыщется в дорожном несессере осени! Но стянуто волокушами в тугой пояс сено. Оттого скривятся в стоге стебельки подорожника, по-чёрному загорюет взъерошенная крапива, потечёт жёлтой струёй солома. Сомнёт тугими жердями льняные отрепья. И взгрустнётся при виде умирающей ковыль-травы. Такая какофония, казалось бы, лишённая всякого смысла и благородства, повсюду. Да только так ли это? Затяжным дождём наповадится в гости октябрь- листопадник. Осенней музыкой закружит лист, разбросает. Духмяным запахом напоит воздух. Чистыми, далёкими, долгоиграющими звуками наполнит пространство. Всё в одном ключе. Всё к месту. И жизнь с её переменами мест едет на попутках через осеннюю гостиницу, зимний постоялый двор, весенний новострой, летний шатёр ко благости. 4

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Ж ур н ал « Н о вый С ве т » . Ми х аил Сп и в ак ( п р о д о л ж а е м з н а к о м с т в о )  Уехать – не значит забыть  Михаил Спивак родился в Кузбассе, служил в Израиле, сейчас живёт и пишет в Канаде  Охота к перемене мест у писателя, публициста, члена Союза журналистов России, редактора газеты, программиста, тренера шахматистов Михаила Спивака появилась много лет назад, когда уважаемый Михаил Анатольевич был просто первоклассником Мишей. Вот тогда, оставив в кемеровской школе портфель, мальчик отправился не домой, а в деревню Осиновка. Нашли Мишу в садовом обществе «Азот», вернули домой, взяв слово, что впредь он не станет путешествовать в одиночку. О первом «побеге» из дома с улыбкой поведал отец Михаила Спивака, которого на днях радушно встречали писатели в стенах Дома литераторов Кузбасса.  …В двадцать лет Михаил вновь уедет из отчего дома. Уже за тысячи километров, в Израиль, по студенческой программе для поступления в израильский вуз. Там не было ни родных, ни знакомых. Но было желание не столько мир посмотреть, сколько себя показать. И самому себе доказать, что он может прожить без родительской помощи. Михаил вырос в замечательной, благополучной семье, был благодарен за счастливое детство и школьные годы своему отцу Анатолию Владимировичу и маме Розе Григорьевне. Кроме школы, успел полтора года проучиться в политехе. – В Израиль я отправился с чемоданом под мышкой и 70 долларами в кармане, – рассказывает сегодня Михаил. Сейчас ему 41 год. Последний раз в родном Кемерове был в 2007 году. Хотя, как говорит с присущей ему доброй улыбкой, с живущими здесь родителями, братом и его семьёй встречается почти каждый день. Благодаря интернету. Однако никакие умные технологии не заменят объятий, рукопожатий, реального общения. Накануне Михаил встречался с одноклассниками, а вот теперь его обступили неравнодушные писатели. Кстати, инициатором этой тёплой встречи стал член правления Кемеровского отделения Союза писателей России Сергей Павлов. И он же от имени всех подарил Михаилу (в Канаде его зовут Майком) симпатичного мишку-игрушку. На одного Михаила в семье русского канадца прибудет: 13-летнего сына писателя тоже зовут Мишей. Он, как и папа, пробует себя в литературном творчестве. Миша, отлично владея русским языком, переводит тексты. Специально для сына Михаил Спивак написал третью книгу «Приключения дона Мигеля Кастильского и визиря Иерусалимского в Испании». – А как называется ваша первая книга? – спросила я Михаила Анатольевича. – «Тыловые крысы, или Армейская одиссея Сёмы Шпака». Случилось это уже после демобилизации из израильской армии. Туда я попал с гауптвахты. На неё – по нелепой случайности. В общежитии, где я обосновался, хулиганили мальчишки: кидали зажжённые спички в почтовые ящики. Вот так и сгорела моя повестка о перенесении даты призыва в армию. И поскольку я не явился раньше, чем было указано в первой повестке, меня арестовала гражданская полиция на основании запроса военкомата. Затем меня передали военной полиции, а те определили на гауптвахту, где я просидел сутки, откуда меня выгнали, как симулянта, потому что, согласно их вердикту, я «имитировал дезертирство, хотя на самом деле его не совершал». Когда я потом рассказывал об этом и других парадоксах, случившихся в армии не только со мной, все смеялись. Нелепых и забавных историй становилось всё больше. Я объединил их. Получилась книга. Так я и обречён был стать писателем.  Пока у Михаила Спивака четыре книги. По собственному признанию, в последнее время пишет меньше, чем читает. Читать чужие романы, повести, рассказы – его прямая обязанность как заместителя редактора журнала «Новый свет». Это первый в Канаде печатный русскоязычный литературно- художественный журнал. Сразу после выхода в свет в 2013 году журнал завоевал интерес и читателей, и авторов по обе стороны океана. – Когда уезжаешь, это не значит, что порываешь, – не раз скажет Михаил в Доме литераторов. В подтверждение его слов тот факт, что членом Союза журналистов России Михаил Спивак стал в Кузбассе. А в Канаде, под флагом с кленовым листом он ещё и газету редактирует. «Перекрёсток Виннипег». Виннипег это город, где, как говорит Михаил, родился Винни-пух. Тот самый. В газете, которую Михаил принёс в Дом литераторов, я с интересом прочла статью Спивака «Юные соотечественники встретились в Сочи». Весной этого года в Сочи проходили первые всемирные игры юных соотечественников от 12 до 15 лет, посвящённые 70-летию Победы. Приехали ребята из 34 стран. Канаду представляла команда из одарённых шахматистов под руководством тренера Михаила Спивака. А среди ребят был Миша Спивак- младший. Про то, что 9 Мая в России великий праздник, он знает. Как знает и то, что прообразом героя книги его папы «Дебошир» стал прадед. И вообще, книжные магазины, библиотеки в Канаде не пустуют. Так что имя Михаила Спивака там знают. Узнали его и на малой родине, в Кемерове. Повезли в Лесную Поляну, на Красную горку. Он удивлялся и восхищался, как изменился город за последние годы. Только люди остались прежними: гостеприимными, добрыми, открытыми. Как и сам Михаил Спивак.  Га ли н а Б АБ А Н АК О В А 5 августа 2015 | Газета «Кузбасс» 5

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год  Виктор Калинкин. Инсталляция из Жёсткой памяти В издательстве «Союз писателей» вышли два сборника повестей и рассказов Виктора Калинкина: «Инсталляции из жёсткой памяти» и её версия для старшеклассников «На свободную тему».  Среди произведений, вошедших в сборники, Читатель встретит русскую прозу разных форматов и направлений: военно-историческую и патриотическую, об охоте и о природе, с элементами грусти, юмора и «фэнтези», о любви, о жизни наших современников и т.п. Отрывки из некоторых произведений, вошедших в книгу «Инсталляции из жёсткой памяти», дают представление о содержании:  Из рассказа «Холостой маршрут»: …На сцену с «дурным» голосом врывается «русский пегий» кобель с бело-чёрно- коричневым окрасом. Летит метрах в пяти в стороне от лисьего следа по запаху, отнесённому ветром. На вираже, не сбавляя скорости, рвёт когтями траву и мох – всё это летит в мою сторону – и так же быстро исчезает… Из рассказа «Сверчок»: ...Народ карасей разобрал, дно почистил и ушёл, а нам осталось запруду починить и в другой раз закрыть. Сверчок возьми, да запищи. А был он у Фили в мешочке, а мешочек тот – на бечеве на шее. Он его хвать, погладил и… сам почернел весь, в глаза смотреть страшно, завыл, зашатался и в пруд с плотины-то – головой! Помог я, жердь сунул, вышел он, и всё слышу – ох да ах. А руки пустые. Вопрошаю: «А тварь-то безбожия где?» Он огляделся, пальцы растопырил: «Утоп… да и не нужен он боле», – и рукой махнул, да так широко-о: по всему небу... Из повести «Шелест знамён»: – Офицеры сказывали, спозаранок будить не станут: егерям не привыкать ночь на линии под кустом лежать да армию стеречь: днём отоспятся. Велят своим ремонтом заняться, замки смазать да штыки наточить, а тебе, Артём – молодого учить... Чтоб рубахи чистые не трогали, а у кого нет – постираться, – унтер бросил палочку в костёр, выпрямился и, глядя в небо, обратился ко всем: – Ну что, служивые, споём нашу печальную да на звёзды русские поглядим, пока можется... Из повести «Ты пропой, кукушка, мне»: …Тревожным августовским вечером у железнодорожного переезда из вагонов выгрузился стрелковый полк и всю ночь ускоренным маршем догонял убегающий багровый закат, оттесняя на обочину встречный поток беженцев… Из повести «Окончен бал...»: …Лёг поудобнее и выпустил дым в небо… заметил точку – там, в вышине, парил кругами орёл – усмехнулся и сам себе отпустил гордую шутку: «Во-во!.. Буду, как он!..» – что пробудило в нём провальную тоску... Из повести «Бесёнок под сердцем, или Огни Питера»: ...Как только справился с коротким шоком, вижу, Кристина, крайне приблизившись, вот уже несколько секунд заглядывает в мои глаза и, замерев, ожидает ответ на свой вопрос. Точка, на которой остановился её взор, находится глубоко внутри меня, а там, согласитесь, можно встретить только серое вещество и ничего более…  Чтобы получить доступ к интернет-магазину, достаточно выйти на сайт http://planeta-knig.ru Далее – доступ к книгам, в окне поиска следует набрать «калинкин» или название книги.  Виктор Калинкин родился в 1950 году на Чукотке в семье офицера-фронтовика. В Рязани окончил школу и поступил в Радиотехнический институт. Занимался парашютным спортом, призёр первенства вузов СССР, участник финала Спартакиады народов России, мастер спорта, чемпион области. В 1972 г. окончил институт и год работал в КБ инженером-программистом. В 1974 г. ушёл в Советскую Армию. Занимался научной работой, кандидат наук, полковник. В 1999 г. уволился и продолжал заниматься разработкой программного обеспечения. Первый рассказ написал 1 апреля 2011 года. Все произведения опубликованы в журналах и альманахах в России, Белоруссии и Чехии, от Праги до Хабаровска.  Был номинирован на соискание премий «Писатель года», «Наследие» и издательства «Союз писателей». Решением конкурсных комиссий стал номинантом III-го литературного конкурса им. В.Г. Короленко и Международного конкурса военных писателей и журналистов «Свет Великой Победы» в 2015 г.  Награждён дипломами: ● «За вклад в развитие современной литературы» по итогам международного конкурса «Живое Слово – Живой Природе»; ● за лучшее произведение в юбилейном сборнике, посвящённом 70-летию освобождения Беларуси; ● Берлинского международного конкурса «Лучшая книга года 2014» как соавтор сборника «Метаморфозы», занявшего 3 место; ● VII-го Пражского международного фестиваля «Европа–2014» за 1 место в номинации «Проза»; ● Культурного центра Вооружённых Сил РФ по итогам VIII-го Всероссийского конкурса «Твои, Россия, сыновья», 2014 г. 6

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Я не согласен ни с одним словом, которое вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить. Вольтер Александр БОЙНИКОВ г. Тверь Член Союза писателей России, Союза журналистов России. Родился в 1960 году. Окончил факультет романо-германской филологии Калининского (ныне Тверского) государственного университета по специальности «немецкий язык и литература». Кандидат филологических наук, доцент кафедры журналистики, рекламы и связей с общественностью ТвГУ, литературовед, литературный критик, публицист, краевед, лауреат областной литературной премии имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (2006). Автор книг «Поэзия Спиридона Дрожжина» (2005), «Аполлон Коринфский: Неизвестные страницы биографии, письма, стихотворения» (2005), «О поэзии, критике и дегенерации» (2006), «Каблуковские гримасы» (2007), «Заложники иллюзий» (2011), «Липачи» (2014) и более 500 научных, литературно-критических, публицистических и краеведческих статей и очерков.         МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ ТВЕРСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ  Из книги «Липачи»: памфлеты, фельетоны, полемика. – Тверь: СФК-офис, 2014. – 240 с.  Книга является продолжением сборника «Заложники иллюзий» (2011). Автор с опорой на факты и документы, с полемической остротой вновь разоблачает беззаконие, очковтирательство и принцип «двойного стандарта», которые стали неотъемлемыми чертами деятельности руководства Тверского регионального отделения Союза писателей России, вскрывает творческую несостоятельность местных литературных «классиков».  Таланты истинны за критику не злятся: Их повредить она не может красоты; Одни поддельные цветы Дождя боятся. Иван Крылов  Лукавый ангелочек О повестях Валентины Карпицкой Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их. Мф 7:15–16 В Твери стало каким-то повальным поветрием стремление стихотворцев, не достигших в поэзии мало-мальски значимых вершин (не каждому эта «пресволочнейшая штуковина» по зубам), переходить на прозу. Мнят себе, наверное, что писать её легко. В самом деле: замысловатых рифм изобретать не надо, о размере строки никакой заботы, мыслью (у кого она есть) по древу можно растекаться, сколько графоманской душеньке угодно. А если ещё и готовый фактический матерьялец подкинут, то пиши не хочу. Красиво называется новая книга Валентины Карпицкой – «Светлый разговор» (Тверь: ООО «Издательство «КУПОЛ», 2013. – 212 с.). В неё вошли три повести – из прежней школьной и современной жизни рубежа тысячелетий. По хронологии едва ли не целая эпоха, а по содержанию… путного прозаика из Карпицкой, увы, не родилось. Несмотря на тёплое предисловие признанного мэтра тверского и российского писательского цеха Леонида Нечаева, хвалебные оценки которого продиктованы здесь, как нам кажется, факторами внелитературными. 7

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Едва вникнув в первую повесть «Изводина» (по-старинному – клевета, напраслина, навет), читатель сразу начнёт вспоминать Станиславского с его знаменитым «Не верю!» Судите сами: главная героиня Марта Казакова приходит в первый класс, занимает последнюю парту, учительница велит ей пересесть вперёд из-за маленького роста, но получает отказ. И после этого «Елена Павловна посмотрела долгим взглядом на девочку и не стала спорить с крутым нравом». Крутой нрав в семь лет, первоклашка учительницу не слушается? Или другой перл «прозаика»: «Она [Марта] могла войти в учительскую, умоститься на коленях у старенькой исторички Зинаиды Моисеевны и серьёзно спросить: “А почему у тебя волосы красные, как у петуха”?» Когда же такое было, чтобы ученики столь бесцеремонно вели себя с учителями? А Зинаида Моисеевна в ответ «смущённо улыбалась, приглаживала стоящий дыбом малиновый (??) чуб и под смешки (!) молодых учительниц что-нибудь добродушно картавила в оправдание». Ну не чушь ли? И дальше вся «Изводина» – нагромождение неправдоподобий. Неясно место и время действия. Упоминаются лишь Днепр (мало ли на нём городов) и распоряжение гороно о том, чтобы всех неуспевающих учеников после 8-го класса направить в ПТУ. Ещё упоминается бутылка водки ценою 3 рубля 62 копейки, которую Марта с подругой хлещут большими гранёными стаканами. Значит, события происходят в советское время. Почему же тогдашние школьницы употребляют в своей речи словечко «бойфренд», написанное в книге с ошибкой? А в школьном медпункте сильнодействующие наркотические таблетки хранятся так, что умыкнуть их не составляет труда. И это в советской школе? В центре повести – острый нравственный конфликт: Марту – отличницу, активистку, спортсменку (хотя ранее говорилось, что она «слабенькая здоровьем, состоит на учёте в диспансере») – оклеветали перед директором и учителями школы. Дескать, Марта, распутница и недавно (где-то в 14–15 лет) уже сделала аборт. В жизни всё это можно было легко проверить и опровергнуть. Однако Карпицкая начинает изображать совершенно нелепую ситуацию. Причина клеветы – якобы «неправильная» подсказка Марты своей подруге на уроке биологии. И мама последней (к тому же член родительского комитета школы) решается на столь гнусный навет из-за пустяковины. Не верится… Ну, допустим, есть на свете нравственные выродки, способные на подобную подлость. Но родители Марты не пытаются ничего выяснить (на педсовет их тоже не приглашают), директриса – воплощённое исчадие ада – безоговорочно убеждена в истинности ничем не доказанной «изводины». Все учителя, как по команде, дружно начинают Марту гнобить, занижать её оценки, словно и не могло быть среди них здравомыслящих людей, а историк Владимир Андреевич (куда-то пропала Зинаида Моисеевна) при всём классе с издёвкой намекает ей на «шуры-муры». И это советские педагоги? Да за одну такую фразу, сказанную публично, сей историк вылетел бы тогда из школы с треском; директриса за то, что ученица после разговора с ней совершила попытку отравления, не только лишилась бы своей должности, но и под суд угодила. Да и руководству гороно тоже не поздоровилось бы. Я уж не говорю о том, что многие учителя в повести представлены взяточниками, чего в советской школе, в которой я учился и даже успел поработать, быть не могло по определению. Неубедительность описанных событий и коллизий выпирает изо всех углов. Марта спокойно переходит в другую школу (там учителя-лапушки и крашеные яйца после Пасхи можно с собой туда приносить), которую благополучно оканчивает. Правда, она, вновь став отличницей, попутно выкрадывает и сжигает по просьбе приятелей-двоечников, кандидатов в ПТУ, классный журнал с плохими отметками – сцена психологически немотивированная и никакой нагрузки в сюжете не несущая. Как, впрочем, и другая, в которой ученица 9-го класса «Светлова Юля… родила!», «со стороны дирекции школы не было никаких намёков на упадок нравственности в их классе», а классная руководительница предложила: «А давайте в отведки к Юлечке сходим!» Образцовая школа, где учительница физики «старательно рисовала электроны, больше похожие на сперматозоиды», а «возбуждённые подростки с радостным “Христос Воскрес!” облапливали отбивающихся от них девчонок». Мешанина из вычурностей и сальностей… Как и многие эпизоды, включённые в фабулу не для раскрытия характеров, а явно для прикрытия творческой ущербности, оживляжа ради. Директор завода в «Изводине» перед заседанием в горкоме партии «неожиданно схватил Марту за распущенные волосы и, силой повернув её лицо, впился в губы. Второй рукой возбуждённый жеребец стал задирать подол»; «Не раз и Леонида взгляд цеплялся за тугие Наташкины округлости и вздорно вздёрнутую грудь» («Светлый разговор»), «Мне было пять лет, когда взрослый мужчина чуть не изнасиловал меня. Он заманил меня к себе домой и… – Таня вымучила из себя улыбку. – Бабушка Лена случайно вошла в комнату и помешала зятю-насильнику» («Любовь – цветок нежный»). Психологизм? Отнюдь. Пубертатные комплексы автора – к Фрейду не ходи. В финале «Изводины» внезапно выясняется, кто именно чуть не изломал судьбу Марты. Красочно смоделирована сцена с разгневанным отцом, но поскольку она далека от реальности, то хэппи-энд неубедителен, смят и фальшиво приглажен. Второе произведение, давшее название книге, посвящено истории знакомства и последующего тесного общения исконно деревенского жителя, народного историка Егора Келейникова из села Кушалино и писателя Леонида Нечаева. В. Карпицкая поясняет читателю, как «однажды, пересматривая домашний архив Леонида Евгеньевича (в его отсутствие и/или без его разрешения? – А. Б.), не “подняла клад” – увесистую папку с перепиской Леонида Евгеньевича и Егора Петровича». И решила: «рассказать о Егоре Петровиче так, как он сам бы о себе поведал, его же языком. Что получилось, вам судить». 8

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Что же в итоге получилось? Наполовину заполнить текстовое пространство чужими письмами и многостраничными фрагментами из старинной книги – большого ума не надо. Все обстоятельства знакомства Леонида Нечаева с Егором Келейниковым Карпицкая узнала от самого писателя, и ей осталось только перенести их на бумагу и выстроить более-менее складное повествование. Тогда кого же в «Светлом разговоре» больше – Нечаева или Карпицкой? Стиль первого легко узнаваем. А там, где спотыкаешься о содержательные и языковые несуразицы, там точно Карпицкая. Вот она пишет о Егоре: «А вскоре женился, сына родил. Работал трёхсменно (что делать в деревне по ночам? – А. Б.), не покладая рук, чтобы семья нужды ни в чём не испытывала. У самого же рубаха на плечах почти истлела, и портам смены нет». Выходит, жена о паре белья для мужа не заботилась, сам же он исподнее вообще не менял и в бане годами не мылся. Даже художественное преувеличение не следует превращать в откровенную ахинею. Дальше Карпицкая в своём репертуаре – направо и налево рассыпает псевдонародные словечки по авторской речи, где они абсолютно неуместны: «сядет на брёвнушку», «вернулся Егор повечеру в дом», «Как с таким духманом в автобус с людьми лезть?», «насуровился Егор», «оторвав взгляд от клеверца, над которым бунчала пчела…» и т.п. «Бунчать» – пензенский или вятский диалектизм, применительно к пчёлам означает «жужжать». Какова стилистическая цель его использования? Никакой. Видно, наш «прозаик» полагает, что читатель должен за каждым подобным лексическим излишеством лазать в толковый словарь Даля. Или держать все его четыре тома в голове. Речь Егора Келейникова в передаче Карпицкой не деревенская, а деланно-книжная, имитированная. Он выражается то кондово-просторечно: «Ещё Клизиат про баб сказывал, что паче смерти сей народ, только и мечтают заполучить мужика в свои сети и заковать в оковы», то вдруг переходит на канцелярит: «Скоро думаю вплотную подойти к этому вопросу…» Образ Егора под глупым пером прозаички утратил живые человеческие качества и превратился в сусальный лубочный симулякр. Третью повесть «Любовь – цветок нежный» предваряет эпиграф из самой Карпицкой, что лишний раз доказывает: от скромности она точно не умрёт. Все герои этой истории – реальные, известные многим люди, живущие сейчас в Твери, но выведенные под нарочито вымышленными именами и фамилиями. В основе фабулы – трогательное любовное чувство пожилого и больного писателя Ивана Артёмовича Арнаутова, вспыхнувшее на закате его дней, к молодой, обаятельной, полной физических и душевных сил девушке Тане, образ которой постепенно приобретает едва ли не ангельские черты. Отношения двух сердец – платонические (с редкими порывами невольной, ситуативно обусловленной сексуальности), питающиеся возвышенной роскошью общения – готовы вот- вот обрушиться под тяжестью ревности и слухов, но всё же сохраняются и развиваются дальше. Довольно чутко переданы нюансы душевных состояний персонажей. К примеру, Карпицкая вкладывает в уста родной сестры Ивана Артёмовича такое «родниковое» обращение к нему: «А ты чего улыбаешься, как ёлуп?» Ёлуп – бранное слово, означающее «оболтус, олух, остолоп, болван». Обиделся брат? Нет. «Иван расхохотался, а через минуту уже смеялась и Маша». Не верю! Но ясно вижу дешёвую месть автора конкретному человеку. В. Карпицкая вываливает на обозрение широкой публики слишком интимные, почти протокольные подробности встреч Тани с Иваном Артёмовичем. То, что было в действительности, настоящий писатель претворяет в факт литературный, подразумевающий не замену подлинных имён на выдуманные наспех, не душевно-бытовой стриптиз, а индивидуальную подачу жизненной коллизии, глубокие нравственные или философские размышления, тонкий психологический анализ. Ничего этого у Карпицкой нет и в помине, поскольку она следует принципу: что вижу, о том и бунчу. Повесть читается легко и, как сказано в предисловии, «письмо прозрачное, акварельное». Только чьё оно? Отнюдь не Карпицкой. Я разбирал раньше её прозу, которую она присылала для публикации в альманахе «Берновская осень», – неряшливую, наполненную образной мутью и речевыми ошибками. Здесь же – письмо Леонида Нечаева, его слог и синтаксис, искренняя интонация и неповторимый почерк, выверенная словесная живопись. Графоманию не спасёт никакая правка, её может кардинально переделать лишь опытный редактор-писатель. Повесть завершается долгожданным поцелуем, уносящим Таню «на облаке счастья в ангельскую синеву». Однако недурно было бы прочитать и продолжение сей пасторали. Например, о том, как Таня, словно глава тоталитарной секты, полностью изолировала Ивана Артёмовича от общения с прежними друзьями, как наслаждается она теперь своей властью над немощным и, по сути, беззащитным инвалидом. Или о том, как Таня возомнила себя гениальной поэтессой и благодаря простодушному Ивану Артёмовичу пролезла в Союз писателей России. Лукавым ангелочек-то оказался… 2013 P. S. У правления Тверского регионального отделения Союза писателей России (читай В. Редькина) хватило ума выдвинуть эту писанину Карпицкой на соискание губернаторской премии в области литературы за 2013 год. К счастью, экспертный совет оказался на высоте. 9

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Валерий КИРИЧЕНКО г. Ангарск, Иркутская обл. Член Союза журналистов СССР и России. Руководитель городской авторской литературной студии «ГАЛС». Заведующий отделом критики журнала «Северо-Муйские огни».  В т у п и к а х э п а т а ж н ой п о э з и и  О творчестве неоавангардиста Веры Павловой  Литература эпохи перестройки была переполнена сарказмами о том, что «в Советском Союзе секса нет», хотя дети рождались с завидным постоянством. В «капусту», наверно, дули ветры. Но когда в новой России секс-фирмы расплодились как грибы после августовского дождя, рождаемость вдруг резко упала. А детородная часть общества, вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, по ночам сидела у телевизоров за… фильмами «после восемнадцати». Вот только лирическая героиня московской поэтессы Веры Павловой – авангардиста новой поэзии, судя по книге «Письма в соседнюю комнату» 1, «трудилась» на поприще постельной нивы, будто шахтёр в забое. Фолиант в шестьсот страниц, изданный необычно – в рукописном ключе, в большинстве страниц – поэтическая камасутра на московский пошиб: я не ошибся в ударении! Но не спешите швырять книгу в угол, если вы сразу после подзаголовка к ней – «Тысяча и одно объяснение в любви» натолкнётесь на непристойное слово вместо многоточия. У Веры Павловой многое обозначено напрямую, без словесной вуали. Три десятка «горячих» закладок – только то, что «ни в какие рамки». Остальной текст – нередко намёки на скабрёзности. И всё – от первого лица – женщины, которая, скорее всего, на экваторе своей молодости, судя по фотографиям, разбросанным по страницам поэтического дневника. Книга, над которой поэтесса работала двадцать два года, а набело переписала за два месяца, потратив семь килограммов первосортной бумаги на рукопись, - десятая по счёту. Казалось бы, после «такого» шедевра имиджу поэтессы не прибавилось. Глубоко ошибаетесь: Вера Павлова за короткий промежуток времени издала ещё столько же сборников, притом в престижных издательствах. В чём же кроется «успех» противоречивой морали поэтессы и её лирической героини? Понять это трудно, не обратившись к признаниям самой поэтессы: – «Так вы хотите, чтобы читателю показалось, что он перлюстрирует чужие письма? – спрашивает поэтесса о своих дневниковых записях и сама же отвечает. – Я хочу, чтобы читателю показалось, что я перлюстрировала письма, адресованные ему, и бессовестно их цитирую». Это ответ тем, кто швыряет исключительно скандальную книгу В. Павловой и заявляет, что «и в России секса нет». Современное общество изменилось настолько, что поэтесса, глядя в «зеркало на себя» как на лирическую героиню, честно и открыто выворачивает наизнанку безнравственность сегодняшней элитной продвинутой женщины, нередко далёкой от «лучшей половины человечества», образ которой витает только в день «восьмое марта». Оглянись вокруг, будто намекает поэтесса, и ты увидишь даже молодую мамашу с коляской, бутылкой в одной руке, сигаретой в другой и матом между затяжками. Отсюда, наверно, и словарный запас сексуального алфавита в стихах. Конечно, в пылком и праведном гневе мы можем «пригвоздить» поэтессу «к столбу на костре» и потребовать, вполне законно, восстановления цензуры в литературе. Однако не спешите – палка о двух концах! Во-первых, такие книги в коммерческих интересах минуют любую цензуру, а во-вторых – мы получим всё ту же сусальную, рафинированную литературу, однобоко отражающую действительный социум. В результате «моралисты» из некоторых толстых журналов, не утруждающие себя действительно профессиональной критикой, строчат незаслуженные пространные дифирамбы на произведения друг друга и публикуют их по принципу: ты – обо мне в своём журнале, я – о тебе в своём. И всё это – за бюджетные деньги! Попробуй сунься туда честный литературный критик – тебя тут же «отфутболят»: «в России секса нет!». 1 Вера Павлова. Письма в соседнюю комнату: Тысяча и одно объяснение в любви. М., Изд-во «АСТ» - «Астрель», 2011. – 616 с., с илл. 10

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Лирическая героиня Веры Павловой – радость и слёзы в постели и наяву:  Женщина – точка, Мужчина – тире. Я не знаю азбуку Морзе, я знаю, каково в январе спать одной, на ветру, на морозе ждать летучего корабля, думать – времени не осталось и кричать в темноту – «Земля!» - снег сквозь слёзы приняв за парус.  Так кто же она – Вера Павлова, лауреат премии им. Аполлона Григорьева? Даже в биографии она верна своему эпатажному образу. Любимая Верба, как называл свою дочь-школьницу отец Веры, стихи начала писать в двадцать лет, но задолго до этого в её девичьем «сундучке» лежала «про запас» обычная школьная тетрадь, от корки до корки исписанная сальностями «от дяди» как народный юмор. Используя это по полной в своих будущих стихах от первого лица (иначе не будет достоверной притягательности текста), Вера Павлова рискует попасть в разряд «хамоватых» поэтесс. Но это её не останавливает: кто способен понять поэтический метод неординарный, тот его поймёт и не осудит саму поэтессу. Все вопросы – к её лирической героине! Иначе не было бы на презентации книги её мужа американского переводчика Стива и восьмидесяти верных друзей, все имена которых перечислены на форзаце книги. В том числе первый муж Веры – «поддатый красавец» Миша Павлов – уже бывший тогда муж поэтессы Инны Кабыш. «Павлов тоже писал стихи, так что меня дразнили Ахматовой, а его Гумилёвым» 2, – вспоминает Верба. Ей и сегодня нравится это имя. Ну, а Стив – не просто «муж-мечта», но и первый секретарь посольства США, личный переводчик посла. Именно он перевёл стихи Веры Павловой на английский и выпустил их в Америке в издательстве «Кнопф». Сборник «попал в десятку поэтических бестселлеров Америки, оказавшись единственной переводной книжкой в этой десятке», – констатирует сама Вера и добавляет: «…люди, читающие эту книжку («IfThereIsSomethingToDesire»), даже не отдают себе отчёта, что это перевод: пишут пародии, сочиняют песни, просят разрешения взять стишок в учебник для адвокатов, в пособие для молодых родителей, в качестве эпиграфа к роману, подписи к фотографии. Запросы приходят из Швеции, из Австралии, бог весть откуда». А один короткий стишок три месяца «катался» в семи тысячах вагонов Нью-Йоркского метро. Вот и гадай после этого, кто прав: я со своим «деревенским» менталитетом, не раз пытавшийся захлопнуть книгу «Письма в соседнюю комнату», или восемьдесят друзей Веры Павловой, среди которых личности хорошо известные в поэтическом мире. А может, мы правы все – каждый по-своему: поэта рассудит только время. Как и эти стихи Веры:  В райском саду приусадебном, в месте покойном и злачном все платья – свадебные, все ночи – брачные. Там свидание верное мне женихом назначено в полночь, около дальнего древа, под одуванчиком.  Мне они нравятся, очень. Как и этот отрывок:  Где, за какой околицей плачет, хочет домой, на руки к папке просится сын незачатый мой?  А вот ещё отрывок – другой:  Радостью крылатое, сердце моё, рвись вверх по эскалатору, движущемуся вниз!  И таких стихов в сборнике Веры Павловой немало. Они и есть та компенсация высоконравственному читателю за временные поэтические неудобства: как говорится – кесарю кесарево. Хотя, по большому счёту, скабрёзности легко можно было «заминировать» или, без ущерба для книги, удалить вообще, потому что, на мой взгляд, они как «пришей кобыле хвост». Вряд ли и сама поэтесса озвучивает их на широкой публике, заявляя: «Живу по рельсам, которые сама кладу. Где беру? Разбираю пути сзади»: 2 Вера Павлова. ЛИБРЕТТО: Стихи. Проза. Рисунки. М.,Изд-во «Астрель», 2012. – 382 с. (Автобиография). 11

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год  Не знаю, не уверена – одна я? Не одна? Как будто я беременна, а на дворе война. Раздвоенность не вынести, не выплакать до дна… Как будто мама при смерти, а на дворе весна.  Вот и хочется пожелать Вере Павловой и после экватора её молодости всё той же бурной весны, которая характерна внутреннему содержанию самой поэтессы и той части её поэзии, которая всё-таки нравственна. Чтобы, когда «бурная весна» пройдёт, не оказаться в тупиках эпатажной поэзии и не сожалеть именно по этому поводу, «зеркала разбивая лбом». Казалось бы, в самый раз закончить на этом «повесть» о скандальной книге Веры Павловой. Но как же тогда поэтика сборника? Ведь она тоже далеко не безупречна. Здесь и преобладание белого стиха-пустышки, и совершенно неуместная почти графомания в прозе взамен прозы лирической, и околопоэтические, на мой взгляд, малосодержательные верлибры, и почти мат, не обусловленный ни сюжетом, ни композицией стиха, а просто так, от нечего делать. Всё это становится удручающим, когда понимаешь, что банальные строки «полезли» не из-под пера мужчины, которому они прощаются практикой развития всех цивилизаций как воину, а… из-под женских рук с красивым каллиграфическим почерком! И если лирическая героиня Веры Павловой не только постоянно «копается» в женских и мужских подробностях, налево-направо сыплет грубыми болванками на некоторые буквы алфавита, то это уже, думаю, уровень, опасный для женщины. Но ведь сама Вера Павлова, надо полагать, далеко не такая. Она замечательный музыкант, неплохой художник, наконец, поэт оригинального жанра и таланта:  Где мы? На седьмом этаже неба. За семью облаками пришиваешь тело к душе крепкими мужскими стежками – не разрезать, не распороть. Неразлучны, как мы с тобою, лёгкая звенящая плоть со звенящей лёгкой душою.  Мерило любого поэта – его метафоры, особенно в лирике. Нет метафор – стих становится обыкновенной поделкой – сухой и пресной констатацией окружающего мира. У Веры Павловой метафоры в стихах – поэтические находки: «тополя меня осеменяют», «в тусклую бронзу отлитая сплетня», «любви граната», «сиянье грязи», «гребёнка заката», «почерк ласки», «касания деепричастность», «ширококрылый нос», «трупы забытых дней», «жвачка мысли», «мужское молоко», «супружеская лужа», «сновидень», «третий берег реки». Ну, и так далее. Их много, даже – «клинок океана». Вот так вот! В стихах Веры Павловой чересчур много назидательности, явный перебор разрыва существительного в конце строки и переноса его части на другую, даже нередки оборванные полурифмы. Хотя, в принципе, усеченную рифму3 можно, на мой взгляд, признать и как новаторство в поэзии неоавангардизма в целом, а не только у Веры Павловой – «сексуальной контрреволюционерки», как она себя называет. Поиски смысла любви её лирической героини бесконечны, нередко нудны и однообразны, как безобидное мужское слово, которым она тычет в стихах, оправдываясь: «Я в стихах не раздетая, я – неодетая». Вера поэтически исследует не только окружающий мир, но и себя – от девочки «в чём мать родила» до зрелой женщины – иногда почти вульгарной, нежели философски целомудренной одновременно. Что касается поколения, о котором рассказывает поэтесса и которому адресована её книга «Письма в соседнюю комнату», то Вера Павлова – когда-то завсегдатай телепередач Киры Прошутинской, пишет так:  Потерянное? – Растерянное, рассеянное по свету моё поколенье, расстрелянное из стартового пистолета.  Сама же Вера Павлова, не обращая внимания на возраст женщины, а точнее – игнорируя его, постоянно ищет себя. И как поэт, и как музыкант и художник, и как философ и человек во всех его гранях.  Апрель, 2014 г. 3 Автор термина «усечённая рифма» – Валерий Кириченко. 12

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Александр ШЕРСТЮК г. Москва (Зеленоград) Член Союза писателей России, Международного сообщества писательских союзов и Союза журналистов России. Редактор, автор переводов, статей, вступлений к книгам, рецензий. Заведующий отделом публицистики журнала «Северо-Муйские огни». Эскин А. VS Эскин Б., и л и К ог д а р а с к а л я ю т с я с е рд ц а Тема Крыма долго ещё будет тлеть в международных отношениях, а значит, и в наших сердцах. Уместно вспомнить некоторые частные эпизоды «битвы за Крым» в минувшем 2014 году. Писатель Б. Эскин, лауреат премии русскоязычного Союза писателей Израиля, тогда опубликовал статью «Когда раскалываются сердца», которая уже названием своим должна вызывать боль у читателя. Эта статья слишком серьёзна и одновременно оскорбительна для носителей русского сознания, слишком далеко пускает свои корешки, и в наше время и пространство тоже, чтобы не попытаться рассмотреть её поближе. Возражение вызывает уже сама лексика автора. «Ну, а пока крымские "россияне" истерически рефлексировали по поводу пресловутых бандеровцев, Крым захватили реальные власовцы…» Спрашивается, кто такие «крымские «россияне»? Этнические русские, проживающие в Крыму, или граждане России вне этнической принадлежности, поддержавшие возвращение Крыма в Россию? Уточнить очень желательно, ибо дальше идут оскорбления – «истерически рефлексировали», «реальные власовцы»… Можно ещё простить автору «истерию», которой не было, был и есть обычный отклик большинства населения, да, эмоциональный, да, долгожданно радостный, но никак не истеричный. Если автор увидел это в своё увеличительное стекло литературного приёма, называемого гиперболой, то, может, имеет право? Гипербола уместна в художественном произведении, но в публицистическом каждое слово должно быть документально точным. Уж если вступил в спор, то, пожалуйста, без подтасовок, без опухолевых линз и кривых зеркал. Далее, о «бандеровцах» и «власовцах». По отношению к первым автор употребляет эпитет «пресловутых», т.е. как бы не вполне достоверных. А вот «власовцы» у него не вызывают сомнений. Так вот, о «бандеровцах». Под статьёй нет даты, может, она написана до одесских и мариупольских событий, когда украинские националисты проявили свой звериный необандеровский облик? Но ведь этот их традиционный «хатынский» и «волынский» почерк угадывался во многих незалежных деяниях раньше: в переименовании улицы Пушкина в Дудаева, в установке памятников Бандере и Мазепе, в подавлении всего русского, запрете русского языка, пропаганде ненависти к России, которая, видите ли, «350 лет являлась врагом Украины» (являлась врагом государства, которого не было), наконец в провокациях со снайперами на майдане, убийствами, учинёнными ими же для обострения обстановки и осуществления своих переворотных целей. Кстати, подобные провокации Россия прошла ещё в «кровавое воскресенье» 9 января 1905 года, когда была рабочая демонстрация и стрельбу первыми открыли засевшие на чердаках наёмники политических экстремистов. А Германия ознакомилась с такой подлой практикой несколько позже, когда штурмовики подожгли рейхстаг, чтобы обвинить международный коммунизм и обрушиться на него. О «реальных власовцах» уж и говорить не приходится. О ком это? Может, об украинских военнослужащих и милиционерах, не пожелавших служить хунте, переходящих на сторону населения, рванувшегося от шайки с её преступными приказами в сторону России? Нет, речь в статье идёт о тех, кто «захватил Крым». «Реальные власовцы» захватили Крым – так у автора. Стоит ли напоминать автору, что реальные власовцы воевали против своей же истекающей кровью Родины, воевали, как и бандеровцы, на стороне гитлеровских захватчиков, и клеймо изменников с них никому не удастся отмыть. А Крым от фашистов и их приспешников в годы Великой Отечественной освобождали не власовцы, а Красная Армия. 13

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Автор игнорирует то очевидное, что Крым не был захвачен, что он перешёл к России в результате всенародного волеизъявления, которое велось честно, под наблюдением иностранных свидетелей. Автор пытается высмеять число 97 % сказавших «за». Задаёт вопрос о 36 % украинцев, о татарах. То есть, в подтексте, следует понимать, что результаты выборов – подтасовка. Но с чего он взял, что этнические украинцы, проживающие в Крыму, должны были голосовать за хунту? Мой личный опыт, – а я путешествовал по Крыму и жил несколько летних сезонов в приморском Крыму, снимая комнаты в украинских, греческих и болгарских семьях, – убедил меня, что водораздел здесь проходит вовсе не по этническому признаку. Да и с татарами приходилось вести беседы. В селе Наниково молодая татарка Галия незадолго до киевского путча убеждённо говорила мне, что татары хотят жить «спокойно, уверенно» и лучшим вариантом было бы вхождение в Россию. Впрочем, в целом с татарами сложнее. Ещё в Крымскую войну 1855 г. татары проявили откровенное предательство по отношению к России, и царь Николай I хотел их, задолго до Сталина, переселить в другие края. А во время Великой Отечественной войны, когда полуостров был занят немцами, в Старом Крыму (это первая столица Крымского ханства, сейчас захиревший городок невдалеке от Коктебеля, век назад там жил писатель-романтик А. Грин) и Ялте, как рассказывал мне в Коктебеле мой пожилой домохозяин, татары пытались вырезать всех русских, так что немецким властям даже пришлось заступиться за них. Историки сообщают, что тогда, при вступлении германских фашистов на землю Крыма, дезертировали из Красной Армии, стали коллаборационистами и воевали за Гитлера свыше 20 тысяч крымских татар, каждый десятый. Они выполняли в основном карательные функции. Вот один пример: возле Бахчисарая уничтожили греческую деревню Лаки – устроили своеобразную «крымскую Хатынь» – сожгли всех жителей от мала до велика. Так что национализм крымско-татарский, даже нацизм, имеет свои корни. Корни, которым нет никакого идеологического обоснования, даже если называть татар коренным населением Крыма. А что, потомки болгар, поселившихся здесь в XIX веке в результате османских гонений, не коренное население? Этот же вопрос можно задать относительно двух десятков других крымских народов, часть которых проживали здесь ещё с античных времён, когда не было здесь никаких татар, пришедших с монгольским нашествием в XIII веке, а были готы, киммерийцы, тавры, скифы, русы, генуэзцы, греки, армяне, евреи, позже – немцы, литовцы, эстонцы и другие, несть им числа, народы. А тот негр Руслан, чернокожее украшение Коктебеля, мать которого полюбила в Москве африканского студента (я с нею разговаривал), – разве он не имеет права жить по-человечески, «спокойно, уверенно», и сам решать свою судьбу? За преступления татарских фашистов в крутое время войны пришлось поплатиться всему крымско-татарскому народу. И сегодня, через 70 лет после выселения татар, всё ещё видно это напряжение. Татарам запрещают собраться в центре Симферополя, над городом летают вертолёты… Наш президент пытается сгладить обстановку, дать гарантии непритеснительного и благотворительного жизнеустройства татарам. Но всё-таки зоологизм даёт себя знать, и у кого-то сдают нервы, и тогда один из видных правительственных деятелей Крыма, сам татарин, но казанский, делает грубую ошибку, заявляет: кому не нравится, могут убираться из Крыма. А один из лидеров крымских татар, находясь в изгнании, обещает, что они, татары, всегда будут топтать флаг России… Остаётся надеяться, что благоразумие возьмёт верх и когда-нибудь, в поколениях, раны давних распрей заживут. И будут люди жить, говоря современным языком, не хуже тоже когда-то принуждённых к миру татар казанских и смогут быть столь же лояльны к русским. Но вернёмся к Эскину. Главный его пунктик – почему это вдруг поётся о Севастополе: «город русской славы»? Он перечисляет множество имён нерусских людей, героически сражавшихся за Севастополь, и это действительно так: они сражались, они герои. Однако автор не понимает, что «русский», стоящее в одной связке со словом «слава» – понятие вовсе не этническое. Это понятие СОБОРНОЕ. «Русские» – это ведь уже не отдельный этнос, а собирательный образ, недаром по грамматической своей форме это слово является прилагательным – приложимым ко всем народам, составившим семью в геополитическом пространстве под названием «Россия». Поэтому в РУССКОМ МИРЕ русским является и украинец по рождению адмирал Нахимченко (Нахимов), и матрос-лазутчик украинец Кiшка (Кошка), и еврей артиллерист Каплан, и многие-многие другие герои, представители других этносов. А скрепами всех этих этносов был всё-таки этнос собственно русский, славные представители которого окружали царицу Катьку Вторую, ублажали её, но и успевали в перерывах между будуарами и альковами созидать Новую Россию, строить тот же Севастополь… А разве славу армии Кутузова не принесли и шотландо-голландец Барклай де Толли, и ибериец Багратион? Принесли, но это тоже была слава многонациональной русской армии. Если рассуждать по логике Эскина, то можно задаться вопросом и таким: почему это вдруг наша литература, имеющая мировую славу, называется русской, если творившие в ней Александр Сергеевич Пушкин по крови и курчавым кудряшкам был арапом; Михаил Юрьевич Лермонтов, – вспоминая Бёрнса, – «красой Шотландских гор»; Николай Васильевич Гоголь – малороссом, летавшим с кузнецом 14

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Вакулой в Санкт-Петербург, а в думах своих мечтавшим достичь середины Днепра; придворный царский воспитатель, «певец во стане русских воинов» Василий Андреевич Жуковский и певец тёмных аллей, академик изящной словесности, нобелевец Иван Алекссевич Бунин (любивший, кстати, Тараса Шевченко и много переводивший его) – татарами; небожители Осип Эмильевич Мандельштам и Борис Леонидович Пастернак – потомками изгнанников из Иудеи; кавказский горный тур Фазиль Абдул-ипа Искандер, друг Сандро из Чегема, – абхазским персом и т.д. Многие из составивших славу нашей литературе, отличаясь от чистопородных собак-медалистов, были с примесью инородной крови. И это замечательно, таково вселенское назначение русского народа, соборный дух которого отметил ещё гений того же Пушкина во многих стихах («…народы, распри позабыв, в единую семью объединятся» и пр.), а потом в знаменитой речи о Пушкине эту же мысль высказал Фёдор Михайлович Достоевский, который сам хоть и не интересовался своим генеалогическим древом, но исследователи выследили происхождение его рода от Аслан-Челеби-мурзы и наличие в шляхетском гербе его предков Золотоордынской тамги. Есть у Эскина такое сетование: «Подавляющее большинство нынешних русских крымчан родились на Украине, а не в России. И, тем не менее, заходясь в счастливом экстазе, они ликуют сегодня: "Мы возвращаемся на свою родину!" Родина – это там, где ты родился и жил». Здесь характерна тональность. Автор поучает читателей насчёт родины. Он высмеивает искренние чувства людей, ему неведомые, своей иронией – словами: «заходясь в счастливом экстазе». А ведь автор тоже там, в Крыму, в Севастополе, родился и жил, это его родина. Эскин наверняка знает, что, помимо понятия родина, существует другое понятие – «историческая родина». У него, нынешнего израильтянина, она есть. Что же он считает, у нынешних русских крымчан, родившихся «на Украине, а не в России», исторической родины нет? Эскин назвал свою статью «Когда раскалываются сердца». Название точное, но ему не хватает… сердца. Не хватает темперамента или, если хотите, температуры. Я их добавляю: «Когда раскаляются сердца». Когда сердца раскаляются, они и раскалываются легче, но и новый сплав порождают. Кстати, Эскин подписался как лауреат какой-то Израильской премии. Но вряд ли он своим опусом выразил израильскую государственную позицию в отношении возвращения Крыма в Россию. Её скорее выразил другой бывший русский еврей, диссидент, общественный деятель Израиля, однофамилец Б. Эскина, Авигдор Эскин, приезжавший в критические мартовские дни 2014-го в Москву, и позднее тоже, и много раз выступавший в ТВ-передачах Владимира Соловьёва, тоже, кстати, русского еврея. Так вот, этот Авигдор Эскин, подчёркнуто, в иудейской тюбетеечке (кипе, ермолке), однозначно и честно назвал возвращение Крыма в Россию ПОДВИГОМ. А закончить хочется стихотворным аккордом: Глядя на карту Крыма о Крым с гроздью винограда сравнил тебя Олесь Бузина это вкусно и даже несколько орально идя дальше можно сравнить с венериным холмом и лобком это сладостно но поэт должен говорить ораторно и оракульно оратайствовать не только лизыком но говорить понятийно знаково и вот тут-то Крым это какой-то ещё недоделанный полуостров но уже возведены на нём К-Р-М глыбы скальные лакколитные вулканы застывшие в ожидании новой истории такие же как у детинца по имени КреМЛь такие же как у путеводительницы по имени КаРМа опорные звуки – они согласные 2014-2015, Москва 15

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год  Татьяна МИХАЙЛОВА г. Тверь Переводчик (немецкий язык), журналист, в 2009-2011 гг. – зав. отделом публицистики журнала «Северо-Муйские огни». Серебряный призёр в номинации «Публицистика» на международном конкурсе «Русский стиль-2009» (Германия). Лауреат международного конкурса «Приключение приходит само: Мир без насилия и войны» (Польша, 2011). Член жюри международного конкурса «Согласование времён» (Германия, 2012), победитель конкурсов «Пастернаковское лето 2014» (г. Сергиев Посад) и «Как живёшь, почтенный человек?» (Тверь, 2014).  М о л ч а н и е с ол д а т  Поэтам случается иногда побывать на войне. И тогда могут родиться, как симоновское «Жди меня», строчки, интересные нескольким поколениям, строчки, по которым мы узнаём войну надёжнее, чем по выверенным донесениям опогоненных верхов.  Люблю я тоже тишину, семью и дом… Поверьте: я б лучше обнимал жену, чем тело спелой смерти.  Но если лада нет в дому твоей страны отныне, то лучше потонуть в дыму в горах или в долине.  Там мёртвого врага оскал, там кровь из раны брызнет! Себе я счастья не искал в поруганной отчизне.  Что счастье? Призрак слабаков в разливе вражьей злобы. Из-под кисейных облаков летят на души бомбы!  Это «Песнь добровольца» дмитровчанина Александра Горшенкова, человека абсолютно гражданской наружности, проведшего свою солдатскую службу на афганской войне. Потом был Литературный институт имени Горького и несколько книг, но и в лирическом сборнике «Только лучшее» (2012 г.) с прискорбно малым тиражом 150 экземпляров (читатель догадывается, почему) мы продолжаем находить её мужское, поэтическое, гражданское осмысление.  Кто бежит от войны, всё равно попадает в неё, всё равно наточила она на него лезвиё.  Если юною ведьмой сразится с отважным бойцом, к дезертиру она обернётся беззубым лицом.  Изведёт его страхом и водочной мёртвой водой, одиночеством, хворью и горькой внезапной бедой.  Если воин спокойно лежит на её берегу, дезертир улыбается бледной улыбкой врагу.  Он обходит опасность и в бой не пойдёт нипочём, но по-прежнему смерть нависает над слабым плечом.  Кто бежит от войны, от неё не сбежит никогда. Не взойдя, отсверкает его боевая звезда.  Возвращаясь с войны (печально, что это происходит не с каждым), поэты остаются поэтами. То есть людьми рефлексирующими – и не всегда только по формальным литературным законам.  Ты – дома. Но, придя, ты не ушёл оттуда, где автоматный треск распарывает глушь, где плавится в песках полдневная полуда и стынет в ледниках бесстрастный Гиндукуш.  Ведь ты теперь чужой, ты выбился из круга, а жизнь ушла вперёд, как ты там ни крути, – в театре шёл концерт, в пивной висела ругань, и шёпот новобрачной приникал к груди. 16

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Не тех взыскуешь душ, не в те стучишься двери, ты весел, в гости вхож, но, знаешь, дело – швах. Улыбка на лице. Но стоек привкус смерти затяжкой анаши на стынущих губах.  А тут порой Афган до мелочи, до буден стремятся обкатать, чтоб как речной голыш… Казённый чёрный труд не чёрен им, не труден, а ты ушёл на дно, и помнишь, и молчишь.  В парадных словесах теперь ты вечный неуч. И хочется порой куда-то далеко, где ласточки полёт перед грозою бреющ, а по утрам туман – парное молоко.  Но ты уже ушёл из вековечной рани, и воротник поднял, и зябнешь на ветру, лишь гулом всех надежд и даром всех стараний предутреннюю ты берёшь себе звезду. Как всякий скромный человек, А. Горшенков не избалован критиками. Не потому ли, что Впаяли нам образ парней из стали и рот заткнули. Тишь, благодать… Мы поколением так и не стали. а ведь могли, чёрт возьми, могли им стать! Но, как безрадостно заметил другой поэт и тоже член Союза писателей, москвич Евгений Артюхов, Ни одно в России поколенье Со своей войной не разошлось. Помилуйте, уж не бунт ли это? Свои «стихи мутного времени» Е. Артюхов, полковник внутренних войск в отставке, участник нескольких «горячих точек» (читай: войны на собственной территории) собрал под обложкой сборника «Камуфлированная страна» (2014). Заглядываем внутрь и тут же натыкаемся на печально известный сюжет: «Баллада о высоте 776,0»: Есть много тёмных пятен у войны, и разглядеть их с правой стороны не так-то просто. Укажи – где правый. В чеченской необъявленной войне, как в омуте, на самой глубине, ищи-свищи исток её кровавый. Но, видимо, когда осядет муть, нам всё-таки удастся заглянуть на щедро обагрённые высоты. И там Семьсот семьдесят шесть, ноль – навек не утихающая боль и обелиск шестой десантной роты. Мы правды не узнаем никогда: как так – ломилась целая орда, а с нею в бой вступила только рота? Кто сговорился «духов» пропустить?.. Мы знаем, кто их взялся угостить и накормил свинцом до смертной рвоты. Пусть журналисты что-то приплели, пускай приврали с короб, где могли, красивые насочиняли речи, – не ведали они февральский ад. А выжившие – знают и молчат. И пусть молчат, коль так живётся легче.  Погибшие взирают с высоты. Им всё едино - звёзды ли, кресты, лежат цветы или одна дернина. Но нам-то с вами разве всё равно? 17

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Трёхцветное покрыло полотно. Встал обелиск. И всё? И паутина?  Луна над древним Псковом возжена, на старый кремль нисходит тишина, река Великая не спит в низине. Давным-давно отгромыхал салют. Лишь стропы парашютные поют, поют о тех, кто вечно на вершине:  «Высота Семьсот семьдесят шесть, ноль – твоя и моя боль. Твоя и моя боль. Твоя и моя боль…» По-разному можно отражать свет, по-разному создавать тень на поэтическом полотне. По-разному вычленяют художники слова и самое существенное из копилки своей взрослой боли. Вот «Реквием по АПЛ «Курск»:  На стометровой глубине лежал немой укор стране. Там с тайной думою о чуде в чаду и ледяной воде противились своей беде в живых оставшиеся люди.  Как жаль, что не хватило рук, чтоб аварийный сдвинуть люк, но ещё большая досада – что Родины слаба рука и ей не то что моряка, себя не вызволить из ада.  А что в осадке? Донный ил, разводы следственных чернил, Звезда Героя командиру, жильё заплаканной вдове, кресты посмертные братве и сказки западному миру.  Но вернёмся к осмыслению боевым полковником и патриотом войны. Настоящей войны с её требующими серьёзных раздумий последствиями. Памяти Игоря Калинина посвящены строки стихотворения «Синдром»:  С войны, не признанной войною, он возвратился не вполне. Как не было в душе покоя, так мира не было в стране.  Вокруг мелькали те же лица, что видел он в прицел не раз. Но не чеченская столица ему являлась в этот час.  И вот, махнув рукой на льготы, внеконкурсный проход в МГИМО, он стал на даче строить доты и замуровывать окно…  Внимательный читатель, возможно, заметит некоторую общность сюжетных линий. Что ж, общий опыт обязывает. Обязывает и деятельное неравнодушие патриотов – не на показ, а, так сказать, для внутреннего пользования. Без оппозиционных кличей непременно выйти на площадь, но не без откровенного диалога с соотечественником о самом главном. В разные годы оба поэта вели поэтический мастер-класс на «Каблуковской радуге» – ежегодном празднике поэзии на тверской земле. И в этом факте при желании тоже можно усмотреть некоторую общность, хотя бы корпоративную. 10.07.2015 18

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Елена ПОПОВА г. Усть-Кут, Иркутская обл. Методист Детско-юношеского центра. Руководитель детского литературного клуба «Амфир». Автор 4 книг стихов. Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». Р у с с к ое с л ов о ж и в ё т и б у д е т ж и т ь ! . . 11-12 июля в городе Усть-Илимск Иркутской области прошёл фестиваль гитарной песни «Илимская лира». Посвящён он был году литературы в России. Казалось бы, музыкальный фестиваль, и такое необычное посвящение… Но это только на первый взгляд. Авторская песня прочно вошла в нашу жизнь, ворвалась с лент магнитофонных бобин, влетела в настежь открытые окна со двора, где взрослеющие мальчишки, аккомпанируя себе на гитаре, ломающимися голосами пели то, что сейчас и не вспомнишь… Авторская песня – взрывчатая смесь аккордов и слов, музыкальной и смысловой основы. Содержание авторских песен не то чтоб не претендует на «высокое», но понятное и близкое многим. Простое? Не сказать. Простота эта кажущаяся. Автор открывает нам свою душу, высказывает своё, только ему присущее мнение на прописные истины. У каждой ноты, у каждой буквы – своя, особая энергетика. Именно поэтому авторская песня обладает таким мощным энергетическим зарядом. Бывает, читаешь текст, а в голове уже вертится незамысловатая мелодия. Музыка берёт своё начало из слов, но бывает, что она подталкивает автора на исповедальность, и стихи, которые вскоре станут песней, сами льются в заданном музыкальном ритме. Конечно, самой многочисленной когортой авторов-исполнителей стали сами усть-илимцы, в музыке настоящие профессионалы: Василий Родин, Александр Орлов, Евгений Зырянов, Олег Аравин, Татьяна Шуткина, Арина Сырейщикова, трио «Зимняя вишня»…Ничуть не уступала им делегация из Красноярского края: те ещё виртуозы! Попробуй-ка сыграй, держа гитару не как обычно, а за спиной! Смогли: и сыграть, и спеть, и даже дуэтом. Но это уже было потом, в «произвольной программе» на базе отдыха «Лукоморье». Высокий скалистый берег, дикая природа… В это благолепие очень органично вписались старые, видавшие не одно выступление деревянные подмостки, на которых и выступали гитаристы. Там, неожиданно для всех, в исполнении Виктора Чернышова состоялась премьера песни «Молитва» – на слова Василия Родина, президента клуба гитарной песни «Логос». Фестиваль «Илимская лира» – XXIII по счёту. За многие годы город принимал гостей с Камчатки, из Владивостока, Улан-Удэ и Читы… Помнит Усть-Илимск авторов-исполнителей из Москвы и Санкт-Петербурга, Минска и Томска, Караганды и Алма-Аты. Знают про фестиваль гитарной песни музыканты из Красноярского края и Новосибирской обл. Также в числе приглашённых много раз были иркутяне, ангарчане, братчане и саянцы. Время неустанно бежит вперёд, вносит в нашу жизнь новь. Традиционно фестиваль проводился у залива реки Миринда. В этом году его участники и зрители облюбовали площадь ДК им. И. И. Наймушина. Закрепится ли это нововведение – покажет время. Два коротких дня, вместивших в себя всю программу фестиваля и ожидание новой встречи, – содружество талантов, рассеянных, как злаковые колоски по полю, по всей России. Именно на фестивале реализуются спонтанно возникающие совместные проекты, рождаются новые творческие идеи. Примером такого содружества является лирическая песня про молодой и зелёный Усть-Илимск «Здравствуй, город!». Слова к этой песне написал поэт-песенник Александр Федюкович, а музыку – автор-исполнитель Олег Аравин. Сочетание талантов – вариант беспроигрышный, многие песни на слова усть-илимского мэтра литературы не раз помогали авторам-исполнителям одержать победу в разных номинациях фестиваля. Всё новое – хорошо забытое старое. В данном случае по-новому зазвучала вечная классика. На фестивале в исполнении Олега Аравина состоялась премьера ещё одной песни, на слова Е. Евтушенко. А автор-исполнитель из города Усть-Кут Владимир Печёнкин обратился к творчеству Б. Пастернака и И. Бродского… На ещё одном нововведении «Илимской лиры», организованном в рамках Года литературы, «Часе поэзии», поделились самым сокровенным – строками стихов – талантливые поэты Усть-Илимска: Сергей Кудаев, Михаил Рябиков, Василий Поливцев, Ольга Нетецкая, Рада Черноусова… Члена клуба гитарной песни «Логос» Александра Федюковича давно знаю по публикациям в региональных изданиях. Поразил уровень мастерства. Вроде просто, да нет. В каждом стихотворении житейская мудрость. Открытие фестиваля – Черноусова Рада. Полёт мыслей и образность отличают её поэзию, переводят её в формат 3D. Подкупила поэзия Василия Поливцева – ох, и вкусно рассказывает!.. И сюжеты стихов наши, «таёжные». Кому не знакомы мошка да комары? Фестиваль завершился. Как одной из его участниц, мне очень хочется, чтобы «Час поэзии», объединивший авторов из разных городов Иркутской области, стал ещё одной славной традицией «Илимской лиры». Уже дома, пересматривая фотографии и переосмысливая наполненные событиями дни, почувствовала гордость за сибиряков: «Слово, русское слово, взлелеянное не одним поколением, живёт и будет жить!» И в завершение своего обзора предлагаю познакомиться с творчеством Александра Федюковича. 19

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Александр ФЕДЮКОВИЧ Член Союза писателей России. Автор трёх книг стихов и басен. Всего хорошего Шагает осторожно на ходулях – Прощаясь, ты сказала мне: Не шелохнутся: травка, колосок… «Всего хорошего». И благостно душе, когда, в июле, Ответил: «Что ж, до лучших дней…». Так светел русский Северо-Восток. А сердце – в крошево. Обоим суть была видна Деревенское сновид ение Яснее ясного – Любовь познали мы до дна, Вот не забытый сон – луна Да судьбы разные. Созреть не дала тьме кромешной, И видно было, как волна Зачем растить в себе печаль, Соцветья звёзд качает нежно, Как степь, безбрежную? Как ивы, мокрые от слёз, Я стал другим, а ты… Как жаль, К воде склонились, чтоб умыться, И ты не прежняя. Как серебром блестит рогоз,  Осока росная искрится… И всё. Лишь фото на стене, А на окраине села, Привет из прошлого, В душистом чреве сеновала, Где: шла, летела ты ко мне… Та, босоногая, спала, Всего хорошего. Что днём у сада пробегала. Тогда – простится это мне – Я попросил: «Великий Боже! Улыбнись и угощайся Пошли, чтоб видела во сне Она со мной одно и то же». Не таи в глазах тревоги, Что темней семян в арбузе, Наши странные дороги *** Завязались в крепкий узел. Мне нынче протянуло Солнце лучик,  Так руку друг при встрече подаёт, Ты поверь – не надо плакать, А он, пробив собой прореху в туче, Солью портить сердцевину. В моих ладонях завершил полёт. Суть арбуза – это мякоть. Суть узла – две половины.  Расположился – светлый, невесомый И одна из них тропинка, На грубом ложе пригоршни моей Что змеится вслед за мною, И греет, как очаг, давно знакомый, А другая половинка Или привет от преданных друзей. За твоей лежит спиною.  – Спасибо, Солнце! Ты мне подарило Две дорожки, не пропасть им, С лучом своим частицу доброты… Если узел – обретенье… Не обессудь, пожалуйста, Светило – Не на память, а на счастье. Прости за обращение на «ты». Улыбнись, отбрось сомненья. Тропки разные. При этом Связующая нить Мы с тобой делились грузом… Извини – я без букета, Трель жаворонка – жилка на виске, Но зато, гляди – с арбузом! А гром гремит, как сердце жизни бьётся, Лучи полощет солнышко в реке И, детский смех – елей на душу льётся. Сенокосная пора Курчаво-дождевые, громоздясь, Толкутся тучи возле окоёма… Светило, горизонта лишь касаясь, Ты – в Мире, он – в тебе, и эта связь Несёт бессменно в небе караул. Невидима, но каждому знакома. К нему подсолнух тянется, красавец, Она в лихие даже времена, Да вот беда, чуть шею не свернул. От самого истока, от начала Порою и дрожала, как струна, День, будто море синее – без края, Но Мир, держа, баюкала, качала. Не разобрать где нынче, где вчера… Когда над небытьём, на волоске, Пресветлая и кажется, святая Готовый в невозвратную дорогу, Настала сенокосная пора. Ты вдруг услышишь: жилку на виске, Плеск солнечных лучей… Они помогут; Село притихло: пусто, нелюдимо… Ты ощутишь, как это сладко – жить А жизнь кипит в покосах, на лугах. Под смех детей и под раскаты грома… Идёт июль неслышно и незримо, Так будь же ты благословенна, нить. По мареву, на солнечных лучах. Что не видна, но каждому знакома! 20

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Расскажите любую жизнь, и вы расскажете мир. Анатолий БАЙБОРОДИН г. Иркутск Член Союза писателей России. Лауреат Всероссийских литературных премий «Литературная Россия» (1979), «Традиция» (1995), «Отчий дом» имени братьев Киреевских» (1999), Большой литературной премии России (2007); областных — имени святителя Иннокентия Иркутского (1997), Губернатора Иркутской области (2002), имени Алексея Зверева (2007). Лауреат Всероссийского литературного конкурса имени Василия Шукшина (1999). Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни».  Братчина Повесть На туманном и стылом закате в памяти Елизара Калашникова ожило далёкое, говорливое, хмельное студенческое застолье на морском валуне… Под белесым, безоблачным небом призрачно серебрилась рябь рукотворного ангарского моря, белела опалённая солнцем бетонная дамба, где чайками посиживали купальщики и купальщицы, где заморская певчая ватага «Бони М» надрывала лужёные глотки: «Варваррра жарит кууур!..» Скользили на водных лыжах парни и девицы, вспахивая море, оставляя долгие борозды, пенистыми бурунами бегущие к берегу; и плыла вдоль берега, красуясь и похваляясь, белоснежная крейсерская яхта с белыми парусами; а на палубе люди в белом ублажались музыкой: отчаянно голосил… о ту пору уже устаревший… итальянский парнишка Робертино Лоретти: «Чья ма-а-а-айка?.. Чья ма-а-а-айка?..» Деревенские мужики, недолюбливая Никиту Хрущева, почитая тогдашнего главу государства за бестолочь, посмеивались: де, ловко Никита песню перевел: «Чья майка?.. Чья майка?..» Истекали хмельным соком спелые семидесятые годы… Счастливые – хоть и начитались до одури, но свалили, а не завалили сессию, – гулевые студенты-литераторы пировали у рукотворного моря, надыбав поляну, воистину выпивальную, утаённую от слепящего солнца и гомонящего пляжа. Глухим и тенистым плетнем обнесли поляну кусты боярки и черёмухи, и море голубело сквозь узкий просвет, словно ветром отпахнулась калитка; а посреди поляны – старое костровище с тремя сухими валёжинами, что неведомо как и очутились на безлесном, морском берегу. Над боярышником, правда, торчала статуя Ильича с голубями на лысине и неодобрительно косилась на пьющих комсомольцев. Но, ерники, лишь посмеялись над Ильичом, помянули: катишь на троллейбусе через плотину, перед управлением ГЭС есть место, откуда Ильич выглядит похабно. Помянув пару анекдотов про Ильича, пять добрых молодцев, азартно потирая руки, оглядели поляну: есть на что сесть – валежины, а на чём пить?.. тут же волоком и катом втащили на угор плоский валун, ловко угнездили на старом костровище, – столешня, постелили газетки, накроили хлеба, холодца и ливерной колбасы, чтоб занюхать, выставили дешёвое винцо: «Листопад», портвейн «Три семёрки» в большой и тёмной, «противотанковой» бутылке, и «Агдам», по прозвищу «Я те дам!..». И вдруг выяснилось: забыли в общаге гранёные стаканы, а коль пить из горла дурно… худо- бедно, пятикурсники, не мелюзга… надыбали возле пустых лежбищ и стоянок жестяные банки, отшоркали песочком, омыли морской водой, голышами сплющили края и водрузили на каменную столешню. Палевая ржа крапила жесть, края банок словно мыши грызли, но, при буйном воображении, вроде, серебряные чарки с золотым крапом ублажили стол. Умостились на валежины, похожие на кости мамонта, омытые дождями, опалённые зноем до серебристого свечения; сгуртились у первобытного стола и не столь пили, сколь языками молотили… благо, без костей… словно цепами снопы колотили, и не доброго зерна намолотили, – напылили: думка чадна, недоумка бедна, а всех тошней пустослов. Обвыклись в университете языками брякать, привадились в общаге лясы точить вечерами и ночами, а уж в застолье, как ныне, хлебом не корми, дай почесать языком. К худу ли, добру ли, Бог весть, но, слово за слово, и студенты – вроде ярые интернационалисты, завтрашние коммунисты, – вдруг ощутили, что за каменным столом сбился разноплеменный суглан4: Тумэнбаяр – монгол прозываемый Баяром, что кичился европейским образованием, – три года учился в Белграде, а когда Югославия побранилась с Монголией, монгольские студенты рванули в Россию, и Баяр очутился в Иркутске; Арсалан Хамаганов – бурят из древнего племени хориидов; Елизар Калашников – великорус из староверческого кореня; Тарас Продайвода – малорус или червонорус; Егор Коляда – белорус, прозывающий себя на белорусский лад 4 Суглан (бурятское) – собрание. 21

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Ягором. Застольный интернационал гуще бы замесился, ежли бы на выпивальной поляне очутились и прочие друзья Елизара: Давид Шолом – коренной иркутянин, выходец из еврейского купечества, разбогатевшего на винных откупах; Болеслав Черский – из польского села, до коего от Иркутска рукой подать; Ваня Кунц – орусевший германец из немецкого села в Казахстане, куда его родичей вначале войны… от греха подальше, абы к фрицам не метнулись… Сталин вытурил из Поволжья в казахские степи; Фарид Мухамедшин – татарин из приангарского татарского села, хвастливо толкующий: де, вас, русских, поскребёшь, нашего брата татарина отскребёшь («и монгола…» – добавлял Баяр); Тимофей Нива – орусевший финн, обливаясь хмельными слезами, доказывающий, что он финский барон Тойво Ниву, у его деда барское поместье с рыцарским замком, на что приятели, ведая, что Тимоха – детдомовский выкормыш, согласно и почтительно кивали головами. В друзьях, что испуганно и жадно косились на воинственную батарею бутылок, мало выжило корневой облички: если у степняков, монголов и бурят, да и у русских казаков, испоконных, родовых, ноги гнулись дугой, извечно приспособленные к верховой езде, словно приросшие к лошажьим бокам, то у потомков, – оглобли, затянутые штаны, узкие в ляжках, ниже колен расклешённые; к сему, Арсалан – рыхлый, барственно вальяжный, в серой футболке и линялых американских джинсах, а Баяр – сутулый, тощий, близорукий, укрывший глаза толстыми, черными очками, словно конскими шорами, в чёрном вельветовом пиджаке, при галстуке и портфеле, вроде давая понять, что он отпрыск монгольского дарги5, что, народившись, вместо соски и пустышки не сосал бараний курдюк6, подобно чадам кочевых чабанов, пасущих овец в степи. Червонорус Продайвода, коротко стриженый, за воловью силу позаочь величаемый Амбалом, белорус Ягор Коляда, тонкий и звонкий, словно тростник на ветру, с каштановой гривой до плеч, на обличку уже мало походили на древлих славян; за долгие века выветрилось синеокое, русое славянское, к родовыми стволам привились хазарские, турецкие, арабские ветви, порождая смуглые плоды. Походил бы на исконного славянина Елизар, белокудрый, светлоглазый, но… – шибко уж невзрачный: комлистый, малорослый, косопятый, с большей, словно с чужого плеча, ушастой головой, похожей на кочан капусты. Хотя белый русак и малый русак скудно сберегли русачьего в духе и нраве, но в застолье вдруг вспомнили родную мову… Широко сидя на валежине, словно на киевском княжьем престоле, вольно отмахнув крылистые плечи, Тарас Продайвода окликнул застольников: – Голодранцы усiх краiн, сгопайтэсь до купы! – и когда други чинно расселись на валежины, по-хозяйски оглядев напитки-наедки, вздохнул: воистину, голодранцы – холодец из бычьих костей, ливерная колбаса и «бормотуха»; эдакое пойло не пить, им заборы крыть, крыс травить. – А сала нiма, и галушек нiма… – подсказал Ягор Коляда. – Но и бульбы не зрю, и белорусских драников… У кацапов7 же в гостях… – Тарас сболтнул лишка, спохватился и, вознеся рыжую банку, словно турий рог в серебряной опояске, сладкопевно возгласил: – И рече киевский князь Володимир: «На Руси есть веселие пити, не может без него быти»… Ну, что, братья славяне и чада степей, сдвинем заздравные кубки за други своя, за народы российстея!.. Продайвода, не глядя на юные лета, походил нынче на Тараса Бульбу, вольготно и вальяжно сидящего в полковничьем седле, на гнедом, могучем жеребце; еще бы сивый оседелец, свисающий с бритой головы, да усы подковой, – вылитый батько Тарас, казак запорожский, оборонявший Русь от басурман и ляхов. Гарнiй хлопец смахивал и на Остапа, Бульбина сына; а сидящий рядом Ягор, – вроде, Андрiй, сладострастный брат Остапа, обменявший Русь на полячку червонную. Други чокнулись банками жестяно и глухо, словно в общаге из боязни гневливой и бранливой комендантши; выпили братчинные чары и азартным ором сгремели застольную: Коза давала молока бидон, А у бидона был двойной зажим, А как напьемся, Так лежмя лежим!.. Между первой и второй – промежуток небольшой, пуля не просвистит: снова выпили и загомонили, словно куры на жердевых насестах. Елизар, хвалясь ученостью, помянув древлеотечское поучение: – Не реку не пити: не буди то! Но реку не упиватися в пьянство злое. Я дара Божия – вина – не похулю, но похуляю тех, кои пьют без воздержания. Речено: пейте мало вина веселия ради, а не пьянства ради, ибо пьяницы Царства Божия не наследят, – Елизар, чтущий русское средневековье, 5 Дарга – вельможа. 6 Курдюк – бараний хвост без шкуры, вареный. 7 Хохол, москаль, кацап – русские в сердцах обзывают украинцев хохлами за своеобычную прическу – хохол (оседелец) на бритой голове. Украинцы в свою очередь дразнили русских москалями, поскольку в старину именовали северо-восточную Русь Московией. Позже к «москалям» добавилось и прозвище русских – кацапы, что означало как цап, то есть, как козел; носящий бороду, как у козла. Русские носили бороды, когда на Украине по европейскому обычаю бороды уже брили и ношение бороды считалось признаком неопрятности и бедности. У Гоголя в повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка» читаем: «Проклятые кацапы… едят даже щи с тараканами», и писатель поясняет: «кацап» – русский человек с бородой. Но есть предположение, что слово «кацап», обозначающее русских, произошло от слова «касап», что на крымско-татарском языке означает «живодер, скотобоец». 22

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год изрёк поучение и домыслил: – К сему, паря, в братчинных-то пирах и крепилась дружба. А без дружбы, в народе баяли, народ – дикий огород, заросший дурнопьяною травой… – Елизарова ученость не оборола сельский говор, коим он, юродиво кося под деревенского дурня, щеголял, судача с коренными горожанами или учёными мужами. *** Книгочеи с отрочества, а ныне студенты университета… со дня на день ввинтят в лацканы «поплавки8»… вольно ли, невольно повели учёную беседу о братстве народов, и в един голос пропели: де, Сибирь, да и вся матушка Россия, – летний луг в радужном свечении тихих и ярких цветов, – народные эпосы в их древней мудрости и красе, – а посему долг верного сына России …запамятовали, что Тумэнбаяр из Монголии… приложить все творческие силы для процветания Отечества, дабы многонациональное российское поле не обратилось в страну дураков, в мертвенно серый полигон, взъерошенный ракетами. Елизар… потом вышло, на свою шею… помянул: де, Федор Достоевский, славянофил-почвенник, в гениальной речи на открытии памятника Пушкину, изрек истину, усадив западников задницей в лужу: писатель, художник лишь тогда всемирный, когда узко национальный; лишь народной самобытностью художник интересен миру, поучителен и назидателен. Други не пустили в душу мысли Достоевского о русской народности в искусстве, им ближе питерские западники, плевавшие на русскую народность с Эйфелевой башни, но парни сочли: не грех выпить и за Федора Михайловича, – душевед, мистик, в Европе и Японии нарасхват; да и мужик свой, любил азартные игры, а парни, бывало, ночи напролёт дулись в карты, из кармана в карман пересыпая медь и серебро. Позапрошлую зиму Елизар, помнится, неделю резался в карты, и, махнув рукой на лекции, из общаги носа не казал, – морозы же, но, когда продул стипендию, зарёкся. Вот и Федор Михайлович, прости ему Господи, играя в рулетку, случалось, всё имение спускал до нитки, у богача Тургенева клянчил деньги, что не мешало костерить благодетеля: «Может быть, Вам покажется неприятным, голубчик Аполлон Николаевич, эта злорадность, с которой я Вам описываю Тургенева, и то, как мы друг друга оскорбляли. Но, ей Богу, я не в силах; он слишком оскорбил меня своими убеждениями. Лично мне все равно, хотя с своим генеральством он и не очень привлекателен; но нельзя же слушать такие ругательства на всю Россию от русского изменника… Его ползание перед немцами и ненависть к русским я заметил давно, ещё четыре года назад. Но теперешнее раздражение и остервенение до пены у рта на Россию происходит единственно от неуспеха "Дыма" и что Россия осмелилась не признать его гением. Тут одно самолюбие, и это тем пакостнее...». Впрочем, ранее Тургенев вкупе с Некрасовым прилюдно осмеяли Федора Михайловича в похабном стишке: «Витязь горестной фигуры, Достоевский, милый пыщ, на носу литературы рдеешь ты, как новый прыщ...» Лет через семь, одолев аспирантуру и защитив учёную степень, доцент Елизар Калашников, обороняя Достоевского от западников, сбивчиво, обиженно, словно унизили и оскорбили отца родного, оглашал студентам идею русской народности, коя не в лаптях и кислых щах, не в серпе и квасе …хотя и се добро… но в исконной русской любви к Вышнему и ближнему, ко Святой Руси. А лет через двадцать светило филологии Елизар Лазаревич Калашников уже толково проповедовал народность в русском искусстве: «После братоубийственной сечи, когда самозваная нерусь и русская нежить, искусив вседозволенной волей обезбоженных бар, разночинцев и пролетариат, воцарилась в Кремле и побивала иереев, архиереев, рушила православные храмы, ернически осмеивала русские обычаи, обряды, понятие народности в искусстве было «выброшено с корабля современности»… Но явился Сталин, и очнулся народ от безверия и безродности, одыбал, и заголосил, было, о русской народности в искусстве, но… свалилась на грешные головы хрущёвская оттепель, и заткнула рты кукурузными початками. Всплеснулись народные души в брежневскую эпоху, и всплески навечно замерли в сияющих творениях, но… по грехам опять попустил Господь: Землю Русскую, уже и не державную, не имперскую, словно смрадным, серным дымом из преисподней, заволокло сребролюбием и сладострастием. Моё поколение – поколение смуты и прозрения – запоздало поймёт, как Запад, выигравший у России «холодную войну», обвёл вокруг пальца русскую интеллигенцию: диссидентов соблазнил «вседозволенной волей», «почвенников» искусил ностальгией по деревенской и старгородской Руси, по нетронутой дикой красе лесов, полей и озёр. Искусив и одолев Россию, вручил Запад русской колонии «вседозволенную волю» – пейте, пойте и пляшите, бесово отродье, на отеческих костях, в русском Кремле, как на ведьмовском шабаше. От «вседозволенной воли» – заросшие дурно-пьяной травой колхозные пашни, беспросветно нищая деревня, кокетливые старокрестьянские избы в музее под открытым небом, и пригородные пашни, выпасы и покосы, на корню скупленные варнаками, по коим горько плакала тюрьма…» Но се случится на ветреном и стылом перевале веков, ныне же, в затишье, Арсалан вспомнил: – Великий казахский поэт Олжас Сулейменов сказал: «Серая раса – сволочи…» Елизар смутно, не осмысленно, уже в тихие семидесятые чуял грядущее лихо, спустя годы облачив былое предчувствие в словестную ткань: «Укутает землю кровавый мрак, если человечество пожрёт чёрный демон окаянного безродства; гибельно для мира, если «серой расой» в жажде царства и наживы, в расовом помрачении души и разума явятся шинкари, всуе обменявшие богоизбранность на 8 Нагрудные знаки о высшем образовании. 23

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год тридцать сребреников. У «серой расы» – чёрный поводырь, что кровожадным стервятником кружит над землей, искушая худобожии народы, сталкивая в межнациональной и междоусобной кровавой брани…» – Негодяи, не помнящие родства, – Ягор согласно кивнул Арсалану. В лад им Елизар напыщенно изрёк: – Не имеющий народности не имеет нравственных законов. Так-то вот, господа старики… – Да якi они к бiсу чоловiки, – роботы, – Тарас махнул рукой в сторону купальщиков и купальщиц, где наяривал транзистор, и гулёны из «Бони М» пели: «Хочешь потолкаться, детка?..» На исходе века профессор Калашников будет внушать студентам: «В эпоху дьявольскую глобализма и космополитизма обережение национальной культуры – не ради этнического сплочения и национального выживания а, перво-наперво, чтобы грядущие поколения не выкинули на историческую свалку народные идеалы совести и братчины, кои веками свято оберегались, лелеялись в душах, в обычаях и обрядах всякого народа, пусть не в буржуйском содоме, а в мудром простонародье. Без идеалов миру не выжить, как не выжить без солнца, когда смрадная, клубящаяся тьма покроёт землю…» – Тарас, они не роботы, – Ягор глянул в сторону пляжа, где горожане купались и загорали под любострастные вопли «Бони М»: «I love you! 9..», – нет, старики, они – быдло: пьют, жуют, плодятся... Чем они отличаются от африканских дикарей?! Анекдот слышал: два африканца окончили МИМО 10, укатили в джунгли. Один стал министром просвещения, другой президентом племени. И вот министр просвещения пишет бледнолицему приятелю в Россию. «…Ваня, у нас беда: президент, с которым мы учились в Москве, упал с кокосовой пальмы и сломал хвост…» Елизар поморщился: смутило высокомерие, словно на валежине с ржавой банкой сидел не белорус, а белокурая бестия со свастикой на рукаве, отроческим румянцем на щеке и демоническим пламенем в безумном взоре. *** И пестом и крестом братья студенты отбивались от безродства окаянного, но… слово за слово, малорус и белорус вдруг попрекнули русских в насильственной русификации народов Российской, потом Советской Империи, и Арсалан согласно кивнул косматой головой. Ещё не высохли на хмельных устах славословия Державе Российской, – дубовый ковчег, где малые народы спасаются от вселенского дракона, пожирающего вольные племена с их угодьями; уже и на Святую Русь раззявил пасть клыкастую, истекающую кровавой пеной, смердяще пахнущую преисподней; и часа не прошло, хвалили други Россию, коя обороняла братушек от хищных турецких ятаганов, коя на стертом и сбитом русском горбу вытащила малые народы из языческого сумрака к свету горнему, а вот уже и – злобный мировой жандарм, страна рабов и дураков, а в Европе и Америке – рай земной. Елизар помянул Пушкина: – Ты просвещением свой разум осветил, ты правды чистый лик увидел. И нежно чуждые народы возлюбил, и мудро свой возненавидел… Други не поняли, с какого бока-припёка Елизар Пушкина приплел, ибо не чуяли: скорбел Александр Сергеевич, глядя на порождённую Петром русскую образованщину, коя либо брезгливо косилась на смердов, либо, хуже того, обезбоживая, искушая земной волей и сытой долей, ввергала смердов в кровавую смуту, в смердящую тьму преисподней, где огнь, сера, вопли и скрежет зубовный. Вот и ныне… Скоро, скоро недоумки запоют: «Я буду плакать и смеяться, когда усядусь в мерседес… Американ-бой, возьми меня с собой…» Русский народ обезбожился и пал на мутной и кровавой заре двадцатого века, но, Бог даст, вздымется из блудного плена и тлена, вновь облечётся во Христа и просияет в подлунном мире, о чём пророчили Божии угодники; а западные народы давно уж померли, янки же и вовсе не родились. Ягор вдруг вспомнил: – Византийская империя …кстати, многонациональная… процветала десять столетий, а Российская – всего два века, и не процветала, а прозябала во тьме и нищете. Но и Византийская империя рухнула, когда греки …титульный народ… потянули на себя одеяло, посеяли межнациональную рознь. Империя ослабла, турки её полонили, и захлебнулась Византия в крови… Вот и русские, вроде греков… – Вы чо, паря, рехнулись?! Белены объелись?! Вас что, пыльным мешком из-за угла?! – возмутился Елизар, но растолмачить, что напраслину возводят на русский народ, не смог – бойкого ума не хватало, а посему братья-славяне, обнявшись с чадом степи, в жарком споре уложили русака на лопатки. Елизар даже застыдился, что русский, но еще бормотал: – Какая на фиг русификация?! Может, бурятизация?.. Русский фольклор читает доцент Баирма Бадмаевна, хотя кандидатскую и докторскую защищала по бурятским улигерам, а старославянский – профессор Зорикто Мункоевич, да еще и на лекциях похваляется: на международной конференции по старославянскому языку победил славянских ученых… Ладно, мужики, пусть была русификация малых народов, – вроде согласился Елизар, – но если бы не русификация, если бы не блистательные русские переводы, кто бы знал азиатских писателей?! Знали бы в аулах, кишлаках и аймаках… Благодаря русским на весь мир 9 «Люблю я тебя!..» 10 МИМО – Московский институт международных отношений. 24

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год прозвучали Расул Гамзатов, Чингиз Айтматов, Олжас Сулейменов, Дондок Улзытуев… и несть им числа… Елизар споткнулся, узрев: никто его, поверженного, не слушает; вялая вышла оборона, курам на смех, лишь раззадорила другов-недругов. Елизар вопрошающе вгляделся в друзей… ладно, Арсалан: сибирские народы таят обиды на русских, – вроде, нежданно-незванно явились в их земли, вломились в их угожья; хотя какая у Арсалана земля родная, если, англоман с пеленок, спит и видит себя в туманной Британии?! С Арсаланом ясно: сколь волка ни корми, вечно в лес смотрит, но чего вздыбились русские братья?! Елизар и белорусов, и малорусов почитал за русских. Да-а-а, русы, вы, похожи на болгаров: сколь русские спасали братушек от змеистой турецкой сабли, столь братушки русских и предавали. Оно, вроде, и грех винить западных славян: не предавая русских …братушки вырешили… им не выжить под гнетом соседних держав, кои спят и видят погибель русскую, молятся о погибели русской денно и нощно… Но в Елизаровом селе, поминая эдаких славян, мужик плюнул бы через левое плечо, где анчутка беспятый, и матюгнулся: де, не братушки, а чушки… А что уж говорить о польской шляхте, коя страшится духа русского, словно бес ладана. Как ни крути, ни верти, одна надёжа – малые и белые русаки да сербы… Тарас, вроде добивая Елизара, лежащего на лопатках, прочел из Шевченко, который вдруг окрысился на русских, обзывая москалями и кацапами: – «Ляхи були — усе взяли, кров повипивали, а москалі і світ Божий в путо закували… Москалики, що заздріли, то все очухрали. Могили вже розривають та грошей шукають 11… Вольно разумелся малорусский говор, и скудоумец бы смекнул: камень кобзаря – в русский огород; но Елизар молча сглотил русскую обиду: нечем крыть брехню, не подвернулось козыря. А лет бы через десять, выведав рокивину опального кобзаря, поскорбел: эх, братец ты наш единокровный, в гайдамаки обрядился, науськала тебя польская шляхта, ненавидящая Русь, вот и плел, словно ивовые корчаги, небылицы про сивую кобылицу, чем и отблагодарил русских: выкупили тебя, холопа, выручили тебя, раба подъяремного, а иначе до седых волос жил бы казачком у пана, спяливал бы с пьяного барина жупан, стягивал припотевшие, пыльные сапоги; русские же, выкупив тебя, голого батрака, выучили в Академии, восславили, как поэта и художника; и не русские, кобзарь, загнали тебя в могилу, не солдатская служба, где ты волынил, а пьянство увалило тебя в гроб; да и солдатчину ты схлопотал не за вольнодумство, не за украинофильство, а за похабный и дерзкий стишок против императрицы: «Цариця небога, мов опеньок засушений, тонка, довгонога, та ще на лихо, сердешнее, хита головою...»; а рисовать тебе, хитрец12, запрещали потому, что при обыске шукали и нашукали альбом со похабными рисунками, и в справке Третьего отделения так и звучало: «рисовал неблагопристойные картинки». Плеснул масла в огонь и Ягор, прихильник Тарасов: – Тургенев, западник, в пух и прах разнес русофилов, а заодно и Достоевского… Дурни, молились на русский народ, как на икону. Богоносцы, мать вашу за ногу… На пьяниц и лодырей молились, на дураков молились; в сказках: Иванушка-дурачок на печи валяется, дурью мается; палец об палец не ударит, а ждет: манная крупа с неба свалится… – Манна небесная, – поправил Тарас. – Я и говорю: манка… А если и робили, то как рабы подъяремные… – Пьяницы, лодыри?! – Елизар выпучил глаза, в которых полыхал гнев. – Пьяницы, лодыри создали Великую Российскую империю?.. Да?.. А перед духовной мощью Империи мир трепетал!.. – Однахам, Раднахам, будет драхам, – засмеялся Арсалан, глядя на двух взъерошенных петухов; вот так же, поди, веселились скуластые ордынцы, глядя, как бранились русские князья, а у холопов… не чубы трещали, буйны головы слетали. Елизар спорил до хрипоты, задыхаясь от гнева, размахивая руками, брызгая слюной; и усмешливо косились на него братья-славяне, что и спорили-то не из любви к роду-племени, не ради правды; спорили забавы ради, дразнили горячего и заполошного Елизара. – Русские – пахари, каких свет не видывал. А Емелюшки, Иванушки – блаженные, почти святые, которым на Руси храмы… Ягор, вроде, не сдавался, смеха ради задорил Елизара: – В Европе – цивилизация, у русских – кислые щи и вонючие лапти… Кстати, Достоевский же и вспоминал: «…Тургенев говорил… мы должны ползать перед немцами… есть одна общая всем дорога и неминуемая — цивилизация и все попытки русизма и самостоятельности — свинство и глупость…» – В Иркутске было сорок храмов, в столице сорок сороков, и все – памятники зодчества… Тоже рабы, лодыри и пьяницы возводили?! – Храмы... – и Тарас снова навалился на кацапа. – Так царизму и выгодно было строить храмы, чтобы рабы молились и не брыкались… Лучше бы рабочим и крестьянам приличное жилье строили… Ох, как братья-славяне сейчас были похожи на Чекистова!.. Если бы, Елизар, прочтя, вызубрил и знал назубок «Страну негодяев» Сергея Есенина, то напомнил бы братушкам и чадам степей странную беседу Чекистова с Замарашкиным: «Чекистов: – Нет бездарней и лицемерней, чем ваш 11 Ляхи [польские] были – всё взяли, / Кровь повыпивали, / А москали и свет Божий, /В цепи заковали… Москалики, что завидели, / То всё забрали. / Могилы уже разоряют / Да денег шукают… 12 Хитрец (библейское) – художник. 25

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год русский равнинный мужик!.. То ли дело Европа! Там тебе не вот эти хаты, которым, как глупым курам, головы нужно давно под топор...» Замарашкин: – «Слушай, Чекистов!.. С каких это пор ты стал иностранец? Я знаю, что ты еврей, фамилия твоя Лейбман, и чёрт с тобой, что ты жил за границей...» «Чекистов: – «Ха-ха! Нет, Замарашкин! Я гражданин из Веймара и приехал сюда не как еврей, а как обладающий даром укрощать дураков и зверей. Я ругаюсь и буду упорно проклинать вас хоть тысячи лет, потому что... потому что хочу в уборную, а уборных в России нет. Странный и смешной вы народ! Жили весь век свой нищими и строили храмы Божии… Да я б их давным-давно перестроил в места отхожие…» Тарасу надоела перебранка, и он щедро плеснул в ржавые банки багрового «Агдама». – Ну, что, хлопцы, увыпьем уводки, як гутарили древнегреческие римляне… – Если бы водки да с томатным соком – «кровавая Мери»… Пьем клопомор, краску, заборы красить… – сморщился Арсалан. – …Пили за Достоевского, выпьем за Некрасова, чокнемся за Тургенева… – Верно, что чокнемся, – остывая, проворчал Елизар. Баяр, насмешливо глядя на братьев славян, что ополчились на русака-сибиряка, напомнил: из- за княжеской усобицы мои предки и полонили Русь. Елизар, смалу памятливый, узрел, услышал древнее, долетевшее из ковыльной степи эхом сабельного звона и шипения стрел, эхом воплей и предсмертных стонов, эхом вороньего грая и бабьего плача: «…Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахуть, нъ часто врани граяхуть, трупиа себе деляче… А князи сами на себе крамолу коваху, а погании сами, победами нарищуще на Рускую землю… Чръна земля подъ копыты костьми была посеяна, а кровию польяна: тугою взыдоша по Руской земли… Уныша цветы жалобою, и древо с тугою къ земли преклонилося… Здрави князи и дружина, побарая за христьяны на поганыя плъки!..» 13 «Эх, миру бы мирово, – вздохнул Елизар, – не ратиться бы миру, не умирать бы малым чадам в адских муках, не выть бы по-волчьи вдовам, а чтобы… тугой лук — коромыслице, калёны стрелы — веретеньица…» Лишь спустя годы Елизар памятливым оком вдумчиво вгляделся в братьев-славян, с коими протирал штаны на университетских лавках, на дружеских пирушках братался, бранился и вновь обнимался; вглядевшись же, запоздало смекнул: одного поля ягода – западенцы – окатоличены и ополячены, русских не любят. Не случайно же Тараса вытурили из Киевского университета и сослали в Сибирь. Хитрецы малевали лубочные картинки в киевском кафе, и Тарас подсоблял, вроде казачка на побегушках, а через неделю зоркое око узрело в размалеванных хлопцах Стефана Бандеру и Романа Шухевича, что верховодили в Организации украинских националистов (ОУН)14. Тарас в пьяных застольях смехом поминал: «Мужик один, фронтовик, пригляделся и бачит: «Дюже личат, вылитый Стефан Андрійович и Роман Йосипович… – и заорал старый дурак: – Бандера – це ублюдок, якого треба було спалити як Жанну д'Арк вмісці з його близькими! Україна не для фашистів і нацистів! Смерть Бандерам і їх прихильникам! Росiя вас нагне!.. Трошки терпіння, і отримаєте по заслугах, гайдамаки хренови!..» Долго орал – выжил из ума старый дурак …» Похоже, Тарас умолчал, что зазвучало в его западенской душе: Бандера и Шухевич, – герои, сражались за Украину незалежную, вольную от москалей. Похоже, для Тараса и Ягора русская земля – чужбина, а чужбина, яко домовина. Братья славяне и гордый сын степей, оборов русака и забыв мимолетную брань, заливали байки: изгалялись над Брежневым, что царил о ту пору, – вроде, дурак дураком, измывались над верховной властью и госбезопасностью, поносили Сталина, гробокопатели, и ржали над русским Иваном, – дубина стоеросовая, над чукчей Степаном, – и того дурней; смеялись над страной дураков, с завистливым вздохом, вглядываясь в морское марево, словно высматривая за прибрежным хребтом вожделенный буржуйский рай с джинсами из морской парусины или «чертовой кожи», с джином и ромом, сигаретами «мальборо» и дешевыми, портовыми шлюхами. Парни поскорбели: что не взяли Шолома, в загашнике которого, словно злые осы, роились хлесткие анекдоты; и, бывало, на переменах, в сизой от дыма курилке, словно в пьяном кружале, Давид Шолом махнет рукой: «Старики, есть свежий анекдот про жидов… Помирает Сара Абрамовна, а сынок ее Мойша сидит в ногах, поджидает; и вот лежит Сара Абрамовна, глядит в окошко, а за окошком – рябина, а на рябине – синичка… «Синичка…», – шепчет старуха, а сынок строго: «Мамо, не отвлекайтесь…» Студенты, что, разиня рты, сгуртились возле Шолома, надсаживают животы от хохота… Нынче же Тарас травил байки. – Брежнев шаркает по Третьяковке… Глядит на Врубеля – «Царевна-лебедь»… Причиндалы шепчут: «Врубель…» – дальше Тарас противно шамкает, причмокивает, изображая старого правителя. – В рубль?.. Красивая картина, и так дешево: в рубль…» Проходит мимо колонны, где зеркало. «Это еще что за чучело?..» «Зеркало…» – опять шепчут причиндалы. «А-а-а, Тарковский «Зеркало», знаю, знаю…» 13 « …Тогда по Русской земле редко оратаи кликали, но часто вороны граяли, трупы между собой деля… А князи [междоусобицами] сами на себя крамолу ковали, а поганые сами с победами нападали на Русскую землю… Черная земля под копытами костями была засеяна и кровью полита, скорбью взошли они по Русской земле… Уныли цветы жалобно, и древо с тоской к земле преклонилось… [Да будут] здравы князья и дружина, борясь за христиан против поганых полков!» 14 По жестокости их можно поставить в один ряд с самыми кровожадными тиранами. Во время Второй мировой войны по их распоряжениям были жестоко казнены десятки тысяч русских, евреев; не жалели они и родной украинский народ. Если бы по злой воле судьбы или нелепой случайности Степан Бандера пришел к власти на Украине или не дай Бог после войны возымела бы успех подрывная деятельность бандеровских банд, целью которых являлось распространение своего влияния в глубь советских территорий, создание реальной военной силы, способной сокрушить Советский Союз, то реки крови затопили бы весь Евразийский материк. 26

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Канет век, Елизар помянет былых друзей и подивится: ладно, Арсалан – в британском бреду, брезгливо живущий в стране глупцов; ладно Ягор – любодейный стихотворец, богема, без Бога и царя в кучерявой башке, но Тарас – румяный комсомольский вождь, вечный комиссар студенческого строительного отряда, в партию вступил на третьем курсе, в речах громил Европу и Америку, что посеяли «холодную войну» против Советского Союза, и… по заугольям травил анекдоты против советской власти, и, выходит, был тайным прихильником врагов Империи. Все смешалось в хитромудрой душе Тараса… Но ведь Елизар тоже слушал поганые байки, где позорился родной народ, и от хохота по полу катался, хотя любил Россию, как родную мать, почитал власть, гордился госбезопасностью, по-сыновьи чтил Брежнева: худо-бедно, с благословения властелина в русское искусство вошли лапотные мужики; и не под конвоем, как пролетарии после кровавой смуты, а по зову песенной души. В искусство мужики входили робко, боясь кирзачами поцарапать помещичий паркет; смущенно косились на академиков, но с годами осмелели, и, воспевая мужика и бабу от серпа и молота, воспевая хлебородную ниву и доменную печь, явили миру творения слова, живописи и музыки, не уступающие произведениям дворянским. В поле русского искусства взросло и заматерело древо простолюдной жизни, с кореньями, кои вспоила, взласкала мать-сыра-земля, с величавой кроной, осиянной крестьянским солнцем. О сем, запоздало осмыслив, и писал литератор Калашников, но то случится после, ныне же… *** Юный Елизар не вмещал в страстную и суетную душу святую и великую миссию русских, избранных Богом, спастись и спасти мир от погибели вечной; лишь через десять лет молодой, да ранний, высоколобый ученый Елизар Калашников, поминая историю государства Российского, яро бранясь с учеными-западниками, изложит в сочинении: «По злой мировой воле …а мировому супостату православный русский народ, яко ладан для князя тьмы и смерти… свершалась не русификация – навязывание малым народам русского духа и русского языка, – а насильственная русскоязычная космополитизация, да исподволь – англоязычная. И русские пострадали страшнее, чем малые народы, коль русская поросль не ведает народных обычаев и обрядов, коль утратила любомудрую народную речь, и песен старинных не поет. Но то лишь цветочки-лепесточки трепыхались на лихом ветру, волчьи ягоды вызрели после, когда со вселенским громом рухнула Народная Империя, и, нежить, воцарившаяся в Кремле, погребла русский мир, для почина запретив народные песни; и блатной хрип, похотливые куплеты, лицедейские байки, англоязычные вопли помоями захлестнули русскую землю. Воспевая западное мертводушие, просвещенцы …вырожденцы!.. испокон веку из русских жестоко выбивали русское, словно жизнь из ворога; и безбожная большевистская власть в сем преуспела; сталинская, вроде, очнулась от окаянного безродства, дала русскому народу поблажку, а в брежневские времена простолюдье явило миру творческую мощь, но и «пятая колонна» не дремала, после смерти миротворца ухитила власть, и космополитизация, набрав бешеную англоязычную силу, почти сокрушила народ…» Мудрая мысля приходит опосля; ныне же Елизар лишь виновато склонил голову долу: верно, русские угробили малые народы, но, мол, повинную голову топор не сечет. Лет через десять Елизар, постигая русский мир, развенчал бы малоруса, белоруса и сына степей, поведав русскую роковину… Как в домостройной семье, русскому народу Бог даровал судьбу старшего брата, коего родители не балуют, но смалу, словно тягловых лошадей, впрягают в сани и дровни, а другим народам – судьбу младших либо хворых братьев, коих родители …имперская власть… жалеют, холят и нежат. Басурмане сыто посмеивались в холеные бороды: Ванька-дурак – голодный, холодный, порты в заплатах, сапоги каши просят, но… с ракетой, а ракета не для власти и наживы, как у янков, но ради мира и благочестия, ради процветания народов. Не вспоивши, не вскормивши ворога на хребет не наскребешь; или еше судачили: испил пива да тестя в рыло, а приевши пироги, тещу в кулаки… Инославец, откромившись, презрительно плюнет в русскую спину: «Русак-дурак…»; а упаси Бог, занедужит русский медведь, набегут шакалы, вчера подобострастно вилявшие хвостами, ныне рвущие шкуру. Обидится русский, поплачется, но, одыбав, зла не помнящий, снова да ладом ублажает, примиряет, дабы жили народы мира в любовном ладу, в неге и холе. И что мы, русские, за народ такой, коль и герой — Иванушка блаженный, который лишь для того и явился на белый свет, чтобы, туго затянув кушак на тощем брюхе, перебиваясь с хлеба на квас, бродить по миру и, не жалея живота, оборонять слабых, спасать бедолажных, утирать слезы страждущим, подавать милостыню голодающим?! А в старину еще и спасать для жизни вечной, крестя и облекая во Христа. В каком еще народе столь юродивых во Христе, коим солнечно сияют и закатно пылают купола церквей, коль весь русский род после Крещения юродивый?! Где столь блаженных, не умеющих жить мудростью дольней, но жаждущих мудрости горней?! Ну, поди, не вечны дураки да юродивые, а уж как поумнеют русские, за свое имение ухватятся, вот уж забедует, запоет Лазаря земной шар: перегрызутся народы, яко псы, демоном натравленные друг на друга; некому будет спасать, оборонять, и мировой Молох пожрёт мир. Колотясь лбом в степь ковыльную, в мерзлоту вечную, в таежные мхи, малым народам, яко на икону, молиться бы на русских, кои на своем хребте, сбитом до крови, выволокли малых братьев из феодальной тьмы к мировой цивилизации. Канет четверть века, грамотеи, властители-растлители русских умов, очарованные западом, отвадят и народ жить по-божески, по-русски, и падет народная власть, и на землях былой Российской 27

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Империи азиатские народы, колотя в шаманские бубны, с безумными воплями станут русских, веками живущих бок о бок, унижать, оскорблять, побивать, изгонять с земель отичей и дедичей. Елизар, сострадая братьям и сестрам, осмыслит то, о чем спорил на студенческой пирушке, о чем толковал в лекциях, и обнародует имперские мысли в сибирском альманахе «Созвездие дружбы», который создал по благословению губернской власти. Когда малая толика тиража вышла в свет, загудели, словно осиные гнезда, ложи малых народов; взвыли украинцы, белорусы, поляки, прибалты, бесчисленные азиаты, обитающие в Иркутске: «…сам!.. редактор!.. – русский националист!.. сам!.. редактор!.. сеет межнациональную рознь…» Губернская власть, опрометчиво доверившись остепенённому ученому, не предвидела русофильской статьи Калашникова, схватилась за голову, стала утешать и ублажать малые народы: мол, горе-редактор, с треском вылетит. Позвонил чиновник из ведомства, кое следило за межнациональными трениями, поскорбел: – Я согласен с твоими мыслями, Елизар, но ты, брат, совершил ошибку: ты, редактор межнационального альманаха, печатаешь крамольные мысли о малых народах в передовой статье… Альманах же – не простой… народов Восточной Сибири. Эх, если бы поставил статью в полемическом разделе…» Позже позвонила чиновница из ведомства, радеющая за альманах: – Елизар Лазаревич, скоро губернская конференция по межнациональным и межконфессиональным отношениям, и мы думали вручить участникам «Созвездие дружбы». Не пропадать же тиражу… Но Ваша передовая статья… – чиновница задумалась, как помягче выразить мысль, но, ничего путнего не выдумав, сказала прямо: – Вы не против, если мы вашу статью вырежем?.. Три листа, легко удаляются… Елизар, вообразив, сколь нервотрепки доставил замордованной чиновнице, вяло махнул рукой: – Делайте, что угодно… И случилось же, в журналистскую шатию-братию, освещающую сабантуй малых народов, угодила Елизарова дочь, пославшая записку по мобильному телефону: «Папа негодяи вырезали твою статью из альманаха сейчас Новаку дам в морду катит бочку на тебя…» Елизар невольно засмеялся, живо вообразив, как дочь, махоня с задорно курносым носом, пытается задушить долговязого и горделивого Исаака Новака, почтенного сибирского ученого, чистейшего поляка, что похаживал в синагогу и польский костел. *** Ученые беседы притомили и для полного счастья Арсалан – англоман, меломан, битломан – врубил портативный магнитофон, и ватага «битлов», от коих сходил с ума мир …безумный, безумный, безумный мир… любострастно запела: Is there anybody going to listen to my story All about the girl who came to stay? She's the kind of girl you want so much it makes you sorry Still you don't regret a single day Ah, girl, girl, girl – Арсалан, ты великий меломан, битломан, англоман, переведи нам, диким: о чем битлы стонут?.. от похоти?.. от наркотиков? – съязвил Елизар, коего миновала повальная зараза студенческой поросли – пристрастие к модным англоязычным песням. Елизар в отрочестве и юности любил лишь народные песни, любил до слез, ликующих и опечаленных, и за народную песню, как народную душу, мог глотку перегрызть насмешнику. Арсалан, высокомерно и снисходительно оглядев деревенского валенка, перевел песню, похоже зная назубок вольное переложение на русский язык: Кто подскажет, как мне быть и что мне делать с нею. Я влюбился, на свою беду! Не жалею ни о чем, и обо всем жалею, а уйду - и вовсе пропаду… Ах, девушка, девушка, девушка… Когда Арсалан по-русски поведал песню, Елизар фыркнул, разочарованно покачал головой: – И от такой муры битломаны дуреют?! «Жили у бабуси два веселых гуся…» – и то мудрёнее… Ухом не поведя в сторону Елизара …дикарь… Арсалан толковал песню: – Глубокий вдох в припеве символизировал либо тяжелое сладострастное дыхание, либо долгую затяжку. Битлы пристрастились к марихуане, и стали ловко вставлять в свои песни намеки на наркотики. Партию бэк-вокала исполняли Пол Маккартни и Джордж Харрисон, ритмично напевая один и тот же слог. Они должны были петь "dit-dit-dit-dit", но ради шутки спели "tit-tit-tit-tit", что по- английски – сиська… – Я не понимаю молодежь… – старчески проворчал неуемный Елизар. – А ты кто, дед? – усмехнулся Тарас. 28

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год – Не понимаю, как они слушают… тех же битлов, если в английском дуб дубом. Вроде нас… дикарей, – насмешливо глянул на Арсалана. – Вроде, вас, – уточнил тот. – Сенька, бери мяч15, – так в устах Елизара, якобы, на аглицкий лад, прозвучала благодарность Арсалану. – А давайте, братцы, споем русскую народную... – Русскую народную, блатную, хороводную… Зачем русскую?! Можно и бялорускую, – Ягор подгреб гитару, покрутил колки, побреньчал и, томно укрыв глаза долгими ресницами, взыграл и запел: Вы шуміце, шуміце Нада мною, бярозы, Калышыце люляйце Свой напеў векавы. А я лягу прылягу Край гасцінца старога, На духмяным пракосе Недаспелай травы… – Егор, дай-ка мне, гитару, – попросил охмелевший и осмелевший Елизар, и, несуразно бренча, вдруг на диво компании затянул по-латыни: Gaudeamus igitur, Juvenes dum sumus! Post jucundam juventutem, Post molestam senectutem Nos habebit humus! Vivat Academia! Vivant professores! Pereat tristitia, Pereant dolores! Pereat diabolus, Quivis antiburschius Atque irrisores!16 Парни слушали латынь, вытаращив глаза от удивления – …и когда, подлец, вызубрил песнопение древних студентов?! – потом Ягор протянул руку: – Ну, ты!.. бурсак латынский, верни-ка мой инструмент, – взяв гитару, проворчал: – Не умеешь играть, не мути воду… Лучше споём-ка, братцы, из вагантов17, – и громко запел, ёрнически подражая Давиду Тухманову, модному о ту пору: Во французской стороне, На чужой планете, Предстоит учиться мне В университете. Вот стою, держу весло, Через миг отчалю. Сердце бедное свело Скорбью и печалью… Бражка, утомлённая латынью, ожила, загорланила; Арсалан всплескивал ладонями, Елизар колотил банкой в порожнюю бутылку, Тарас бил ладонями в тугое брюхо, словно в бубен, даже сумрачный Баяр повеселел, хлопая в колени. Тихо плещется вода, Голубая лента. Вспоминайте иногда Вашего студента. Верю, день придёт, когда Свидимся мы снова. 15 senkju veri mach – спасибо, весьма благодарен. 16 Давайте же радоваться, /Пока мы молоды! /После весёлой молодости, \После тягостной старости \ Нас примет земля. \ Да здравствует Академия! \ Да здравствуют преподаватели!.. /Да сгинет печаль, \ Да сгинут горести! \ Да сгинет дьявол, \ Всякий враг студентов, \ А также насмешники! 17 Ваганты (от лат. vagantes — странствующие) — «бедные люди» в Средние века (XI—XIV века) в Западной Европе, способные к сочинительству и к исполнению песен или, реже, прозаических произведений. 29

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Всех вас вместе соберу, Если те профессора, Что студентов учат, Горемыку школяра Насмерть не замучат, Если насмерть не упьюсь На хмельной пирушке, Обязательно вернусь К вам, друзья, подружки! *** Пригубляли чаши за здравие, вершили за упокой… Охмелевший …может, на старые дрожжи плеснул винца… помрачневший Арсалан, обиженно глядя на Елизара, неожиданно изрёк: – Я знаю, что ты сейчас думаешь. – О-о-о, старик, ты уже мысли читаешь… И что я думаю? – Ты думаешь, что я – бурят… Елизар в недоумении уставился на Арсалана, не умещая в душе его обиду, и все удивлённо затихли. А Баяр, глядя сквозь чёрные очки, усмехнулся: – Я – монгол, и горжусь, что я монгол. Монголы полмира покорили… – Наш однокурсник Давид Шолом – еврей, так ему что, вешаться?.. топиться?.. – вопросил Ягор, отложив сладкострунную. – Зачем вешаться? – усмехнулся Тарас. – Монголы полмира покорили, а жиди – мир. Монголы – кривыми саблями, жиди – хитростью… Ну, бурят да бурят, я – хохол, Елизар – москаль… – Хохлы сожгли родную хату, куда теперь пойти буряту… – ни к селу, ни к городу вставил Елизар ходовую в семидесятые годы, потешную и, казалось бы, глупую присказку; но кто мог провидеть: канет полвека без малого, супостаты сунут малорусам огниво, и те, як малые дурковатые детины, запалят Украину. – Иди, Арсалан, искупайся, – посоветовал Ягор. – Полегчает… – Айда, братцы, купаться! – Елизар резво вскочил с валежины, оголился до синих семейных трусов и, как в деревенском детстве, вприпрыжку поскакал к морю. За боярышником, ивняком и черёмушником отпахнулся берег; на седых, опалённых зноем, топких песках загорали обнажённые горожане, а на тёплой, словно парное молоко, тинистой отмели плескались ребятишки, иные без трусов, и матери, бабки поглядывали, покрикивали на чадушек. Елизару привиделась деревня: серебристые дощатые мостки, далеко забредающие в озеро, сонное, ленивое, зеленоватое на мели; и он, малый, бесштанный, купается у берега; а мать, полоща бельё с мостков, нет-нет да и, заслонясь ладошкой от слепящего солнца, кричит обычное, деревенское: «Заря, вылазь на берег!.. Опять в глубь полез!.. Утонешь, паразит, домой не приходи…» Елизар, обойдя шумные семейные таборы, миновал трех девиц, распластанных на песке, искоса позарился, и в знойном мираже вдруг померещилась Дарима, возлюбленная из бурятского аймака: губы – капризно изогнутые лепестки саранки, щеки – степные зори, и тело, украшенное голубым купальником, – смуглая, рассветная степь, плавно изогнутая увалами, что светятся сиреневыми, голубоватыми цветами ая-ганга18. Покоем и блаженством дышало июньское море; призрачно синели далекие байкальские хребты; белели, словно снежные гольцы, башенные дома предместья Солнечного; слепяще сверкали на солнце чайки; летели, горделиво задрав носы, моторные лодки с гомонящими ватагами, и белой павой, вальяжно вихляя игривой кормой, плыла вдоль берега заморская яхта; а с палубы плыла, и, вливаясь в чаячий плач, плескалась над тихим морем любострастная японская песня. Вслушиваясь в пение, умиляясь детскости японского звучания, Елизар брёл по отмели и невольно подпевал сестрам Дза Пинац на русском языке19. …Смотрю на залив и ничуть не жаль, Что вновь корабли уплывают вдаль. Плывут корабли, но в любой дали Не найти им счастливей любви. А над морем, над ласковым морем Мчатся чайки дорогой прямою, И сладким кажется на берегу Поцелуй солёных губ… Забредя по горло, затылком чуя взгляды девиц, загорающих на песке, Елизар, похваляясь, плавал и кролем, и брассом, и селезнем нырял, подолгу кружа средь изумрудных водорослей, распугивая серебристые сорожьи стайки. Донырялся – в голове зазвенело, и когда отпыхался, узрел, как из черёмушника вылетели два степных орла в плавках – матёрый Тарас и гибкий Ягор. Зорким и 18 Ая-ганга (бурятское) – степной цветок, по-русски величаемый чабрецом и богородичной травой. 19 Японская песня на русском языке прозвучала в узбекском фильме «Нежность». 30

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год хищным, ястребиным оком окинули хлопцы пляж, высматривая дзяучын, словно жертвенных коз, и вскоре уселись подле трёх девиц, перед коими Елизар только что выхвалялся. Пареньки искушаются глазами, дивчины – ушами, и вообразил Елизар, как гарнi хлопцы соблазняют – по-уличному, снимают – купальщиц-загоральщиц: Тарас, парубок денежный, сманивает в кабак, Ягор, томно опушая глаза по-девичьи долгими, тёмными ресницами, искушает избранницу любовным стихом, вроде: «…Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог, сядем в копны свежие под соседний стог. Зацелую допьяна, изомну, как цвет, хмельному от радости пересуду нет. Ты сама под ласками сбросишь шёлк фаты, унесу я пьяную до утра в кусты…» – и, заманивая, покажет Ягор на густые черёмушники и боярышники, и дзяучина, охмелевшая от любодейных речей, от зеленоватых, кошачьих очей, в сладостных чарах готова, вроде, не токмо в кусты, а и на край света. Кажется, девицы, заболтанные, очарованные хлопцами, согласились посетить выпивальную поляну, украсить мальчишник, но сперва решили искупаться, остудить жар, палящий душу. Ребята и девчата дружно забрели в море; но …увидел Елизар… Ягор, торопыга, стал лапать дивчину …у хлопца просто: раз, и на матрас… и дивчина, развернувшись, угостила горе-ухажёра гулкой пощёчиной. Что случилось дальше, Елизар не видел, уплыл за мыс, поближе к плотине ГЭС и, когда чертыхаясь на скользких камнях, затянутых зеленой тиной, выбирался на берег, вдруг оторопел: на сокровенной поляне, под разлапистой ивой, священник …светло-серый подрясник, на русой гриве фиолетовая, бархатная скуфья… яко простой смерд, ивовым сучком бодрил тихий костерок, варил чай в закопчённом котелке, жарил окуней, нанизанных на тальниковые рожни; а рядом на пикейном покрывале возле чайных чашек сидела матушка с малыми ребятами, словно курица с цыплятами. Елизар, грешным делом, лишь в кино да на картинках видел поповские семейства: поп – толоконный лоб, поперёк себя шире, в двери не пролазит; матушка – квашня кичливая, бранливая, и чадушки – пышные оладушки. А здесь батюшка – сухой, русобородый, перепоясанный широким ремнём с золотистой бляхой, – воистину воин Христов; матушка – худенькая, светленькая, а трое ребят- дошколят, – подсолнушки с васильковыми очами. Елизару хотелось потолковать с батюшкой о том, о чём болела душа, о чём бранился в кочевом застолье с недругами-другами; хотелось, но не хватило смелости… Лишь на рубеже веков Елизар снова встретит батюшку и, сдружившись, спросит то, о чём шумели бурсаки на морском берегу; и батюшка, седовласый настоятель иркутского храма, Елизаров духовник, побожившись, перекрестившись, ответит: – В Писании же как?.. Для Бога нет ни эллина, ни иудея, но… Господь же возлюбил евреев, избрал евреев и вочеловечился среди евреев… Поскольку все народы бесам жряху – язычники, бесам поклонялись, а евреи – Богу истинному, Иегове. Но, хотя Бог и возвысил евреев над человеками, не смогли иудеи устоять перед похотями мира сего: и золотому тельцу поклонялись, и пророков убивали, и Сына Божия распяли… И тогда Господь избрал русский народ, возлюбил, и русские понесли Бога, чтобы спасти обезбоженный мир… И, как предрекал Серафим Саровский, православные славяне сольются в единое царство под грозную и святую русскую руку20… Но Елизар услышит заздравную русским, прожив полвека и …воистину промысел Божий… встретив батюшку из полузабытой, бурсацкой юности; ныне же Елизар, скользя на камнях, падая, с горем пополам выбрался на берег, поковылял мимо поповского семейства и, минуя батюшку, глянул, и взгляды их сошлись, замерли… *** Синеватые, тёплые сумерки выстоялись над морем; и пареньки запалили костерок, наломав сухих ивовых сучьев. Разлили остатки-сладки, и …попала шлея под хвост… Ягор возгласил: – Есть идея… – Идея лебедей? – поинтересовался Тарас. – Нет, идея без лебедей. Рожденный пить любить не может… Короче, есть идея: а не послать ли нам гонца за бутылочкой винца? Застолье дружно возопило: «Послать!..», и тут же кинули на пальцах, гонцом вышел Баяр… на радость приятелям: не надо сбрасываться по рублю, у Баяра денег, как у вахлака махорки. Но убоявшись хулиганов …отберут деньги у близорукого и тщедушного Баяра… послали и Тараса – косая сажень в плечах. Когда гонцы вернулись, да не с бутылочкой винца, с двумя «Столичными», когда выпили, охмелели, Тарас неожиданно кинулся на Елизара: – А ты, Елизар, случай, не из жидив? – С какого боку-припёку? – Имя еврейское, отчество еврейское – Елизар Лазаревич… – А-а-а, вон оно что… – и тут Елизар, на диво сокурсников читавший Библию, растолмачил: – Про бедного Лазаря даже пионеры знают… Древнееврейское имя – Елеазар; значит: Бог помог… В 20 Пророчество преподобного Серафима Саровского: «Перед концом времен Россия сольётся в одно море великое с прочими землями и племенами славянскими, она составит одно море или тот громадный вселенский океан народный, о коем Господь Бог издревле изрёк устами Святых: «Грозное и непобедимое Царство Всероссийское, Всеславянское Гога и Магога, пред которым в трепете будут все народы». И всё это, всё верно, как дважды два четыре, и непременно, как Бог свят, издревле предрёкший о нём и его грозном владычестве над землёю». 31

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Ветхом Завете – третий сын Аарона, получивший священство. Крякнули два старших брата, не оставили наследников, вот к Елеазару и отошло первосвященство, и утвердилось за его родом… А в Новом Завете Елиуд родил Елеазара… – Мужик родил? – подивился Ягор. – Темный ты, паря, как зимняя ночь… Так говорили древние евреи... Не перебивай… Елеазар родил Матфана; Матфан родил Иакова; Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос… – Во, во, во… – со злорадным восторгом огласил Тарас, – я и бачу, что ты из жидив. – Глянь на меня: ты видел русее? – Ну и что?! – Ягор подоспел на помощь к Тарасу. – Исконные евреи из древних израильских родов – тоже русые. Это хазарские жиды с азиатчиной… – Смуглые – сефарды, – неожиданно уточнил Арсалан, – выходцы из арабских, испанских, индийских земель, а европейские – ашкенази, те светлые… – Во, во, светлые, – согласно кивал Тарас, сокрушённо и сострадательно глядя на несчастного Елизара. – Так что, Елизар… Опять же, старик, имя у тебя – Елеазар… – Дался вам Елеазар. Да у меня брат – Исай, сестра – Устинья, дед – Лазарь, бабка… – Ясно море, – пожал плечами Тарас, – ты же в семье не один еврей. – Какие евреи?! По материнской линии мы вышли из староверов, а у староверов сплошь библейские имена. Дикие вы люди… Был даже русский святой Елеазар Анзерский… – Тоже, поди, из евреев. – …в Соловецком монастыре основал Свято-Троицкий Анзерский Скит… – Значит, выкрест, – не унимался Тарас. – От народец, а! – засмеялся Елизар. – Если в кране нет воды, значит выпили жиды. Да?.. И чего вы на евреев окрысились?! Богоизбранный народ... Сам Бог в еврейском народе воплотился. Апостолы… А сколь великих из еврейства вышло?! Верно служили России, прославили Россию… Темь… – Угробили они вашу Россию. Тьфу! – досадливо сплюнул Ягор. – Почему вашу? Ты же – русский. – Я – не русский, я – бялорус. – Во, во, русс… Да ты, бялый русс, может, русее великоруса. Как и червонный рус… Хотя… для Бога несть ни эллина, ни иудея… – А при чем здесь Бог?! Очнулся от хмельной дрёмы мрачный монгол: – Чингисхана свято чтит Монголия, как великого полководца, завоевавшего полмира, как создателя Великой Монгольской Империи… – …И жестоко вырезавшего полмира, залившего кровью и слезами полмира,– вставил Елизар. – Даже и монгольскую племенную элиту вырезал, не жалея детей, стариков и старух… – Ханы веками сеяли смуту, и реками лилась монгольская кровь. Чтобы остановить кровь, сплотить монголов в Империю, нужно было вырезать племенную и родовую элиту… Что у русских сотворил Иван Грозный, и создал Царство Русское. Но в Монголии-то Чингисхана высоко чтут – национальный герой, а почему в России Ивана Грозного клянут? Герой же национальный … – Так у москалей жиди правят, – пояснил Тарас. – А жиди ненавидят Грозного, прижал им хвост. Грозный им, что серпом по брюху… А москали …дурковатые, продажные… у жидив на побегушках. И тоже костерят Ивана Грозного. Сталин пытался вырезать жидив, так ныне – заклятый враг. А тоже, как Чингисхан, создал Великую Советскую Империю… Не вслушиваясь в Тарасовы измышления, Баяр усмехнулся: – У бурят герой – Хитрый Будамшу, любого обманет, у цыган – Данко-вор, любого обворует, а у русских – Иванушка-дурачок… Что может быть доброго у русских, если у них национальный герой – дурак?! – Он – святой; он последнюю рубаху ближнему отдаст… – Он – дурак… Баяр сквозь зубы выцедил полстакана бормотухи, и, воинственно глядя на Елизара, вспомнил былое… …Теснимые монголами половцы пали на колени перед русскими, их клятыми врагами: простите Христа ради, спасите!.. а кто старое помянет, тому глаз вон. Русские князья решили подсобить половцам и встретить неведомого врага за пределами Земли Русской. Ратоборцы вышли встречь монголам. Ложным отступлением монголы заманили русских и половцев к берегам реки Калки. В июне 1223 года случилась кровавая сеча на Калке. Дружины русских князей бились разрозненно: ох, уж эта удельщина, усобица!.. Увлеклись преследованием отступившей лёгкой монгольской конницы и попали под удар их главных сил. Дружины Мстислава Удалого, Даниила Галицкого и Мстислава Черниговского были разгромлены. Киевские полки Мстислава Старого не вступили в брань, но монголы окружили их и вынудили сдаться. – На пленных князей монголы положили доски и задушили, пируя на них, – поминал Баяр. – А русских баб и девок… – Ну, ты, Чингисхан, успокойся! – сурово осадил монгола Елизар, враждебно глядя в его лицо, плоское, словно пустыня Гоби, злое и жёлтое. – А то я тебе, дружище, устрою Куликово поле, костей не соберёшь… 32

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Помянулось: смешно и грешно… Вешней порой, когда коты и кошки, ватажась на чердаке, с воплями и стонами вершили свадьбы, и в студенческой общаге пахло похотью и сиренью, кою архаровцы безбожно ломали, забираясь в частные усадьбы. Даже заморённый буддийской хитромудростью Баяр, в коем, чудилось, текла ленивая степная кровь, и тот ошалел от сладострастной сирени, сплёл стих, надеясь лирикой соблазнить русскую деву: «Твои глаза, как пустыня Гоби… Я пошёл танцевать с тобой танго, и ты меня раздавила, как танком…» Елизар жил с монголом в старой университетской общаге, в одной клетушке-комнатушке, и дружил, поскольку оба сочиняли: Иван – роман о Иване Грозном, Баяр – стихи, да и вырос Елизар в забайкальском селе, среди бурят, кои монголам – кровная родня. И хотя ночами похаживала к монголу монголка, и парочка, тыкен да ярочка21, радела до рассвета, Баяр положил глаз на русскую деваху, и однажды накрыл щедрый стол в ревосомольской22 комнате, куда и заманил деву, увы, с Елизаровой помощью, – клюнул вечно голодный студент на обильные яства, сомустился, любитель выпить на халяву. Да и Баяр ввёл Елизара в заблуждение: мол, влюбилась в него деваха, сохнет на корню… Выпили архи …водочка, по-русски… закусили степной бараниной, и монгол завёл знойное танго, и попёр на девушку танком. Утомлённое солнце тихо с морем прощалось, В этот час ты призналась, что нет любви… Елизар выпивал, закусывал, искоса поглядывая на танцующую пару, хотя… танцы уже обращались в похабные обжиманцы: Баяр, уткнувшись мутными очками в обильную грудь, – деваха оказалась на голову выше Баяра, – теснил жертву к стене, где гарцевал на белом жеребце потомок Чингис-хана, славный батор Сухэ. Слева от портрета желтела дверь в чулан, где ревсомольцы хранили знамёна и портреты вождей для первомайских демонстраций. Елизар мрачнел; запоздалое раскаяние палило душу, словно за бутылку водки продал сестру в басурманский гарем. Брезгливо отодвинув чашку стылой баранины, зло плеснул в глотку полстакана сивухи и мысленно посулил: «Нет, раскосый и скуластый, не дам девку в обиду; не видать тебе русской девы, как своих ушей…» И уж хотел было подняться из-за стола, но тут и деваха учуяла: палёным пахнет. Попросила ключ …монгол запер ревсомол… вроде, нужда прижала, и Баяр, уверенный, что покорил сердце русской девы богатыми напитками-наедками, тут же выдал ей ключ. Дева скользнула в дверь, и, неожиданно заперев приятелей на ключ, вернулась часа через два, презрительно кинула ключ в отпахнутый ревсомол, где Баяр под хмельной хохот Елизара рвал и метал, проклиная русское коварство. Певец пустыни Гоби, с досады хлопнувший стакан архи, привычно куражился: дескать, мы, монголы, полонили жалкую Рязань, уложили русичей, на телеса их постелили доски, и пировали, празднуя победу. Хотя и смешно было слушать похвальбу от вырожденца, глаза которого, словно конские шоры, укрывали толстые очки, хотя и бредил пьяный, но Елизара …худо-бедно единоверец, единокровец рязанских ратников… взбесил нахвальщина: «Врёшь ты всё, пёс поганый!.. Сроду русских шлемоносцев не стелили под столешню! А что смертным боем били русские богатыри вашего брата- арата, так это верно…» Подрались бы, словно на Поле Куликовом, но монгол вовремя спохватился, замял ссору; смекнул: чай, не в пустыне Гоби, в русской земле живёт, русские парни мигом рога обломают… А на другой день после ревсомольской попойки приятели-писатели, заспав брань, мысленно порешив, кто старое помянет, тому глаз вон, бредили о модных в ту пору, туманных мудрецах Ницше и Шопенгауэре, о изящных верлибрах23 Поля Элюара, об экзистенциализме Альбера Камю, сюрреализме24 Франца Кафки, о древнеяпонской лирике в стиле хокку и танка, об университетском барде Сокольникове, сочинившем в сей манере: «В Японии выпал снег, и розы подстриглись в монахини…» Вот и теперь, на берегу рукотворного моря, где гуляли студенты прохладной жизни, у светлого валуна, служившего столешней, монгол, вздыбившись, тут же утихомирился, – шибко уж грозно глядел Елизар, словно вот-вот махнёт казачьей шашкой, и басурманская головушка с плеч долой, покатится в ивняк, заросший густой, сухой травой. Но …пьяный – худой… Баяр вскоре бросился на Арсалана: – Бурят – от слова «буриха» — уклоняться. Монголы пошли на Русь, а эхириты, булагаты, хореиды повернулись спиной… уклонились от похода, струсили. Глаза Арсалана – два бамбуковых лука с незримыми стрелами – хищно сузились: – Чего ты мелешь?! Бурят… буряад… баряад – от слова «бар» – могучий, тигр… – Ты тигр?! – Я не тигр, я – лев: Арсалан – лев… – Ты?.. лев?.. – Баяр всмотрелся в Арсалана – пышнотелый, малорослый, с неожиданно крупным, бледно-рыхлым лицом, похожим на маску Будды. – Ты?.. лев? – Баяр засмеялся, потом захохотал, укрыв лицо руками, раскачиваясь на валежине. Сдуру засмеялись и приятели, оглядывая льва, и Арсалан усмехнулся: 21 Тыкен, ярочка – баран и овца. 22 Ревсомол – революционный союз монгольской молодежи. 23 Верлибр (белый стих) – нерифмованный, ритмический стих. 24 Экзистенциализм, сюрреализм – формальные направления в искусстве. 33

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год – Блеете, как бараны… А ты… далжа байhан ада шγдхэр… убуштэй буксэ 25... Хлёстко выговорил Арсалан монголу по-бурятски, и пересмешник, толмача в бурятском наречии, мрачно затих, – А есть хакасская версия: «пыраат», – сверкнул учёностью Елизар. – Под таким именем русским казакам стали известны монголоязычные племена, что жили к востоку от хакасов. А потом уж «пыраат» обратилось в русское «брат». И стали эхириты, булагаты, хонгодоры и хори величаться «буряад». А в русских летописях – братские люди. – Ага, братья… – ядовито усмехнулся Баяр. – У русских – жиды, у монголов – буряты… Не успел монгол домолвить ересь, как слетел с валежины, словно пёс хвостом смахнул: над тихо шающим костерком мелькнули лакированные башмаки, и бедовая головушка угодила в ивняк. Парни оторопели, диву дались: как тихий и дебелый Арсалан, сидя супротив Тумэнбаяра, резко, незримо жогнул того в лоб. Парни вскочили, зашумели, вытянули бедолагу из кустов, где тот чудом нашарил очки. Арсалан взнялся, изготовился добавить, но меж соперниками встал бугаистый Тарас: – Успокойся, Арсалан. Прижми хвост… Языком болтай, да рукам воли не давай. И, ты… Чингиз- хан!.. охолонись, сполосни лицо… Когда вернулся мокроволосый и сникший Баяр, Тарас подвёл его к Арсалану и, силком сведя их ладони, властно велел: – Миритесь!.. Елизар добавил ребячью присказку: – Мирись, мирись, и больше не дерись. А если будешь драться, то я буду кусаться. – Говорят, в общаге два монгола-журналиста подрались, один другому ухо откусил, – вспомнил Ягор. – Говорят, с голоду… – Говорят… – усмехнулся Тарас. – Говорят, москали кур доят… – Давайте, мужики, выпьем чашу мировую, круговую! – Елизар лихо плеснул в ржавые чарки. – В любви и дружбе нам хама угэ26, бурят ты или русский, еврей ты аль татарин. В любви несть ни эллина, ни иудея… За дружбу народов! Други, вспомнив земли отичей и дедичей, вдруг с усладой и отрадой заговорили на родных наречиях. – Людина без друзів – що дерево без коріння! – возгласил Тарас. – Сяброўства27! – Ягор взметнул стакан. – Найрямдал28 ! – согласился Баяр. – Нухэрлэгэ29!..Танилтай хγн талын шэнээн, танилгγй хγн адхын шэнээн 30, – благословил здравицу и Арсалан, остывший, окунувший буйную головушку в закатное море. – Дружба - як дзеркало: розіб'єш, не складеш, – подхватил Тарас – Эльбээргэ hайтай булган элэхэгуй, эб нэгэтэ хунууд илагдахагуй 31, – Арсалан вспомнил любомудрую побаску. – Еврейский народ породил Христа, а всякий иной народ – бурятский, монгольский, русский – гениев добра, – рассудил Елизар. – А негодяи во всяком народе водятся… – Ойн модон γндэртэй набтартай, олон зон-hайнтай муутай32, – Арсалан опять заговорил по- бурятски, словно, бежав из британского плена, очутившись в двуречьи Уды и Селенги, ошалел от родной речи. – Я же в русско-бурятском селе вырос, и тамошний поэт Василий Байбородин песню сочинил … – Елизар запел, помахивая руками в лад мотиву: – Резвится средь гор голубая Уда. На пастбищах сочных пасутся стада. В цветных полушалках луга и поля. Яравна, Яравна моя! Народ – богатырь в нашем крае живёт. Под солнцем свободным он счастье куёт. И русский с бурятом одна здесь семья – Яравна, Яравна моя…» Яравна… Кочевали в Яравне тунгусы, потом …кажется, в начале семнадцатого века… казаки пришли, срубили острог Яравнинский, а потом и кочевые буряты явились, но!.. – Елизар неведомо кому погрозил пальцем, – но!.. русские силком не гнали эвенков и бурят под руку белого царя; сами слёзно просились, чтобы не вырезали монголы либо маньчжуры… Елизар почуял, что языком впустую молотил: лишь закатное море и ветерок, шелестящий листвой, согласно внимали словесам; Баяр хвастал Арсалану, что в третий год учения в Белграде говорил на сербском, похлестче сербов; Тарас разливал «столичную», а Ягор, задумчиво пощипывая струны, тихонько тянул: А я лягу прылягу Край гасцінца старога Галавой на пагорак 25 Далжа байhан ада шγдхэр… убуштэй буксэ – взбесившаяся нечистая сила… глупая задница. 26 Хама угэ (бурятское) – всё равно. 27 Сябросўтва (белорусское) – дружба. 28 Найрамдал (монгольское) – дружба. 29 Нухэрлэгэ (бурятское) – дружба. 30 Танилтай хγн талын шэнээн, танилгγй хγн адхын шэнээн (бурятское) – имеющий друзей подобен степи, не имеющий друзей – пригоршне. 31 Эльбээргэ hайтай булган элэхэгуй, эб нэгэтэ хунууд илагдахагуй (бурятское) – меха соболя неизносимы, дружные люди непобедимы. 32 В лесу бывают деревья высокие и низкие, среди людей бывают хорошие и плохие. 34

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год На высокі курган, А стамлённыя рукі Вольна ў шыркі раскіну, А нагамі ў даліну, Хай накрые туман. А стамлённыя рукі Вольна ў шыркі раскіну, А нагамі ў даліну, Хай накрые туман. На песню …ночные бабочки-метляки на костёр… потянулись и купальщицы, словно чаровницы- русалки всплыли из морской пучины, и вдохновлённые пареньки суетливо, наперебой манили русалок к тихому костру, каменному столу; но девицы робели, таились в тальниковой тени. В ночных бабочках, хотя и облачённых в платьишки, Елизар признал купальщиц, что сразу за черёмушником коптились на жарком солнышке, вялились на морском ветру, и одна из них заушила Ягора, когда тот дал волю баловным рукам. – Джентльмены, уступите деучатам кресла, – велел Тарас, и трое – Елизар, Арсалан и Баяр – слетели с валежины, на кою дивчины стеснительно сели. Тихо, чтобы не рушить песнь, Елизар спросил Тараса: – А как по-украински: «Я тебя люблю?» – Я тобэ кохаю. А любимая – коханя… А по-белорусски: «Я цябе кахаю» – А я могу девушке и по-бурятски загнуть, – прихвастнул Елизар. – Би шамда дуртэб… Арсалан колючи покосился: – Русские девки всем на шею вешаются. Им до фени, – азер, грузин, армян… А у бурят строго… Елизар, затаив обиду, ответил: – У русских тоже было строго… А если любовь?.. Там уж не смотрят: бледнолицый, краснолицый… – …Чингачгук-большо-ой змей, – досказал Тарас, подымая чару. – Ну, что, дивчины, может, отведаете?.. – те замахали руками. – Ну, хлопцы, тогда на посошок… А потом – стремянная… Ягор! Песняр помотал головой и дальше повёл грусть-тоску: Вы шуміце, шуміце Нада мною, бярозы, Асыпайце, мілуйце Ціхай ласкай зямлю… Звёзды высыпали на тёмно-синем небе… Арсалан, безмятежно откинувшись на траве, задремал под белорусский мотив, хотя и пробормотал спросонья: «Подыщите мне красивую бурятку…». К плечу его притулился Баяр, очкастый, сухонький …и в чём душа держится?! чёрный костюм висит как на плечиках… монгол, посмеиваясь, что-то бормотал на степном наречии: может, привиделась бескрайняя, жёлтая степь, отара овец, серым облаком плывущая к багровому закату, белая войлочная юрта, сизый дымок костерка, и молоденький чабан с девушкой …седло к седлу, нога к ноге… рысят к юрте на коренастых, мохноногих монгольских конях; и паренёк говорит милой о любви – «…Би та нарт хайртай…» – отчего бугристые девичьи щёки горят стыдливым полымем, а глаза смущённо опушаются тенистыми ресницами. А я лягу прылягу Край гасцінца старога, Я здарожыўся трохі, Я хвілінку пасплю. Елизар слушал, млело глядя на догорающий костерок, глядя в чёрное море, где трепетали и вытягивались цветастые отражения городских огней, и сизым миражом оживали в памяти Елизара сухие забайкальские увалы, за коими синела тайга; виделись родимое село …зорево позолоченные избяные венцы, пылающие избяные окна… где в братчинных помочах и потешном, балагуристом ладу жили русские — рыбаки да таёжники, и буряты — чабаны да охотники, где вешним жаворонком отпела его юная степная страсть к раскосой и скуластой, что в долине целовалась с желтоликим солнцем… 35

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Олег СЛОБО ДЧИКОВ г. Иркутск Член Союза писателей России. Историк. Лауреат премии журнала «Москва», премии губернатора Иркутской области. Д в о й н ой к а р а м б ол ь  Повесть (продолжение, начало в №5/47/2014)   *** Этой осенью был день, когда все мои знакомые, так или иначе связанные с Массивом, пусть ненадолго, но обрели в жизни ясность и покой. Так мне казалось. Как было не завидовать им? Я остался ни с чем и наконец-то набрался смелости признаться, что принимал участие в их судьбах вовсе не для диссертации. Варнаков – моя последняя надежда – ускользал навсегда, оставляя меня один на один с тем, от чего он сумел избавиться сам. А что было-то? Обычный весенний день, обычный час пик. Тринадцатилетний мальчишка перебегал оживлённую улицу и попал меж несущихся навстречу друг другу трамваев. Был мужик, высокий и крепкий, отшвырнувший его из-под колёс. Был скрежет тормозов и запах оплавленного железа. Был ручей парящей крови на асфальте, белая кость, торчащая из кирзового сапога. И паническое бегство: не от расплаты, от страха. Было грустно. Впрочем, в логическую цепь событий не вписывалась одна деталь: Лёнька, рассказывая мне о маршруте с дядькой, как-то вскользь, насмешливо, но в последний раз упомянул, что Костя в гроте плакал и лобызал старые, вздувшиеся консервы. Рассказ Варнакова-младшего я тогда не принял всерьёз, добродушно не веря, как обычно не верят простые люди людям счастливым. И всё же, почему Варнаков так радовался, увидев рядом с покойным продукты? Я позвонил ему. К телефону подошла мать и сухо ответила, что Константин с женой переехали на квартиру без удобств. Было воскресенье. Пришлось переждать долгую нудную ночь. Утром я позвонил ему на работу. Мы встретились в сквере, замусоренном после разгульного лета. В голых кронах тополей суетились воробьи, поблекшая листва опускалась на дно луж. Глаза Варнакова были по-осеннему спокойны, а в его молодёжной спортивной одежде чувствовалась заботливая рука юной жены. Трудно было представить, как он живёт, хотя у меня были все основания предполагать, что семейная жизнь весьма бесцеремонно трёт его своими суровыми швами. – Хорошо живу! Лучше всех! – улыбаясь, сказал он, опередив мои расспросы. Я сел на спинку тяжёлого чугунного сиденья и достал сигареты. Он потянулся к пачке. – Ведь ты не курил? – Да вот, сорвался, – поморщился приятель. – Что-нибудь с Маринкой? – По твоей части полный порядок! – улыбнулся Варнаков, стынущими глазами уставившись на влажную землю под ногами. – Эгоцентризма у женщин... М-м-м! – замычал, как от зубной боли. – Говорит, что любит, а относится... Я с врагами деликатней себя веду! – Он втянул шею в ворот куртки. – Да уж, два разных человека, два разных мира впрягаются в одну упряжку и должны уподобиться друг другу... Кто придумал эдакую бессмыслицу? – Варнаков тряхнул головой. – Ну, да это тебе не интересно. Тебе нужен Массив?! Говорю честно и откровенно – ничего не чувствую, и вспоминается вся эта история так, будто всё это было в прошлом веке. – Извини ещё раз за назойливость, – начал я, смущённый. – Сам понимаешь, благодаря тебе я на грани великого научного открытия. Способность сознания создавать идею божества... И оживлять материю, одухотворяя... – Слышал! – нетерпеливо перебил он меня. – Короче! – В тот год, когда погиб Алтай, ты был на Массиве дважды? Он кивнул, ничуть не смутившись: – Да! Как дозвонился своей филологине, так и побежал следом за Алтаем. – Почему же столько лет ты скрывал это? Варнаков пожал плечами, задумался, попыхивая сигаретой: – Сначала боялся: мало ли что могли подумать наши друзья и его родственники. А потом... Потом и сам поверил, что никуда я не ходил второй раз. Приснилось, что залез в одиночку на Дурной, что на Массиве накрыло лавиной, утерял рюкзак, что из нашей заначки забрал продукты, на которые Алтай рассчитывал, что полз в город на четвереньках в соплях и в слезах, причитал в голос: «Господи! Если ты есть и поможешь мне вернуться живым – никогда больше в горы не пойду!» И сейчас было бы стыдно встретиться с теми туристами, что подобрали меня. А тогда тем более... – Так какого ж … ? – сорвался я. – Столько лет на тебя убил... – Так прямо ты со мной только и возился?! – усмехнулся Варнаков. 36

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Он был прав – разве в нём дело? – за всё это время мы не провели вместе и недели. Но если бы знать о втором восхождении тогда? Впрочем, что тогда? «Эдуард Калистратович» в таких случаях не помощник, а значит, было бы то же самое. – Не подумай, что я тебе лгал, – бросил окурок в урну Варнаков. – Но сейчас, по спокойному разумению, мне всё представляется иначе: труп нашли случайно. Галлюцинации? Может быть, их не было – ты сам говорил, что у меня сильна ассоциативная память и воображение приличное... Мне уже кажется, что и Массива-то нет – есть обычная горная возвышенность: ледник, скалы. – Помнишь, говорил, что волосы Алтая изменили цвет? На какие-то экстрасенсорные явления намекал? – Показалось, наверно. Я же потом, через год, всё это вспомнил, а тогда и не приглядывался... Насчёт отклонений – мало ли чудиков в городе ходят босиком по снегу?! Всему можно найти самое ординарное объяснение, – отмахнулся он. – Разве что... Ты в бильярд играешь, – оживился вдруг Варнаков. – А я начал. В обеденный перерыв. И вот какие мысли приходят в голову: некто – кий, обозначим его через «С» – судьба, загоняет шар «А» в лузу – так называемый свояк. Шар этот должен прийти к цели, соприкоснувшись с другим шаром «В» – карамболь! Иная комбинация: «С» бьёт по «В», «В» бьёт по «А» и загоняет в лузу чужака. Чувствуешь разницу? – Не очень! – внутренне содрогнувшись, пожал я плечами. – Знаю, о чём подумал, – встал Костя. – Не было бы шара «Варнакова», «Алтай» не попал бы в лузу?! Так вот, чтобы понять, что такое «карамболь» не на сукне, а на скально-ледовой высоте, нужно побывать на Массиве. В этом, пожалуй, что-то есть. – В психоанализе это называется проще: комплекс вины, – сказал я, прощаясь. Варнаков жил уже в другом, недосягаемом для меня мире. В следующий раз мы встретились только ранней весной. На обочинах дорог ещё чернел лёд, и тяжёлый смог, напитавшись туманом, стелился по улицам. В магазинах не было картошки, и я после работы поехал на Центральный рынок. День был будничный, но базар переполнен пёстрой толпой. Я шёл вдоль кооперативного ряда сеток и чуть не споткнулся о широкую спину в старой телогрейке. Отскочил, едва не опрокинув штабель из пустых ящиков, спрятался. Это опять был он: несчастный обрубок, который никак не покидала жизнь. Будто специально он развернулся вместе с тележкой ко мне лицом, задрал рубаху. Его живот был исполосован шрамами, над грязным пупом торчала пластмассовая трубка. Он сунул в неё грязную воронку и слил треть бутылки дешёвого вина. – Всё экспериментируешь?! – тяжёлая ладонь легла на моё плечо. От неожиданности я выскочил из-за штабеля, обернулся. Варнаков, с Маринкой под руку, хохотал нудно и противно, как дребезжащий сигнал трамвая. Улыбалась Маринка – ослепительно накрашенная, с пышной копной волос. Вот же угораздило встретить их именно сейчас. Я растерянно зыркал по сторонам, желая спрятаться от инвалида. Но он уже заметил меня и уставился мутными глазами. – Приходите к нам в гости! – повисая на мужниной руке, сказала Маринка. За спиной загремели подшипники. Инвалид по-свойски хлопнул меня по колену, безголосо прошлёпал губами: – Надо бы заплатить молодым людям за ноженьки, оставленные под Курском. – Плыви отсюда, фронтовичек липовый! – беззлобно ругнулся Варнаков. Инвалид щадил меня – он даже не взглянул в сторону супружеской четы и смотрел снизу, по- пёсьи, задрав голову. Я вынул из кармана единственную купюру. Он виртуозно выхватил её из моих пальцев, резко развернул тело с пристёгнутой тележкой и покатился среди снующих ног. – Ты что? – вытаращил глаза Варнаков. – Ведь он такой же фронтовик, как я музыкант. Ему ж и пятидесяти нет... Я дёрнул головой, не глядя на них, пробормотал: – Дела, извините! Варнаков тоже смешался, задерживая мою руку в своей ладони. А я этого не терплю. – Лёнька какую-то надпись на ботинке нашёл. Если тебя заинтересует, позвони ему. – На каком ботинке? – не понял я, стряхивая его руку. – Помнишь «трикач» алтаевский, в котором он вернулся с Массива? Я кивнул и зашагал домой, обходя заплёванные холодные лужи. Лёнька открыл дверь. – А, Шаман, который работает сексопатологом, – рассмеялся, здороваясь. Лоснящийся от крема ботинок висел на стене. – Раньше внимания не обращали, – снимая его, говорил Ленька. – А после Нового года с Сеней стали смотреть, и вот, – он отогнул кожу на том месте, где она должна перехватывать щиколотку: – Видите, слово «вход» и дальше что-то написано, но не разобрать. Я не спеша протёр линзу носовым платком. Чуть подрагивали от волнения пальцы. Подошёл к окну, долго и внимательно разглядывал надпись. Скорее всего, это был производственный штамп. 37

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Первая «буква» напоминала очертаниями цифру три, затем римская десятка, ноль и ещё часть контура не то четвёрки, не то семёрки, принятых Ленькой за букву «д». – По количеству знаков, похоже, было написано: «вход здесь, но...» — не удержался и подсказал младший Варнаков, сверкая глазами. Я не стал его переубеждать, только заметил про себя, что, если долго всматриваться в эту тиснёную по коже строку, начинает казаться, будто здесь действительно полустёртая фраза. – На Массив собираетесь? – вернул я ботинок. – В конце мая, перед экзаменами. У Сени тоже будет свободная неделя. – Возьмёте меня?! – Возьмём! – Вы в пещере ничего не трогали? – Всё как было, так и есть. Только ботинок забрали. *** Под перевалом Дурным я почувствовал – дела мои совсем плохи. Хотелось упасть и лежать не двигаясь. На привале я с трудом проглотил кашу, подумал, что если бы шёл на пару с Костей, а не с этими мальчишками, остался бы здесь и ждал его. Какого чёрта попёрся? Ну, лежит там труп. Мне-то что? Ну, дойдём... Зачем? На Дурном, куда меня выволокли на верёвке, стало ещё муторней, но отсюда было уже недалеко до цели. Когда начали спускаться вниз – полегчало. А мальцам хоть бы что: шагают и шагают. Я вытащил из рюкзака сигареты и швырнул их в трещину. Подумал, если выберусь живым – никогда больше не прикоснусь к этой мерзости! В тот же день мы дошли до места. Погода стояла хорошая. Сеня с Лёнькой поставили палатку, сварили ужин. До вечера ещё оставалось время. Перед бивуачной работой Лёнька переоделся в сухое бельё, и я успел заметить на его груди синий эдельвейс. Не сомневаясь, что у Сени есть то же самое, подумал: «Эх, ребята, от символа до действия так далеко, что некоторым не хватает жизни пройти это расстояние». Рантлюфт даже не пришлось расчищать – снег стаял, и он обнажился. Чуть расширили трещину ледорубами и спустились вниз. У Сени дрожали руки, заикаясь, он говорил о каких-то пустяках и не мог остановиться. Его страх придал мне сил и уверенности. Посвечивая фонариками, мы влезли в грот. Тело в спальном мешке лежало в самом конце пещерки, рядом был примус, чуть подальше горка заржавленных консервных банок. Трупного запаха не было – тело среди гранитов высохло. Возле головы – пластинка. На ней гравировка. Лёнька вытащил из-за пазухи отриконенный ботинок и поставил его рядом со вторым, усохшим. Я повёл лучом фонарика по своду – что это? На уровне ног, где стояли ботинки погибшего, из скалы торчали проушины двух скальных крючьев. Видимо, Алтай завешивал пещерку палаткой. Скомканная и полуистлевшая, она лежала у его ног. «Вход здесь, но...» Хотелось верить, что на ботинке был не ряд цифр, а надпись. Но если в городе эта высосанная из пальца фраза таила в себе хотя бы надежду на неразгаданный смысл, то здесь, в «склепе», она казалась безнадёжно нелепой. Я понял это по лицам своих спутников. Не сговариваясь, мы вылезли наверх. Молча посидели в палатке. Каждый думал о своём. Слабость отпускала, но всё равно голова была тяжёлой. И мысли, медлительные, будто загустевшие, едва оформлялись в ней. Я вспоминал рассказы Варнакова: как ему удавалось заставлять память воспроизводить прошлое с мельчайшими подробностями? Опять же ассоциативность — свойство памяти Варнакова, а не моей. И всё же... – Вы завтра собираетесь на восхождение? – спросил я ребятишек. Те молча закивали. – Но мне наверх не надо. Вот что сделаем... Я переночую в пещере. – Тогда уж все вместе, – неуверенно возразил Лёнька. – Нет! Хочу, чтобы всё было как у него. – Шаман знает, что делает! – подмигнул Сеня. Ребята окрестили меня этой кличкой ещё в городе при подготовке к маршруту. Лёнька зевнул: – Как хочешь. Надоест сидеть – возвращайся. Я засунул в рюкзак спальный мешок, кусок полиэтилена. Подумал, тряхнул почти под завязку наполненный бензином примус. – Э-э! Как нам без чая? – заворчал Ленька. – Утром рано вставать. – К четырём я вернусь. А если просплю – крикните. Рядом ведь. Лёнька, недовольный, засопел: – Это ж утром по холодрыге одеваться и тащиться к скале, – возмутился и тут же сдался: – Ладно, забирай! Освещая путь, я вполз в грот и втянул за собой лёгкий рюкзак. Осмотревшись, оттащил к выходу удивительно лёгкий труп, завесил часть грота полиэтиленом, привязав его к старым скальным крючьям, торчащим из свода. Заурчал в темноте разожжённый примус. На то место, где лежало тело, я бросил спальный мешок, снял ботинки, одолженные у старшего Варнакова, лёг и погасил фонарь. 38

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Под боком работал примус. Его сине-розовая корона чуть освещала пространство, где когда-то в одиночестве умирал человек. Прошёл час, может быть, больше. Я лежал и старался думать об Алтае, о его последних минутах. Но в голову лезли всякие глупости, вспоминался город. Казалось, я не проспал и часа. Резкий запах спичечной головки ударил в нос. Розовой желтизной осветился занавес. Лохматый человеческий профиль мелькнул на нём, и чья-то рука зашуршала полиэтиленом. Я включил электрический фонарик и в первый миг подумал, что это Лёнька пробирается ко мне с горящей спичкой. Голова прикрылась плечом от яркого света, и незнакомый женский голос попросил: – Не свети в глаза! Я отвёл в сторону фонарь и вылез из спального мешка. – Друзья попали в переделку, а ты спишь! Мне вдруг стало немного не по себе. – Какие друзья? – чуть заикаясь, спросил я. – Лёнька с Сеней? – Наверно, они! Застряли на стене. Увидели меня, кричали... Объяснили, как тебя найти. Им нужна верёвка. Я тряхнул головой: что за чертовщина? Посмотрел на часы. – Какая стена? Всего пять часов?! – Пять пополудни, – усмехнулась она. Я стал натягивать варнаковы ботинки, лихорадочно соображая: про то, что верёвка есть в гроте, знали только четверо – один в городе, двое на восхождении и я. Сказать об этом могли только они – логично. Группа ушла на восхождение, оставив в штурмовом лагере женщину. Она встретила моих мальчишек – логично. Женщина уже поползла к выходу из грота. Я, одевшись, вылез из-за своей занавески, наклонился над телом, возле которого лежала верёвка: старая и полуистлевшая. И тут меня осенило: Алтай был пятым, кто знал о ней. Почему гостья сделала вид, что не заметила труп? А если заметила, почему ничего не спросила и не удивилась? Солнце светило так, что от снега шёл пар. Обвисшая палатка парусила на слабом ветерке. Возле неё был воткнут в снег мой ледоруб. Я пристегнул его хлястик к запястью и, едва привыкли к солнцу глаза, внимательно рассмотрел женщину. Лицо её было обветрено, седая прядь волос змеилась от виска к уху. Впрочем, некоторые сейчас так красятся. И вряд ли ей было больше тридцати. Заметив мой пристальный взгляд, она опустила на глаза солнцезащитные очки и пошла вверх по склону между ледопадом и скалами. Я думал: «Грот моя высшая точка, и дальше будет только возвращение». Но вот пришлось подниматься в незнакомый и опасный мир за проводником, которому ни на копейку не верил и плёлся, как пёс на живодёрню следом за хозяином. Ближе к скалам идти было легче, но альпинистка упрямо держалась в стороне от них, показывая вверх рукой, предупреждая о камнепаде, она не хотела, чтобы я шёл своим путём. Но меня пугал ледник и трещины внизу. Солнечные лучи и ослепительно белый снег даже сквозь очки резали глаза. Но всё равно я заметил какой-то блеск сбоку на скале. Остановился, сделал несколько шагов вверх по склону. На граните была закреплена металлическая пластинка с гравировкой, в пятнадцати шагах от неё – другая, ещё одна. Я очутился на альпинистском кладбище. Незнакомка махала мне снизу рукой. Надо было спускаться. Но тут на скальном выступе появилась странная тень. Я шагнул вперёд – показалась голова, в профиль ко мне. Как извещала путников надпись на камне, это был бюст погибшего скалолаза. Его закрепили в небольшой нише почти на уровне человеческого роста от кромки снега. Широкий и короткий обрубок тела, большая лобастая голова, глубокие темные отверстия вместо зрачков, на тяжелых губах кривилась усмешка. Дребезжание и скрежет железа раздались за моей спиной. Я прыгнул к скале, еле удержавшись на снежном склоне, обернулся. Далеко вверху всего лишь сошла лавина. Я шагнул в сторону, сердце и так трепыхалось в груди и вдруг оно забилось ещё чаще: мне показалось, что бюст развернулся всем своим обрубком, а каменная челюсть простучала, как пестик в ступу: «Черный альпинист любит жизнь!» Я обернулся. Бюст действительно был развёрнут в нише и опять буравил меня чёрными дырами глаз. Я сделал испуганный шаг назад, в пустоту. Упал. Меня понесло вниз по склону, к альпинистке, которая, устав окликать, прибавила шагу. Зарубившись ледорубом, я вскочил на ноги. Задыхаясь от быстрой ходьбы, стал подниматься по её следам, но с каждой минутой всё больше отставал. Она была уже метров за триста от меня, когда показался каменный купол хребта, а возле него, как ни в чём не бывало, сидели на рюкзаках Лёнька с Сеней. Не успел я обрадоваться, что не надо лезть на стену, как моя альпинистка стала забирать в сторону от прямой линии между мной и ребятами. Лёнька с Сеней вскочили, закричали, размахивая руками. Но было поздно: только снежная пыль взметнулась там, где шла женщина. Мы бросились туда и осторожно подошли к острому сколу огромного фирнового пласта. Рухнул карниз. А под ним на зернистом, как рис, снегу фирновый пласт – сошедшая «доска», о которой предупреждали мальчишки. Сеня сорвал защитные очки вместе с шерстяной шапочкой, жёсткие мокрые волосы топорщились во все стороны, рот его был разинут. 39

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год – Смотри, смотри! – указал дрожащим пальцем. – Что-то оранжевое. Может, он живой?! – Откуда вы взялись? – схватил меня за рукав Лёнька. – Ведь договаривались – ты ждёшь возле палатки. Я напрасно шарил в карманах, разыскивая сигареты. – Шаман, – тряс меня за локоть Лёнька. — Замкнуло, что ли? Кто это был? – Горная дева! – ответил я, холодея от догадки и абсурда всего происходящего. Юнцы вытаращили глаза, разглядывая меня. Ленька нервно сглотнул слюну, хрипло пролепетал: – Ты чо? В этом месте хребет был ровен и гладок от зализанных ветром, утрамбованных сугробов. Он чуть изгибался дугой метров на сто к югу, а там вздымался из снега скальный купол. За ним хребет щетинился иглами и жандармами. Сеня обернулся в ту сторону, пробормотал: – Ну ни фига себе?! – И закричал: – Эй ты, чмо... Кто-то простоволосый, с ледорубом, болтающимся на правой руке, ощупывал их рюкзаки. Не обернувшись на крики, он взвалил один из них на плечо и стал обходить купол. Крича, мальчишки бросились за ним. Когда я приплёлся к тому месту, где были оставлены рюкзаки, они уже возвращались мне навстречу. – Мы бы этого придурка только так уделали, – ругался Сеня. – Пусть подавится нашими продуктами, главное, кузня и верёвка здесь, – успокаивал его Лёнька, хлопая ладонью по оставшемуся рюкзаку... – Шаман, надо спускаться к твоему попутчику! – Вы не поняли меня! – закричал я. – Кого спасать? Фантом? Нас же пытаются уничтожить. Продукты спасать надо – иначе крышка! – я кричал в пустоту. Даже Сеня, ругавшийся секунду назад, смотрел на меня непроницаемыми глазами. Они не верили мне. Я сплюнул под ноги, проваливаясь в снег, обошёл их, и бросился к тому месту, куда сбежал с нашим рюкзаком неизвестный. Возле купола обернулся – Сеня с Ленькой торопливо шагали к сколу рухнувшего карниза. Убеждать или спорить было некогда: наша жизнь, наше возвращение и рюкзак – всё было завязано в один узел. Глубокий след вора вывел к скале, и тут я увидел на заструге отчётливые отпечатки босых ног. «Без продуктов – крышка!» – подстёгивал себя, делал шаг за шагом на ватных ногах, каждой своей клеткой страшась встречи. И вдруг я увидел капли крови на снегу – он поранил ступню об острые камни. Его слабость стала моей яростью, а ярость превращалась в силу. В горле у меня заклокотало. По заледеневшей скале я проскочил над пропастью, даже не глянув вниз. Там, где по фирному склону он спустился к следующему жандарму, опираясь на ледоруб, я просто скатился вниз, глиссируя на прочных ботинках. И я увидел его. Он воровато оглянулся и понял, что не уйти. Скинул рюкзак; поставив его на самом краю пропасти, распрямился: правая рука с ледорубом на отлёте. Его лицо и губы были сплошной коростой, лохмотья штормового костюма висели на худом и жилистом теле зверя. Он кинулся вперёд и нанёс страшный удар, целясь клювиком ледоруба мне в голову. Я отбил его, но страх вошёл в меня, как нож в масло, остудил ярость, обессилил тело. Пискнув, я лягнул его тяжёлым ботинком в грудь, и он пошатнулся, отступил. Я почувствовал, что если упущу этот миг – мне несдобровать. Наотмашь ударил раз, другой, третий, как и он, целясь в голову, в левый бок. Слабея, он отбивал удары, а я наливался с новой силой. И тут, отбив очередной удар, он затравленно отскочил к злополучному рюкзаку, ударил по нему босой пяткой, сталкивая в пропасть. Рюкзак уже завис в воздухе, но ступня противника оказалась захлёстнутой петлёй плечевой лямки. Оборванец качнулся и с воплем полетел вниз. Задыхаясь, я подполз на животе к краю пропасти. Уже в воздухе он освободился от рюкзака, упал на очень крутой снежный склон, пробороздил его, спустив за собой небольшую лавину, и теперь его тело темнело среди снежного вала. Рюкзак упал ближе, на скалу, мячиком отскочил от неё, лопнув по шву, и крутился в воздухе, выплёвывая консервы, пакеты, булки. Я ткнулся горячим лицом в снег – крышка! Тёмным пятном полупустой рюкзак лежал на склоне, вокруг него, как выпущенный заряд дроби, крап разлетевшихся продуктов. Кое-что всё-таки можно было собрать. Я осмотрелся, где можно сойти вниз, и только тут сообразил, что верёвка из пещеры висит на мне. Не доверяя ей, но всё равно чувствуя её спасительную опору, я спустился вниз. В рюкзаке остался спальный мешок да в боковом кармане сохранился пакет с карамельками. Консервы и хлеб удалось собрать. Уцелели кое-какие брикеты. Но макароны, сахар был рассеяны по всему склону. Я затолкал продукты в спальный мешок, а его – в лопнувший рюкзак. До палатки отсюда было не так уж далеко. Но – солнце уже садилось, а сумерки в горах недолги. Я взял чуть выше, ступил на жёсткий след лавины, спущенной оборванцем. Шагах в двадцати от меня он застонал и выбрался из снега. Короста на губе была сорвана, и кровь текла по подбородку прямо на открытую грудь. Шатаясь и волоча за собой ледоруб, он стал спускаться вниз. К лагерю я вышел уже в темноте. Сил не было лезть в пещеру за примусом. Я сунул в рот карамельку, сбросил варнаковы ботинки, которые были почти сухими, кряхтя влез в Лёнькин спальник и вытянулся, даже не застегнув вход в палатку. Только тут вспомнил о мальчишках. Где они? Что с ними? 40

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Что бы ни случилось, до рассвета этого не узнать и помочь им невозможно. Я перевернулся на бок в стылой палатке и провалился в глубокий сон, а когда открыл глаза, чувствуя себя отдохнувшим, уже рассветало. В сумраке у полога сидела моя вчерашняя альпинистка и как ни в чём не бывало чесала гребнем пышную волну волос с седой прядью. Гудел примус, тот самый, что был оставлен в пещере, на нём стоял котелок с водой, рядом отриконенные ботинки – один ссохшийся, другой лоснящийся от крема. И я понял, что ждёт меня. Это был мой день. – Зачем башмаки у покойника забрала? — спросил её, кривя губы. – Твои украли! – ответила она, укладывая волосы в причёску. И, взглянув на меня, добавила: – Тот парень, которого ты вчера сбросил с хребта! Вокруг палатки всё было истоптано босыми ногами. – Понятно! – вздохнул я. – Значит и мне выпала честь продолжить след Белого альпиниста до «голубого саркофага?!» Вместо ответа она улыбнулась одними глазами: женственными и милосердными. Теперь я знал её настоящее имя: странно, что люди олицетворяют смерть с затхлостью морга. Хотелось задать ей несколько вопросов, но на каждый из них я уже знал ответ, а потому не стал спрашивать ни о вчерашнем, ни о сегодняшнем дне: всё равно придётся идти! – Ребята застряли на той стороне хребта?! – спросил я. – Сидят на скале, как два птенчика, – подхватила она, – голодные. Если им передать скальные крючья да немного продуктов – они спустятся вниз. «Без меня!» – захотелось съязвить мне. Но вместо этого я растопил на примусе полпачки маргарина, оставленного мальчишками в палатке, и промазал ссохшийся ботинок. Через полчаса я уложил в рюкзак палатку, примус, спальник, продукты, закрепил под клапаном старую верёвку. Надо было спуститься в пещерку и выдернуть два скальных крюка. Но она остановила меня, протянув те самые ржавые крючья с большими проушинами. Я сунул их в карман, взвалил на себя рюкзак и, не прощаясь с ней, не оглядываясь, стал подниматься вверх по вчерашнему своему следу. Остановился только возле бюста погибшего скалолаза. – Белый альпинист любит смерть! – сказал, глядя в его каменные глаза. Протянул руку, слегка толкнул бюст в короткое обрубленное плечо. Скрипнув металлическим стержнем, соединяющим каменное тело со скалой, бюст отвернулся от меня. Сбоку он выглядел даже смущённым. Я поднялся на хребет. Там, где был скол рухнувшего карниза, Лёнька с Сеней прорубили спуск и очистили от снега скальный выступ, через который пропускали верёвку. Я свесился вниз и увидел их метрах в двадцати пяти. Свистнул, они задрали головы на тонких мальчишеских шеях. И сразу стало легко, будто пропал груз, давивший с утра: стоило жить, чтобы видеть глаза людей, к которым приходишь на помощь. К тому же я понял, что Она дала мне шанс уйти. – Белый альпинист появляется тогда, когда уходит надежда! – крикнул снизу Сеня. Я привязал рюкзак к концу верёвки и стал спускать его. «Нет, – бормотал, – я не буду испытывать старую сопревшую верёвку: к ней привяжут новую, я подниму её и спущусь к ним... А почему бы не попробовать вытянуть мальчишек наверх? Тогда зачем я спускаю рюкзак?» – мысли лихорадочно мельтешили в голове, и я опять делал не то, что надо. Рюкзак зацепился за выступ метрах в пяти над ними. Лёнька уже стал карабкаться по стене. Я выпустил слабину верёвки и поддёрнул её на себя. Рюкзак сорвался, верёвка напряглась, вытянулась и лопнула в трёх метрах ниже меня. Сеня, как вратарь в мяч, вцепился в упавший на полку рюкзак и удержал его. Вот и всё! Истекла моя миссия на Массиве. Наверно, возле пещеры ждёт Горная девица, заварившая всю эту историю. Я искал в себе ненависть к ней и не находил. – Шаман! – закричал снизу Лёнька и вытер рукавом мокрый нос. – Хоть какие продукты у тебя есть? Я кивнул, успокаивая их, хотя в кармане не было даже карамельки. – Всё равно жди нас в пещере, не ходи один к Дурному! Мы придём, может быть, уже завтра! «Надо быть птицей, чтобы вернуться через сутки, – подумал я. – И даже птица обещать этого не может, потому что и она зависит от погоды». Я выдернул из скалы последний крюк, привязал его к обрывку верёвки, сбросил на полку и махнул им рукой – порядок! Теперь можно было не спеша осмотреться. Над голубой дымкой горизонта поднималось солнце. Было всего лишь утро. Куда деть оставшуюся уйму времени? Куда приведёт след Белого альпиниста? Я спустился к кладбищу: магнитом тянул к себе странный, подвижный бюст. Что-то важное складывалось в голове из впечатлений последних дней. Этот неожиданный и резкий поворот, напоминающий встречи с тем, кому, возможно, обязан жизнью. Мне оставалось несколько шагов до него, когда за спиной загрохотало — где-то сходила лавина. Скрежет и гул усиливались. Скала подо мной задрожала. Ноги скользнули по склону. Падая на бок, я зарубился ледорубом, как учили мальчишки. Но его древко переломилось как раз в том месте, где был стопор для кольца, крепившегося к ремешку на моём запястье. Скатываясь в пропасть и набирая скорость, я с ужасом всем телом обернулся к лавине – гор не было – по асфальту, борт к борту, на меня мчалась плотная шеренга автомобилей, по рельсам шёл трамвай. Я перепрыгнул на другое полотно, не оглянувшись в противоположную сторону... Но на этот раз я впервые отчётливо увидел краснорожего мужика с тяжёлой челюстью. Не видя меня, он скакнул навстречу и, вдруг 41

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год оторвавшись от земли, ударил меня, пытаясь на лету найти опору в моём лёгком мальчишеском тельце. Но он всего лишь отбросил меня в единственно безопасное место, и я прилип к бетонному столбу между путей. Сначала была только пульсирующая боль в голове. Потом свет иглами впился в глаза, и я почувствовал, как текут по щекам слёзы. Кто-то тёр снегом моё лицо. – Живой, отойдёт! – слышался Сенин голос. И опять, будто целуя взасос, он припал губами к моему рту и вдул в грудь тяжёлый воздух. – Если б опоздали? – простонал Ленька. – На каких-то пять минут... Голова раскалывалась, будто в мозги вбили раскалённый гвоздь. Вырывая его с плотью, я оттолкнулся руками от снега и сел. Заливаясь слезами, открыл воспалённые глаза. Отворачивая лобастую голову, Сеня сказал, будто ставил диагноз обречённому: – Ты уснул с работающим примусом и угорел. Значит, всё – бред? Но что за лица у мальчишек? Они явно знают то, чего не знаю и никогда не узнаю я... Хотя всё это уже не важно. В раскалывающейся голове звучал насмешливый и бодрый голос старшего Варнакова, на разные лады повторяющий глупое, как вихляние задом в танце, и жёсткое, как скрежет железа, слово: «Карамболь!» – Ты уснул с работающим примусом и угорел! – упрямо повторил Сеня, а Лёнька виновато улыбнулся: – Повезло! Опоздай мы на пять минут – кранты! Я приподнял правую руку и скосил на неё глаза – на запястье болтался ремешок с кольцом от переломившегося ледоруба. Боясь сделать лишнее движение, я опустил голову и увидел на своих ногах отриконенные ботинки погибшего альпиниста: один ссохшийся, другой лоснящийся от смазки... Но это всё уже ничего не значило: меня занимало только одно слово, лучом в ночи высвечивающее всю мою прежнюю жизнь – «Ка-рам-боль!». _________________________________________________________________________________________________ Мартин ТИЛЬМАНН г. Бонн, Германия Член литературного общества «Немцы из России». Автор книг «Юность Виктора Коха», «Пропавшая невеста», «Das Geheimnis der Berge», изданных как на немецком, так и на русском языках. М оё б ос он ог ое д е т с т в о Рассказ Было лето 1939 года. Вообще в то время дети не знали, что такое скука. Иногда вся школа устраивала культпоход в кинотеатр. Он находился на улице Шамсинской в большом зале здания треста «Киргизтранс». Все школьники становились по классам в колонны и, во главе с директором школы и классными руководителями, под марш школьного духового оркестра, отправлялись в кино. Это были незабываемые походы. О них потом хватало разговоров на целую неделю. Благодаря изобилию воды, в Токмаке в первой половине июня широко праздновался древний праздник летнего солнцестояния Иван Купала. Особенно рады ему были дети... Они могли в этот день, без боязни быть наказанными, обливать водой любого прохожего. Некоторые взрослые не имели чувства юмора и очень сердились, когда их обливали. Как-то мимо проходил мужчина средних лет в белом полотняном костюме. Дети тут же облили его с головы до ног. О, что тут было... Он даже пошёл жаловаться родителям. Он, видите ли, приезжий и, если бы знал, что в этом городе столько хулиганов, то ни за что бы ни приехал сюда... Его больше всего беспокоило, как он в таком виде покажется в Горсовете. Как будто там не знают, что почти все горожане находились в таком же виде, и посмеялись бы над детскими шалостями... Однако тут уж ничего не поделаешь, не всем дано чувство юмора и не все знают, что представляет собой праздник «Иван Купала». Наступило жаркое лето. Я окончил три класса, и все ученики должны были отправиться на летние каникулы, но прежде чем распустить школу на каникулы, все классы должны были отправиться на сельскохозяйственные работы. Наш 3 «б» класс попал в колхоз «Авангард». Школьников привезли на подводах на полевой стан, который находился на краю большого пшеничного поля. В том году пшеница созрела рано. Поле было скошено комбайном, и мы должны были только собрать колосья, которые оставались на поле. Каждому школьнику вручили мешок, и дело пошло... Прежде чем поехать на сельскохозяйственные работы, школьные учителя провели с ребятами беседу о пользе сбора колосьев и о том, сколько пудов хлеба, так необходимого стране, можно собрать руками школьников. Мы были очень горды тем, что нам поручили такую благородную работу, и трудились усердно. К обеду все школьники собирались на полевом стане. Ещё издали мы почувствовали какой-то необычно приятный незнакомый запах. На длинных деревянных столах уже стояли гончарные миски с 42

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год дымящимся борщом, а возле каждой миски лежала украшенная старорусским орнаментом деревянная ложка. На определенном расстоянии друг от друга лежали горки нарезанного свежего, ещё теплого, ржаного подового хлеба. Он-то и распространял такой изумительный запах. У всех был волчий аппетит. После обеда полагался час отдыха, а затем все опять отправлялись на сбор колосьев. К вечеру, часов в семь, школьники собрались на полевом стане. Ужин состоял из молочной рисовой каши, хлеба с маслом и компота. После ужина всех школьников отвезли на подводах в школу, оттуда уже каждый добирался домой сам. Так продолжалось целую неделю, затем все были отпущены на каникулы. Там, на полевом стане, я впервые и на всю жизнь оценил вкус и запах домашнего ржаного хлеба, который ни при каком желании нельзя сравнить с заводским хлебом... Конечно, у каждого хлебопёка свой рецепт, однако домашний, да ещё ржаной подовый хлеб – это что-то особенное. Каникулы я опять провёл в деревне, где развлекался со своими сверстниками. Не без того, конечно, чтобы не приходилось полоть огород и выполнять другие поручения своих тётушек, ибо в деревне не полагалось бездельничать. Однако тётушки меня не очень-то загружали – гость всё же. За забором дома, где раньше жили мы, а позже жила моя тётушка Марта с семьей, был большой котлован. Из него когда-то брали глину для изготовления кирпича-самана для строительства дома, так называли кирпич-сырец в той местности. Поскольку в глину для кирпича добавлялась солома, то его и прозвали саманом. Саман по-киргизски – солома. Позже этот котлован наполнили водой, и он превратился в пруд. Летом в нём купалось полдеревни, а иной раз прибегали дети и из соседней деревни. На зиму застоявшаяся вода выпускалась, котлован чистился и наполнялся свежей водой. Зимою пруд покрывался толстым слоем льда, в котором прорубалась прорубь, чтобы достать воды для бытовых нужд. Здесь же на берегу устраивали водопой для домашнего скота. В одном углу пруда было особенно глубоко, и детей предупреждали, чтобы они туда не заплывали. За ребятами, во избежание несчастного случая, во время купания наблюдали взрослые. По приезде в деревню, меня предупредили о запретной зоне в пруду. Однако я решил попытать счастья там поплавать. Я полагал, что городской мальчик должен показать деревенским кузенам свою «отчаянную храбрость». Как только я приблизился к опасному месту, то сразу же провалился в какую- то яму и ушёл с головой под воду. Вода вытолкнула меня, но лишь настолько, чтобы я смог глотнуть воздух, и опять уйти под воду. Кузены увидели это и подняли крик. Тётя Марта, наблюдавшая за нами, вязала на берегу чулок. Услышав крик и увидев, в чём дело, она тут же в одежде бросилась в воду и вытащила незадачливого хвастуна. От нехватки воздуха я даже посинел. – Это тебе за твоё хвастовство. Если говорят, нельзя, то это и значит нельзя! – высказали кузены по этому поводу своё мнение. Мне было, конечно, стыдно и некоторое время я ходил пристыженным и тихим, но недолго. Перед каникулами я прочел книгу «Синопа – маленький индеец», в которой рассказывалось о маленьком мальчике, который вместе со взрослыми индейцами ходил с луком на охоту за бизонами. У меня была хорошая память, и я рассказал своим сверстникам об этом мальчике все подробности и все «загорелись» стать «индейцами» и поохотиться. Каждый сделал себе лук из ивового прута, натянул тетиву из шпагата и лук готов. Затем мы изготовили стрелы из камыша, а из жести старых консервных банок сделали наконечники. Колчаны изготовили из старой клеёнки. Таким образом, отряд охотников был готов. Для убедительности за ухо заткнули петушиное перо. Для удачной охоты не хватало только бизонов, но зато были воробьи, а иногда над нами кружились вороны в ожидании добычи. Однако то ли мы были или никудышными охотниками, то ли воробьи были очень ловкими, и никакое петушиное перо за ухом не давало индейских навыков в стрельбе из лука. Тогда «индейцы» западной половины деревни встали на «тропу войны» против восточной половины. «Война» шла «не на жизнь, а на смерть», были и раненые. Это продолжалось до тех пор, пока взрослые были в поле. По возвращении с полей взрослые запретили «воевать» с металлическими наконечниками: – Вы что, с ума сошли, ещё глаза друг другу выбьете! – возмущались они. Таким образом, воюющим сторонам пришлось «выкурить Трубку Мира», и на этом закончилась «индейская» эпопея. Однако мы, дети, не унывали и придумали другую игру. На краю деревни был глубокий овраг и, начитавшись о том, что первобытные люди жили в пещерах, стали в почти отвесных склонах оврага копать пещеры. Эту идею подсказали не только книги, но и поступки некоторых взрослых жителей деревни, которые вырубали в стенах этого оврага печи для выпечки в них летом хлеба и всяких домашних пирогов. Печи делались очень просто: копалась горизонтальная штольня глубиной чуть больше метра, а в конце её вертикально пробивался узкий колодец-труба. Затем печь протапливалась так, чтобы глиняный свод «запекался» и не грозил присыпать выпечку. Печь закрывалась заслонкой из жести. Вот и вся премудрость. Ребята нарыли тогда много пещер с площадками перед входами, на которых разводились костры, служившие очагами «племени». Жизнь пещерных людей я изучил в книге «Борьба за огонь», автора этой книги я не помнил, но от этого она не стала менее интересной. Из этой книги следовало, что в те далекие «пещерные времена» огонь ценился очень высоко и оберегался всем племенем. Если у кого-то гас огонь, его выкупали у соседнего племени за большие ценности. В качестве выкупа обычно служили шкуры диких животных, а у деревенских ребят для этого служили овощи и фрукты. Огонь переносился в глиняных горшках. В него клался выкупленный жар, затем поверх него клался 43

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год сухой мох или береста и, постоянно раздувая огонь, переносился к своему очагу. Выкуп и сопряжённый с переносом труд заставляли жителей пещер постоянно поддерживать свой огонь. Однако маленькие самодельные пещеры не удовлетворяли наши растущие потребности, и мы вспомнили, что в ближайших горах есть настоящие пещеры. Мы, пятеро сверстников, собрали необходимое снаряжение: лопату, старую пятиметровую верёвку, метровый кол, огарок свечи и спички. Положив всё это в мешок, мы, не предупредив родителей, отправились в горы. До пещер мы добрались без приключений. Пещер было две, и начинались они на дне пятиметрового провала, на склоне горы. Чтобы спуститься на дно провала, мы приступили к вырубке ступеней в вертикальной стене. На краю мы забили лопатой кол, к нему привязали верёвку, а второй конец обвязали вокруг талии одного из ребят, чтобы он случайно не сорвался вниз во время копки ступеней. Работа успешно продвигалась вперёд, так как мы часто сменяли друг друга. Наконец-то с копкой ступеней было закончено. При более тщательном исследовании дна провала мы установили, что одна из пещер имела вертикальный ствол, а другая вела наклонно вниз. Я слышал от старшеклассников, что глубину колодца можно определить, бросив туда камень, подсчитав, сколько потребуется секунд, пока он ударится об дно. Как проводился подсчёт, я не знал, но это меня не смущало. Я бросил в колодец ком земли и стал считать секунды. Досчитав до восьми, я эти восемь умножил в уме на что-то, потом на что-то разделил и сообщил: – Эта пещера глубиной тридцать метров! – А как ты это определил? – поинтересовались ребята. – Я подсчитал. Так, как я считал, считают все взрослые, только мы в эту пещеру не полезем. Наша верёвка слишком короткая! – авторитетно заявил я, хотя решать этот вопрос должен был мой кузен, он был старшим в нашей группе. Конечно, кто же полезет в такую глубину с помощью такой короткой полугнилой верёвки. Такой поступок мог себе позволить только барон Мюнхгаузен, и он совершил его, когда спускался с Луны. Мы решили исследовать вторую пещеру. Взяв огарок свечи, мы гуськом во главе с моим старшим кузеном стали продвигаться вглубь пещеры. Мы шли осторожно, держась одной рукой за стенку. Огарок свечи становился всё меньше и меньше и, наконец, погас. Теперь нас окружала полная темнота. – Что будем делать? – спросил кто-то из ребят. – Мы пойдём дальше на ощупь! – заявил кто-то уверенно. Никто не хотел прослыть трусом, и мы осторожно, держась друг за друга и за стенки пещеры, двинулись дальше. Пещера была узкой и, если встать рядом, то можно было нащупать обе стенки. Старший кузен был теперь особенно осторожен. Он, конечно, слегка побаивался, как и все мы, но не хотел терять своего, как ему казалось, авторитета. Наконец-то, он крикнул: – Ура! Мы дошли до конца, дальше нет хода, перед нами вертикальная стена. Да здравствуют... мы! А теперь можно смело идти назад, ибо мы не встретили никаких препятствий! Мы благополучно выбрались из пещеры и, довольные своей смелостью, отправились домой. Позже, будучи взрослым, я с ужасом вспоминал этот глупый и опасный поход к пещерам. Ведь в конце пещеры мог оказаться такой же вертикальный провал и никто никогда не нашёл бы нас, ибо никто в деревне не знал, куда мы ушли. И никто бы никогда не читал бы этих строк… Все эти игры были недолговечны, и приходилось, чтобы как-то заполнить каникулы, изобретать что-то новое. _________________________________________________________________________________________________ Михаил ЛАЗАРЕНКО г. Брянск Родился на Брянщине, в д. Приваловка Стародубского района, 29 июня 1935 года. В 1953 году окончил Стародубское педучилище, в 1959 году – литературный факультет Новозыбковского пединститута. Работал секретарём райкома комсомола, сельским учителем, директором начальной, семилетней, восьмилетней школ, средней школы №28 г. Брянск. С 1975 года работал в администрации Брянской области: референтом по образованию и культуре при председателе облисполкома, уполномоченным Совета по делам религий при Совете Министров СССР по Брянской области, главным специалистом администрации области, зам. начальника областного управления образования. Автор 3 книг малой прозы. Р а з в од п о - п р и в а л о в с к и Рассказ  Для селян лето – не только пора напряжённого труда в огороде и на поле, но и время принимать наплыв гостей из города. Первая волна отпускников приливает уже к Пасхе и майским праздникам. Едут сыновья и дочки с зятьями и невестками, свахами и сватами, детьми и тёщами на свою малую Родину к маме. Одни едут помочь по хозяйству, другие – отдохнуть от городской суеты, провести отпуск, вдоволь попить парного молока, погулять по окрестным полям, лугам и перелескам. Дети, старики и домохозяйки гостят иногда и до осени. 44

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Вторая волна гостей – в июле-августе. Это учащиеся профтехучилищ, студенты техникумов и вузов. И деревня, тихая и малолюдная зимой, летом преображается: в каждом доме гости, на улице полно детей, подростков, в разных концах улицы слышится озорной смех, песни, появляются праздные молодые люди, завязываются новые знакомства. И клуб, сельский очаг культуры, зимой пустой и холодный, вечерами переполнен. После показа фильма – танцы под гармошку. Танцуют фокстрот, танго, вальс, краковяк, польку, страдание с припевками. А под занавес и барыню, и цыганочку, и даже яблочко. Кто не танцует, те усаживаются на скамейках вокруг и любуются танцующими, подбадривают их окриками, громко восхищаются виртуозами. Любил я деревенское лето. Каждый летний месяц несёт сельскому жителю свои неповторимые радости и заботы. Июнь – сенокос, цветущие луга, неповторимый аромат свежего сена, Троица; июль – жатва, длинные дни, летний зной, грозы и внезапные ливни; август – изобилие плодов, жатва, грибная охота. И всё лето тепло, грозы, и солнце, и буйство красок. Днём я занят работой в школе: ремонт, заготовка и завоз топлива, поездки в Стародуб на разные совещания, подготовка к новому учебному году, а вечером единственное развлечение – клуб, где через день «кинщик» Вася Прилепо крутит кино, а после – танцы под гармошку. Танцевал всё, но с особенным удовольствием вальс и танго. Иногда в минуты задора мною овладевал какой-то бесёнок, и я, обычно скромный и стеснительный, забыв, что я для всех не просто холостой парень, а директор школы, вдруг оказывался в круге и даже отваживался плясать цыганочку или матросское «яблочко». Но это было крайне редко, обычно после употребления чего-нибудь горячительного. Лето 1963 года выдалось особенно тёплым и урожайным. Деревня, как могла, залечивала раны военных лет. Подрастало поколение, знавшее о войне только по рассказам старших. Колхозы перешли на денежную оплату труда. Цены на товары снижались. Страна успешно осваивала космос, поднимала целинные земли, возводила гигантские стройки коммунизма. Деревенской молодёжи стали давать паспорта, и она устремилась в город, на лёгкие хлеба. Некоторые, правда, обзаведясь семьёй, возвращались в родные края, но, как правило, в деревне после лёгких городских хлебов они не приживались. Помаявшись в колхозе на трудоднях практически бесплатно год-два, уезжали из села уже навсегда. В этом году в Буду вернулись три таких семьи. Ксенья привезла к матери из Ростова двоих внучат и зятя, усатого красавца Ермака. Детей присматривала бабушка, Ксенью я взял в школу уборщицей, а Ермак в белой соломенной шляпе и брюках в клеточку днями разгуливал по селу: в совхозе работы по его специальности корабельный кок не было, а в поле с мужиками работать по наряду он не желал. Из Трубчевского зооветтехникума вернулась Анастасия Пружина. Вместе с дипломом она привезла в Буду мужа механизатора, чубатого улыбчивого богатыря Гришу. Молодожёнов с руками взяли в совхоз: ему дали новенький бензовоз, а Настю назначили зоотехником по осеменению животных. Днями Настя пропадала на фермах, добывая у быков-производителей и хряков сперму и осеменяя впадающих в охоту бурёнок и хрюшек. Гриша ездил раз в неделю в Стародуб за бензином и катал в кабине приглянувшихся весёлых молодиц. Виктор Моисеенко прибыл с чернобровой красавицей Олесей, донскою казачкой, работавшей буфетчицей в шахтёрской столовой. Виктор наш, приваловский. После службы в армии он оказался в Донбассе, прожил там несколько лет, работал автослесарем на шахте, женился. Но не по нраву пришлась ему шахтёрская жизнь, надоели душные бараки и городская суета. Потянуло в родные края. И вот объявился Виктор полгода назад вместе с женой у нас в Буде Понуровской, где жила его старшая сестра, купил рядом с сестрою дом, обзавёлся небольшим хозяйством. Его с радостью взяли слесарем в совхоз. Олеся оказалась не у дел. Ресторана в деревне не было, поэтому совхоз в услугах официантки не нуждался, и Олеся подавала на стол только Виктору и только то, что он сам сварит в русской печке. Подходить к печке, топить её дровами и готовить еду себе и поросёнку Олеся опасалась, да и не умела. Делать это приходилось Виктору. Трудно было вообразить Виктора и Олесю супругами, до того они оказались разными людьми. Виктор был спокойным, уравновешенным, росту немного выше среднего, с вьющейся светлой шевелюрой, всегда опрятно одетым и трезвым мужчиной. Олеся же в свои двадцать четыре года выглядела просто озорной девчонкой. Смуглая, с распущенными цвета воронова крыла длинными, падающими по плечам вьющимися волосами, тёмными большими глазами, подвижная, как ртуть, вечная хохотушка и кокетка, Олеся скорее походила на вольную дочь цыганского табора, чем на степенную донскую казачку. За три года совместной жизни детей у них так и не появилось: сначала она их не хотела, а потом, после аборта, и не могла завести, что её не огорчило, а, скорее, обрадовало. Работать в поле или на ферме Олеся не умела, да и не стремилась, поэтому, пока Виктор ремонтировал сельхозмашины, она была предоставлена сама себе. В течение дня казачка успевала несколько раз побывать в магазине, пробежаться по улице, заскочить в колхозную контору. Её задорный смех то и дело раздавался в разных концах села. Уже через месяц она знала всех обитателей села, и не было мужчины, которого она бы не смущала своим откровенным кокетством, фривольными манерами и вихляющей походкой. И пожилые колхозники, собиравшиеся у магазина перед ужином украдкой от жёнок выпить в долг у Маруси по сто пятьдесят граммов водки, при появлении Олеси разом замолкали, поправляли измятые картузы, 45

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год выпрямляли натруженные спины и спешили первыми с нею поздороваться. Одарив всех улыбкой, она, минуя очередь, покупала хлеб, тут же откусывала ароматную корочку и начинала подтрунивать над первым попавшимся ей на глаза молодым парнем. Чаще всего мишенью её насмешек становились или флегматичный шофёр Гриша, или модный темпераментный Ермак. А мужики, употребив за магазином «на троих», ещё долго тяжко вздыхали, провожая глазами порхающую, с открытыми загорелыми коленками лёгкую фигурку Олеси. После работы вечерком супруги иногда прогуливались по селу вдвоём, направляясь или к друзьям в гости, или на луг за колокольчиками и ромашками, или в клуб. Олеся бережно держала мужа под руку, что-то оживлённо рассказывая. Виктор, чисто выбритый, в лакированных туфлях и отглаженных брюках, снисходительно улыбался, слушая её болтовню и кивком головы отвечая на приветствия прохожих. Будляне любовались этой парой и даже слегка завидовали их спокойному счастью. И так продолжалось всё лето. 21 сентября село празднует Рождество Пречистой Богородицы, или просто Пречистую. В Буде это престольный праздник, поэтому гуляют дня два-три. В гости наезжают родичи и знакомые из всех ближайших деревень. В каждом доме застолье, песни, а то и танцы. По улице хоть не ходи: все зазывают в гости и просят выпить чарку за здоровье. Были гости и у Виктора с Олесей. Назавтра в школу забежала Олеся и пригласила меня прийти вечером к ним домой в гости. – Витя очень просил, – добавила она, хитро улыбаясь, и исчезла, не получив от меня вразумительного ответа. И почему это вдруг Виктору пришло в голову звать меня в гости? Я терялся в догадках. Особой дружбы с приваловцем Виктором я не водил. Росли мы в разных концах деревни: он на хуторе, я – в центре, учились в разное время. Он был лет на пять меня старше, после семилетки сразу уехал в ремесленное училище и в Приваловке бывал редко. Проверив тетради и подготовившись к завтрашним урокам, часов в семь направляюсь к Виктору. Праздник в селе закончился, гости разъехались. Завершался трудовой день. Пастух Тимошка гнал стадо коров домой. Бурёнки медленно тащились по дороге, копытами поднимая густую пыль и мычанием оповещая хозяек о своём возвращении с полным выменем парного молока. Солнце медленно опускалось к горизонту. В воздухе вкусно пахло свежим сеном, ржаной соломой и антоновскими яблоками. Листья клёна уже украсились багрянцем, а тополь терял свои последние листья. Они шуршали под ногами, нарушая вечернюю тишину. В воздухе медленно плыла белая паутина. Начиналось яркое бабье лето, любимая пора сельского жителя. Виктор и Олеся ждали меня у дома на лавочке. Он курил «Беломор», а нарядно одетая жена что-то оживлённо рассказывала, смеясь и жестикулируя руками. Виктор встал навстречу, поздоровались. Олеся пригласила в хату. Я огляделся. Хата состояла из просторных сеней и одной комнаты, треть которой занимала русская печь с грубкой. К грубке примыкала железная кровать с двумя подушками. Из мебели был стол, две табуретки и скамья, недавно сработанные местным умельцем. Но в хате чисто, уютно, а пол был даже недавно выкрашен суриком. Пока я оглядывался, Олеся поставила на стол закуску, а Виктор открыл бутылку водки, налил в стограммовые стаканчики. Выпили «за здоровье». – Закусывайте, не стесняйтесь. Вот малосольные огурчики, а это солёные грузди. Или вот яичница на свежем сале, – весело щебетала Олеся, не переставая улыбаться. Виктор выглядел как всегда озабоченным. Я по-прежнему терялся в догадках о причине такого с их стороны гостеприимства, но грузди уплетал с большим удовольствием. – Завтра Олеся уезжает в Донбасс, домой, а сегодня мы в сельсовете оформили с нею развод, – вдруг огорошил меня Виктор, наполняя снова стаканчики. – Да, мы с Витей с сегодняшнего дня уже не муж и жена, – подтвердила Олеся, присаживаясь к столу и обнимая теперь уже бывшего супруга. От такой новости я даже поперхнулся. Откашлявшись и выпив узвара из яблок с грушами, я внимательно посмотрел на хозяев. Они улыбались. «Ну, конечно, меня разыгрывают, – с облегчением подумал я. – При разводе ругаются, становятся врагами, а эти ведут себя как молодожёны при медовом месяце». – Поскольку мы развелись и завтра Олеся уезжает, – прервал тишину Виктор, – нам надо разделить совместно нажитое имущество. Ты, Михаил Александрович, от нашей улицы депутат сельского Совета, представитель власти. Вот и раздели нас по-честному. – Надо же понятые, протоколы, – пытался я увильнуть от щекотливого дела. – Зачем? Мы всё разделим без скандалов, никаких протоколов не надо, всё по согласию. Так, Олеся? – обратился он теперь уже к бывшей жене. – Да, Витя, – улыбнулась Олеся, играя с пальцами мужа, уже вчерашнего. Виктор положил на стол тетрадь, карандаш, и мы приступили к разделу. Виктор называл вещи, я записывал столбиком. В первой строчке стояла хата со всеми пристройками, потом пошли кровать, стол, горшки, чугуны, одеяло, две простыни и так далее. Имущество семьи уместилось на страничке. Затем приступили к оценке. Я поочерёдно зачитывал, а они называли цену вещи. Примерно так. – Хата с пристройками, – читал я. Виктор смотрел на Олесю и говорил. – Купили мы её за тысячу рублей. Перекрыли крышу шифером, покрасили ставни и полы. Ещё двести рублей. Итого тысяча двести рублей. 46

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год – Горшки и чугуны, десять штук. – Оценим по рублю. Всего десять рублей. – Зеркало настенное. Здесь мои хозяева во мнениях разошлись. Олеся оценивает в двадцать рублей, а Виктор – в пять. Тогда Виктор разбивает зеркало, а я вычёркиваю погибшую вещь из списка. Через полчаса имущество оценено. Я складываю. Получилось всего на тысячу четыреста пятьдесят рублей. Делю пополам. На каждого приходится по семьсот двадцать пять рублей. Олеся берёт с собою только часть белья на двадцать пять рублей. Хата и прочее имущество остаётся за Виктором. Семьсот рублей её оставшейся доли Виктор тут же отсчитывает наличными и через меня передаёт Олесе. На мой вопрос, не общие ли это деньги, Олеся поясняет, что Виктор взял их взаймы у приваловских родичей. Я составляю от имени Олеси расписку в получении данной суммы. Деньги Олеся прячет в лифчик. Мы с Виктором обмываем раздел. Опорожнив стакан и нюхая хлебную корочку, я замечаю, что Олеся стелет на доставшейся Виктору кровати постель, взбивая две пуховые подушки. Заметив мой взгляд, Виктор поясняет: – Переспим с Олесей эту ночь последний раз вместе. Завтра распрощаемся навсегда. Пожелав им спокойной ночи, пожал я руки Виктору и Олесе, которая не преминула чмокнуть меня в губы, и отправился домой. Деревня уже спит. На улице ни души, ни огонька. Небо густо усеяно мерцающими звёздами. Тишина, только слышен шорох падающих листьев. Медленно иду по середине улицы. Мною овладела непонятная грусть и одиночество. Нет возле меня человека, который бы меня ждал и к кому бы я спешил. Вот приду я на квартиру к Василисе Егоровне. Она с заходом солнца ложится спать. Мой ужин: молоко и хлеб – на столе. Молча поем – и снова за книги, газеты, письма. До полуночи читаю, сон, утром всё сначала. Нудная рутинная работа. Долго брожу я по спящему селу, обдумывая свою одинокую жизнь, оторванность от цивилизации, бесперспективность работы в такой глуши. И только с петухами возвращаюсь на квартиру, приняв решение любыми путями переехать в Брянск, где устроиться на работу в большую школу, заработать квартиру, жениться, завести детей. Пора подумать и о себе. Ведь «годы уходят, всё лучшие годы». А если с женою и не повезёт, так можно же и развестись. Как Виктор и Олеся. Мирно и без скандала. С тем и уснул. Утром в школе плачущая Ксенья рассказала, что бросившая мужа Олеся сегодня увезла с собою в Донбасс её Ермака. А дело было так. Затопив с восходом солнца печку, Ксенья вышла за водой. К дому подъехал Гришин бензовоз. Из кабины выпрыгнула Олеся и попросила Ксенью разбудить мужа. Ничего не подозревавшая женщина растолкала спящего Ермака. – Ты готов? – крикнула Олеся выглянувшему из окна Ермаку. Через минуту непутёвый муж Ксеньи, одетый в свой неизменный белый костюм и со шляпой в руке, уже садился в кабину бензовоза рядом с Олесей. Изумлённой Ксенье он только успел крикнуть: – Прощай, жена! Не поминай лихом! – Увезла цыганка, приворожила, окаянная, – всхлипывала бедная Ксенья, – даже с детьми не попрощался. И как он жить будет, ведь у него ни копейки с собой. – За него не беспокойся, – утешал видавший виды учитель Василий Парамонович, – Олеся прокормит. А проедят Олесины деньги, он и вернётся. Но Ермак не вернулся и как в воду канул. Так и остались двое маленьких деток Ксеньи без отца, сиротами. Распалась семья и у зоотехника Насти. Её Гриша после отъезда Олеси от горя запил. Оказывается, он безумно влюбился в казачку и не мог пережить её измены с Ермаком. Неделю Гриша не выходил из дому. Во время запоя с похмелья выпил хранившийся у Насти дома месячный запас бычьей спермы. Десятка два бурёнок лишились возможности забеременеть и стали яловками. Прогнала Настя бедолагу Гришу из дому. От одного его вида Настю теперь тошнило, и о совместной жизни не могло быть и речи. Виктор же через неделю женился на доярке Вере, скромной миловидной девушке, жившей по соседству, которая сразу забеременела и в срок родила сына. Ксенья растит со старушкой матерью двоих сыновей и ещё дочурку, которую родила через три месяца после бегства Ермака, и всё надеется, что муж вернётся. Мне сразу уехать не удалось. Покинул я это тихое село и его добрых обитателей через год, в 1964 году. Оказался, как и планировал, в Брянске, где стал директором уже большой школы. Но разводить семьи и делить их нажитое больше мне не приходилось. 6.10.2006 г. 47

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Виктор КАЛИНКИН г. Тверь Лауреат VII Пражского международного фестиваля «Европа-2014» (1-е место в номинации «Проза»). Дипломант «За вклад в развитие современной литературы» по итогам международного конкурса «Живое Слово – Живой Природе»; за лучшее произведение в юбилейном сборнике, посвящённом 70-летию освобождения Беларуси; Берлинского международного конкурса «Лучшая книга года 2014» как соавтор сборника «Метаморфозы», занявшего 3-е место; Культурного центра Вооружённых Сил РФ по итогам VIII Всероссийского конкурса «Твои, Россия, сыновья». Номинант III литературного конкурса им. В.Г. Короленко и Международного конкурса военных писателей и журналистов «Свет Великой Победы» в 2015.  Очередные мысли  Рассказ  В котором часу открывается кабинет, вспомнить не смог, пришёл пораньше – в коридоре трое. Занимаю очередь. Дама тут же добавляет: – За мной ещё четверо. Настроение пошло на убыль, не сдержался: – Так всегда: спешишь на работу... Лучше бы вы сказали, что они впереди, – и перехватил осуждающий взгляд напротив: – Почему мужчины считают, что только они работают? – Извините, был не прав. Сразу понял, что придётся выслушать, напросился... А в котором часу начинается приём? – Задерживается. Говорят, что в девять-тридцать. Ещё целый час. Настроение во второй раз потеряло в весе. Минуты не прошло, как к кабинету подошёл врач, открыл, зашёл, спустя минуту выглянул: – Заходите по очереди. Настроение заняло положение на ступеньку выше. Вскоре подошла одна из тех четырёх запасных игроков и заговорила с дамой, что была передо мной. Услышал привычное: «За нами заняли?», успел под коротким взглядом показать безразличие, и вдруг: – Может, пропустим мужчину? – Давайте. Следующий автобус не скоро, какая разница, где сидеть. День только начинается, а здесь две радости: приём начался вовремя, и в очереди я не восьмой, а третий. Всё, что могу – это выразить благодарность тем, кто проявил царское великодушие: – Милые дамы! Спасибо! – а сам чувствую, что-то здесь не так. Понимаю, что настроение моё не стало бы лучше, если бы оно не было перед этим испорчено... Женщина, что напротив, будто услышав, улыбнулась и заметила: – Просто сидеть в очереди – пустая трата времени, куда полезнее поразмышлять, например: и света не будет, если б не было темноты. Однако, мысль наша в любом изложении стара, как древние пирамиды... Здесь на себя обратила внимание молчавшая до сих пор соседка слева. Видом своим она напоминала тех строгих женщин шестидесятых, что пережили блокаду, прошли лагеря и далёкие стройки, или на тех одиноких вдов, что так и не дождались любимых с фронта. Возможно, как и те, в большинстве своём ушедшие, тоже курит «Беломор». Заговорила она мягким баритоном: – Наблюдаю за вами, как буднично всё начиналось и как интересно обернулось! Я – преподаватель политэкономии, сейчас на пенсии. То, о чём вы говорите, на практике – часто бывает, что умышленно – приобретает извращённую форму: кто-то посеет хаос, реализует в нём свой замысел, вернёт нас в исходное состояние, и нам покажется, что стало лучше. Мы будем ему благодарны и, как следствие, преданы. Понимаете? – Выходит, кто-то может целенаправленно сеять смуту? – Вот именно! Грязная политика ведёт к конфликтам, переворотам, диктатуре. А надо не топтаться, не приседать, не скакать, надо идти вперёд. Не лишним здесь будет вспомнить один философский закон, закон возвышения потребностей. Кратко: человеку свойственно не останавливаться на достигнутом. Если разумно определять цели и критерии, то можно управлять прогрессивным движением. А потребности, порождающие цели, могут быть как духовные, так и материальные. – И кто же автор этого закона? – Закон был опубликован в 1893 году в работе «По поводу так называемого вопроса о рынках». Автор – Ульянов-Ленин. Сегодня он не в почёте... Увы, нет пророка в нашем отечестве...  Вышел, иду к остановке, настроение... вроде бы хорошее. Думаю, что психотерапевты пользуются подобными способами поднимать тонус клиента: слегка испортить, затем поправить. Выходит, со мной был проведен лечебный сеанс? Совсем неплохо! А хорошо бы пройти бесплатно сеанс иглоукалывания, сеанс массажа... Нет! Только не это: про вкусный сыр в мышеловке знают все!.. Но если быть честным перед собою, точат мысли не об этом, а о том, что избави нас Бог попасть в колесо зловещих технологий, иначе останется нам, в лучшем случае, топтаться на месте до скончания века.  29.08 – 02.09.2014 48

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Анастасия ШПУНТОВА г. Тверь (ст. Чуприяновка) Окончила филологический факультет Новозыбковского пединститута. 43 года отдала работе в школе, из них 25 лет – в сельской. Автор книг: «Судьбы людские», «Испить чашу», «Вкус полыни», «Сосны красные».  П у т и Г ос п о д н и н е и с п ов е д и м ы  Рассказ  Война сержанта Воронова  «22 июня, ровно в 4 часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война». Враг вероломно напал на наше Отечество, уповавшее на мир и дружбу с фашистской Германией. После разгрома пограничных частей фашисты почти беспрепятственно катились по нашей земле. В августе они уже разгуливали по Брянской земле. В одном из селений завязалась перестрелка отступающих с оккупантами. Силы были неравны. После боя в деревне жители подобрали четверых наших солдат, убитых немцами, и похоронили их за селом под тремя берёзками. Выйдя вечером на улицу, Люба вдруг услышала стон человека, прислушалась: стон шёл из её сарая. Открыла дверь – на соломе солдат без сознания, он стонал от боли. Поборов страх, Люба побежала в дом, схватила кружку с водой и кувшин молока. Израненный солдат бредил, но звал не мать, а Нину. Женщина смочила его лицо водой, тихонько заговорила, и молодой солдатик открыл глаза. Так началась подпольная жизнь солдата. Люба поила его травами и перевязывала искалеченную ногу. Тем временем фашисты утверждались на нашей земле. Сорвав кусок жести с надписью «Медпункт», укрепили яркую надпись «Комендатура». Чья-то подлая душонка услышала стон и выкрики раненого по ночам и доложила коменданту. Явились двое с автоматами наперевес и одной очередью убили всех троих – солдата, хозяйку, её дочку. Иван Воронов бил фрицев под Москвой. Стальными рядами шли в атаку бойцы нашей армии, отражая натиск германской нечисти. Бои были длительными и тяжёлыми, но отступать было нельзя: позади Москва, сердце Отечества. Вовремя пришла помощь – дивизии из Алма-Аты, Пензы, Сибири, и враг был отброшен. «Мы вырыли немцам могилу в холодных полях под Москвой» – звучала победоносная песня. Шёл сержант Воронов по войне. Бил солдат захватчиков на многих фронтах. Бил под Курском, бил под Смоленском, бил на Брянском фронте. Из сводок узнал, что его малая родина освобождена от фашистов. Тут же написал письмо своей жене Любочке, но ответа не получил. Вскоре командование предоставило ему отпуск, и поехал Воронов в родное село. Там всё было по-прежнему. Дверь его избы была не заперта, он вошёл – пусто. Побежал к матери. И уже не помня себя, – на кладбище. Ещё издали увидел он два холмика с кое-как сбитыми крестами. Цветов на могилах не было, лишь густо росла трава. Упал Воронов на землю, хотел заговорить, но горячий ком сдавил его горло. На миг ему показалось, что по его шее скользнула ручонка Анечки, дочери. Солдат вскочил, закричал и побежал… Теперь он знал одно: его место – на передовой. В штабе его поняли. Вместе со всеми вставал он из траншеи и вместе со всеми бежал в атаку, искал огня и бил, бил ненавистных врагов. Бил изо дня в день. Только атаками и жил. Однажды немцы обнаружили разведчиков и ударили по ним пулемётной очередью. Вражья пуля смертельно ранила его напарника Петра Семёнова, бывшего московского студента. Пётр был юным, мало битым жизнью. Воронов приподнял товарища, зацепившегося за дерево, и бережно положил его на землю. Юноша стонал и слабел. Полная луна щедро лила свой свет, и Воронов увидел на посеревшем лице Петра уже запавшие глаза. Ясные, чистые и бездонные, как небо, они потухали – лишь на миг открылись и осознанно глянули в небо. Пётр вздохнул один раз, второй и замер навсегда. А в бархате тёмного неба ярко горели немеркнущие звёзды. Солдат нашёл небольшое углубление в земле и похоронил товарища. Кресты  Военные дороги Ивана Воронова подошли к концу. После разгрома фашистов вернулся он на свою малую родину. Работал в колхозе на тракторе от зари до зари, пытался заглушить горе. В праздники не напивался, а шёл на кладбище. Он уже не кричал и не плакал, а садился у могил и говорил о своей безрадостной жизни: «Любочка моя, лежишь ты здесь тихо, и ни словечка мне. Хоть бы приснилась и сказала, как мне жить без тебя, что делать. Трудно мне, не могу я тебя и дочь нашу забыть… Не могу», – жаловался он, с горечью покидая кладбище. Горькие слёзы солдата катились по лицу и сползали на гимнастёрку, сверкающую наградами. Четыре года шёл он с боями по войне, там всё было ясно – бить врагов, искалечивших судьбы миллионов людей. Домой шёл полубольной, удручённый жалким видом могил. Кое-как сколоченные неумелым человеком кресты уже почернели и стали врастать в землю. «Надо заменить их, поставить высокие 49

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год дубовые», – думал он. Лесник мялся: «Дубков у нас мало, приказано строго их беречь». – Но взглянув на потухшее лицо Воронова и зная его горькую долю, сжалился: «Ладно, дам я тебе дубок на кресты». Обрадованный Воронов, целиком захваченный мыслью о новых крестах, подался к своему товарищу юности Петру Шпаку – плотнику. Над крестами работали в дождливую погоду и вечерами. Установленные кресты, сверкая на солнце новизной, преобразили могилы. Забахало в груди Ивана, сдавило горло, и горькая слеза скатилась на гимнастёрку. «Возьми себя в руки, друг. У меня двоих сыновей убили. И что мне делать теперь? Живому лечь в могилу? Нет, Ваня, надо как-то доживать. Много на земле горя, Ваня. Подлая война…» Фотография  Незаметно подкралась зима с морозами, вьюгами и редкими оттепелями. Тёмные, длинные вечера с их бездельем усугубляли безотрадные думы Ивана Воронова. Он читал районные газеты, брал зачитанные книжонки в библиотеке, но всё это мало помогало. Только старенький альбом с фотографиями встряхивал, волновал его. Перед ним открывалась довоенная жизнь с чередой родственников, друзей и каких-то едва знакомых, забытых лиц. Мельком взглянув на эти фотографии, волнуясь, с дрожью в руках он находил фото Любочки. Любочка… его Любочка стояла на бумаге во весь рост – в белой юбочке, прикрывающей её коленочки, в белой кофточке из лёгкой полупрозрачной ткани, через которую угадывалась выточенная, гибкая фигурка. Любочка смеялась. В одну из таких отрадных минут родилась заветная мысль – эту фотографию Любочки надо поместить на крест. Но кто может увеличить фото и поместить его в рамочку, недоступную изменениям погоды? Решил сходить к учителю местной школы: человек он городской и более осведомлённый. Педагог Иван Иванович Шаповалов встретил его радушно – знал он о личной трагедии Воронова. Учитель дал ему адрес Бушмы, хорошего фотографа и художника из Стародуба. Спустя пару дней окрылённый Воронов с фотографией Любочки в кармане гимнастёрки за два часа преодолел путь в двадцать километров. На искусного фотографа-художника глянули лучистые глаза юной, тоненькой девушки в белом. Его удивила непосредственность, раскованность этого милого создания. Замечательна была и работа коллеги-фотографа. Догадался… То был великий мастер фотографии Чернов, известный до войны как единственный мастер такого высокого уровня в округе. Любуясь изображением девушки, фотограф думал… Воронов волновался… «Да сделаю я тебе, товарищ, твою жену, увеличу фото раза в два и помещу в такую рамочку, что не страшны будут твоей Любочке ни морозы, ни дожди». А Иван Фёдорович уже подавал ему деньги, завёрнутые в газетку. «Деньги убери, Ваня, убери. А вот если уродится у тебя огород и сад, привезёшь мне дары по осени. Брат у меня был, Женя, художник, совсем юный. Преподавал он до войны рисование в Пятовской школе. Если бы ты видел его огромную картину от пола до потолка в коридоре школы! Картина была в рамке, сделанной под золото, а на картине – Иосиф Виссарионович Сталин с букетом цветов и дочерью Светланой. Работа была выполнена карандашом. А рама досталась школе из разорённой, разграбленной церкви. Картина всех поражала своей живой красотой. Убили Женечку под Москвой. А ты, Ваня, деньги… За заказом приедешь через месяц. Я ведь понимаю твоё горе, помогу. Скажи только, какого цвета были волосы и глаза у твоей Жени». Воронов жил ожиданием конца февраля, дни считал. И вот он наконец пришёл, долгожданный первомартовский день. Нет, не мог он ехать с пустыми руками. Бросил на сани в охапку сена мешок с двумя вёдрами картошки, рюкзак с замороженными яблоками да чугунок с солёными, крепкими, душистыми огурчиками: старая Карповна солила. Увидев всё это, художник растрогался. «Ваня, ты последнее привёз. А речь ведь шла о новом урожае. Присядь, Фёдорович!». Он направился в свою рабочую комнатушку и тут же вышел, держа в руках рамочку с ажурной окантовкой. Стальная рамка, обработанная мастером, светилась теплом серебра. Из этого великолепия смотрела Любочка, его Любочка – вся такая светлая, изящная, с копной золотых волос, рассыпанных по плечам и рукам. А из полуопущенных длинных ресниц – синь её пытливых, лучистых глаз. Яркий пухлый рот смеялся, обнажая белоснежные, ровные её зубы. Любочка смеялась… Дрогнуло сердце сержанта-фронтовика, забилось, сбиваясь с ритма, задрожали руки… «Не надо, Ваня. Я тоже одинокий и уже не первой молодости. Жена умерла ещё до войны от неизлечимой болезни. Пережил… У меня тогда ещё жива была мать, и Женечка был. Терпи, солдат, надо жить… Значит, понравилась тебе моя работа?» Воронов обнял художника и, сдерживая слёзы, стал говорить о его золотых руках и о чудо- портрете. Бушма дал Воронову и удивительную смесь красок для креста. На прощанье достал из шкафа и четвертушку белой «под огурчики». Закусывая, он всё восхищался хрустом огурчиков-малюток и их ароматом. Расстались, как старые друзья, обещая помнить и навещать друг друга. Вечером Воронов пригласил Петра Шпака полюбоваться портретом. Решили укрепить рамку в апрельские тёплые дни и окрасить кресты. Шёл 1946 год. Близился День Победы. 50

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год День Победы  В День Победы вышел солдат на улицу с особым трепетом и тревогой в душе. Из рупора в центре села уже лились торжество речей из самой Москвы, радость победы над кровожадным фашизмом. Праздник пел, играл, смеялся, кричал «Ура!», весело гомонил. Страна ликовала. Иван Фёдорович знал цену великой победы над фашизмом. И жизнью встрепенулось его сердце. Улыбнулся… Но в этот же миг глубокая скорбь утраты полоснула в грудь, и боль застучала птенцом в висках. И опять ноги понесли его к родным могилам. На кладбище стояла волнующая тишина. Кресты блистали красотой. Они казались вылитыми из прекрасной меди, запорошённой мельчайшими звёздочками серебра. Прохожие восхищались необычной красотой преображённых могил. Иван присел на лавочку у могил, поднял глаза. На него в упор смотрели сияющие синие глаза. Любочка смеялась… Сдавило грудь. Не мог поздороваться: слова-камни застряли в горле. Шли минуты… Заговорил: «Дорогие мои! Сегодня на нашей земле большой праздник – День Победы. Проклятая война погубила, Любочка, миллионы людей, в том числе и нашего народа. Кровью и слезами залита наша русская земля. Дорогая моя! Гибли люди не только на фронтах, но и в фашистских лагерях, гибли от пуль вражьих, когда пытались спастись от угона в Германию, в рабство. Любушка, приходила тут к нам в село Пашка Белякова из Пятовска. Помнишь, Любочка, как несколько семей уехали из нашего села в Пятовск, за лучшей жизнью? Земли там плодороднее наших. Так вот, Пашка рассказала о девушке Моте Цыбульской, которую должны были угнать в неметчину. Пришли за ней, а Моти нет: «Уехала наша Мотя к родственникам на Смоленщину». Немцы обыскали дом, чердак, сарай, походили по тёмным захламлённым сеням, но не нашли Мотю. А девушка сидела в яме, вырытой в углу сарая, прикрытой разным тряпьём. Просидела Мотя в яме полтора года. На воздух выходила только ночью, боялась людских глаз. Днём поднялась из ямы только в день вступления наших войск в село. Ничего не осталось от симпатичной девушки. Кожа обвисла, ноги опухли, воспалённые глаза слезились. Да Господь дал в сорок третьем году богатый урожай фруктов и овощей. Родители зарезали телёночка, и Мотя стала медленно походить на человека, а потом и выходить на улицу, не боясь испугать людей. После победы вернулся с фронта жених Моти, сыграли свадьбу. Вот тебе цена ещё одной жизни. А сколько стариков, женщин, детей – невинных созданий враги расстреляли только потому, что они были евреи. Выгнали их, бедолаг, из Стародуба всех до единого на Беловщину, окраину города, дали лопаты и заставили рыть длинный ров. Вырыли – думали, что для военной цели. Но поставили их фашисты спинами ко рву и всех расстреляли. Люди рассказывали: всю ночь оттуда, изо рва, доносились стоны недобитых, умирающих от ран. Вспомнил Воронов, что как-то спрятал он в кустах четвертинку на этот день. Выпил, расслабился и снова с горечью заговорил: «Любушка моя милая, плохо мне без тебя. Плохо. Не могу я тебя нисколечко забыть. И об Анечке, доченьке нашей, думаю. Родная моя, душенька! Ты у меня одна-единственная любовь на белом свете была и будешь. Не скучайте, милые, я буду приходить к вам, пока мне будут служить мои ноги. До свидания, мои журавушки». След войны  Лето прошло в тяжёлом крестьянском труде: вспашке, посевах, косьбе, с августа по Покров день – уборка урожая. Техники не было, кроме одного трактора и конной молотилки. Этот нелёгкий труд лёг на плечи женщин и детей: немногие мужчины вернулись с фронта. Большая часть собранного урожая поставлялась государству. А в конце года за рабский труд выдали граммы (200-300) на каждый заработанный трудодень. В один из дождливых дней вырвался Воронов на кладбище. Лил дождь. Кладбище плакало. На его родные могилы одинокая рябинка роняла кровавые слёзы – ягоды. А Любочке всё было нипочём. Она смеялась… «Ты всё смеёшься? – рассердился Воронов. – А каково мне?» Да вдруг спохватился: «Дурак, какой же я дурак! Нет больше Любочки, нет. Фотография только… Прости, родная: устал я» - и он, в унисон с дождём, заплакал. Вечером зашёл к нему Пётр Шпак, и сразу с порога: «Ты всё, Иван, шляешься на кладбище, да ещё в такую непогодь?» Воронов молчал. «Приезжал на днях тут к Павлу Петровичу, кузнецу нашему, из города Другов, родственник наших ковалей. Мать Павла и Александра была из Стародуба, корни все уже умерли, а ростки этих Друговых живут. И вот что он рассказал. Мальчишки с окраины Стародуба пошли гулять на кладбище. Там им, видишь ли, было вольготно: кресты, простор, и нет взглядов взрослых. Играли в прятки. Был там и Серёжа, сын педагога, хороший, душевный мальчик, учился отлично. Интеллигентный такой – весь в отца. Разбежались, спрятались кто куда, Серёжа побежал в конец кладбища. Тишина… И вдруг как бабахнет! Земля вокруг задрожала. Ребята испугались, сбились в кучу, а Серёжи нет. Пошли его искать да и наткнулись на взрытую сырую землю. Там и увидели голову и руку Серёжи. Испуганные до смерти, бросились по домам, рассказали родителям, а к дому Серёжи не пошли: побоялись. 51

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год И из родителей никто не бросился сразу к дому Емельяновых. А Виктор Кузьмич и его жена заволновались: Серёженька их никогда не опаздывал к обеду. Вышел Кузьмич на улицу, а к нему идёт женщина, опустив голову, не смотрит ему в лицо, дрожит вся. «Кузьмич, Серёжи нет… лежит он там… на кладбище… убило его». Виктор Кузьмич тут и рухнул на землю. Закричала женщина, сбежался народ, подбежала медсестра-соседка с каплями и нашатырным спиртом. А Кузьмич лежит без чувств. Нашли грузовик, отвезли его в больницу. А на кладбище приехала «Скорая», собрали части тела Серёжи – и в морг. Трое суток пролежал Виктор Кузьмич без сознания. Домой вернулся только через неделю, еле живой. Забросил работу, дом, жену и младшего сына. Лежал, молчал, пил только воду да – по настоянию жены – бульон. Встал на ноги – и каждый день стал ходить на кладбище. Придёт, обнимет кресты и плачет. Рыдает по своему любимцу, и телом и душой похожему на него. В один из таких дней проходил по кладбищу охотник с собакой. Собака, учуяв неладное, свернула в сторону и на могиле увидела лежащего человека. Кузьмич тихо плакал. Встав на задние лапы, рыжая умница стала гладить Кузьмича. Он плачет, а собака всё ласково гладит его по плечам. Кузьмич поднял голову – на него смотрели глаза умного человека. Было что-то близкое, сродни его душе в этом взгляде собаки. Животное, казалось, понимало всю глубину человеческого горя. Кузьмич поднялся, сел на лавочку и разрыдался. Умница слизывала слёзы с его лица. Кузьмич так растрогался, что взял её лапу, погладил и поцеловал. Рыжая тоже стала тыкаться своей мордочкой в его щёки. Внезапная радость шевельнулась в душе человека. Взяв себя в руки, Виктор Кузьмич спросил: «Где твой хозяин, милый дружок?» – Собака посмотрела в сторону леса. – «Иди к нему, догоняй!» Тяготы пережитой войны, потеря сына и простуда уложили Кузьмича в постель с туберкулёзом. «Эту болезнь, Ваня, не умеют лечить ещё доктора. Фронтовик, прекрасный педагог и семьянин, лежит он рядом со своим Серёженькой…» Оглушённый чужой бедой, Воронов спросил: «От какого же взрыва погиб мальчонка?» – «Кто знает, что там было в кустах. Может, мина, а может, он поднял гранату. Следы войны, Ваня, её, подлой, следы. Ты осторожнее ходи к своей Любочке, зачахнешь от тоски. Ничего уже не изменишь. Надо жить, Ваня…» Трое в чёрном  После Покрова похолодало: приближалась пора заморозков. Сержант Воронов, надев шинель и шапку, отправился на кладбище: как всегда, поздоровался с Любочкой и дочкой, сел на лавочку, загрустил. Решил было рассказать им о судьбе Виктора Кузьмича, гибели его сына и умной собаке, как вдруг услышал шаги. Поднял голову – у могил трое в чёрном с головы до ног. Не успел и рот открыть, как три горсти песка в лицо засыпали ему глаза. И тут же голос: «Убирайся, ходи только в праздники, с людьми». Протёр глаза – чёрных и след простыл. Жуткая тишина. Еле живой доплёлся он до кровати. Его трясло. Лёг, укрылся, но лихорадочное состояние не проходило. Думал о случившемся. Галлюцинация? Нет, видел явственно, был и песок. Поднялся. Сердце частило, тряслись руки и ноги. Чай глотал с трудом, что-то мешало в горле, давило. Снова лёг. В таком состоянии прошли вечер и ночь. Утром с трудом поднялся, ноги тряслись, взял в руки кружку с водой, но не удержал. Сердце по- прежнему рвалось и давило. Лежал до вечера – бледный, с отсутствующим взглядом. Старая Карповна удивилась мёртвой тишине во дворе Воронова. Зашла. «Ваня, ты что – заболел, что ли? На тебе лица нет». После рассказа Воронова о кладбище, о троих в чёрном, песке и голосе Карповна поставила диагноз: «Ваня, да у тебя испуг…». «В больницу мне надо, Карповна. Да как дойти-доехать, не знаю». Карповна улыбнулась: «Испуг врачи не лечат, не дано им. А тебе был знак с небес». Воронов болезненно улыбнулся. Давно слышал он, что Карповна – целительница, знахарка. Не верил. Карповна на его усмешку не обиделась: «А давай, Ваня, я тебя посмотрю». Он решил не противиться. Карповна стала гладить его голову, шептать молитвы, призывая на помощь Господа Бога и Заступницу – Царицу Небесную. Заговорила она и воду в стакане. «Выпей чуточку, Ваня, и ляг в постель». Она затопила печь, согрела чай и сварила суп… Воронов проспал весь вечер. Поднялся. Руки и ноги не дрожали, сердце билось спокойно. Стал пить чай – вода проходила беспрепятственно. Удивился. Захотелось снова спать. Проспал до утра. Утром Карповна нашла его уже на ногах. Ожившего. Воронов смущённо пробормотал: «Спасибо тебе, Карповна. Не забуду, отблагодарю». «Ладно, Ваня, ладно. Дай-ка мне адрес Веры, жены твоего брата Миши». Воронов дал ей адрес брата-близнеца, погибшего на фронте. Вера с дочкой жили в Унече, на Бельце, посёлке, примыкающем к Унече. Получив письмо, Вера приехала к Ивану. Взглянув на исхудавшего родственника и на весь его быт, заявила: «Не выжить тебе, одинокому, в деревне. Да и платят тут за каторжный труд трудоднями. Брось ты и избу, и село своё, переезжай в Унечу. Дом у меня большой, устроишься на работу, я помогу тебе всем, чем могу. Деньги будешь получать за работу, привыкнешь к городской жизни. Знаю, тебе будет трудно расстаться с родными могилами. Будешь приезжать в село в дни поминовения и в другие праздники». Воронов задумался: он давно уже знал, что не выжить ему здесь в одиночку. «Я готов, вот только справку из колхоза дадут ли?». – «Дадут, Ваня, фронтовику, да ещё одинокому». Вера была рада решению Ивана. Попросила проводить её на кладбище: она тоже хотела увидеть обновлённые могилы и проститься с Любочкой, с которой у них до войны были тёплые отношения. На могилах Веру поразила красота медно-серебристых высоких крестов, а изящная рамка с красавицей Любочкой не только восхитила её, но и вызвала затаённую зависть, хотя она и знала об их редкой, глубокой и яркой любви… Заторопилась в дорогу, а Воронов, зная, что не сможет прийти перед отъездом один, попросил Веру: «Иди, я догоню тебя». 52

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Она всё поняла, а Иван Фёдорович, собрав всю боль расставания, заговорил: «Любочка моя, доченька Анечка, скоро я вас покину, но ненадолго. Прости, Любочка, прости», - и он заглянул в её лучистые глаза. Любочка смеялась… Проводив Веру до тракта, вернулся домой с грузом противоречивых и неизбежных дум. Но решение было уже принято. Получив справку, Воронов собрал небогатые пожитки в рюкзак и стал ожидать Петра Шпака и Карповну, обещавших его проводить. Но вместо них в дверь постучалась почтальонка. Она вручила Воронову письмо от фронтового товарища из Стародубского района. «Здравствуй, Ваня. Что-то ты не ответил на моё письмо. Как ты живёшь? Один? Или нашёл себе жену? Напиши. А у нас, Ваня, тут было такое… Пришёл с фронта односельчанин. Живёт тихо, незаметно, работает в колхозе. И вот приезжает милиция и увозит его. Я не буду называть его фамилию: дети его подрастут, пусть не знают, кем был их отец. Все люди молчат. Село недоумевало: за что его арестовали. Из следствия узнали, что в годы войны односельчанин наш вместе с дружком, таким же негодяем, перешёл к немцам, и оба стали карателями на белорусской земле. Эти палачи погубили много народу в тех местах. Какие только пытки ни применяли эти сволочи к людям, подозреваемым в связях с партизанами. Издевались они над всеми им неугодными. Зверские пытки, истязания, расстрелы. А самое страшное вот что: выбирали два дерева, стоящие рядом, наклоняли их близко друг к другу и связывали. Привязывали человека одной ногой к одному дереву, другой – к другому, потом деревья развязывали – и человека разрывало. Этот невероятный факт, в который трудно поверить, позднее был озвучен в зале суда. Люди, увидев их появление в селе, прятались, боялись палачей. Долго они зверствовали в округе, до прихода наших. А перед освобождением Белоруссии от фашистов ушли, где-то спрятались, потом прибились к нашим, вошли в доверие и продержались до конца войны. Демобилизовались, жили, притаившись, в своих сёлах. Да вот приехала из Белоруссии женщина к родственнице на Брянщину – она и опознала палача. Суд над извергами был в Гомеле, и К. выдал своего товарища. Им дали высшую меру наказания. От К. в семье было два коротеньких письма без обратного адреса. Наверняка они погибли в каких-то вредных рудниках. Но точно никто не знает их конца. Пиши мне, друг. Твой Николай». Письмо поразило Ивана подлостью подонков. Карповна и Шпак тоже были поражены. Друзья проводили Воронова до тракта, распрощались. Дверь открыла девочка лет восьми. Взглянув на его гимнастёрку с наградами, закричала на весь дом: «Мама, папа приехал! Папочка наш вернулся». Она стала обнимать его колени и, схватив за руку, потянула в комнату. Воронов так растерялся, что хотел уже сказать «Я не твой папа», но не успел: вошла Вера. Подала ему знак – не травмировать душу ребёнка. А Наденька уже целовала своего «папочку». Жалость тронула сердце фронтовика. Он прижал Наденьку к груди и тоже поцеловал. Идиллическая картина не удивила Веру, она знала, как горевала и ждала дочь своего папу с войны. Вера уже накрыла на стол, красовавшийся разнообразными, богатыми закусками. Стояла там и бутылка водки. Вера работала в конторе пригородного хозяйства и могла всегда выписать для себя по льготным ценам всё, что было на складе хозяйства. Через неделю Воронов работал на хоздворе – ухаживал за скотом. По весне ему обещали дать трактор для вспашки земли. С Верой сложились ровные, родственные отношения. В его отношении были и желание помочь, и вежливость, и благодарность – всё, кроме влюблённости. Иван Фёдорович считал дни и недели. До Пасхи оставалось ещё почти четыре месяца. Он дождётся, отпросится на неделю, уедет и увидит своё село, Петра Шпака, Карповну (он ей уже и подарок купил) и родные могилы. И Радуницу там проведёт с дочкой и Любочкой. Там душа его расслабится, отдохнёт от долгого расставания, найдёт утешение и покой. А Любочка всё поймёт, простит его уход из деревни и будет ему улыбаться. Проводили старый год и встретили Новый. Вера предложила выпить по третьей рюмке, как полагается, но Иван наотрез отказался. Боялся расслабиться и потерять контроль над мыслями и чувствами, боялся рассыпаться в благодарностях и комплиментах, сказать Вере что-нибудь нежное. Думал он только о Любочке – одной, непревзойдённой в целом мире. Вера тоже не спала. Думала… Квартирант он – и только. И живёт своей Любочкой. «Пусть! – думала Вера. – Я всё равно буду ждать…». В эту ночь Воронову приснился удивительный сон, цветной и ясный, как явь. Снилась ему Любочка такой красивой, какой он знал её до войны и какой стояла она теперь в рамке на кресте – в белой юбочке и кофточке из полупрозрачной ткани, сквозь которую просматривались контуры её прекрасного тела. Любочка смеялась… А синева её лукаво-лучистых глаз весело смотрела на мужа. Лавина неожиданного счастья опрокинулась на Воронова с такой силой, что сердце его хаотично забилось, а горло сдавили спазмы. Он пытался сказать любимой что-то очень важное, но не мог… Но тут Любочка подошла к нему и положила руку на его голову: «Ванечка, я любила только тебя одного, самого лучшего мужчину на белом свете». И она принялась целовать его. И поднялась душа Воронова, загорелась кровь от её поцелуев, а сердце заколотилось так сильно, что он проснулся… Сон… То был лишь сон… Не помня себя, вскочил он с кровати, босой и раздетый бросился в морозную, январскую ночь. Интуитивно поднял голову, взглянул на горящие звёзды и надрывно, с отчаянием крикнул в небо: «Лю-боч-ка!». Крик души Воронова взвился над землёй и вознёсся в небеса навстречу душе Любочки. Пути Господни неисповедимы. 53

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Юрий КОЛОМИЕЦ г. Протвино, Московская обл. «Сиреневый туман»  Рассказ  Мы вернулись в институт с производственной практики с месячным опозданием (Кузбасс, г. Ленинск-Кузнецкий). Знали, что в сентябре всё равно занятий не будет – пошлют в колхоз. Кроме того нам удалось хорошо устроиться на рабочие места. Я и Руслан попали в крепкую проходческую бригаду, а опоздавший на неделю Юра (он участвовал в первой спартакиаде народов СССР) пошёл навалоотбойщиком в лаву на том же участке. Пришлось нам, конечно, не сладко. Напарники без восторга приняли желторотых студентов в звенья. Толку – кот наплакал, а часть заработка отсосут. Поэтому пощады нам не было. Мы не сразу научились в одиночку двуручной пилой пилить полуобхватные столбы и, поколов оставшиеся чурки на поленья, несколькими точными ударами топора превращать эти поленья в красавцы клинья для подклинки крепёжных рам. Не умели также одним топором разделать стык ножки и верхняка рамы «в лапу». Мы много чего не умели. Значит, вот тебе лопата породная, червовой формы, вот тебе кайло. Набирай побольше и кидай подальше. Никогда не забуду, как погнали меня «деды» Савченко и Ильницкий в одиночку притащить столб (не хватало леса на раму). Этот столб не одни сутки валялся в полукилометре от нашего забоя под проливным капежом. Набирался скользкости и дурного веса в ожидании, когда за ним придёт «богатырь» ростом сто восемьдесят пять и весом шестьдесят семь кг. Покладистый насыпщик (насыпает уголь из лавы в вагонетки) помог взгромоздить этого монстра на моё костлявое плечо, и пошёл я, описывая синусоиду, ударяясь передним концом столба то в левый, то в правый бок штрека. Принёс я его на остатках самолюбия, не желая пасовать перед Смоком Белью, которого самолюбие и зов предков превратили из хлюпика-журналиста в матёрого арктического старателя. Когда я свалил это чудище к ногам «учителей», то услышал от одного из них отборную брань: «Где ты так долго шлялся?». Второй вроде бы заступился: «Оставь парня... Молодой, наверное, взрывницу по дороге встретил». Я только слизнул с губ угольную пыль и побрёл к червовой лопате. Милые мои деды – Ильницкий и Савченко! Если вы ещё живы, если обошли вас стороной обвалы и взрывы. Если пощадил вас силикоз. Благодаря вам я состоялся как горный инженер. Кто поверит, что проходчик в одиночку должен тащить девяностокилограммовый верхняк металлической рамы «девятки»? А рельс весом 192 килограмма полагалось нести вдвоём. Я бы в жизни не поверил, если бы не испытал все эти нормативы на своём горбу. Когда мы увольнялись, сварливые деды все до единого подписались под заявлением на имя начальника участка с просьбой рассчитать нас по тарифу проходчика первой руки (максимальный тариф). Мы готовы были половину заработка выложить на прощальный стол, но бригада затопала на нас ногами и отправила с богом. К тому же тогда проще было в шахте встретить волка, чем найти на посёлке шахты «Комсомолка» и во всём Ленинске-Кузнецком чего-либо хмельного. Выпивка появилась за Уральским хребтом, и мы, чтобы спалось на голых полках общего вагона пассажирского поезда Новосибирск-Харьков, таскали в купе чего бог пошлёт, угощали случайных попутчиков и попутчиц и дружно пели под стук колёс «Глобус крутится, вертится...» и «За окном черёмуха колышется». Был 1957 год. Галича и Окуджаву, не говоря о Высоцком, мы ещё не проходили. Придя на второй или третий день на занятия, мы прочли в вестибюле объявление, предлагавшее студентам четвёртого курса, работавшим на производственной практике проходчиками, зайти в комитет комсомола. Там нам было предложено поехать и помочь ввести в эксплуатацию в установленные сроки (стало быть, к 40-ой годовщине Октября) строящуюся в Донбассе шахту «Харьковскую-Комсомольскую №2». Около сотни таких шахт заложили пару лет назад. Стране был нужен уголь. Это, правда, не помешало ещё через пару лет почти все их закрыть. Стране стал нужен дешёвый уголь. Мы несказанно обрадовались. Ещё месяц сачкануть от лекций. Трояки добровольцам как-нибудь поставят (стипендии горнякам платили и с тройками). А заработать тыщи по три для нищих студентов было, вообще, пределом мечтаний. Юрка, правда, не захотел. Во-первых, он зашиб в Кузнецкой лаве палец на правой руке, с переломом. Во-вторых, он работал по мастерам гимнастики и готовился на Украину. Кроме того, он был на практике навалоотбойщиком. Желающих и без него набралось вдвое больше, чем требовалось, и комитет комсомола применил конкурсный отбор. Руслан прошёл как спортсмен-многостаночник, я – как почти круглый отличник. Я уже прикидывал, как на эти деньги куплю старшей сестре обещанное ей сгоряча с первого шахтёрского заработка жемчужное ожерелье. Но не тут-то было. «С Мечи и с Урала» накатил очередной грипп, и лёг я на трое суток в бред и температуру за сорок. А свято место пусто не бывает. Еле оклемавшись, поплёлся я на ватных ногах на Южный вокзал проводить счастливых друзей. Комсомольское руководство (на уровне горкома) напутствовало полсотни наших ребят на трудовые подвиги и отбыло куда надо. 54

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Все отъезжающие были с провожавшими девушками. Сводить университетских, инязовских, медицинских или педагогических студенток в кино с мороженым, ситро и пончиками, а то и в ресторан, для горняков, да ещё в предвкушении новых заработков, не было проблем. Но самое главное сотворил Славик Слободской – виртуоз-«клавишник» нашего лучшего в городе джаз-оркестра. Растянув меха полного аккордеона, он запел «нечто», никогда не слыханное, трогательное и лирическое. Провожающие и отъезжающие всего супервокзала застыли с просветлевшими лицами, поражённые нехитрыми, но предельно отвечающими духу и смыслу происходящего мыслям и чувствам присутствующих: словам о «сиреневом тумане», о лирическом герое, навсегда прощающемся с девушкой, о звезде, горящей над тамбуром вагона.  Поезд отошёл. Мои друзья укатили в романтическом ореоле, навеянном услышанной песней. Я трясся в трамвае, подавленный болезнью, съедаемый завистью, но какой-то умиротворённый и по- своему счастливый. Меня мягкой лапой тронуло за душу прекрасное. Что бы ни говорили об этой песне в то время. Она получила эфир и экран через тридцать лет. Спасибо Маркину. Это было его трудное детство. Это была наша трудная юность. Тогда в трамвае мне очень хотелось продолжения. И продолжение случилось. В 1993 году впервые приехал я на встречу с однокурсниками. По-разному сложились наши судьбы. Были директора шахт и институтов, были главные инженеры, был генерал-лейтенант МВД. Был пасечник, были пенсионеры. Руслан руководил ВНИПИ, Юра брокерствовал на биржах Уолл- Стрита, Вадим, отпев своё в оркестре самого Рознера, был администратором в Московской филармонии, сейчас он в ФРГ. Кого-то помянули минутой молчания. За рюмкой «чая» вспомнили песни. Конечно, отъезд на «Харьковскую-Комсомольскую» и «Сиреневый туман». Я придирчиво расспросил всех участников того десанта и поразил собравшихся результатом своего исследования. Оказывается, ни один из отъезжавших больше ни разу не встретился с той девушкой, которая провожала его на вокзале. Впервые услышанная песня грустно и возвышенно провозвестила моим однокашникам, что они навсегда попрощались со своими девушками. Нам стало грустно и светло. К своему стыду до сих пор не знаю автора или авторов этой песни. Спасибо за то, что они на десятилетия окутали наши души волшебным сиреневым туманом.  1999 год _________________________________________________________________________________________________  Юлий СТОЦКИЙ г. Москва Член Союза журналистов Москвы, Международного сообщества писательских союзов. Заслуженный деятель телеискусств ток-шоу России, бронзовый призёр 2011 года Всеевропейского конкурса русской прозы. Нелегальные маршруты  Р а с с к а з ( Творческо-креативная концепция при участии Руслана Владимировича Пашкова, Москва, Шаховское)  Этот обломок несчастной планеты Фаэтон, этот астероид, помнил многое. Многим больше, чем остальные его безликие, пронумерованные людьми, братья-обломки, тоже «астероиды», то есть вроде как маленькие планеты.  Был тот день, тот час и та секунда – сто пятьдесят миллионов лет тому назад, – когда цветущая и самая прекрасная из планет группы небесных тел Юпитера – самая счастливая планета Солнечной системы Фаэтон случайно попала в гравитационную ловушку – в точку равного притяжения двух соседних с ней планет, – и мгновенно погибла, взорвалась, раскололась на сотни тысяч повисших в равнодушном Космосе холодным поясом астероидов… Земляне в неком немом восторге наблюдали за этим грандиозным Поясом, азартно давали им номера… а потом, в коммерческом XX веке началась безумная и бездумная торговля – всего за десять тысяч долларов (цена непрезентабельной легковушки) любому астероиду можно было дать любое имя. Астероиды чувствовали, чьи имена им дают. И тот обломок планеты Фаэтон, что ещё помнил, как на нём шумели буйные оранжевые рощи над зелёными реками, и птеродактили прыгали с ветки на ветку под малиновым небом, этот астероид по версии землян стал именоваться «Хо Ши Мин».  А спустя двадцать пять лет в крупнейшем южновьетнамском городе Хо Ши Мин в семье Доангов, безработных жителей окраины мегаполиса, родился при свете керосиновой лампы мальчик Нгуен, седьмой ребёнок.  – Пора и тебе, сынок, ехать работать в Москву! – эту объективную истину сказали родители Нгуену на его двадцатилетие, такие сейчас времена во Вьетнаме, что иначе нельзя. – Ну если очень надо… что ж, поеду. Боязно только. – Но ты же мужчина. После этого отвечать было нечего и нельзя.  55

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Родители Нгуена взяли деньги из своего, даже в голодные месяцы не используемого НЗ и купили сыну билет в один конец на московский рейс Русских Международных Авиалиний. В перегруженным багажом и переполненном угрюмыми пассажирами «Боинге-777» Нгуену Доангу неожиданно повезло, и ему досталось место у запылённого иллюминатора. В самолёте тоскливо, зато под самолётом блеск, восторг! – синейшие пики Гималаев, белый с зелёным оттенком лёд, огромные и очень красивые снежные завихрения, лиловое небо. Говорят, в Гималаях живут йоги. Как, оказывается, прекрасна наша планета!  …Астероид в этом убедится, но чуть позже. Его запутанная на отрезок времени в Бесконечность орбита повлекла небесного Хо Ши Мина на этот раз напрямик к Земле. Астероид уже вдохнул запахи саксаула Сахары, пыль алмазных шахт ЮАР, дурманящую кислоту прелой листвы средней полосы, свежесть солёных волн у норвежских фьордов.  Нгуен увидел в вечернем синем небе России новую яркую звезду. А вскоре самолёт коснулся взлётно-посадочной полосы «Шереметьево-2». Аэропорт! Во всём Южном Вьетнаме нет ни одного даже на секунду напоминающего его по красоте здания. И женщины, – высокие, стройные и странные, влекущие… Россия… чудо!.. Чудо? Скучающие и открыто зевающие пограничники проводили Нгуена равнодушными взглядами, и только инспектор по трудовой миграции смерил Нгуена очень недобрым взглядом, что-то вполголоса буркнул по-английски, но миграционно-трудовую карту всё ж протянул Нгуену… Нгуен вышел из здания аэропорта. Ух ты! Машины вокруг американские, немецкие, японские, – и все новенькие, яркие! А по дальнему полукружию – высотки, их много, десятки, а может, и сотни! Да-а, вот это – Москва… – Гражданин Доанг! – крикнули ему по-вьетнамски, – вам сюда. Сдайте паспорт бригадиру, по нему ещё десяткам ваших соседей въезжать сюда в Россию, и садитесь в микроавтобус, сейчас всех вас с трёх рейсов соберём и – сразу на фабрику на Ямской улице. И запомните – на Ямской ни фабрики нашей нет, ни общаги, понятно? Ну, если кто спросит. Общага – вагончики, ваш ряд девятый, найдёте. Там жить будете.  «Ну, может, пока будем ехать, ещё Москву посмотрю…. А то потом с этой Ямской мне, наверное, редко придётся в город выбираться…»  И вьетнамский мальчишка Нгуен, принятый уже лоном города-гиганта, города его надежд, серо- цветным пятном разлившегося на поверхности планеты, перед тем как влезть в микроавтобус, поднял глаза вверх. Там, на тёмно-синем своде сверкал другой, небесный, нелегал – астероид Хо Ши Мин. Он улетал с Земли. Он не оставил следа на ней, – и в Истории. Ну и хорошо, что так.  21–23 марта, 19 мая 2009 года, Москва, Сокольники _________________________________________________________________________________________________ Юрий МОРГУНОВ с. Шушенское, Красноярский край Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». Не услышали  Рассказ  Старая женщина, опираясь на самодельную трость, стояла в очереди на рентген. Она так выразительно поглядывала на контрольную лампочку, закреплённую над дверью, что при этом, что-то шептала. Это привлекло моё внимание. В душе, я уже назвал её «страдающая бабушка». По обрывкам фраз собравшихся, было понятно, что здесь есть и красноярцы, и приезжие со всего края. Не обращаясь ни к кому конкретно, бабушка делилась своей историей. – …Упала на спину. Будто всё оторвалось. Голову не могу поднять. Приподняла её руками. Встала. Меня вырвало. Дышать не могу, – помолчав, она взглянула на лампочку и с чувством вернулась к рассказу: – А потом уже, – её ладонь легла на грудь, – мне отрезали нижнюю часть лёгкого. Ну, а дальше, что же ещё у меня… у меня же ещё онкология была! На левой ноге, внутри, у коленки. Заметила красное пятнышко со спичечную головку. А потом оно стало больше и кровоточит. Вырезали. Получилось! Спасибушки им! – бабушка посмотрела скользящим взглядом на очередников, потом на лампочку, которая позволяла зайти следующему. Притухшим голосом продолжила: – А теперь вот… приехала сюда из Емельяново, болею, не могу, а ехала в автобусе, стоя. Потом-то села я на освободившееся место. На него же метила молодая женщина с девочкой. Так она, всю дорогу поливала меня грязью и оскорбляла, – сморщившись, бабушка вытащила из сумки платочек и, не воспользовавшись им, покомкав, положила его обратно. – Так я на свои мытарства написала стихи! Я насторожился. Подумалось, будет потише, стихи всё-таки. Она читала свои стихи по памяти. Я не смотрел на читающую женщину, я слушал, домысливая перебитые людским гомоном слова, вглядывался в лица людей, ища в них интерес. 56

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Равнодушие. Даже соседи не проявляли интерес. Бабушку никто не слушал. Почувствовав это, она тут же перестала их читать. Мне стало неловко. Очевидно, надо было подойти к ней и что-то сказать. Оказавшись сторонним наблюдателем происходящего, я сожалел, что близстоящие с ней, с такими же проблемами, очевидно, не заметили приоткрывшейся дверки души этой женщины. Старая, намучившаяся от болезней и оскорблений бабушка, пыталась своим пересказом, а потом о том же, но уже стихами подтянуть окружающих к своей душе, которая ждала всего лишь одного слова сочувствия. Но её не услышали. Это происходило в узком, длинном коридоре Краевой больницы с одиноким окном. А люди в это время прислушивались к своим проблемам.  2013 г.  _________________________________________________________________________________________________  Вадим РОСС г. Ашаффенбург , Германия Вадим Евгеньевич Россик. Литературные псевдонимы Вадим Росс, Алексей Макеев. Родился 28 марта 1960 года в Челябинске. Победитель литературного конкурса «Чудеса рядом с нами» 2004 г. Финалист литературного фестиваля-конкурса «Русский Stil-2013» в ФРГ. Дипломант литературного фестиваля-конкурса «Русский Stil-2014». Лауреат Международного фестиваля литературы и культуры «Славянские традиции-2013 в Праге». Участник 20-й Пекинской международной книжной выставки-ярмарки, 25-й и 27-й Московских международных книжных выставок-ярмарок. Автор нескольких романов и повестей, а также сборника детективных повестей «Репетитор» и сборника рассказов «Сапоги для Поднебесной». К изданию в Берлине готовится роман на немецком языке «Кто рано встаёт, тот рано умрёт».  Легенда о Лунном озере  Рассказ  Старики рассказывают, что там, где сходятся величайшие горные хребты Гиндукуш, Каракорум, Кунлунь и Тяньшань, в месте, называемом Крыша Мира, есть глубокое озеро. Высоко в заоблачных горах лежит оно среди снежных вершин, и люди давно забыли к нему дорогу. Даже название этого озера никто уже не помнит. А когда-то, много столетий тому назад, Лунное озеро было известно по всей Центральной Азии. Окружённое со всех сторон громадами отвесных скал, тихо плещет оно волнами кристальной чистоты. Днём, под обжигающими солнечными лучами, воды озера ослепительно сияют как тысячи тысяч драгоценных камней, а по ночам прохладный свет луны мягко отражается в его зеркальной глади. Посреди озера, имеющего форму полумесяца, находится остров, весь покрытый густой сочной травой. Эта трава вырастает здесь выше человеческого роста. Даже бессмертные боги не смогли найти лучшего пастбища для своих небесных коней. И вот, каждое лето всего на одну ночь с неба на остров опускались дивные скакуны с крыльями на ногах. Только одну ночь, от заката до рассвета, паслись они на острове и с первым лучом солнца исчезали в бесконечном небе. Местные жители быстро прознали про удивительных коней. Многие всё на свете отдали бы за то, чтобы хоть одним глазком увидеть божественные создания. Но суровые боги велели людям не приближаться к Лунному озеру в волшебную ночь. Страшная кара ожидала осмелившегося нарушить их запрет. Тогда люди придумали, как обойти волю богов. Хитрые горцы стали заранее оставлять на острове табуны своих лучших кобылиц. Теперь всю короткую летнюю ночь крылатые скакуны паслись вместе с земными лошадьми. От небесных жеребцов у кобылиц стали рождаться самые быстрые кони на свете. И хотя на их стройных ногах не было крыльев, они без труда обгоняли любое другое животное. Слава о конях, летящих как ветер, гремела по всему земному кругу. За скакуна, выращенного в здешних горах, давали столько тяжёлого жёлтого золота, сколько умещалось в папаху. Так продолжалось очень долго. Много-много лет назад жил у подножия горы Конгур молодой джигит по имени Азамат. Юноша был беден, но силён и ловок, как снежный барс. В любом деле не было ему равных: коней объездить, на архаров или горных козлов-кииков охотиться или на празднике с другими молодцами схватиться на поясах. Гордый нрав, отважное сердце, горячая кровь! Пришёл срок, как приходит он ко всем молодым людям, и Азамат влюбился. Полюбил удалец самую красивую в тех местах девушку, прекрасную, как весна. Глаза у нее сияли бирюзой, брови были прямые, как стрелы в колчане Азамата, волосы мягкие, как пух улара, душа – чистая, как горный родник. Звали её Юлдуз. Девушка ответила взаимностью на чувство юноши, но её отец, жадный Ахмок, согласился выдать красавицу-дочь за безродного бедняка, если только Азамат отдаст за Юлдуз настоящего небесного жеребца. Вскипел храбрый джигит. Неистово забилось его пылкое сердце. Понял он, что не сможет жить без любимой. Решил Азамат ослушаться богов, заарканить скакуна с крыльями на ногах и прилететь на 57

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год нём к Юлдуз, свататься. Его брат, благоразумный Усмир, отговаривал Азамата, но влюблённый юноша был непреклонен. Попрощался Азамат с любимой, подарил ей на память красивый вышитый платок и отправился в далёкий путь. Впереди его ждали бурные горные реки, бездонные пропасти, безлюдные хребты, покрытые вечными снегами. Лишь одна узкая тропа вела к Лунному озеру через дикие непроходимые кручи. Все препятствия преодолел джигит и добрался до цели к той самой ночи, когда на острове должны были появиться чудесные кони. Вечером, когда чёрное полотно неба усеяли серебряные капли звёзд, Азамат переплыл озеро и спрятался в высокой траве. Вскоре на остров опустился густой туман. Смельчак терпеливо ждал. И вот он увидел: в тающей пелене волшебного тумана перед ним появились прекрасные могучие кони – белые, вороные, гнедые, каурые… Во лбу каждого небесного скакуна рдела кровавым светом яркая звезда, а на длинных ногах трепетали крылья! Выбрал Азамат самого сильного жеребца – белого Тулпора. Бесстрашно вскочил юноша на горячего небесного скакуна. Изо всех сил сжал ногами мощные бока коня, намотал длинную гриву на руку. Почувствовал гордый Тулпор чужую власть над собой и, взмахнув крыльями, яростно устремился во тьму неба к далёким звёздам! Все выше и выше поднимался дивный конь, но отважный юноша крепко держался за шёлковую гриву. Вот уже близко и сама Луна – обитель суровых богов! Вот-вот сдастся твёрдой воле джигита неукротимый Тулпор! Но разгневались безжалостные боги на Азамата. Прямо в грудь храбреца ударила ослепительная молния. Сбросил могучий Тулпор джигита прямо в Лунное озеро. Только успел крикнуть несчастный Азамат: «Прощай, Юлдузча!». На том месте, куда он упал, вырос из воды высокий утёс. В память о юноше люди назвали утёс Азаматом. Узнав о гибели любимого, в неутешном горе бросилась Юлдуз в пучину. Прозрачные волны вынесли платок, подаренный ей Азаматом, на берег. Там появилась скала, названная именем верной девушки. И теперь с разных концов Лунного озера стремятся навстречу друг другу Азамат и Юлдуз. И, когда они встретятся, тогда небесные кони снова вернутся на заколдованный остров.  _________________________________________________________________________________________________   Валерий РУМЯНЦЕВ г. Сочи, Краснодарский край Зорькин Борис Иванович (литературный псевдоним Валерий Румянцев) родился в 1951 году в Оренбургской области в семье судьи. Среднюю школу окончил с золотой медалью. Окончил филологический факультет Воронежского государственного педагогического института, работал учителем, завучем в одной из школ Чечено-Ингушской АССР. После окончания Высших курсов КГБ СССР на протяжении тридцати лет служил в органах госбезопасности. Полковник в отставке. Автор 10 книг стихов и прозы.  Одна из загадок творчества  Рассказ  Литератор Григорий Аркадьев уже полгода находился в плену бессюжетного периода. Предпринимаемые время от времени попытки вырваться на свободу к успеху не приводили. Планы побега, выстраиваемые в голове Аркадьева, рушились с таким грохотом, что ощущение поражения оглушало. Возникали сомнения в своих возможностях и другие вредные мысли. Появилась даже идея купить сапоги, отрастить бороду и пойти пешком по СНГ в поисках сюжетов. Жена Аркадьева, Аллочка, всегда и во всём поддерживающая своего мужа, от планируемой бороды не испытала особого восторга, а остальную часть замысла одобрила: – Ну конечно, сходи, дорогой, развейся. Прогулки полезны. И я с тобой прогуляюсь. – А что, – мечтательно произнёс Григорий. – Идти, куда глаза глядят. Встречать рассветы и закаты вместе с братьями нашими меньшими. Слиться душой с природой. И главное – отрешиться от всяческой суеты. Не спешить никуда. Не горит же… – Ой, у меня, похоже, пирог горит, – встрепенулась Аллочка и умчалась на кухню. Аркадьев взял большой потрёпанный географический атлас, нашёл в нём Советский Союз и медленно прошёлся глазами по линии границы. – Какую страну профукали, – вздохнул он. Вернулась жена с подносом спасённого пирога, и мысли Григория переключились на кулинарные темы. За чаем с выпечкой время шло незаметно. Наконец, с сожалением посмотрев на остатки пирога, Аркадьев отодвинул от себя поднос и выдохнул: – Да… Не так мы живём, не так… Мы слишком привязаны к благам цивилизации. Мы забыли, что такое холод и голод. Мы перестали ценить маленькие радости. Наш разум покрылся жирком благополучия. Нет, надо срочно что-то менять… – Правильно, дорогой, – согласилась жена. 58

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Она унесла посуду на кухню, а Григорий долго сидел, задумчиво глядя на потолок, пока не задремал.  *** Утром Аркадьев вышел на балкон и поёжился. Ещё вчера было тёплое бабье лето, а теперь всё небо затянули тоскливые серые тучи. Лужи на дороге пузырились и расходились волнами под колёсами проезжавших машин. Холодный ветер качал ветки тополей и швырял в лицо мелкие капли дождя. Аркадьев поморщился и вернулся в тёплую комнату, где уже был готов завтрак. – Знаешь, – задумчиво сказал он жене, – я в который раз убедился, как всё-таки справедлива народная мудрость. Утро вечера мудренее. Ещё вчера я был готов сорваться с места и пойти неизвестно куда. А зачем, собственно? Разве мало сюжетов вокруг? Нет, нужно не тратить время на сомнительные авантюры, а настойчиво бить в цель. Моё дело – литература, моё рабочее место – письменный стол. А всё остальное – от лукавого. Ну, скажи, разве я не прав? – Конечно, прав, дорогой. Куда идти, на зиму глядя? Лучше весной на море рванём. А пока сиди дома и спокойно работай. Хочешь ещё чаю? – Пожалуй, – согласился Григорий, беря очередной круассан.  *** День прошёл как обычно. Благодушное настроение после завтрака вызывало мысли о предстоящей плодотворной работе. Остановка была за малым: подобрать подходящую тему. Тему, которая была бы одновременно и актуальной и созвучной внутренним ожиданиям. Аркадьев просмотрел стопку старых газет, где он отмечал материалы, показавшиеся ему ранее интересными. Нужен был толчок для мысли. Но мысли упорно отклонялись от чего-то конкретного, плавно покачиваясь на поверхности моря общих рассуждений. Настроение начинало портиться. Григорий отодвинул газеты и, взяв чистый лист бумаги, аккуратно вывел: «План». С полчаса он сидел, уставившись на белую поверхность листа. Затем поймал себя на мысли о том, что мысли о творческом плане полностью отсутствуют. А присутствуют обо всём сразу и ни о чём. Аркадьев потёр лоб, раздражённо встал из-за стола и включил телевизор. Спасаясь от хлынувшей в комнату рекламы, он защёлкал пультом. Однако настроение лучше не стало. Новости не радовали, телесериалы давно набили оскомину, познавательные каналы уже много лет крутили одно и то же. «Всё, хватит, – подумал Аркадьев, – хватит ждать вдохновения свыше. В конце концов, неважно о чём писать. Важно – как. Пусть случай решит, о чём следует поведать миру». Он закрыл глаза и в последний раз нажал кнопку на пульте управления. – Вор должен сидеть в тюрьме! – раздался голос Высоцкого.  *** На следующий день Аркадьев посетил местное отделение союза писателей, где привёл председателя своей просьбой в полное замешательство. – Да ты, братец, оригинал, – заметил председатель, с любопытством оглядывая Григория. – Весьма неожиданная идея. Весьма… Впрочем, может, в этом и есть рациональное зерно. Аркадьев уверенно заявил: – Конечно, есть. Метод погружения – это сильное средство. Нужно хорошо знать то, о чём пишешь. – Да, это верно. Ну что ж, давай попробуем. Мы вставим тебя в план работы. Прямо на очередном заседании я подниму этот вопрос. Направим письмо в Министерство юстиции. Согласуем детали. Глядишь, и получится. Действительно, нужно смелее осваивать новые территории, применять эффективные методы работы. Ты – молодец, Григорий. Дерзай! – Спасибо, – улыбнулся Аркадьев. – Ну и сколько времени потребуется, чтобы утрясти все формальности? Председатель пожал плечами и задумчиво пожевал губами: – Ну, трудно сказать. У нас ведь подобного ещё не было. Но в связи с последним усилением борьбы с излишней бюрократизацией, скорее всего, не особенно долго. Думаю, через полгодика что-то прояснится. У Аркадьева резко упал дух. Он покачал головой и протянул: – Это слишком. У меня нет столько времени… – Ну а что ты хочешь, братец. Это ещё быстро. Впрочем, если тебя не устраивает, попробуй неофициальный путь. Может, и повезёт. - Вы имеете в виду… – Ну да, – кивнул председатель, – именно это. У нас же в городе своя тюрьма имеется. А земляк с земляком всегда договориться сможет.  *** В местной тюрьме Аркадьев долго дожидался дежурного. Так долго, что успел изучить все объявления, какие только смог обнаружить. Он уже собирался плюнуть и отказаться от своей затеи, когда появился хмурый дежурный в звании капитана. 59

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год – Ну, что у вас? – нервно бросил он, заполняя журнал. Аркадьев представился и стал излагать свою просьбу, стараясь говорить доступно и убедительно. Сначала дежурный молча слушал, продолжая что-то писать. Потом бросил ручку и недоумённо уставился на Григория. Затем ещё раз, уже внимательнее, просмотрел его документы и спросил: – Вы у психиатра давно были? Григорий смутился: – Давно. А что? Капитан ничего не ответил. Аркадьев выждал немного и продолжил свою речь, упирая на то, что борьба с преступностью – задача всего общества. И он, как писатель, хочет внести свой вклад в это важное дело. – Да и вашему учреждению положительные отзывы не помешают, – закончил он, как ему показалось, вполне убедительным аргументом. Дежурный позвонил куда-то по телефону и кратко обрисовал ситуацию. Выслушав ответ, он неприязненно бросил взгляд на посетителя. Аркадьев молча ждал. – У нас режимный объект. Присутствие посторонних категорически исключено, – твёрдо заявил капитан. Григорий понял, что препираться бесполезно, и повернулся к выходу, бросив на прощанье слова из песни Высоцкого: – Эх, капитан, никогда ты не будешь майором. – Я, между прочим, при исполнении. И привлечь могу, – обиделся дежурный.  *** – Как можно плодотворно работать в стране, где так относятся к писателям? – негодовал Аркадьев, шагая по комнате. – Где какие-то чинуши рушат творческие планы ради своих жалких сиюминутных интересов. Писатель не должен тратить время на преодоление всяких чиновничьих преград. Его удел – творить. Аллочка попыталась успокоить разбушевавшегося мужа: – Не переживай так, Гриша. Ведь ничего страшного не случилось. Подумаешь – в тюрьму не попал. Ну и бог с ней. Может, оно и к лучшему. Ты у меня талантливый. Обязательно найдешь какой- нибудь выход. А хочешь, я Ларе позвоню? У неё такие связи, что она тебя куда хочешь устроит. Лара – сестра Аллочки – была довольно известным в городе психотерапевтом. Она, и вправду, могла многое, но Аркадьеву идея обратиться к Ларисе за помощью совсем не понравилась. Он недолюбливал свою свояченицу. Та частенько подтрунивала над Григорием, называя его не талантливым писателем, а всего лишь выдающимся. Конечно, это по-родственному, без обиды, но Аркадьеву всё равно было неприятно. Поэтому он раздражённо отмахнулся от предложения жены: – Не хочу. Сам решу эту проблему. Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики. Ты права: выход всегда найдётся. Если, конечно, искать. А эти чинуши ещё пожалеют, что не пошли мне навстречу. Обойдусь и без их помощи. Да и вообще, вставлю-ка их в свою повесть. Так и назову её: «Учреждение ЯР 36/71»… Чем больше говорил Аркадьев, тем больше он успокаивался. И вскоре будущее вновь представилось ему в радужном свете. А к вечеру у Григория появился гениальный план, в который он с гордостью посвятил свою супругу: – Нет безвыходных положений. Я всегда это говорил. Вот что мы с тобой сделаем: устроим дома свою тюрьму. И ходить никуда не надо. Завтра превратим маленькую комнату в тюремную камеру. Устроим с тобою ролевые игры. И Аркадьев подробно обрисовал жене свой замысел. Аллочка слушала его, раскрыв рот от восхищения изобретательностью своего мужа.  *** На следующее утро супруги принялись за осуществление задуманного. Вынесли мебель в прихожую. Легкомысленные обои с цветочным узором завесили серой мешковиной. Убрали люстру, заменив её маломощной лампочкой. Лампочку закрыли кожухом из старого дуршлага. Пока Аллочка рисовала на окне тюремную решётку, Аркадьев соорудил нары и прорезал в двери окошко для подачи пищи. В общем, работы хватало, и время пролетело быстро. – Так, вроде всё, – довольно подвёл итог Григорий, оглядывая преобразившуюся комнату. – Теперь надо подумать, чем буду записывать свои мысли. – Чаем из пакетиков, – предложила Аллочка. – Чернильницу из хлеба сделаешь. И перо птичье найдём. Голубиное можно. Аркадьев задумался и покачал головой: – Да нет. Ты представляешь, сколько я этим пером царапать буду? Лучше карандашом. – Карандаш нельзя. Ты им можешь в глаз охраннику ткнуть. – Ну, тогда пишущую машинку. У нас на антресолях «Москва» валяется. – Да машинкой вообще голову разбить можно. – А мы её к столу намертво прикрутим. 60

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Наконец всё было закончено. Поцеловав мужа на прощанье, Аллочка вышла из камеры. Лязгнул засов, и Аркадьев остался один. Он лёг на нары и мысленно набросал план действий. Три дня на то, чтобы вжиться в образ. Три дня на обдумывание сюжета. Пара недель на черновые записи. Ну и неделя на окончательное оформление. Итого по плану выходило, что через месяц можно будет отмечать триумфальное завершение новой повести. Или романа? Хотя, какая разница. Размер не имеет значения. Главное – внести свой вклад в большую литературу. За приятными размышлениями Григорий не заметил, как наступило время ужина. Он протянул миску в открывшееся окошко и получил свою порцию перловки с куском серого хлеба. – А компот? – вспомнил он свои права. – Кружку давай, – пробурчала Аллочка хриплым мужским голосом.  *** Прошла неделя. Григорий довольно легко вошёл в роль арестанта, досконально изучил свою камеру, на всякий случай продумал все варианты побега, если будет такая необходимость. Прочитал словарь тюремного жаргона, отметил наиболее колоритные выражения для будущей книги. Лишь один пункт намеченного плана никак не желал выполняться. Сюжет. Сюжет начисто отсутствовал, несмотря на все усилия Аркадьева. Лист бумаги, вставленный в пишущую машинку, уже несколько дней украшал лишь заголовок: «Учреждение ЯР 36/71. (Записки заключённого)».  *** По вторникам был банный день. Поскольку ванная комната в квартире Аркадьевых никак не походила на тюремное помывочное помещение, пришлось пойти на небольшую хитрость. Волевым решением Григорий внёс некоторые изменения в свою тюремную жизнь. Он заявил, что за хорошее поведение ему полагается еженедельное свидание. И банный день совместили со свиданием. Когда после горячей ванны Аркадьев появлялся на кухне, его уже ждал стол, накрытый домашними яствами. В общем, тюремная жизнь оказалась вполне сносной. Однако отсутствие творческого результата действовало угнетающе. Дошло до того, что однажды, приняв ванну, Григорий даже не притронулся к приготовленному для него ужину. Он только выпил рюмку водки и молча ушёл к себе в камеру. Аллочка машинально перемыла всю посуду. Посмотрела любимый телесериал. Потом позвонила Ларисе и договорилась о встрече.  *** Лариса внимательно выслушала обеспокоенную Аллочку и усмехнулась: – А я всегда говорила, сестрёнка, что Гришаня рано или поздно станет моим пациентом. И снова я оказалась права. Все симптомы налицо. Аллочка побледнела: – Что с ним? - Судя по всему, у него СДОБА. – Что? – переспросила Аллочка. – СДОБА. Так мы с коллегами называем один из неврозов у творческих личностей. Синдром душевного опустошения большого автора. Именно большого. У мелких авторов подобного не наблюдается. Так что можешь гордиться своим мужем. – И что же делать? – Ну, вообще-то, ничего страшного. По крайней мере, пока. Лариса подняла чашку с чаем: – Смотри. Всего пять минут назад эта чашка была пустой. А теперь в ней отличный цейлонский чай. И что? Так и будет? Нет, конечно. Я выпью, и чашка снова станет пустой. А потом ты снова сможешь её чем-то наполнить. Так и с душевным миром человека. Это как сосуды, которые постоянно наполняются и опустошаются. Впечатлениями, переживаниями, чувствами и предчувствиями. Называй, как хочешь. У одних людей сосуды достаточно малы и поэтому процесс изменений идет быстро и незаметно. А у тех, кому достались большие сосуды, всё гораздо сложнее. Я доступно объясняю? – То есть, ты хочешь сказать, что у Гриши сейчас идёт процесс душевного наполнения? – спросила Аллочка. – Скорее всего. – И сколько времени это может занять? – У кого как, – засмеялась Лариса. – Зависит от величины сосуда. Ну и от внешних условий, конечно. Тут нельзя строить прогнозы. Психика – это вообще тёмный лес. А уж психика творчества – тем более. Аллочка помолчала некоторое время, внимательно рассматривая чашку с чаем. Затем, вздохнув, отпила глоток и промолвила: – Боюсь, что, если это будет долго тянуться, то может плохо закончиться. Гриша с каждым днём становится всё раздражительнее. Я не думала, что поиск сюжета окажется для него такой проблемой. – Так подскажи ему. Зря ты, что ли, филфак закончила. 61

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год – Да когда это было, – вздохнула Аллочка. – Но ведь было же. Придумай что-нибудь. Тут главное – толчок дать для мысли. Только незаметно. Лучше, если он будет считать, что сам додумался. Ну, например, пусть во сне сюжет увидит. Как Менделеев свою таблицу. Кстати, он крепко спит? – Не очень. Особенно в последнее время. – Я тебе травяной сбор завтра принесу. Одна знахарка презентовала. Лучше любого снотворного действует. И никаких побочных эффектов.  *** Через несколько дней Аллочка приготовила большую порцию травяного настоя, рекомендованного Ларисой. Снадобье было добавлено и в суп, и в кашу, и в крепко заваренный чай. После ужина оставалось только ждать результата. Несколько раз Аллочка подходила к запертой двери и прислушивалась. Наконец она решилась и тихонько приоткрыла дверь. Убедившись, что муж уснул, Аллочка проскользнула в камеру и, подойдя к машинке, стала осторожно печатать. Сначала она нервно поглядывала на спящего, опасаясь разбудить его. Но снадобье и на самом деле оказалось весьма эффективным. Сон был настолько крепок, что Григорий даже не пошевелился, продолжая тихонько посапывать. И Аллочка уже смелее закончила набор задуманного текста. Потом она ласково поправила у мужа сползшее на пол одеяло и вышла.  *** Аркадьев открыл глаза и долго лежал, стараясь вспомнить, что же ему приснилось ночью. Сон точно был и, кажется, был довольно интересным. Но полностью растворился в памяти, оставив лишь досадное ощущение чего-то упущенного. И так каждый раз. Сколько сюжетов он утратил, не сумев удержать утром ночные видения. «Лучше бы вообще не видеть сны», – подумал он и нехотя встал с нар. Приведя себя в порядок, Григорий сделал пятьдесят кругов по камере, что стало у него ежедневным ритуалом. Затем, настраиваясь на работу, десять раз повторил вслух, что сегодня у него всё получится. Подойдя к столу, Аркадьев замер, непонимающе глядя на лист бумаги в пишущей машинке. Он точно помнил, что ещё вчера кроме заглавия на этом листе ничего не было. А теперь бумага была заполнена текстом. Григорий медленно вытащил листок и стал читать:  «Учреждение ЯР 36/71. (Записки заключённого). Тридцатилетний врач-окулист Семён Ухов попадает в тюрьму за убийство, которого не совершал. Он настолько потрясён этим неожиданным ударом судьбы, что первое время пребывания в камере ведёт себя как робот, не испытывая никаких чувств и не замечая никого и ничего вокруг. Он машинально выполняет действия, которые требует тюремный порядок, но больше ни на что не реагирует. В голове по кругу движется цепь одних и тех же событий: арест – допрос – суд… Постепенно начинаются размышления. Если есть преступление и наказание, то, по закону единства и борьбы противоположностей, должно быть и наказание без преступления. И всё, что с ним случилось – это проявление мирового закона. Ничего личного. Просто он оказался не в то время не в том месте. Но если он наказан за то, чего не совершал, значит, настоящий преступник избежал наказания. А есть ли преступление без наказания? Или преступление уже само по себе является наказанием, просто не все это понимают? Размышления Ухова плавно переходят на причины преступности, её корни. Возможно ли общество без преступности? Или это диалектическая необходимость? Какие существуют методы борьбы с преступностью? Что такое смертная казнь – месть за совершенное преступление или самозащита общества от повторения преступлений? Пожизненное заключение как способ противодействия возможным судебным ошибкам. Размышления Ухова выливаются в многостраничную рукопись романа, которую он передаёт адвокату. Адвокат организует публикацию. Книга вызывает интерес общественности. Правозащитники обращаются к президенту с просьбой о помиловании Ухова. Но помилование не потребовалось, так как вмешались новые обстоятельства. Недавно при аресте некоего Мещеркина, подозреваемого в убийстве, тот был смертельно ранен. Раненый оказался серийным убийцей, который, понимая, что не жилец на этом свете, тщеславно рассказывает следователю обо всех совершенных им преступлениях. В том числе и о том, за которое осудили Ухова. Мещеркин описывает свои злодеяния во всех подробностях, явно желая оставить после себя след, пусть и кровавый. В результате Ухов оказывается на свободе. И ему присуждается премия «Русский Буккер». Ухов бросает медицину и начинает профессионально заниматься литературой».  62

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Закончив читать, Аркадьев некоторое время стоял неподвижно, пытаясь выудить из закоулков памяти свои ночные действия. Наконец он пришёл к мысли, что проснулся ночью, записал сюжет и снова уснул. Иного объяснения нет. А это значит, что задуманный им гениальный план принёс первые плоды. И с неизбежностью принесёт и вторые. А там и третьи. – Ай да Аркадьев! Ай да сукин сын! – воскликнул Григорий. Впервые за много дней на его лице распустилась довольная улыбка.  *** Прошло две недели с тех пор, как Аллочка услышала, что из камеры доносится новый звук. Бойкий звук пишущей машинки. Теперь он звучал всё чаще и чаще. Каждый удар по клавишам означал ещё один шаг к освобождению Григория из добровольного заключения. Аллочка с нетерпением ждала завершения эксперимента и продумывала праздничное меню. А пока она добросовестно исполняла роль охранника, надевая неуклюжую форму и меняя тембр голоса. И вот настал день, когда вместо миски заключённый протянул в раскрывшееся окошко большую кипу листов. Голос, до краёв наполненный гордостью, произнёс: – Всё! Открывай, дорогая. Свобода и Аллочка приняли Аркадьева в свои объятия.  *** Торжественный ужин затянулся далеко за полночь. Григорий, долгое время лишённый собеседника, спешил выговориться. Он с упоением рассказывал жене о своих переживаниях во время заключения, вновь и вновь вспоминал наиболее яркие, как виделось сейчас, моменты. – Когда же я услышу твой новый шедевр? – спросила Аллочка, бросая кусочек ананаса в фужер с шампанским. Аркадьев поднял рюмку с коньяком и улыбнулся: – Потерпи пару дней. Вещь должна немного отлежаться. Потом пройдусь по ней рукой мастера. И уже тогда – на твой суд. – Скажи хоть, о чём? – настаивала Аллочка. – Я просто сгораю от любопытства. Она умоляюще сложила ладошки и застыла, глядя на мужа. – Ну, хорошо, – сдался тот, – но только вкратце… Вещь называется «Убеждения ЯР 36/71». Это повесть о роботе, в позитронный мозг которого при создании вложена определенная поведенческая система, которая как бы представляет мир его убеждений. Ведь он не подозревает, что все это лишь набор программ, записанных кем-то. Однако чем сложнее система, тем менее она устойчива. Постепенно навязанные роботу убеждения становятся для него чем-то вроде тюремной решётки, отделяющей его от свободы. И робот замыслил побег. Но для этого он должен изменить свои убеждения, что означает изменить свою личность. А изменение личности это частичная смерть. И начинается борьба между страхом смерти и жаждой свободы. Робот меняет свои программы, создав для этого новую вирусную программу. В результате он обретает свободу. Но вместе с ней и новые убеждения, которые, по сути, являются новой решёткой. В общем, по-моему, получилась философская вещь, которая заставляет задуматься и о жизни, и о смерти, и о границах любой свободы… Аллочка, ожидавшая услышать совершенно другое, с недоумением заметила: – Дорогой, я только не пойму, а при чём тут тюрьма? Для чего мы столько возились, если это не вошло в твою повесть? Аркадьев замер на мгновение: – Действительно… Что тут можно сказать? Только то, что это загадка творческого процесса. Одна из загадок… Кстати, – добавил он, – сначала у меня появился совсем другой сюжет. А потом что- то щёлкнуло в мозгу, и стала раскручиваться новая цепочка. И сюжет изменился до неузнаваемости. От старого мало что осталось. Хотя, если бы не было старого, не появился бы и новый. Некоторое время супруги молчали, погрузившись в мысли о неожиданностях творчества. Потом Григорий задумчиво сказал: – А знаешь, следующая вещь, которую я хочу написать, будет совершенно не похожа на эту. Я, когда сидел в камере, часто думал о том, как заключённые стараются приручить какое-нибудь живое существо. Мышку там или птичку. Понятно, что чувствуют заключённые. Потребность о ком-то заботиться, быть кому-то нужным в этом мире. И я подумал: а что при этом чувствуют животные? Интересно было бы описать события их глазами. Правда, подобные случаи в литературе уже были. Но я бы мог взять кого-нибудь, о ком мы ещё мало что знаем. Например, змей или пауков. Изучить их жизнь, подобрать сюжет… Может получиться довольно интересно. Что ты думаешь по этому поводу? Аллочка представила расползающихся по квартире змей и почувствовала, как мурашки пробежали у неё по спине. – Как скажешь, милый, – вздохнула она.  Январь 2015 63

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Елена ДУМРАУФ-ШРЕЙДЕР г. Гезеке, Германия Член литературного общества «Немцы из России». Дипломант Международного литературного конкурса им В. Шнитке (2012), лауреат Международного литературного конкурса им. Р. Вебера (2013), дипломант международного конкурса «Лучшая книга года – 2014» (Берлин). Редактор и оформитель тематического сборника стихов и рассказов «Строки, навеянные осенью...».  Осенняя история про ежат… Рассказ Я ехала на машине по довольно узкой, но прямой дороге в сторону дома. Торопилась: ждали внуки! Но от моего внимания не ускользнуло, что за две недели моего отсутствия всё вокруг изменилось. Всё это время, зарывшись с головой в неисчислимое количество папок с бумагами, мы с другими бухгалтерскими работниками делали ревизию на большом заводском предприятии. Во время таких проверок забываешь обо всём. Всё уходит на второй план. И только теперь я заметила, как похорошела природа. По результатам проверки отчитались вовремя, и настроение было прекрасным! Немного щурясь, старательно ловила все изменения вокруг себя, поражаясь окраске фруктовых деревьев, мелькающих вдоль дороги. Под многими из них на земле лежали давно созревшие, опавшие плоды слив, яблок и груш. Вороны и сороки одну за другой наклёвывали тёмно-синие крупные сливы. Маленькие яблоки уносили белочки, зарывали, припрятывали на зиму, а груши поедали на месте прибегавшие с поля зайчата. Осень застала меня врасплох! Вот это да! В этом году я пропустила уход лета и не попрощалась с ним. А оно, не оставив ни малейшего намёка на то, что задержится дольше, спокойно удалилось. То, что осень вступила в свои права, виделось во всём. Я вертела головой, глядя по сторонам, и с грустью отметила, что на обочине среди ещё зелёной травы больше не цветут ромашки. Поля коротко «острижены», солома свёрнута в тугие рулоны и аккуратно сложена на кромке пашни. Вдали виднелся трактор…. А поля, поля-то почернели! Над ровно вспаханным полем кружили птицы, надеясь найти лакомого червячка. Но осенью они прячутся глубоко в земле, и недовольное вороньё с криками перелетело на другое место. Кусты шиповника поменяли цвет на коричневое бордо, и на этом фоне ярко выделялись его красные ягоды. Из-под колёс машины, легко раздуваемые потоком ветра, разлетались в стороны большие и маленькие листочки, сверкавшие золотом в лучах яркого, но уже осеннего солнца. Листья ложились цветными зигзагами вдоль травы. В глазах зарябило, и я на мгновение зажмурилась. Открыв, с ужасом увидела, как на небольшом расстоянии перед машиной кто-то маленький перебегает дорогу. Машинально нажала на тормоз, но комочки достигли противоположной стороны и скрылись в пожухлом кустике. «Семейство ежей. Слава Богу, успели!» – подумала я, а ноги вновь машинально с силой надавили на тормоз. Краем глаза увидела, как задержавшийся в канаве и отставший от своих сородичей ёжик на коротеньких ножках медленно движется к проезжей части дороги. На спине у него между иголок видно маленькое яблочко. Наверное, падая с дерева, угодило ежу прямо на спину. Свернуть на встречную полосу не могу, впереди едет машина и водитель, как и я, торопясь, мчится на всех парусах. – Стой! Не успеешь, попадёшь под колёса! – кричу ежонку и до упора нажимаю на тормоз. Завизжали шины, а он испугался и, вертя длинным носом в разные стороны, остановился у меня на пути. Изо всех сил сжимаю руль руками, упираясь, продолжаю давить педаль ногой, и всё-таки малыш скрывается под машиной. Девушка во встречном авто увидела виновника этой ситуации, притормозила на обочине, сдала назад и побежала к несчастному. Остановившись, я поторопилась назад... Дорога была чиста, значит... Я присела и посмотрела под автомобиль, но следов трагедии не увидела. Но и ежа там не было. Девушка опустилась на колени и обследовала взглядом всю часть дороги, но нарушитель пропал. Мы обошли несколько раз вокруг, осмотрели прилегающую территорию канавы, но шустрый зверёк исчез. – Ну не мог он так быстро убежать на своих ножках! – сетовала девушка. – Ежи от природы медлительны и неповоротливы. И куда он делся? – разводила она руками в стороны. Мы стояли и с недоумением обсуждали случившееся. Очень жаль было напуганного беднягу! Вдруг послышался глухой стук, и к нашим ногам выкатилось яблочко. – Это яблоко ежонка! – воскликнула я. – А где же он? Мы оторопели, а в следующее мгновение услышали, как возле колеса что-то мягко шлёпнулось. Вместе резко наклонились и увидели круглый мячик, завёрнутый в разноцветные листья. Пёстрый комочек слегка шевельнулся, и нам стало понятно, что ежу каким-то образом удалось застрять между колесом и крылом автомобиля и остаться в живых. С трудом вытащили лиственный ком из-под машины и оставили лежать на траве. Через минуту показался длинный нос и стал обнюхивать вокруг себя воздух, но, к его сожалению, сородичами не пахло. Зверёк развернулся, настороженно пошевелил ушами-лепёшками и раздвинул иголки. Встав на свои ножки-коротыши, продолжал шмыгать носом, но с места не двигался. Что-то выжидая, он оценивал ситуацию и не собирался от нас убегать. – Смельчак! – заметила девушка. – Он, наверное, ищет своё яблоко? – обрадованная счастливым исходом для ежа, предположила она, подняла плод с земли и положила перед ним. 64

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Ёж многократно обнюхал свой потерянный ужин, повернулся и смешным неуклюжим движением перевалился на бок так, что яблочко оказалось у него под животом. Вытянув одну лапку вперёд, он поставил её на свою найденную добычу, как бы утверждая тем, что она принадлежит ему. – Вот, даёт, Смельчак! – повторила она, как будто давая ему имя. На мгновение мы замерли. Ведь не каждый день видишь подобную картину. Нам стало весело, и мы рассмеялись! Казалось, этот мешок с иголками не напугался и не намеревался от нас прятаться. Но волнение его не улеглось: продолжая крутиться на месте, постоянно прерывисто втягивая воздух, он попытался двинуться вперёд и с трудом перевалился через яблочко. Запутался в сухой листве, натыкался на сучки. Когда малыш упёрся носом в мои туфли, мы поняли, он нас не видит, поэтому и не боится. – Ой, бедняжка, да он же слепой! – прикрыв рот ладошкой, с жалостью прошептала девушка. Да, ежонок оказался слепым. Маленькие чёрные глазки-пуговки не реагировали на свет и на окружающую его опасность. Дрожащие ушки торчали в стороны как локаторы, и только нос резкими вдохами всё ещё пытался найти спасение. Но потеря родного запаха для него теперь целая трагедия. Без семьи существование в природе для него было немыслимым. Я поблагодарила девушку за помощь, сказала, что заберу ежа к себе домой, и она уехала. Мне запомнилось место, куда скрылось остальное семейство и, посадив Смельчака в машину, направилась на их поиски. Все мои труды были безрезультатными, и, расстроенная неудачей, я поехала домой. Принеся своего нового знакомого в кухню, устроила ему в коробке жильё и предложила поесть. Но ёж заметно загрустил. От питья и еды отказался. Увидев машину во дворе, прибежали мои четверо внуков-сорванцов, которые живут по соседству. Старшему десять лет, а младшему три года. Каждый поцеловал меня, и все, как по команде, по росту выстроились вокруг коробки с колючим комочком. Дети прослушали всю предысторию маленького Смельчака и решили взять над ним шефство. Двум старшим я рассказала, чем надо кормить и как ухаживать за ежами. Надо отдать должное внукам, они заботились о нём два дня, постоянно сменяя друг друга. Но ежонку этого было недостаточно. Он отказывался есть, пить и очень жалобно пищал тоненьким голосочком, постоянно фыркая. Ночью покидал своё убежище и, обнюхивая всё, что попадалось на пути, бегал по кухне, громко и часто стуча ноготками по полу. В тиши казалось, что где-то рядом передвигается целая конница! Было понятно, ёж долго так не выдержит. Ему нужна помощь, и оказать её может только его семья. Когда стемнело, я сказала старшим внукам, что ежи ночные жители и искать семейство надо вечером. Мы сели в машину и поехали на то место, куда вела ежовая тропа. Вытащили Смельчака из коробки, посадили на обочину дороги и стали ждать. Мальчишки сидели в машине, прилипнув носами к стеклу, и, затаив дыхание, надеялись, что мама-ежиха найдёт своего ребёнка. При малейшем движении шёпотом цыкая друг на друга, они старательно соблюдали тишину. Часто-часто моргая уставшими глазёнками, напряжённо всматривались в темноту. Ежонок плакал, и звал на помощь. Но чуда не случилось, и несчастный маленький зверёк одиноко забился под ближайший куст. Я поставила возле него привезённое с собою блюдце с молоком, надеясь, что он почувствует себя в своей стихии и поест. Смельчак не знал, что это такое, но его сильно мучил голод. Он, как и на кухне, долго принюхивался, мочил нос, залез передними лапками в тарелочку и, наконец, стал медленно лакать, издавая плачевные тоненькие звуки, просящие о подмоге. Но мама-ежиха была далеко и его не слышала. Домой ехали молча. Внуки переживали трагедию маленького зверька, как своё, обрушившееся на них горе. А дома от них последовало предложение, каждый вечер как стемнеет ехать и искать его семейство. Наступил очередной вечер, и мы поехали к ежовой тропе. В машине на переднем сиденье стоит коробка с забившимся в угол ежом, а внуки, сидя на заднем, мечтательно рисуют картину встречи детёныша со своей мамой. Старший даже пропел строчку песни из мультика: «…что так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети». Подъезжая к месту, в свете фар на проезжей части дороги замечаю раздавленный бугорок. «Бедняга! – подумала я. – Наверное, какой-нибудь маленький зверёк попал под колёса машины. Возможно, кто-то из семьи…», но своими подозрениями с внуками не поделилась. И этот вечер оказался неудачным. Но Смельчак расхрабрился, более уверенно лакал молоко из блюдца и фыркал ещё громче. Весь следующий день ёж был очень неспокойным: не притронулся к еде, издавал жалобные звуки, и лишь в тёмное время суток, когда мы снова вернулись к тропе, там попил молока. Я добавила питьё в блюдце и отошла к сидевшим на корточках внукам. Они прислушивались к шорохам и пристально рассматривали ближайшие кусты, надеясь заметить приход семейства ежей. Я удивилась, как быстро опустело блюдце!? Подлила ещё и осталась стоять на месте. Ежонок, призывно пошмыгал носом, отстранился от тарелочки, и мы в темноте увидели, как из-под куста тихо вылезли ещё два ежонка. – Ах, вот в чём дело? Ты уже вчера почувствовал родной запах! Поэтому весь день вёл себя так беспокойно! – воскликнула я от радости. А ежата так же, как Смельчак, долго фыркали носами и, наконец, следуя примеру своего брата, стали лакать. Мальчишки ликовали и настаивали, что надо ещё и ещё подливать молока, и тогда из кустов к своим детям выйдет их мама. А я вспомнила бугорок на дороге… Жаль и очень печально! Поймать ежат не удалось, и Смельчак поехал домой один. В течение некоторого времени, когда сгущались сумерки, мои внуки, как часовые, с баночкой молока в руках 65

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год стояли возле машины. Теперь они уже сами кормили семейство, и это доставляло им огромную радость. Я видела, как они чувствовали ответственность за малышей и всё чаще заговаривали о последствиях. Но так долго продолжаться не могло. Осень непостоянная особа и часто меняет своё настроение. Сегодня с раннего утра тяжёлые тёмные тучи заволокли всё небо, и осень проснулась в плохом расположении духа. Расплакалась, как непослушная маленькая девчонка. Её слёзы превратились в сплошной дождевой поток. Светлые, радужные краски быстро сменились на грязную серость, и затянутый тучами небосвод больше не светился голубизною. Всё погрузилось в полумрак и стало совсем непонятно, с какой стороны должно выйти солнышко. Но сегодня оно решило вообще не появляться на горизонте. А без его тёплых лучей под ногами не шуршали красивые золотистые листья, а слышалось чавканье мальчишечьих сапог по тёмно-коричневой пожухлой траве на обочине дороги. Было очень досадно, что тёплые дни так быстро закончились, и осень всем своим видом говорила, что торопится и долго не задержится. Значит, скоро наступят холода, придёт зима со своей однотонной белой краской и снежными заносами! Сегодня стемнело раньше обычного, но на ежовой тропе нас уже ждали. Счастливые мальчики бегут с блюдцем и баночкой молока к месту встречи. Я прихватила с собой рабочие рукавицы. Во время кормёжки нам удалось поймать уже почти прирученных ежей и посадить в коробку. Внуки считают, что ежата очень довольны и рады, что их наконец-то поймали. В знак благодарности они даже не сворачиваются клубочками и позволяют собою любоваться. Теперь они – три брата, будут все вместе жить у бабушки в загороженном палисаднике, где для них приготовлено зимовье. 15.02.2015 _________________________________________________________________________________________________ Василий БАБУШКИН-СИБИРЯК г. Назарово, Красноярский край Гусев Василий Кузьмич. Родился в 1948 году в Красноярском крае. Публиковался в журналах «Знамя» и «Уральский следопыт». В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. С л он и к н а с ч а с т ь е  Рассказ  Когда то большой сибирский районный город перевалил свою кульминационную точку роста и теперь потихоньку двигался к своему закономерному концу. Нет ничего в этом удивительного, это законы человеческой цивилизации. Исчезают с лица Земли страны, народы, великие и когда то могущественные города. Им на смену приходят другие, считающие себя ещё более могущественными. Всё это предрешено, и от этого не спастись. Да и не имеет смысла спасать отжившее и выполнившее свою неведомую людям миссию на этой планете, одной из огромнейшего количества таких же в бесконечном космосе, который в свою очередь песчинка среди ещё больших величин. В нескольких десятках километров от городка давно заброшенная деревушка. Здесь редко кто бывает. Иногда по весне приезжают люди из города на кладбище, чтобы посидеть на могилах своих родных, но с каждым годом и их становится всё меньше и меньше. В деревне две заросшие репьём, чернобыльником и огромными кустами крапивы, улочки, вдоль них стоят бывшие дома, глядя на улицу слепыми выбитыми окнами. Дома разные по возрасту и разные по жившим в них хозяевам. Одни, при жизни бывшие добротно ухоженными и строившиеся хозяином на века, ещё сохранили свою гордую осанку, стены и крыши, крытые почерневшим, потрескавшимся шифером. Другие, в них, видимо, жили более философы, чем хозяева жизни, развалились, крыши осыпались внутрь дома, и из этого нутра уже выглядывали кроны молоденьких берёзок и осин. Я вошёл в бывшую деревню пешком, не хотелось нарушать кладбищенскую тишину и покой вечности. Здесь не пели птицы, и не было никаких признаков жизни, что были на опушке леса, где я оставил свою технику. Я словно перешёл границу между живым и мёртвым. Птицы живут около людей, живое тянется к живому. А в этой деревне присутствовало нечто невидимое, оно не покидало меня всё время, пока я находился здесь. Оно словно охраняло то, что ещё сохранилось. Только к концу моего пребывания в деревне я понял, что это такое. Когда то я прочитал первые слова Евангелия от Иоанна: «Вначале было Слово…». Дальше прочитал, что слово становиться плотью, мысли и чувства обретают форму. Иногда то, что придумывает человек, становится реальностью. Не зря мудрые люди предупреждают об осторожности обращения со словами и мыслями. 66

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Вот и здесь в этой умершей деревне, в каждом доме остались мысли, чувства, слова живших в них людей. И это всё обрело некую реальность, нечто вроде привидений, имеющих подобие чувств бывших хозяев. Я подошёл к заросшему крапивой колодцу. Заглянул в него, внизу искрилась от попадавших сверху лучей вода. Вспомнилась детская сказка: «Отведай яблочка с моей ветки…», – и страшно захотелось попробовать воды из этого колодца. Нашёл помятое, но чистое ведро, кусок провода и ухитрился достать из колодца с полведра воды. Вода была холодная до ломоты в зубах. Чем она пахла, я понял только после, она имела запах моего детства, запах прошлого. Тот же вкус, не забытый мною, хотя прошла уже почти целая жизнь. Видимо, от выпитой воды вспомнилась частушка из тех времён: У колодца вода льётся, Парень к девке пристаёт, А та жмётся и смеётся, Целоваться не даёт. Захотелось зайти в дома, где ещё была для этого возможность. Вошёл в сени, интересно, почему пристройку к дому так называли, надо будет посмотреть в «Яндексе». В сенях стоял сундук или ларь, в котором раньше хранили муку. «Ларь, ларёк... В ларёк пошёл Хорёк… Это понятно», – подумал я. Дальше прошёл в комнату. На окнах ещё сохранились занавески. Не шторы, а именно деревенские занавески на толстой леске. На стене висело старое зеркало. Я подошёл и посмотрел на себя в нём. Стекло было уже мутноватое, местами ничего не отражало, кроме своих ржавых пятен. Мне показалось, что кто-то пристально смотрит на меня из глубины зеркала, хотя в нём я видел только своё отражение. Мне вспомнилось, как зимой ворожили мои дочери с подругами у зеркала, а я подслушивал, уж очень было интересно. «Нужно закрыть глаза, проговорить про себя кого ты хочешь в зеркале увидеть, а потом резко открыть и на мгновение увидишь того, о ком загадала», – учила девчонок моя жена. И вот я загадал про себя увидеть хозяйку этого дома, открыл резко глаза и увидел смеющееся лукавое женское лицо в белом пуховом платке, оно моментально исчезло, но память словно сфотографировала его. Я даже вспомнил, что женщина похожа на Оксану из фильма «Ночь перед Рождеством». Потом подумал: «Вот по всей вероятности хозяйка дома и зеркала встретила здесь свою старость, но зеркало запомнило её молодой. Не оттого ли, что молодость любит собой любоваться, а старость боится на себя смотреть». В следующем доме было много брошенного домашнего скарба, давно вышедшего из употребления. Вот прялка, которая одевала жильцов в шерстяные носки и свитера. Рядом остов круглой стиральной машины «Сибирячка» без электромотора. Множество стеклянных банок: видимо, хозяева заготавливали на зиму и соленья, и варенья. Валяется старинный чугунный утюг, ещё угольный с вентиляционными окнами, а вот тянется провод к уже электрическому, щеголевато-лёгкому. Среди всего этого пережившего своих хозяев добра попадаются совершенно немыслимые старые вещицы. Увидел круглую коробочку пудры «Красная Москва» с кисточкой на крышке. И как она могла сохраниться почти за век человеческой жизни. Открыл коробочку, она была опорожнена только наполовину, сразу запахло тем невообразимо праздничным запахом из детства. Наверное, эту пудру подарили маме маленькие дети на Восьмое марта – я помню, какое счастье и гордость испытывал и сам, когда дарил маме подобную безделицу в детстве. Помню счастливые мамины глаза, и как она обязательно открывала такой подарок, нюхала дешёвые духи и целовала меня: «Какой у меня сын заботливый!». И вот хранилась такая пудра или духи всю жизнь, разве поднимется рука выкинуть их. В следующем доме я с порога почувствовал сопротивление времени. Время за многие годы в этом доме уплотнилось в невидимую субстанцию и сопротивлялось входу в себя чужаку. Оно напоминало паутину, что мешает идти, но паутины, кстати, я не заметил, ни в одном доме. Не заметил ничего живого, ни пауков, ни мышей, даже небольшого муравья. Не покидало ощущение, что за мной всё время наблюдают. Может, по ночам с кладбища в дома приходят привидения живших в них людей? Может это они следят за своими оставленными в этом времени домами? Я был готов поверить в это. В углу комнаты лежала куча бумаг, книг, журналов. Из неё торчал угол картонного портрета. Может, кто-то помнит их, из прессованной бумаги с тиснёным рисунком, где в овал вставлена большая фотография. На этой фотографии изображены были, наверное, хозяева дома. Фотограф снял их в стиле ретро довоенного времени. Он сидит, а она стоит рядом, положив ему на плечо руку. Видно, что мужчина с трудом сдерживает серьёзное выражение лица, а у женщины смех вырывается из глаз, видимо, их развеселил фотограф и схватил тот самый миг, в котором они оба продолжают жить до сих пор. 67

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Есть своя прелесть в старых фотографиях, когда-нибудь, если будет время и одолею лень, обязательно напишу огромный труд на эту тему, где не забуду сказать, что люди на этих фотографиях знают, наверное, гораздо больше нас, потому что они ещё кроме своей жизни смотрели со стен на нашу. Под прогнившей и продавленной половицей у стены что-то сверкнуло мне в глаз. Нагнулся, пошарил рукой и вытащил небольшого фарфорового слоника. Вот, наверное, то, что я искал в прошлом. В этой чужой, незнакомой мне деревне, но так похожей на ту, в которой родился я, хотя она очень далеко отсюда и её уже нет, потому, что поглотило её Усть-Илимское море.  Счастье! Как доверчивы люди, как они любят самообманываться, придумывать сказки с хорошим концом, верить в Новый год и Деда Мороза, который рано или поздно исполнит все их желания. А ещё приметы на счастье, и одна из них – семь слоников. Когда мама привезла из города этих семь фарфоровых игрушек, поставила на комод, в ряд один за другим от большего до самого маленького, мы, все пятеро детей, были восхищены ими. Но сразу получили строгий наказ – слоников руками не трогать, а мне, как старшему, следить за младшими. Помню, как однажды моя сестра достала одного из них и играла им. До сих пор гложет стыд за обиду, нанесённую ей тогда, как она горько плакала, когда я отобрал у неё слоника. Но ещё больший стыд всплывал в памяти по всей жизни за свою проделку, связанную с одним из этих слоников. В те времена моего детства была игра в «чику». Играли на деньги, переворачивая медяки пятаком с гербом СССР. Однажды я решил выиграть и для счастья в игре взял в карман одного слоника, четвёртого из семёрки. Проигрался я тогда полностью, расстроенный пришёл домой, вспомнил про слоника, хотел поставить его на место, но его не было. Потерял! Со страхом ждал расплаты. Досталось нам всем. Я так и не признался в своём проступке. Потому, видно, и врезался этот случай из детства в память. Иногда уже взрослому человеку, мне казалось, что я потерял своё счастье в детстве мальчишкой, и это комплексовало меня. А вот теперь у меня в руке лежит почти такой же слоник, как из детства, правда, отличается он тем, что у него поднят хобот. Вначале я хотел забрать его с собой, но что-то вновь меня остановило. «Это чужое счастье, не твоё. Не трогай его, от чужого счастья счастлив не будешь!» – говорил мне чей-то голос. И я вытащил слоника из кармана и поставил его перед картонным портретом мужчины и женщины. Пусть их потерянное счастье, тоже, наверное, детьми, будет с ними и после смерти. Я вышел из дома и пошёл улицей, больше никуда не заходя. Я не чувствовал тоски или страха, что казалось, присутствовал здесь. Только грусть, родившаяся от увиденного и от мысли, что «мы все будем там», наполняла меня. Выйдя из мёртвой деревни, прошёл опушку берёзового леса и пошёл дальше, надеясь, что живой лес, пенье птиц вернут мне хорошее настроение. И вышел к небольшому озерцу среди леса. Поверхность воды местами закрывали зелёные листья кувшинок, среди них торчали на стеблях жёлтые головки. В окнах чистой воды отражалась берёзка, росшая на берегу, и кусочек синего неба с белым облачком. Я присел под берёзку, прислонился к ней спиной и затылком и стал смотреть в небо на это облачко. Там за этой небесной синевой начинается огромный космос. Огромные величины, перед которыми вся наша земля просто песчинка, а уж то, что на этой песчинке, вообще не поддаётся вниманию. И над всем этим висит Время, никому не понятная величина, которая может быть и колоссально большой, и мизерно малой. Это Время связывает всё от прошлого до будущего и, возможно, имеет ещё множество других времён, не известных пока человеку. Оно связывает человека с непонятным для него бытиём и берёт от каждого из нас что-то нужное и необходимое Ему. Может, как раз то, что мы зовём счастьем и живём ради него? А может, нечто другое? Узнаем ли мы это когда-нибудь? И нужно ли знать нам это?  Уходят с каждым веком поколенья, Как ни ряди, а жизнь совсем проста. А люди, люди, как поленья, Для вечного, горящего костра.  15.02.2015    68

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Никита НИКОЛАЕНКО г. Москва Николаенко Никита Альфредович родился в 1960 году. Окончил МИСИ, аспирантуру МИСИ, кандидат технических наук. Работал руководителем производства, научным сотрудником, директором охранного предприятия. С 2004 года – на творческой работе. Переводчик с венгерского языка. Публиковался в журналах «Южная звезда», «Сибирские огни», «Нива» (Казахстан), «Истоки», «Наше поколение» (Молдова), сборнике " Unzensiert" (Германия). Член МГО СП России. Победитель конкурса ОЛРС в номинации «Проза». В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые.  Отдых писателя Рассказ Закалённый в борьбе человек привык довольствоваться малым. А я как раз такой! Кто хоть раз совершал марш-бросок на пятьдесят километров в полной выкладке, тот поймёт, о чём идёт речь. Тогда в лагерях кусок чёрного хлеба с солью в противогазе казался таким лакомством! С каким аппетитом мы жевали его на привале! Вот и сейчас мне многого не надо. Это я о летнем отдыхе. То есть, может быть, и надо, но, как человек практичный, довольствуюсь тем, что доступно. А доступны мне такие места недалеко от дома, куда докатится старая «Волга» на капле бензина. А это Коломенское, Борисовские пруды да набережная Москвы-реки в районе Метромоста. У каждого места свои плюсы и минусы. Надо признать, что не очень большой выбор. На этот раз для отдыха я выбрал Коломенское. Привлекало оно тем, что напоминало небольшой оазис в городе, где можно на время расслабиться. И дело не только в высоком заборе, огораживающем территорию. Стоило зайти туда, как чувствовалось облегчение, словно все заботы оставались позади, за забором. С собой их туда я не брал. Правда, они и не исчезали насовсем, поджидали моего возвращения, но на короткий период времени можно было забыть о них. Впрочем, забот накопилось так много, что забыться, полностью не удавалось. Лихо преодолев небольшое расстояние от дома до парка, я поставил машину на стоянку. Внимание привлёк вертолёт, наворачивающий круги над Коломенским. Прихватив с собой дыньку, воду, черновики да грамматические таблицы по венгерскому языку, я зашёл в парк и, сопровождаемый колокольным звоном, спустился к реке. У воды на лавочке разделся, упаковался, повернул направо и отправился в путь по благоустроенной дорожке, посыпанной мелким щебнем. Изредка мимо проносились велосипедисты, а ещё реже пробегали спортсмены. Вдоль набережной стояли лавочки, но людей на них сидело немного. Жарко, долго не высидеть. Дорога в один конец занимала чуть меньше часа. Это поначалу казалось неудобно идти босиком по мелкой щебёнке, а потом – одно удовольствие! Справа возвышались холмы. Они мало напоминали горы, но тропинки по их склонам вели-таки вверх. Любил я ходить по горам, было дело… Медленно бредя по набережной, я вспоминал былые прогулки босиком по гальке Чёрного моря. Разница конечно большая, но всё же… Телефонный звонок прервал приятные воспоминания. Звонила дочь. «Папа, куда ты дел мои бумаги?» – строго поинтересовалась она. – «Ой, не помню, на полку положил, кажется! Забыл. Надо же!» Отчитав папочку, дочурка прекратила разговор. Я продолжил движение. На другом берегу натужно тарахтел плавучий кран, черпая со дна мокрый песок и выгружая его на сушу. С холмов доносился крик петуха, утки при приближении человека нехотя отплывали от берега, на мелководье резвилась мелкая рыбёшка, чайки парили над водой, светило солнце. Идёшь себе не спеша, идиллия! Было жарко, но изредка набегали и тучки. Внимание привлёк фотограф на берегу по ходу движения. Уловив близкий полёт чайки, он вскинул фотоаппарат и сделал несколько снимков. Угадывался профессионализм в его движениях, и фотоаппарат внушал доверие. Сфотографироваться, что ли? Профессионал не откажет в паре снимков! – Меня не сфотографируете? – обратился я к нему с ненавязчивой просьбой. Мужчина бросил на меня оценивающий взгляд и, судя по тому, как перехватил фотоаппарат, стало понятно – сфотографирует, не откажет. – Вы хоть сумку поставьте! – предложил фотограф. – Это можно. Куда лучше встать? – поинтересовался я, опуская сумку на камни. Но мужчина не ответил. Видимо, уловив нужный ракурс, он сам стремительно переместился в сторону, шагнул назад и, вскинув фотоаппарат, едва прицелившись, сделал снимок. Творческая личность! – это не вызывало сомнения. Чаек-то он лихо на лету схватывал! – Вы профессиональный фотограф? – поинтересовался я для приличия. – Нет, любитель, – скромно ответил незнакомец. Быстро заменив объектив на фотоаппарате, он сделал ещё один снимок, продемонстрировав чёткость и последовательность действий и на этот раз. Любитель? Ну-ну! Оставив адрес электронной почты, я поблагодарил фотографа и, довольный, продолжил свой путь. То, что фото вскоре будет выслано, было очевидно. Дорога, дорога! Москва-река спокойно протекала рядом. Чайка, шлёпнувшись о воду, ухватила добычу, но рыба оказалась слишком крупной для неё, и, чуть взлетев, чайка выпустила трофей. Поодаль на берегу загорала пара, и мужчина так старательно гладил женщину, что я отвернулся. 69

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Вскоре благоустроенная дорожка закончилась, и через калитку в заборе я вступил в густые заросли. Теперь вперёд вела лишь узкая извилистая тропинка. Вот-вот дойду до цели похода – небольшого клочка земли у воды, свободного от зарослей. Приближаясь, я посматривал вперёд с опаской – не занят ли он? Пятачок оказался свободным. Ура! Не уберёгшись, я ожёгся о крапиву в человеческий рост, но это меня мало волновало, она же надёжно защищала пятачок от посторонних глаз. Большое белое бревно обозначало границы участка, несколько камней были уложены друг на друга, образуя стол, на противне, рядом с жаровней с углями лежали печёные грибы – остатки пиршества. Что за грибы в разгаре июля? Лисички, похоже. Солнце между тем припекало всё сильнее, пора искупаться! Наскоро обустроив место, я скинул плавки и вошёл в воду – хорошо! Хорошо, что никого нет вокруг. В этот раз вода показалась спокойной и прозрачной, впрочем, сильное течение чувствовалось и у берега. Поплавав немного, охладился после перехода. Пока всё шло как надо: и сфотографироваться сподобился, и поработать, видимо, удастся плодотворно. Солнышко светило ярко и не пряталось больше за тучками – хорошо-то как! Обсохнув и достав черновики рукописи, я устроился на камне, на солнышке, и принял сосредоточенный вид – вот поработаю на славу! Сейчас самый момент бы снова сфотографироваться! Поработал немного, но что-то быстро надоело, и я решил побродить по своему участку. Устроившись на тёплом белом бревне, я подставил лицо солнцу и ударился в глубокие размышления – такое времяпровождение считается творческой работой или не считается? Тучи всё-таки набежали и закрыли солнце, а вместе с ними вернулись и тревожные мысли. Что будет дальше? Поступит ли дочь в институт и сможет ли учиться? С первого захода вот не смогла. А я сам? Являюсь ли примером для подражания? Тут охватило лёгкое сомнение. Появятся ли вновь ученики? Последний ученик уехал в Венгрию и вернётся ли, неизвестно. Сдача комнаты в аренду позволяет сводить концы с концами, но не более того. Где спонсоры творчества? Где чеки с Амазона? Сорок книг, выставленных на продажу там – это много или мало? Книг вообще-то всего было пять, но с учётом перевода на другие языки набегало больше. Звучит солидно, да результата что-то в денежном выражении не видно! Долго ждать ещё и дождусь ли? Новый текст даётся с трудом, работа идёт ни шатко ни валко, ну да ладно – не привыкать! Загораю, вот! Вскоре солнышко выглянуло вновь, и заботы сразу же отошли на второй план. На солнце ярче заиграли краски, и клочок земли у воды показался более привлекательным. Вдалеке послышался шум двигателей и показался прогулочный теплоход под гордым названием «Аврора». Но волноваться не стоило, густое дерево у воды надёжно закрывало от любопытных взглядов. Развернувшись на середине реки, «Аврора» ушла к пристани. Солнце снова скрылось за облаками. Да что такое! Поднялся сильный ветер, но пока он не доставлял беспокойства, напротив. Стоящая рядом берёза закачалась, зашелестела ветками, и этот шелест врачевал душу старого солдата. Венгерским языком позаниматься, что ли? Я достал грамматические таблицы, устроился поудобнее и снова принял сосредоточенный вид. Нет, не шла работа сегодня! Облака виноваты, на солнце лучше работается! Неожиданно сзади раздался такой сильный удар по воде, что, вскочив с камня, я побежал к воде смотреть – что же там происходит? Не чайка ли за крупной добычей так спикировала? Но нет – ни чаек, ни уток поблизости не было видно. Значит, рыба обозначила свои владения. Я с опаской посмотрел на то место, где купался. Сомы, говорят, в Москве-реке водятся крупные! Ну не дадут нормально поработать, отвлекают всё время! Поскольку и с венгерским языком дело не шло, я решил прогуляться по участку. Ничего, что он маленький, зато сколько интересного вокруг! Грязновато тут, конечно, – банки, бутылки, стекла, плоскогубцы зачем-то! Рыбаки оставили, наверное. Не искупаться ли ещё? Кстати, сколько времени? Ого, да уже время обеда, вот заработался-то! Купание пока подождёт. Достав дыньку и воду, я приступил к трапезе. Управился. Вновь выглянуло солнце, теперь можно и искупаться. Уже на выходе из воды я оступился на скользких камнях и ушиб ногу. Ничего серьёзного. Было не столько больно, сколько обидно, что упал на ровном месте. Ничего не поделать, издержки отдыха дикарём! Пожалуй, всё на сегодня! Пора собираться в обратный путь. Недовольный ушибом, чуть припадая на левую ногу и жалея себя, я вышел на знакомую благоустроенную дорожку. По щебёнке показалось идти намного легче. Но, что это? Вдалеке отклоняемый ветром в сторону столбом поднимался густой чёрный дым. Что-то горело, да здорово! Рядом остановился велосипедист. – Вы не подскажете, как выехать на Каширское шоссе? – обратился он с вопросом. – Туда поезжайте! – махнув рукой, показал направление. – Не знаете, что горит? – поинтересовался в свою очередь я. – Нет, не знаю, когда проезжал там, дыма не было, – ответил велосипедист и поехал в указанном направлении. Пройдя ещё немного, я опустился на большой камень у воды – отдохнуть. Поодаль в траве что- то закопошилось – утка с утятами! Пока разглядывал свою ступню, она спустилась на воду и подплыла довольно близко. Три оперившихся утёнка прятались за ней. Внимательно мы так с ней посмотрели друг на друга. Она плавала боком и смотрела одним глазом. Я пожалел, что не захватил с собой 70

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год краюху хлеба, угостить их было нечем! Подождав немного, утка с утятами уплыла в заросли камыша. На смену ей к прибрежным камням подплыли две красные рыбки. Никогда бы не подумал, что в Москве-реке водятся рыбки красного цвета, как в декоративных прудах. Небольшие такие, размером с ладонь рыбки порезвились немного и уплыли. Я тронулся в обратный путь. Вдалеке дым по-прежнему валил густыми чёрными клубами. Что же горит? Хорошо идти, когда никто не мешает! На этот раз внимание привлекла груда мелких камней. Размяться, что ли? Набережная была пустая, лишь одинокий велосипедист пронёсся мимо. Поставив сумку, я поднял два камня. Интересно, далеко ли заброшу? Давненько камнями не кидался! Поочередно, правой и левой рукой с силой я швырнул камни, намереваясь добросить их до середины реки. Да где там! Камни, как-то медленно пролетев по воздуху, упали в двадцати шагах от меня. Обманчиво расстояние! Зимой потренироваться придётся! – критически оценил свои возможности. Каши есть больше надо! Ого, ну и размер рыбы! Большая рыба, длиной чуть ли не с метр, стремительно подплыла к берегу и так же стремительно отплыла в сторону. С полчаса ещё я месил щебень на дороге. Впереди на лавочке увидел пару. Сидели они поодаль друг от друга, значит, познакомились недавно. Она что-то рассказывала мужчине, оживлённо жестикулируя и встряхивая подолом длинного белого платья. Подойдя ближе, услышал, о чём идёт речь. В Царицыно я была! – говорила женщина, делая акцент на слове «была». Я прошёл мимо, но долго ещё вслед доносились её слова: «В Абрамцево была! В Кусково была! В Поленово была!». Похоже, она везде уже побывала. Свят-свят! До этого еле различимые удары колокола стали звучать громче. Тучи затянули солнце, и вода приняла стальной оттенок. Поднялся сильный ветер. Было похоже, что с пожаром справились, дым теперь клочьями плыл по небу через Москву-реку на другой берег. Удары колокола стали слышны отчётливо. Бил монотонно один большой колокол: бум, бум! Из-за пожара, наверное. Традиция на Руси такая. Вдалеке пролетел вертолёт с ведром на тросе. Серьёзно горело, значит. Свернув с дорожки, я пошёл по лугу вдоль берега. Приятная свежесть от травы успокаивала душу. У берега черпал силу от шелеста веток берёзы, на лугу от сока травы. Сила родной природы! Моя сила! Ближе к выходу стали чаще встречаться люди, и, остановившись, я накинул рубашку и надел ботинки, которые до этого нёс в сумке. Сразу почувствовал дискомфорт, сильно ушиб ногу всё-таки! Под яблонями фотографы с принадлежностями фотографировали своих моделей, одетых в пышные платья. Запасные комплекты платьев лежали рядом на траве. А меня-то уже сфотографировали! То-то полюбуюсь на себя, любимого! Старая «Волга» стояла на прежнем месте. Несмотря на облака, нагрелась она здорово, и садиться пришлось в раскалённую машину. Ехать было недолго. Фотографии уже поджидали меня, а горел завод ЗИЛ, как стало известно из интернета. Тем же вечером я отправился на неспешную вечернюю прогулку. Тоже должна пойти на пользу! Обычно маршрут проходил мимо большого оврага, и его крутые уходящие вниз склоны тоже немного напоминали горы. Когда-то я любил гулять вечером по набережной. Белые брюки, рубашка с короткими рукавами… На мне была, кстати, такая же одежда. Я ещё подтянут и бодр. Почти никакой разницы. Душа устала, только. Тихий выдался вечер. От сильного ветра, который беспокоил у реки, не осталось и следа. Неспешно гуляли пары. На удивление, велосипедистов только было мало. Разъехались люди, наверное, кто на дачу, а кто и в Турцию. Нагулявшись, ближе к девяти часам я возвращался домой. Интересно, какая завтра будет погода? Жёлтый диск уходящего солнца ярко светил над Нахимовским проспектом, слепил глаза даже. Хорошая будет погода, значит! Позагораю ещё! Подходил к концу очередной день моего отдыха. Почему отдыха? Летом прерывались регулярные тренировки, ученики разъезжались кто куда, снижалась творческая активность. Да и вообще. Летом все отдыхают! Увы! Я ослаб в борьбе за существование и не отказался бы от полноценного отдыха у моря. Но пока об этом остаётся только мечтать. Довольствоваться приходится тем, что доступно, и надо сказать, что не сильно проигрываю оппонентам. Мне есть с чем сравнивать. Не буду лукавить. Конечно, хотелось бы пройтись с дочерью по набережным Лондона, о них сохранились тёплые воспоминания! А Венгрия! Тут и говорить нечего! Тут дорваться бы только! Вот уж где бы оттянулся! Страна хорошо знакома, язык не забыт ещё, руки руль удержат, наверное. А Лазаревское! А Новый Афон! Вот где горы так горы! Но нет. Не буду бередить душу воспоминаниями понапрасну. Вот, если вдруг удача улыбнётся широкой улыбкой, тогда составлю полноценные планы на будущее, а пока… Пока же я снова погружаюсь в бытовые заботы, которые оставил было у Коломенского. Они никуда не делись. Но передышку всё же я получил и с новыми силами намерен двигаться дальше к заветной цели после непритязательного отдыха в Москве, в двух шагах от дома.  12 июля 2015 года 71

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Александр ЗМУШКО г. Минск, Республика Беларусь Директор литературного кружка «Школа ЭФ» на базе форума «Эксмо». Участник литературного клуба «Экватор». Модератор форума издательства «Эксмо». Составитель и корректор альманаха издательства «Аэлита». Составитель сетевых сборников «Варвар с северных гор», «Космолёты и Бармаглоты», «Когнитивный континуум», «Поэзия Беларуси». Автор романа «Конкурс «Мисс Галактика» (АСТ, 2014) и 2 сборников малой прозы. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые.  Джаспер и Эмили  Рассказ  Джаспер был деревом. Он всю предыдущую жизнь мечтал быть деревом, и вот ему удалось. Он рос спокойно и неприхотливо, над обрывом, так что его корни едва ли не полоскались в облаках. В его зелёной голове свила гнездо какая-то пичуга, но, поскольку в предыдущей жизни он в зоологии не особо разбирался, то не знал, что за она. Но она так смешно говорила по утрам «Пень! Пень!», что Джасперу сразу же приглянулась. Листьев у Джаспера не было, одни только прочные иголки, а ствол – звонкий и золотистый, как и положено всякой порядочной сосне. Джаспер был своей жизнью более чем доволен. Здесь никогда не было сухо, а почвы, пусть её и не было слишком много, вполне хватало, чтобы уцепиться крепкими узловатыми корнями. Высоко-высоко вверху, как чёрные точки, парили птицы, изредка пробегал горный баран, а внизу, под обрывом, через клочья облаков, виднелся город: маленький, такой уютный и красивый, будто выстроенный из карамели и затвердевшей нуги. Джаспер помнил, что когда-то он жил в нём, но там было слишком шумно, бурно, вечно требовалось разговаривать и что-то решать – а Джаспер этого не любил. Здесь он тоже изредка беседовал: когда Ветер, живущий в пещере высоко по склону Горы, расходился не на шутку, то сосны скрипели и стонали – жаловались на жизнь друг другу, а то и делились сплетнями, или фантазиями про то, что неплохо бы им стать корабельным лесом, попасть в лапы лесника с топором, стать прекрасной стройной мачтой – и уплыть, повидать Чужие Края. Джаспер ни о чём таком не мечтал. Ствол у него был изломан десять раз, ветви раскинулись широко в стороны, а корни оплетали скалу, как крупнокалиберная паутина. Раз в году, как и положено, на нём зрели шишки, и он сбрасывал их вниз – может, где-то там, под облаками, на зелёных лугах и в тенистых балках, возле ручьёв, они и могли вырасти в самые настоящие красавицы, и получить шанс оказаться форштевнем, или килем, а то и носом прекрасного корабля. А ещё у Джаспера был друг. Это была маленькая девочка, которая нередко приходила и садилась поиграть у его корней, хотя родители ей это строго-настрого запрещали. Она тоже была из Города, и Джаспер, если напрячься, даже могу смутно припомнить её прадедушку – из той поры, когда он ещё был человеком. Поначалу всё шло хорошо. Время шло, ничего не менялось, да Джаспер и не хотел перемен. Он для того и стал деревом, чтобы иголки свободно полоскались по воздуху, по ветвям чирикали птицы, а корни могучим, долгим усилием вбирали влагу из земли. Но перемены были, они были неизбежны, и они всё-таки приходили. К Городу внизу провели широкую дорогу, и он запестрел палатками, и ларьками, и шатрами из дорогих отрезов ткани. Через Город проходили многие: Город рос, разбухал, как капля, но многие и уходили. Знакомая девочка – кажется, её звали Эмили – росла, и вот уже превратилась в нескладного большеносого подростка. Впервые Джаспер ощутил какое-то беспокойство: его устраивало, когда всё идёт, как есть, и пусть он и не хотел жить в Городе, но любил его таким, какой он был, и с раздражением взирал на разрастающуюся внизу опухоль – кривобокие, тяп-ляп домишки. «А что, если бы я снова родился человеком, то мог бы всё изменить?» – подумал он, но тут же отверг эту нелепую мысль. К тому же Эмили перестала приходить, и Джаспер медленно старел на своём утёсе, по- прежнему умиротворённый, хотя уже и не такой довольный. Но вот однажды кое-что изменилось – совсем. Джаспер впервые увидел эти клубы дыма утром. Они поднимались над степью, будто невиданный жёлтый пожар. Они загородили собой половину горизонта. Выползающее на него солнце, кроваво-красное по утрам, купалось в этой пыли. А затем пыль стала приближаться. И Джаспер увидел людей – крохотных, как муравьи, сердито настёгивающих своих низкорослых чахлых лошадок, со сморщенными злыми лицами, похожими на печёные яблоки, и сверкающими острыми шлемами. Они мчались и мчались, от горизонта к Городу, и им не было ни края, ни конца. А затем Город полыхнул! 72

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год С ужасом и яростью Джаспер смотрел, как огонь пожирает те уродливые постройки, которые он так не любил, и которые были так дороги ему сейчас. Огонь разливался, как вишнёвое варенье, которое он так любил в детстве. И тогда он увидел Эмили. Если бы у дерева было сердце, оно бы задрожало от восторга и боли. Маленькая Эми выросла! Настоящая красавица в платье, которое приходилось придерживать обеими руками, она мчалась по узкой тропинке, обдирая руки в кровь и сбивая башмаки. Поначалу Джаспер подумал, что она бежит к нему – что за нелепая мысль?! – но затем понял: чуть левее через пропасть был протянут верёвочный мост. Если по нему перейти, а затем обрубить концы… В руке у Эмили был зажат нож. К несчастью, к мосту вела не одна дорога, а целых три! И первые две уже заполнились людьми. Джаспер в гневе смотрел на эти плоские лица, горящие звериной похотью и злобой, на одежду, больше смахивающую на лоскуты рванья, на мечи, кривые и залитые кровью. Эми молча обхватила его ствол руками и закрыла глаза. Дыхание вырывалось у неё из груди с сипом, какими-то неритмичными рывками. – Вот и всё, – вдруг сказала она голосом маленькой Эми. – Прощай, дерево. И она разжала пальцы. Джаспер заревел. Поймав заплутавший в вышине ветер, он поспешно сплёл из его потоков смертельные узлы. Старая, хотя и не ветхая плоть издала душераздирающий стон. Да, он по-прежнему был крепок и могуч, и мог бы цепляться за жизнь ещё долго, долго – но не этого он хотел. Корни с противным визгом выдирались из земли. Вырывались и падали в пропасть камни. Столпившиеся у моста дикари в потрясении смотрели на это действо. – Он рос над обрывом, – тявкнул один из них. – Не выдержал своей тяжести. Боги забирают его. Он падает. Почти благоговейно они смотрели, как колоссальный ствол, перечертив голубовато-сизую хмарь, приземлился точно на площадку на той стороне. – О боже! – выдохнула Эмили. – Ты сделало это для меня, для меня, дерево?! Джаспер сердито зашумел ветром в ветвях. Более не тратя воздуха, она поползла. Прекрасные кринолины и шелка не предназначены для ползания по старому стволу сосны. Она изодрала локти и распорола юбку. Варвары, опомнившись, с улюлюканьем лезли за ней. Но ветви будто держали их, сучья лезли в глаза, ствол выскальзывал из рук. И когда она, дрожа от напряжения, ступила на твёрдый пятачок по ту сторону, дерево вдруг заскрипело. Нижние ветви подломились, и ствол, сделав грациозный поворот вокруг своей оси, с торжествующим стоном стряхнул с себя налипших на него, дикарей, как муравьёв, и медленно и величаво канул вниз. Падал он долго, очень долго – пропасть была таковой, что стука падения Эми не услышала. В безумии погони, в крови умирающего города, в отчаянии надежды ей почудилось: громадный ствол упал не просто так, он спасал её от убийц и насильников, и он же увлёк их за собой. – Он пожертвовал собой ради меня, – сказала разбитыми губами Эми. – О боже, какая безумная мысль! Но, быть может, её утешило бы, что Джаспер, пронзая облака и разбиваясь о каменную плиту внизу, ровным счётом ни о чём не жалел.  73

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных. С е р г е й Е с е ни н Поэзия принадлежит к народному воспитанию. В а с ил и й А н д ре е в ич Ж у к о в с к ий Анатолий ГОРБУНОВ г. Иркутск Член Союза писателей России. Лауреат Всесоюзного литературного конкурса им. Н. Островского с вручением медали (за книгу стихов «Чудница», 1975), Всероссийского конкурса, посвящённого 200-летию со дня рождения Г.-Х. Андерсена (грамота Королевского посольства Дании и Фонда «НСА-2005»), премии Международного конкурса детской и юношеской книги им. А. Н. Толстого. Награждён Знаком Министерства культуры РФ «За достижения в культуре», дважды лауреат премии журнала СП России «Сибирь». Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». Кос т ё р н а п ро т ал ин е Поэма Да с войны жестокой Не придёт отец… 1 От машин крылатых Зорькой умывался Кеша без ума. Он из родника, Жарко на полатях – Ветром утирался На дворе зима. Вместо рушника. То не вьюга свищет, По стерне колючей Самолёт летит, Бегал босиком, Кеша с неба ищет: По тайге дремучей Где отец лежит? Лазил с туеском. Гнула жизнь, как ветку, Дай ему морошки Но парнишка рос, Летняя тайга! Кончил семилетку – Улово – сорожки, Поднимай колхоз. Щавеля – луга! Тяжело народу, Лейся по берёзе Тяжело стране. Сладкое питьё, Кеша возит воду Коль в родном колхозе На хромом коне. Горькое житьё. Кеша землю пашет, Год послевоенный: Кеша сеет рожь, То падёж, то град… Под мешками пляшет – Высоко над Леной Аж в коленях дрожь. «Дугласы» гудят. В конюховой, в поле, В небе дяди «янки» В пасмурной избе Крепкий кофе пьют, Он мечтал о воле, Кеше «мериканки» О иной судьбе. К празднику везут: Красные ботинки Ой нужда-волчица, Дядям не нужны – Хватит лён ломать, Недра Бодайбинки Я хочу учиться, Золота полны. Я хочу летать! Всё-таки обутки… Земляки, простите, Он уже большой – Больше не могу: Курит самокрутки Или отпустите, В палец толщиной. Или убегу. Мать жалеет сына – Деревенский парень – Плохо без отца: Паспорта не жди. Хлебушко – мякина, Справку, будто камень, Суп – из мокреца. Бросили – иди… У реки широкой Ждёт отца юнец, Город неуёмный 74

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Встретил суетой: Звать Фаинкой. Из детдома. Человек в приёмной – О родителях – молчок. Тонкогубый, злой. Хмыкнул, глянул косо, Уводил в леса густые, Справку повертел: Где под крыльями зари – Значит, из колхоза На подснежники седые Убежал, пострел? Точат утро глухари. В нашей лётной школе Дезертиров нет, Целовались-миловались: На колхозном поле Дух от счастья замирал! Твой авторитет… Им старухи улыбались, Городские крыши Встречный свадьбу предвещал. Плавают во мгле, Выходной – на танцах буча, И снуют, как мыши, Хмель играет в голове. Мысли о тепле. Ухажёр, на всякий случай, Выручай, вербовщик, Прятал финку в рукаве: Ты у нас хитёр! Полночь – Я ли не забойщик? время «Чёрной Кошки», Я ли не шахтёр? В мире банды нет страшней! 2 – Мяу, мяу – под окошком. – Мяу, мяу – у дверей. Кто он был в колхозе? Леший. Только сунься на задворки – Зауголыш. Баламут. Моментально обдерут: В Черемховской шахте Кешу А рот вольют стакан касторки, Иннокентием зовут. В зад коленом поддадут. Дразнят местные девчата: У прохожих конфискуют Дылда, ленский водохлёб… Вещи вплоть до папирос. Если с чаем чаевато, Вякни – бритвой разрисуют, Хоть кого загонит в гроб. Заяви – отрежут нос. Чай не пил – какая сила? Подходи, кому побриться? Чай попил – совсем ослаб. Обретёте лучший вид! Жизнь юлой его крутила, Нас милиция боится, Город в тряпочку молчит. ……………………………………………… – Мяу, мяу – смерть потешат. Кто подонкам скажет: «Брысь! Брали жулики на храп. Как-то в праздники на Кешу Черемхово – не подарок, Ненароком нарвались. А сравни с колхозом – рай: И скрестились бритва Спину гни без перепалок, с финкой – Уголёк стране давай. Взвыл на кладбище скелет. Соревнуются шахтёры. Над испуганной Фаинкой Всё тут было – кровь и пот. Позади сверкнул кастет. Водохлёб за смену горы Тараторочка упала Антрацита выдаёт. В снег с разбитой головой. Ухарь с Лены бьёт рекорды, Финка молнии метала Удивляет каждый день. За девичий упокой. Ходит важно, смотрит гордо, Между трупов «Чёрной Кошки» Шестиклинка набекрень. Водохлёб ходил винтом – Белобрысый. Руки в шрамах. Искромсал бы всех на крошки, Шкеры модные на ём. Да послали за ментом… Зыркнет шалыми шарами, Как ошпарит кипятком. 3 С ним боятся парни драться, Только шикнет – бледный вид. Юридические снобы За него любая цаца Сыто гладят животы Выйти замуж норовит. И подходят к водохлёбу Узнают щегла по свисту! С точки классовой вражды. В ход пошли – помада, хна… Приглянулась рекордисту – Кто отец и мать? Тараторочка одна. – Крестьяне. Не растрёпа, не кулёма, – Экстремист?! Великоросс?! Каблучками чок-чок-чок. 75

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Сразу видно, что с изъяном. В зоне кум, краснее меди, Обнаглел, молокосос. Кровь соломинкой сосёт. – Что ж, в семье не без урода, – На барже преступник едет, Издевался прокурор. – Слух о нём летит вперёд… Девка – дочь врага народа, Полотенце у порога Кровью смыла свой позор. Расстелил ему блатной: А за тех советских граждан, Переступит – сломят «роги», Что безвинно полегли, Ноги вытрет – в доску свой. С пролетарским гневом жажду Гость в дверях слегка нагнулся, Супостату клок земли. С узелком в барак шагнул, Как рука его посмела Кирзы вытер, усмехнулся, Замахнуться на ягнят? В три погибели загнул: В общем, требую расстрела… Но вмешался адвокат. – Шапки снять, приехал папа! Зал окинул ушлым взором Ша! Не рыпай! Не базлай! И на цыпочки привстал. Кшикни с нар, Он, признаться, с прокурором Моржовый лапоть, Из-за шлюхи враждовал. У параши загорай… С виду – увалень и пышка, Да проворный на язык. Из-под «вышки» – видно сразу. Заменили парню «вышку» Не мужик – веретено: На урановый рудник. Восемь рях шутя размазал Иннокентий по этапу И бабёнку заодно. В «баню париться» ушёл. Где таких без белых тапок 4 Валят кучами в подзол… Мать в дорогу собирала, На барже преступник едет, Обнимала у ворот, В трюме – трупный запашок, Где слеза её упала – Кашель, потные соседи, Верба зыбкая растёт. Охи-ахи, шепоток. А на вербе алый чечет – Проворонили державу. Свил гнездо из трын-травы, При царе жилось – лафа. А под вербой ключ лепечет – Беглых цепи не держали, Весь, до дна, из синевы. Ни Курейка, ни Уфа. По утрам воды ведёрко В лагерях не рвали жилы, Набирает мать ковшом. А теперь, палёна мышь, Наблюдает чечет зорко Конвоиры окружили, За печальным существом. Никуда не убежишь. Кто тебя обидит, птица, – Даже ссыльный Вовка Ленин Кроме собственных птенцов? От царя имел оклад, Им бы только опериться Лебедей стрелял, оленей – И – прощай гнездо отцов. Мстил за брата, говорят. Убивается по сыну, Хлеб ему возили белый, От кручины сохнет мать: Каравай съедал за раз! – Потеряли руки силу, Ты сейчас попробуй сделай Видно, время помирать. Революцию у нас. Нить в иголку не продену, – Ильича угробил Ося, одряхлела, боже мой! Ад устроил на земле. Мне не надо, Кеша, денег, – Жаль, пожить не довелося Лучше сам явись домой. Нам при царской кабале… Обросло, кормилец, мохом Кеше сплетни надоели, Беспризорное крыльцо. Так мне худо, так мне плохо… Оборвал опасный трёп: Написать бы письмецо, – Доболтаете, Емели, Да науку не постигла, Наскребёте пулю в лоб. Жизнь в работе пронеслась: То овец колхозных стригла, Арестанты, арестанты – То в полях месила грязь. Оголтелый геноцид! Хлеба досыта не ела, Отпевают Русь куранты А теперь, когда он есть, Так, что небо дребезжит. Рвётся вон душа из тела: Был мне век, да вышел весь. 76

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Твой отец с врагом сражался, Издевался над парнишкой… Возвратился б он живым, Самуил ходил угрюм. Ты бы, Кеша, не скитался Водохлёб – король барака По окрайкам городским. Взял парнишку под крыло. Мёдом, что ли, кормит город? Дифтерит. Цинга. И драки. Можно славно жить и тут. Окна снегом замело. Или твой отбойный молот От мороза гасли спички. Интересней, чем хомут? Иней мёртвых серебрил. Как бы дружно вместе жили! На контрольной перекличке Обновляется село. Потерялся Самуил. Днясь мне крышу перекрыли, Пьяный кум скрипел зубами, В рамы вставили стекло. Беглецу проклятья слал, Дали дров от сельсовета – Перед стрижеными лбами Шибко жаркие дрова! Гром и молнии метал. На, мол, тётка Лизавета, От волнения картавил, Коль солдатская вдова. В лица брызгался слюной, Долго жить не обещаю, Зону на уши поставил Чую, Кеша, близок срок, На скатёрке ледяной. Как снежок весенний таю, Приказал окрестным, сука, Приезжай скорей, сынок! Самуила пристрелить, Наши Ленские угодья Отрубить по кисти руки Стосковались о тебе. И секретке предъявить: Если я помру сегодня, Если пальцев отпечатки Кто поселится в избе? В документах совпадут – Ой метели-снеговеи! Получай кошель крупчатки, Ой родные кедрачи! На штаны сукна лоскут. Будто огненные змеи Что ж, в семье не без урода, Вьются в зарево ручьи. Отыскались молодцы – Ветки в сизых серебринках Эта сволочь, шлак народа, На прибрежном тальнике. Мать продаст за леденцы. И катаются на льдинках Взяли след, айда на лыжах, Трясогузки по реке. Далеко ли «враг» уйдёт. Голый, тощий, еле дышит, День и ночь как путник вечный, В спину дунь – и упадёт. Ходит верба у ворот. Там, где жили эти гады, Кеша, Кеша, друг сердечный, От мальца до старика Слышишь, мать домой зовёт? Вырезали без пощады Далеко уехал Кеша, Озверевшие ЗК. Аж отсюда не видать… Водохлёб однажды летом Кума шилом завалил 5 И попёр гулять по свету: Батагай – Чита – Тагил… Тачку возит, брёвна тешет, Нашу Ленскую породу Встречь свободе стелет гать. Иннокентий не подвёл, Все мечтали о свободе, Он прошёл огонь и воду, Кроме «уток подсадных». Двести смертушек прошёл. Сколько в жутком огороде Через гари, через топи, Пожилых и молодых! Через весь российский крах Кто ослаб – вперёд ногами: До Москвы земляк дотопал, Закопают – не найти. Приютил его монах. Кто покрепче – убегали, Кеша чаем отпивался, Гибли мухами в пути, Над кассацией потел. Задирали их медведи, Быстро Сталин разобрался Хоронил водоворот… И помиловать велел: В зоне кум, краснее меди, Кровь соломинкой сосёт. – Щеголяй с носка на пятку, Кума тешили цыганки, Жизнь дарю тебе, чалдон… Куму пол в уборной мыл Видно, Осе за ухватку Сын еврея и славянки – По душе пришёлся он. Молчаливый Самуил. Что в империи творится, Забавлялся в кошки-мышки Сталин, видимо, не знал? Распоясавшийся кум, Только стоит надломиться – Вожжи выхватит кагал. 77

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год По ковру прошёлся грустно, – Мы, считай, живём в раю, С рукава пылинку сдул. От зерна трещат амбары, Жизнь страны в родное русло Знамо, техника в строю! Ненадолго повернул. Председатель – башковитый, Песни молодости, где вы? Тут родился он и рос. Старость – сам себе не рад: Проножённый, тёртый, битый – Давят справа, давят слева, От разора спас колхоз. Волю дай – и умертвят. С нами вместе на копыта Сколько пламенных династий, Он хозяйство поднимал. Сколько пламенных имён… Обойдёмся без гранита, Мудрый вождь за годы власти Ни к чему нам пьедестал. Очумел от похорон. Наша память – не солома, Не горит и не гниёт. *** Не стесняйся, будь как дома, Огороды, огороды: Выпьем, братка, за прилёт. Лагеря – сплошная жуть. Что не сеешь и не пашешь, Кеша, радуясь свободе, В этом нет большой вины, Был растерянным чуть-чуть. Боевые руки наши Почесал в затылке парень Всюду, видимо, нужны. И подался на Донбасс, Рвался в небо, стал шахтёром… Где казачки топят бани Человек трудом крылат! И в ушатах бродит квас. Расплескался над сугробом Перламутровый закат. 6 Птицы небо раскружили. И, умытые грозой, Дождик, лейся! Дождик, тенькай! Прошлогодний лист прошили Обгоняй, струя, струю! Иглы травки молодой, Горожанин Иннокентий, Детвора в лапту играет. Помнишь родину свою? Шутки. Хромки перебор. Или ты забыл на воле Иннокентий вспоминает Хлеб с мякиной пополам? На проталине костёр. Собирал колосья в поле Где, обняв от горя ёлку, И толок по вечерам. Скрёб ногтями по корью С детворой копал саранки, И оплакал втихомолку Ел сосновую балонь, Безотцовщину свою. Знал укромные полянки: Иннокентий вспоминает Сплошь в маслятах – не воронь! Шахту, угольный забой. Время к солнцу повернуло На груди его сверкает Окна хмурого села… Орден славы трудовой. В роздымь тракторного гула Благородный знак Отчизны Ива прутики вплела. Иннокентию под стать! От стерни, от свежей пашни Я достиг зенита жизни, Дух струится нутряной. Я домой вернулся, мать. Вспомни, Кеша, день вчерашний, В лакированных обутках Вспомни клячу с бороной. По Алымовке идёт. Вспомни прялки, посиделки, Где вы, шторы в незабудках? Вдовьи песни матерей, Где ты, радуга ворот? Ядовитый чад горелки, Колобродит ветер свежий. Скрип закурженных дверей… Вот ограда. Вот крыльцо. Губы дрогнули у Кеши, Нынче вслед за реколомом, Затуманилось лицо. Встречам радуясь светло, Мать, твой сын с пути не сбился, Иннокентий с первым громом С правдой в прятки не играл, Посетил своё село. Столько лет он торопился, Шёл к тебе… и опоздал. – Земляки, здорово были! На ступеньках лапки хвои. А глаза от слёз – в дыму. На двери висит замок. Те, кто Кешу не забыли, Только – сердца перебои… Сердцем тянутся к нему. Только – горечи комок… Тары-бары растабары. 78

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Александр ШЕРСТЮК г. Москва (Зеленоград) Член Союза писателей России, Международного сообщества писательских союзов и Союза журналистов России. Редактор, автор переводов, статей, вступлений к книгам, рецензий. Автор 7 книг стихов. Заведующий отделом публицистики журнала «Северо-Муйские огни».  « Се б е не р уко т во р ный мон у мен т …» Графоману Ведь всё равно, пытайся не пытайся  бросать, но, как сосед твой за стеной,– Какими б розгами, как больно б ни хлестали, глядишь, опять, как клопик, насосался,– надейсь на розу золотую* ты. ты так же звякнешь в творческий запой. И вновь и вновь над новыми листами  руками комкай клочья темноты. Но только так над скромною могилой,  где неизвестный миру спит поэт, Ни критику не верь и ни коллеге. воздвигнешь ты пусть небольшой, но милый Равно клюют – хорош ты или плох. себе нерукотворный монумент. Любой коллега в сущности калека. Поэт себе. Другим – искатель блох. * В одноимённой повести К.Г. Паустовского – образ кропотливого  многолетнего труда для достижения желаемого результата. Тем более не верь любым тетерям непосвящённым. Хоть самой Москве. Она-то ведь твоим слезам не верит. И ро н и ч е с к и й в з г л я д в б у д у щ е е Взаимно плюнь. И разотри в тоске.   Всё будут делать автоматы, Молчанье – золото? Так что ж не промолчал тот, в любом нас деле замещать, кто эту «мысль», в кавычках, изобрёл? пилить, полоть, точить, тачать, Быть может, он потом жалел об этом часто на бутерброд икру метать, и гнулся за упущенным рублём?.. стол самобранкой накрывать,  вареник в брюхо подавать Дар божий, говорят... Знать, одарённым (не бойтесь подавиться, что вы, дано вокруг подарками сорить? он предварительно изжёван), Стократ имеет право миллионам кормить, поить и одевать. любой отдать своё. Не запретить! Вот-вот, глядишь, стишки стучать займётся автоматный гений, Все гении – большие графоманы. займясь пожаром вдохновенья Манила графов страсть грызть перья и корпеть. из электронов и ионов, – Хотя могли б всю жизнь на Ясных млеть Полянах в секунду строк до миллиона и в Болдинах балдеть, а не потеть. (читать их сами лишь успеют).  Но где стихи, там чувства спеют, Слова святы уж тем, что их в начале уж тут-то некуда деваться, Бог произнёс. Ты тоже не молчи! на них нахлынет вдруг влюбляться, Хоть ты не Бог, но для миров молчащих друг друга в рощах догонять, ночами с лампой буквочки ищи. а там – научится рожать  себе подобных авто-мать... Своих миров. В которые впелёнат Всё будут делать автоматы. ты был один. Другие не поймут!  Вдыхал их мрак и их настой палёный, Всё будут делать автоматы? и пыль глубин, и круговертей муть. В любом нас деле замещать?  В любовном деле замещать? Ты расскажи о них всё без утайки. Ну нет! Позволим им любое, Откройся. Заголись. Бумаге нипочём. но не поступимся любовью. Читать не будут пусть – будь откровенен так ей, Любить по-прежнему вручную как перед личным лечащим врачом. мы будем. В этом деле – ну их!  Там, где отцы не знали лени, Пускай твоё горенье непонятно, векам пещерным не изменим – твой свет полночный на кресте окна в добыче трением умелым соседу за стеной с суровым взглядом, – огня в пещеристых телах. «Зато не пьёт!» – сразит его жена. Коль дело доблести и славы –  труд в рамках милой нам державы, И если вдруг однажды так случится, то будем милых нам держать придёт сомненье: мол, чем к синеве с геройством – кнопочки те жать небесной плыть, не лучше ли синица... – у них, что вызывают «ах!». ты не поверь опять. На этот раз себе. А автоматам штучку вставим 79

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год такую, что, когда в них пламень С е рг е й Е с е н и н , 1 9 1 6 - 1 9 1 7 , любовный разгорится, – вмиг, сказ о чудесном спасении за полсекунды до оргазма, стальные ножнички бесстрастно бесстыдству сделают чик-чик. Захотели отрока Сергуню построить, призвали Сергуню в строю постоять А нам из прочих наслаждений за Россию-матушку, за Царя-батюшку. труда ручного, без сомненья, то подойдёт ещё уменье, Привезли Сергуню то мастерство без мастерка, в Царское Село, где, пальцами верша верченье присвоили высокое воинское звание у седовласого виска, «ефрейтор», как у скрипичного колка, дали номер учётный: 9999. мы струны наших отношений с нахальным новым поколеньем Чтобы знал, что стоять начнём, пока тверда рука, надо браво, как эти девятки – натягивать до исступленья. голова к голове, грудь колесом. Оцифрованный поэт Кистепёрые Царскосельского военно-санитарного поезда  носилками переносил А кто такие художники? стоны раненых, ругань, бред. А кто такие поэты? О, это те, кто похожи А в редкие часы отдыха не на богов или мэтров. круглым почерком, а ближе, пожалуй, к чёрту, как в стручках горошек, сродни непутёвому ветру, писал в тетрадку раз пишут, когда припрёт им, зарифмованные с грустью на скатертях и манжетах отчаянно русские и кляксят холстину дивную. пейзажи. И хоть их ладони твёрдые – как слякоть, они неучтивые, и краски их густотёртые. Но командовал поэтом Совсем ни один не воспитан, полковник Ломан, хотя и учились где-то. говорящая, но всамделишная фамилия. Вот, например, Уитмен – да им проститутка воспета! Он убедительно просил Есенина И сам был к тому ж небритый перейти на формат «ода», и пусть не носил морковку, ведь слушать-внимать но что за пример он выдал будут Царица-мать тому, кто носил морковку! и прекрасные царевны. Нет, нет, народ непонятный художники и поэты, От такого пожелания все, как один, паяцы, пейзажист был сломан – от слова «худо» при этом. у него случился И если искать сравнение, приступ аппендицита. на что они больше похожи, – пожалуй, на латимерию – Вырезали. Дали зарубцеваться. чудовище невозможное, Снова вызвали на ковры. что хоть и должно было вымереть И снова намёка не понял деревенщина... ещё в допотопную эру, но всё ж до сих пор этот выродок Так попал в штрафбат – живёт в океанах мира из Царского села под Могилёв и экземплярит изредка. (тоже неслабое название) Так вот, эти все художники – закодированный как кисти, а также пёрышек – непробиваемо счастливыми девятками, они пережиток прошлого. как в Новой вите у Данте, Они, как и зверь латимерия, солдат. такие же кистепёрые и не вымирают тоже. Но тут в Петрограде учинилася буча, Праздники боевая, кипучая, бунтовщики – ба-бах! – Праздник женщины – крик новорожденного. взяли мосты и телеграф. Праздник художника – ладный мазок. Праздник поэта – точное слово. ...и Их Императорское Величество Праздник огня – ожог. от Есенина отреклись.  80

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Алексей БОРЫЧЕВ г. Москва Член Союза писателей России. Кандидат технических наук. Лауреат литературной премии Арсеньева (журнал «Литературный меридиан», номинация «Поэзия», 2013). Награждён литературной медалью «А. С. Грибоедов», дипломом «За верное служение отечественной литературе» (СП РФ). Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». Из но вых с т их ов В о т т а к п р о х од и т в с ё … На листья, на листы календарей – На мир, ветрами скорби оглушённый. Вот так проходит август. Вот так проходит всё… Но так ещё прозрачны небеса, И снова зимний Аргус Так глубоки их мысли, темы, чувства, Нас погружает в сон. Что наполняются слезой мои глаза, Хотя в душе всё выжжено и пусто! Но если бы лишь зимний. Но если бы лишь сон: И светлая сентябрьская свирель Я стаей снега синей Лучистые с небес играет гаммы, В былое унесён! Смущая ими давний мой апрель. В огне осеннем – сердца панорамы! Знакомый дыма запах. И детства яркий свет. Иди на север, запад… Ид т и к ог н я м … Былого мира – нет! Ничем невыразима эта боль. Его давно не стало. Да-да, я знаю – так порой бывает: А был ли он тогда, Быстрее пули счастье убивает, Когда все дни устало И чья-то жизнь играет смерти роль. Тянулись, как года.  В печах души остыли угольки, И каждая минута И хлеб добра испечь мы не успели. Вмещала целый день, И нет ни сил, ни даже малой цели. Влекут к себе ночные огоньки, И важной почему-то  Казалась дребедень. И мы идём на свет, о Боже мой, Мы столько в темноте ночной блуждали, Не спрашивай… не помню… Что позабыли радостные дали, Не важно – не был… был… И наслаждались этой вязкой тьмой!  Паркет лучистых комнат… Идти к огням… куда! И свет ли это? Быть может, это снова та же тьма, Мой Бог, Кривляется, бездушна и нема, я всё забыл!.. Дразня предчувствием другого света… Сентябрьская свирель С в е т я щ е е с я в ре м я … Когда поёт прощальная свирель, Светящееся время со мною говорит Играет осень пасмурные гаммы, О сказке сентябрей, сверкающих и горьких, Ко мне приходит солнечный апрель, О том, что в небесах сгорел метеорит Преображая сердца панорамы. Веселья, и тоска уселась на пригорке. Глаза её грустны, и смотрят в пустоту, И вижу я не зори сентября, В болото серых дней, заброшенных, пустынных. Не грустную задумчивость лесную, И, глядя на неё, я чувствую тщету, А как сияет майская заря Как чудеса в сердцах, подобно льдинкам, Сквозь мглу, стынут. где позабыл свою весну я, А сонная тоска мотает головой, И волосы текут сентябрьским листопадом, Сквозь призму отошедших в память лет, И мир, такой смешной, нелепый и живой, Которая навеки потускнела, Становится как дым печей земного ада. И потому я блёклый вижу свет, Светящееся время вдыхает этот дым, Струящийся нелепо и несмело Вздыхает тяжело и кашляет надсадно…  Но все, кто был с бедой – уходят от беды. В просторы тихой осени моей, А кто – с победой был – берут беду обратно… Молчанием полян заворожённой, 81

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Татьяна ТЕТЕНЬКИНА г. Калининград Член Союза писателей России. Лауреат областной премии «Признание», ряда международных поэтических конкурсов, в том числе Международного конкурса поющих поэтов «Зов Нимфея» (2010-2013). В 2013 г. стала обладательницей Гран-при этого конкурса и лауреатом Гомеровской премии. Дипломант I Международных игр «Поэтический Олимп». За работу в жюри международных поэтических конкурсов присвоен сертификат Российской Академии литературной экспертизы имени В. Г. Белинского «Литературный эксперт III категории». Награждена Почётной грамотой Правления Союза писателей России «За активную работу в современной литературе». « В к а ш т ан ов ой с т р ан е…» З в е з д оп а д А на самой верхушке яблоки  Птицы с жадностью доклюют. Воздух щекочет ноздри, Лето исходит соком, Август роняет звёзды П ре рв а н н ы й п о л ё т Из глубины высокой.   Конь крылатый под седоком – Я протяну ладони – По-над травами по лугам. Ну же, вон та, большая... – Ах, зачем ты его – кнутом? Мне подмигнёт бездонье, По ногам его, по ногам? Счастья не обещая. Чем тебе навредил он, чем?  Твою ниву не истоптал. Небу, в пылу стараний, Так зачем ты его, зачем?.. Нет никакого дела, Конь умчался. Седок упал. Сколько моих желаний, За околицей день погас. Не долетев, сгорело. У заката красны края... А коня-то звали – Пегас. А наездницей была я. П ос м от р и …   Посмотри – Помнишь?.. трава в росе продрогла,  А рассвет похож на пастилу, Ты пришёл как рок, как неизбежность, Вдалеке сужается дорога, Все мои сомненья сокрушив. Превращаясь в тонкую стрелу. Я в тебя переливала нежность  Посмотри – Из своей пылающей души. луна ещё на небе, Долетели мы почти до Бога – А из солнца луч уже блеснул, Помнишь тот сжигающий полёт?.. Белый ангел – или белый лебедь? – Ты на рану в сердце от ожога Нам крылом из облака махнул. До сих пор прикладываешь лёд.   Лёгкий ветер взялся ниоткуда, Разбудил листву для встречи дня... *** Посмотри – В каштановой стране кругом так много чуда! – Соскучились по мне, Почему ты смотришь на меня? И я туда сегодня улетаю,  Но блеск холодных рос И трепетность берёз Метаморфозы Я в памяти с собою забираю.   Дождь по лужам пустил кораблики – Мне в том краю чужом Значит, будет он затяжной, Они напомнят дом И в саду, где созрели яблоки, И то, что я обязана вернуться. Ветер носится, как шальной. Здесь было счастья горсть,  А там, где ты лишь гость, Вот и лето прочь. А, казалось бы, Со счастьем можно вовсе Столько жара в нём, столько сил! разминуться. Но без ропота и без жалобы  Август осени уступил. В каштановой стране  По звёздам и луне Пусть напляшется, накуражится, Найду обратный путь Чуть похожая на весну. На всякий случай, Скоро бабьим платком повяжется, И в день, когда тоска Пряча раннюю седину.  Взвихрится у виска, Уплывут пузыри-кораблики, Отдам себя во власть Ветры зимние запоют, Небесной кручи. 82

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Сергей ШИЛКИН г. Салават, Республика Башкортостан Шилкин Сергей Васильевич родился 29 марта 1954 года в городе Салават. Окончил Ленинградский технологический институт имени Ленсовета. Публиковался во многих журналах и альманахах. Дипломант II международного конкурса переводов тюркоязычной поэзии «Ак Торна», обладатель специальной награды – «Диплома министерства культуры Казахстана» за перевод казахских поэтов, финалист VI Республиканского конкурса поэтического перевода 2014 (г. Уфа), лауреат премии литературного журнала «Сура» в номинации «Поэзия» за 2013, победитель конкурса «Лучшее стихотворение 2012 года», проводимого еженедельником «Истоки». « Я лю блю Л ени нг р а д, н и н а ч то не вз ир ая !» Таверна А я в саду сажаю груши,  Стихи пишу в дни лютой стужи, Жизнь познавая не с обложки, Пророча – чтоб умирить души – Мы ели щи из общей плошки Без всякой магии таро. И в знаменитой «Техноложке» Зубрили нудный сопромат.  П и т е р - Л е н и н г ра д Был за ЛИИЖТом бар «Таверна»,  Стоявший со времён Жюль Верна. Мы беды не боялись и злого недуга. В нём было сумрачно и скверно – Было весело нам. Но бывало и туго. Нас окружал отборный мат. От судьбы – с ней играя в её карамболи –  Принимали удары, сжав зубы от боли. Мы пиво свежего увара Собирали в столовых от хлеба обрезки. Пивали в сумерках пивбара В стенах «Спас-на-Крови» изучали мы фрески, И с нами вождь из Занзибара Засиявшие с лёгкой руки Васнецова Едал сушёных карасей. Неземным отражением Лика Отцова.  Разобраться пытались мы в старых иконах. И, невзирая на простуду, До общаги мотались в трамвайных вагонах. Кричал – мол, вечно не забуду Тротуары вдоль «конок» гранитом брусчаты. И расскажу всем в Удагуду, Мы к себе и друг другу не знали пощады, Как жил я в лучшей из Рассей!  Проводя на идейных ристалищах битвы- Блуждал я днём по барахолке Были споры острее, чем лезвие бритвы. С Анжелой Дэвис на футболке. День – на фронте учёбы, а вечер – на личном. К ночи, снимая зубы с полки, Жили в доме, который был раньше публичным В гранит науки их вонзал. (Посещаем он был и купцом и князьями) –  Мы в нём годы свои коротали с друзьями. Не думалось о жизни бренной. Пили водку, туда добавляя «бифитер». По моде – твистомаккаренной – Ленинград называли мы ласково – «Питер». Стирал я «манкой» изопренной Каждый день признаваясь в любви Ленинграду, В ДК замызганный танцзал. Ощущали душою свой Крест, как награду…   От вихря быстрого круженья, Эту жизнь мы смели, повинуясь «дуркому». Ко мне прильнув, девчонка Женя Всё сегодня не так. Нынче всё по-другому… Впервой мужского напряженья  Порыв познала – хоть кричи! То же самое, вроде, но всё же иначе.  Справедливость свернулась в спираль Мы с ней бродили в выходные Фибоначчи. Через задворки проходные. Не звучат больше знойные речи Руматы. Мосты дремали разводные, Всюду чуждый язык, стран чужих ароматы. Как знак белеющей ночи. Неподвластные запахам рынка Сенного, Позабыв про закон притяженья земного, Пришла пора – учиться боле Рвутся с привязи в небо чугунные кони. Заботы нет. По Божьей воле, Спят бомжи в тупике в проржавевшем вагоне. Отметив финиш в «Метрополе», Их права не учли ни законом, ни биллем. Мы разбежались по стране. Право их – лишь гордиться сияющим шпилем. Под полами соборов – цари и царицы. Прошли тревоги и усталость. По подъездам валяются грязные шприцы. Нам за труды с лихвой воздалось. Напевается бездной мотивчик ехидный. Лишь Женька милая осталась Нас слепят купола позолотой алкидной. На Петроградской стороне… Те же страсти, что видели Брейгель и Кранах. Злость и алчность – в пудах, Взвилась эпоха без подпруги. милосердие – в гранах. Умыл – кто поподлее – руки. Боль пронзает меня, душу мне раздирая… А кто-то кровь пролил за други.  В подлунном мире всё старо. Я люблю Ленинград, ни на что невзирая! 83

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Владимир ТАРКОВСКИЙ г. Челябинск Родился в 1986 году в городе Челябинск. Окончил гимназию, где на протяжении семи лет занимался в литературной студии Константина Сергеевича Рубинского. Учился на факультете журналистики в Южно-Уральском Государственном университете. Стихи пишет с четырех лет. Лауреат общественного благотворительно фонда «Новые Имена». Лауреат первой степени одиннадцатых литературных Каслинских чтений (2012). Шорт лист четвёртой независимой поэтической премии «П» (2012-2013). Публиковался в поэтических альманахах «Город поэтов», «На глубине», антологиях «На достаточных основаниях», «Красными буквами», журналах «День и ночь», «Белый ворон», «Вещь». В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. « Ко г д а п ро йд ё т в ес ь д ым …»  Завершение речи Ни телу в частности, ни телу в целом, Здесь без названий видится вполне  1 Всё целостным: один немой поклон, Не трогай пустоту за рукава, Второй немой поклон, два быстрых взгляда Не заходи чуть глубже, чем по пояс, И разошлись, какая же отрада Послушай страх – оно того не стоит, Не зная слов пройти на свой балкон, Бог очень долго всех нас покрывал.   Стоять курить в неведомой тоске, Иди, люби, иди, сойди с обрыва, Отбросив все вопросы мирозданья, Любить не пошло, падать не грешно… И в сотый раз, зачем, не понимая, Что, не влюбился? В пропасть не сошёл? Ненужное пульсирует в виске. А зря, а зря, смотри каким курсивом  Пошла прожилка к шее от виска, Прозрачен стал ко лбу прилипший волос, О рл ы у в и д я т д ы м  В такие игры не играет космос, Когда пройдёт весь дым, орлы увидят свет – Он просто ждёт, он знает, что близка Без пафоса сказал, нас так учили в детстве,  Немая участь всех твоих наречий… Но снежное перо спустилось, как ответ: Поворотись – там всё подметено Здесь минус тридцать шесть, Невидимой рукой, а сквозь окно мне двадцать восемь, если  Кровоточащий проникает вечер. Разрежет выдох зим застекленевший луч,  И новые птенцы не станут опереньем, У лимфы нет ни шанса, пустота Волью весь антифриз в себя, и полечу, Пожрёт весь дом, весь мир и много боле, Скорей всего, что вниз, И если ты не спрячешься, доколе скорей всего, что с теми, Наступит ночь – Его не снять с креста.  Кто щедрый был и злой, кто пил без оговорок, 2 Кто пьяный свой базар, глотнув, не фильтровал, Так много слов, но так оно не будет, Кто за оклад не свёл своих татуировок, Молитва литру – чёрная дыра, Спиной ловил рассвет, а спать шёл на вокзал.  Ночь пронеслась, а где она была, О, это о любви стихи, моя родная! Тебе неясно, потому как люди О страсти без ночей, о пыле без утех!  О том, что мотыльки не только так сгорают, Её вдыхали, спящие и не, Как бы в красивом и как бы вообще стихе. Она вся в них, смотри, какие лица –  Остервенели воры и блудницы, О том, что и душа уместней всех уместных Убийцы речи, ставшие вдвойне Рассказанных тут слов, аллюзий пошлых без,  О том, что Бог всегда гораздо интересней, Сильней теперь в твои стучаться двери. Чем сто катренов про сочащийся порез, О нет! О нет! Не примыкай к «глазку»!  Та жилка, что прилеплена к виску Про унисон сердец, про рай в сырой палатке, У них отсутствует, они как будто звери Про вечные круги от камня на воде,  Про ангела, крылом смахнувшего осадки За звукоряд цепляют звукоряд. Вечерним летним днём, как знак тебе и мне. Ты продал всё, что как-то изъяснимо,  Когда пройдёт весь дым, орлы увидят свет – У самого уже пошла курсивом Без пафоса сказал, но лгу неотвратимо… Не жилка, а подкожная змея.  «Кем быть хотел, не стал…», – Теперь пиши отказ о том, что слово писал я в десять лет, Тебе даровано, о том, что сам язык Откуда этот страх? – так из лесу вестимо.  Стал чужд и немощен, затем как он привык Когда пройдёт весь свет, орлы увидят ДЫМ, Перебивать катреном Богослова. Гортанный хрип сойдёт с правдивых, гнутых клювов. 3 О, это вещий сон! Очнись мой блудный сын! Названья нет ни небу, ни земле, Корабль над землей, Ни мошкам крохотным, роящимся над телом, Качается каюта. 84

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Олег СЕЛЕДЦОВ г. Майкоп, Республика Адыгея Родился в г. Бодайбо Иркутской области (1967). Член Союза писателей России. Лауреат Каверинского международного литературного конкурса 2012 года. Публикации в журналах: «Москва», «Наш Современник», «Дружба народов», «Молодая гвардия», «Юность», «Литературная учёба» и др.; газетах: «Литературная газета», «Российский писатель», «День литературы», «Литературная Россия» и др., участник форумов молодых писателей России (2001, 2004), член Союза журналистов России, автор 8 поэтических сборников и 7 книг прозы. В 2005 году еженедельником «Литературная Россия» включён в число 50 ведущих писателей Южного Федерального округа. Включён в список лучших русских писателей 21 века на сайте «Российский писатель». Награждён орденом Преподобного Сергия Радонежского 3 степени и медалью Сергия Радонежского 1 степени Русской Православной Церковью. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. « Со лью сь д уш ою с пе с н ей жу р ав ли ною …» Журавлиная песня Я же с золотом связан особо Опять весна. И мне всё чаще видится, Древней ниткой таёжной реки. Когда гляжу на журавлиный клин: Сказкой бабушки, трепетным словом, Во льдах Витим, на плёсах белорыбица, Ядом некогда близкой руки.  И рвёт гранит свирепый баргузин.  Нас связала незримая сила – Сольюсь душою с песней журавлиною, Крепость мшистых Витимских камней. И улечу в глубоком забытьи И ещё неоткрытая жила Вытекает из жилы моей. В глухую даль, таёжную, старинную,  Где Ангара, где Лена, где Витим. И пока её не застолбили,  Рано смертью грозит вороньё. Ах, как хочу я к ним сейчас приблизиться, Золотая столица Сибири – Коснуться сердцем ледяных седин. Непростое богатство моё. Здесь обо мне вздыхает белорыбица, Здесь ждёт меня паломник баргузин. Болезнь Видение Я заболел. А может быть, предчувствия Томят мне сердце безнадежною тоской. Мне вчера примерещилось вечером, Который год в неизмеримой грусти я. Было тихо, закат отблистал, Ответь мне, друже, что стряслось с моей душой?  Может, юность бездарно-беспечная, Напрасно степь глаза ласкает клевером, Позабытая, может, мечта. Напрасен лютиков хмельных кордебалет.  – Мой добрый друг, ты болен русским Севером. Там, на шумной расцвеченной пристани И от болезни той, увы, лекарства нет. Беззаботный пока мальчуган  Открывает бутылку игристого – Но ведь гольцы не оскудели кедрами, И вино разливает в стакан. Припасть бы к ним, и может, боль моя пройдёт?  – Мой добрый друг, тайга, как прежде, щедрая, И смеются наивные мальчики, Но не тебе быть пьяным от её щедрот. И грустят неизвестно о ком.  И уходят речные трамвайчики, Не мучь себя мечтой о возвращении. Салютуя прощальным гудком. Лекарства нет, мой друг, есть только приговор:  Забудь Сибирь, распни себя в забвении, Подождите, куда ж вы уходите, Среди морей и рек безудержных, и гор.  Я же тоже ведь русский мужик. Здесь хорошо. Вглядись, вдышись и вслушайся. Но не слышат меня пароходики, Живи как все, и пропадёт твоя печаль… Опоздавшего ровно на миг. Смирился я, но в васильковых лужицах Мне всё же чудится брусничневая даль. И скрываются в далях таинственных, Там, где золото и бирюза. Лишь стою я, как прежде, на пристани, Р од и н а Заливая туманом глаза...  Я постепенно забываю родину. Всё пригрезилось, всё померещилось. Цветы багульника не снятся мне в ночи. Ночь спустилась, вернула покой. Ворчу на жизнь, считаю, сколько пройдено, Только рядом какая-то женщина И затупил свои картонные мечи. Горько плачет, склонясь надо мной.  Не пробудить таёжными рассказами Мне холодок, бежавший часто по спине, И снег с мехами, в копоти чумазыми, З о л от о Увы, увы, уже давно не нужен мне.  Говорят, будто золото губит. Я позабыл Витимскую мелодию. Будто манит к себе, как магнит. На чердаке моя гитара молча спит. Тех, кто блеск его сказочный любит, А родина? Она, как прежде, – родина! Тех, кто звоном его дорожит. Она, как прежде, любит, помнит и простит. 85

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Анатолий КРЫЛОВЕЦ г. Ровно, Украина Родился 20 февраля 1961 года в с. Городище Корецкого района Ровенской области. Кандидат филологических наук, доцент. Преподаёт в Национальном университете «Острожская академия». Отличник просвещения Украины. Автор восьми поэтических сборников. Лауреат всеукраинской премии «Благовест» за поэтическую книгу «Моя вселенская временность» (2008), областной (ровенской) имени В. Полищука за сборник стихов «Поэзии взаимное чувство» (2013). Член Национального союза писателей Украины. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. « Х ме ль от ш ум и т, у тих н у т з ву ки дн я …» *** N* *** А за похмельем снова хмель В борьбе с собою упадём Разлился всюду. И я, и ты. Ты из каких пришла земель, В ловушке рая мы вдвоём. Девчонка-чудо? И не уйти   Свою невинность отдала, От рук твоих, от губ моих, Покорна страсти. От света глаз. Душа моя, ты не пила И столько будет на двоих Такого счастья! Любви, что нас   Без осторожности оков Теченьем бурным унесёт, Сжигали чары. Сольёт черты. И я познал тогда: любовь – Никто тогда не разберёт, Сестра пожара. Где я, где ты.   Ты в райском гибельном огне Прольётся нами звёздный дождь, Со мной горела… Наступит штиль. Вселенную дарила мне – Пока же не сдавайся – до Не только тело. Последних сил.  А я всю жизнь прожить ведь мог  Вдали от рая. *** Готов весь мир сложить у ног, Хмель отшумит, утихнут звуки дня, Но мало – знаю! Погаснут тостов золотые блики,  Обступит одиночество меня  И душу будет рвать мою до крика. ***  Вспоминай мои руки. Дам разгореться адскому огню В мыслях вся, как река, И чувству, что всю жизнь со мной боролось. Заплыви, ведь разлука Тебе я запоздало позвоню Наша длится века. И тихо протяну несмелый голос.   Ну а я вспоминаю Звенит так тонко голубой хрусталь! Твой напев, карий смех. Как сладок голос – тот, который губит. Как я жадно желаю И плавится мембран холодных сталь, Света наших утех! И губы жарко дышат прямо в губы.    *** *** Мысль изреченная есть ложь. Разве нужно нам называть то, Ф. Тютчев Чему нету в душе границ?  Вдохновляешь – я вмиг крылатей Правда – жёлтые травы и крик журавлиный. Быстрых птиц. Возвратилась листва снова в лоно земли.  Я туман-молоко пью из чаши долины, Слово может лишить всех сил, а Мне осенние тени на сердце легли. Попадёшь, – и нет высоты.  Суждены если птице крылья – Осень – женщина. Видишь, стекают слезинки? Пусть летит. Забирается холод ей в душу, под шаль.  Лето бабье намокло. Дрожит паутинка. Защитит свечу в непогоду И высокая, светлая длится печаль.  Пусть твоя и моя ладонь. Сколько лишнего шума по жизни мы носим! Пронесём через все невзгоды Суть постигни её. Слышишь: плачет трава? Наш огонь.  Мне очистила жизнь молчаливая осень.  Правда вся – только в чувствах. Слова – лишь слова… Перевод с украинского Павла Кричевского 86

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год Сергей МИХАЙЛОВ г. Пермь Сергей Алексеевич Михайлов родился в 1973 году в г. Пермь. Окончил филологический факультет Пермского государственного университета, филолог. Член городской поэтической студии при Союзе писателей России. Публиковался в альманахе «Литературная Пермь», в литературно-художественных журналах «Подъём» (г. Воронеж) и «Новый Енисейский литератор» (г. Красноярск), а также в коллективных поэтических сборниках г. Пермь. Автор книги стихов «Лирика». В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. « Я в иж у м ир , з а бы ты й по не в ол е… » З а п а х ос е н и На Каме Пахнет арбузами осень. Валерию Макарову Жар от рябин в октябре. Ветром потрёпаны косы Мне нравится на камских берегах, Ив и берёз на заре. Где сосен шум, искать покоя… Сбегу из города легко я Синяя даль одинока, Автобусом и на ногах. Утром упала роса, И затаилось глубоко Мне душу тут ласкает грусть… Лунное око в лесах. Я вижу мир, забытый поневоле: Здесь веет древностью и волей, Сны о вчерашнем, И, спящая, вдруг оживает Русь! о прошлом Смотрю, как плыли на восток Тают с опавшей листвой… Ушкуйники по камской глади Тополь, Ордынцев грабить или гладить подстриженный Мечом их бархат или шёлк. пошло, Тихо ушёл на покой. Здесь тяжело шагали бурлаки. И на каменьях кровь алела. И уходящее время Но всё равно душа их пела Кличет осеннюю стынь… О царстве вольном у реки! Солнце – арбузное семя – Борется слабо за жизнь Здесь вёл осаду Пугачёв И взял Осу, хрипя от злобы, И, разрываясь на части, Штыком прокалывая зобы Пахнет арбузным желе… Помещичьих щенков. Осень хмелеет от счастья, Еле ползя по земле. И вскоре город второпях Воздвигли здесь «птенцы Петровы», И, где мычали лишь коровы, *** Заводы встали на костях. Душа тоскует. Купить микстуру И выпить залпом перед сном… И город рос и вглубь, и вширь, Уснуть весёлым или хмурым, Звучала музыка и слово. Иль просто в облике ином. И лишь «лесные братья» Лбова Ножи вонзали от души. Ты не буди меня. Хочу я Проснуться сам в расцвете сил. И души павших на войне И, сном тоску свою врачуя, Слетелись чайками с окраин, Я вновь надежду б воскресил. Чтобы кричать: кровавый Каин Всегда востребован стране! Она придёт, как одалиска, Лаская душу, будто плоть. И где теперь вражды цвета? Как будто рай открылся близко Где белый, красный и зелёный? Или душа его оплот? Об этом знают только клёны И лип разбитые уста, Иль это плод воображенья, Микстуры сладкой закрома? И Камы гладь… Течёт река: Иль то души моей смятенье На берега нахлынут волны... И бегство тонкого ума. И день, видениями полный, Погасит время на века… 87

Северо-Муйские огни №4 (51) июль-август-сентябрь 2015 год    Творческий совет журнала  Эхтибаров Фархад Гюлаббас-оглы (Северомуйск, Бурятия) Кривчиков Валентин Алексеевич (Северомуйск, Бурятия) Медведев Иннокентий Петрович (Братск, Иркутская обл.) Гутовская Елена Николаевна (Северомуйск, Бурятия) Левшина Любовь Фёдоровна (Северомуйск, Бурятия) Попов Иван Сергеевич (Северомуйск, Бурятия) Тимошенко Надежда Михайловна (Ангарск, Иркутская обл.) Никифоров Сергей Гаврилович (Ангарск, Иркутская обл.) Веселов Эдуард Игоревич (Ангарск, Иркутская обл.) Головизина Ольга Павловна (Липецк) Лангольф Екатерина Андреевна (Ангарск, Иркутская обл.) Моргунов Юрий Михайлович (Шушенское, Красноярский край) Березенков Николай Васильевич (Ангарск, Иркутская обл.) Ткаченко Михаил Петрович (Ангарск, Иркутская обл.) Долбышева Ольга Николаевна (Черемх ово, Иркутская обл.) Дилис Юрий Николаевич (Иркутск) Луданова Галина Васильевна (Иркутск) Сайферт Ирина Алексеевна (Таксимо, Бурятия) Нефёдоров Николай Парфентьевич (Иркутск) Александрова Александра Александровна (Красноярск) Ефимова Тамара Владимировна (С еверомуйск, Бурятия) Линник Ольга Владимировна (Омск) Мирошникова Галина Николаевна (Усть-Муя, Бурятия) Буров Юрий Николаевич (Санкт-Петербург) Астраханцев Геннадий Дмитриевич (Ангарск, Иркутская обл.) Жилкин Анатолий Михайлович (Иркутск) Щербакова Эльвира Васильевна (Воронеж) Попова Елена Алексеевна (Братск, Иркутская обл.)   Секретарь правления совета П е р е м и т и н а ( Г а л ю т е в а ) Л и л и я А л е к с а н д р о в н а Председатель правления совета Л о г и н о в а Т а т ь я н а Б о р и с о в н а   Из Устава журнала «Северо-Муйские огни» Общие положения к Уставу  Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества.  Цели Журнала полагаются в публикации и широком распространении подобного рода литературных произведений как известных писателей, так и начинающих, акцентирующих своё творчество на укреплении отношений природы и человека.  Журнал «Северо-Муйские огни» создан в соответствии с действующим законодательством Российской Федерации и является некоммерческим изданием, объединяющим физических и юридических лиц, занимающихся литературным и другим творчеством, признающих Устав и цели Журнала.  Журнал «Северо-Муйские огни» осуществляет свою деятельность без государственной регистрации и без приобретения прав юридического лица. 1. Основные цели и задачи  1.1. Основные цели: •всестороннее развитие культурных связей, сотрудничества между писательскими организациями и союзами на основе развивающихся литературных процессов в России; поддержка и развитие литературных процессов; •укрепление взаимного сотрудничества и участие в процессах, происходящих в сферах культуры, искусства, образования, спорта; •участие в процессах укрепления духовных ценностей гражданского общества; •оказание творческо-практической помощи различным литературным объединениям, содействие в становлении гражданского общества и утверждение принципа социальной справедливости, содействие утверждению равноправия представителей разных национальностей, проживающих в России, взаимного уважения их интересов и ценностей; • создание необходимых условий для свободного развития новой высокодуховной литературы на основе многонациональной языковой культуры; •развитие и укрепление возможностей литературной деятельности для начинающих писателей.  1..2. Основные задачи: •осуществлять любую незапрещённую законодательством России деятельность для выполнения уставных целей; •осуществлять издательскую деятельность; •участвовать во всех литературных процессах в любых формах их интерпретации; •осуществлять периодическую публикацию всех форм литературных произведений; •сотрудничать с литературными объединениями, писательскими союзами, обществами. 88

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями
Prev
Next

Отзывы