Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 г

Учредитель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаѐтся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная» Главный редактор Виталий Кузнецов [email protected] Зам. главного редактора по связям с общественностью Татьяна Логинова Зам. главного редакт... больше
17
Просмотров
Журналы > Творчество
Дата публикации: 2016-05-20
Страниц: 88
1

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Если даже всего два человека, разные – по возрасту, призванию, религии и духу, приходят к одной идее, то эта мысль уже заслуживает внимания. В. Кузнецов  № 2 (54) март-апрель 2016 Учредитель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаѐтся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная»   Г л а в н ы й р е д а к т о р В и т а л и й К у з н е ц о в [email protected]  Зам. главного редактора по связям с общественностью Т а т ь я н а Л о г и н о в а Зам. главного редактора по международным литературным связям Н и ко л а й Т и м о хи н Консультант по международным литературным связям Ел е н а Думрауф-Шрейдер Заведующий отделом критики Ва л е р и й К и р и ч е н ко Заведующий отделом публицистики А л е кс а н д р Ш е р с т ю к Заведующий отделом прозы Ев г е н и я Р о м а н о в а Заведующий отделом поэзии А л е кс а н д р К о б е л е в Заведующий отделом культуры Т а т ь я н а Л а п а х т и н а   Л и т е р а т ур н ы й э к с п е р т н ы й с о ве т  Ба йб ор оди н Анатолий Григорьевич, прозаик, публицист, член Союза писателей России, исполнительный редактор альманаха «Иркутский Кремль» – г. Иркутск. Ба тра ч е нк о Виктор Степанович, поэт, публицист, кандидат технических наук, доцент ВГПУ, зам. председателя правления общероссийского Союза военных писателей «Воинское содружество» – г. Воронеж. Бил ьт рик о ва Елизавета Михайловна, поэт, член Союза писателей России – г. Улан-Удэ. Бо рыч е в Алексей Леонтьевич, поэт, член Союза писателей России, кандидат технических наук – г. Москва. Бра ги н Никита Юрьевич, поэт, член Союза писателей России, доктор геолого-минералогических наук – г. Москва. Го рб у н о в Анатолий Константинович, поэт, прозаик, член Союза писателей России – г. Иркутск. Зорк и н Виталий Иннокентьевич, профессор ИГУ, Заслуженный работник культуры РФ, член Союза писателей России, член Союза журналистов России, действительный член Петровской академии наук и искусств – г. Иркутск. К ор н ил ов Владимир Васильевич, поэт, прозаик, публицист, член Союза писателей России, член Союза журналистов России, член Международной Гильдии писателей – г. Братск, Иркутская обл. Орл о в Максим Томасович, поэт, член Союза писателей России - г. Братск, Иркутская обл. Ру мя н це в Андрей Григорьевич, поэт, публицист, член Союза писателей России, Народный поэт Республики Бурятия, действительный член Петровской академии наук и искусств – г. Москва. Ски ф Владимир Петрович, поэт, секретарь правления Союза писателей России – г. Иркутск. Ха р ит о но в Арнольд Иннокентьевич, публицист, прозаик, член Союза российских писателей, член Союза журналистов России, Заслуженный работник культуры РФ – г. Иркутск. Че п ро в Сергей Васильевич, поэт, публицист, член Союза писателей России – г. Темрюк, Краснодарский край.  Редакция просит читателей обращаться с пожеланиями и отзывами, а также с рукописями своих литературных произведений. Рукописи не рецензируются и не возвращаются. Редакция вступает в переписку только с теми авторами, материалы которых приняты к публикации. За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с мнением редакции. Фото на страницах обложки – из архива редакции. Адрес редакции: 671564, Бурятия, Северомуйск, улица Геологическая, 2. Тел.: 8 9024582889; 8 9085957230 E-mail: [email protected] Подписано в печать 30.03.2016. Формат А4. Стр. – 88. Печать офсетная. Бумага офсетная. Тираж 500 экз. Отпечатано в типографии «COPIR», г. Новосибирск.   © Северо-Муйские огни Авторский литературный журнал Издаѐтся с июня 2008 года 1

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Содержание Приветственная страница Горькое вино победы………………………..……………………………………………………..…….…..……3 Олег Романов. Корчагинский характер……………….…………………………………………………………4  Сл ов о о До нб а ссе Поэзия Донбасса. Продолжение. Луганск….……………..……………………………………………….….….7 Владимир Спектор, Сергей Зарвовский, Наталия Мавроди, Виктория Мирошниченко, Виктор Мостовой, Марк Некрасовский Иван Нечипорук. «Алконост неправедной войны...»……………………………………...……………………10 Николай Иванов. Партер. Седьмой ряд. Новелла……………………………………..……..…………………11 Светлана Забарова. Неопалимая Купина – Донбасс…………………………………………………………..13 Публицистика Александр Бойников. «Моя душа – как поле боя...» Великая Отечественная война в лирике Андрея Дементьева……...15 Проза Михаил Спивак. Шнапер. Глава из романа «Дебошир»…..…………………………………………………...….20 Виктор Калинкин. На высоте. Отрывок из повести «Ты пропой, кукушка, мне»……..………………………....…31 Наталия Каретникова. Я жила подо Ржевом. Рассказ…….………………....…...………...……………………37 Мария Шерстюк. Война. В Пятовск пришли немцы. Отрывок из книги «Петрович. Сказ об отце»……..………41 Владимир Бадаев. Сиксиппуль. Рассказ………………..……………….………………………………………43 Елена Думрауф-Шрейдер. Приключения необыкновенной ленточки. Сказка-быль…………………………49 Светлана Шушкевич. Дети войны: отец. Рассказ…………………..……………………...……………………51 Надежда Калиниченко. Лаковые туфли. Рассказ…………….……………………………...…….……………53 Ольга Прилуцкая. Родовая память. Рассказ…………………….…………….…………………………………54 Николай Тютюнник. Каким вернѐтся тятя? Рассказ…………………………………………..…………………57 Валерий Румянцев. Рассказы ветеранов………………………………………………………..……………….59 Мария Козлова. Родина. Рассказ……………………………………………………..………..…………………62 Лариса Чулакова. Рассказы……………………………………………………..………...…..…………………63 Дмитрий Воронин. Ильич. Рассказ…………………………………………..…..………...…..…………………64 Поэзия Александр Бекишев. «А я свято верю – бессмертен народ...»…………………………………………………67 Лев Рябчиков. «Этот счѐт по памяти народа...»…………………………………..…………………………….68 Татьяна Тетенькина. «Когда бы люди всей Земли...»……………………………………….………………….71 Андрей Козырев. «Моя страна живѐт во мне...»…………………………………...……………………………72 Виктор Шендрик. «И уже очевидна победа...»……………………………………………….…………………73 Владимир Предатько. «По боли правды бродит Память...»……………………………………………………74 Сергей Овчаренко. «Журавлиное счастье войны»……………..………………………………………………75 Василий Толстоус. «История не пишется с улыбкой...»………………………………………..………………76 Александр Конопля. «Пойте птицы звонкие...»……………………………………………………...…………78 Леонид Карпов. «Пусть не выносима боль утраты...»……………………………..……………………………79  Литературно-музыкальное объединения «Талисман», Москва………………………………………………....80 Инна Варварица, Галина Стеценко, Валентина Одинец, Владимир Родионов, Михаил Солодухин, Ольга Мальцева-Арзиани, Наталия Каретникова  Поэтический клуб «Левобережье», Воронеж……………………...……………………………………………83 Михаил Соловьѐв, Николай Авдеев, Михаил Долгих, Елена Смолицкая  По эт ич ес кая к ол о нк а Виктор Мостовой, Николай Тимохин…………………………………………………..……………………….86 Валентин Ферулѐв, Юрий Табачников………………………………………………………………...………87 Тв орч ес ки й с о ве т жу р нал а ……………………………………………………………………………...….88 2

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Литературе так же нужны талантливые читатели, как и талантливые писатели. Самуил Яковлевич Маршак ГОРЬКОЕ ВИНО ПОБЕДЫ Они живут рядом с нами всю жизнь. Они всегда жили и живут в другой стране, которая называется Война. Самые молодые из них старше меня всего на каких-нибудь десять-пятнадцать лет. Но они неизмеримо старше – на целую войну. Значит, между нами – вечность. Я помню, как они возвращались. В семью приходил праздник. Садились за столы, пили, пели… А фронтовик сидел между своими счастливый, в чистой рубахе, с блестящими глазами, пьяный не столько от вина, сколько от того, что он выжил. Уцелел. Пережил это страшное время. Один из тысяч. Помню, как к моему дружку-якуту приехал дядя-фронтовик. Он, наверное, был совсем молодым, этот красивый черноголовый офицер с раскосыми глазами. На кителе блестели ордена и медали. Он много смеялся – блестели белые зубы. Когда же снял китель – обе руки заблестели от запястий до локтей: они были сплошь покрыты часами. Для меня, девятилетнего, это было весѐлое зрелище – он снимал их с рук, как маленьких зверьков, и раздавал направо и налево. Может быть, ради этого момента он их и набрал. Но и после раздачи на столе осталась внушительная сверкающая и тикающая горка. Набивать карманы часами на войне – плохо? Не знаю. Не мне судить. В той стране была другая мораль. Было ещѐ такое страшное слово – «инвалиды». Даже в нашем маленьком северном городке их было много. «По Ярославской не ходи – там инвалиды», – говорила мне мама, но я всѐ равно шѐл именно по этой самой Ярославской. Там была какая-то столовая или пивнушка, где они собирались – кто без руки, кто без ноги, иной вообще обрубок на тележке с колѐсиками. Они пили водку, громко разговаривали, пели, а потом начинали драться – почти каждый день. Дрались с криками, со стонами, со слезами, били друг друга кулаками, протезами и всем, что попадалось под руку. Милиция их разнимала и куда-то увозила. Я только потом, много позже, с ужасом осознал, что часть каждого из этих людей где-то уже похоронена, зарыта в землю. Может быть, они никак не могли смириться с тем, что их руки, ноги лежат в чужой земле, а им уже никогда не побежать босиком по росной траве, не ударить по тугому мячу, не надеть хромовый сапожок, сдвинув его книзу лихой гармошкой. Как это должно быть страшно – жить человеку, часть которого уже упокоилась в земле! Может быть, во сне она приходит к инвалиду – его крепкая, молодая нога, которая покоится где-то у Одера или Шпрее… Так к нам приходят навсегда ушедшие друзья и близкие. Однажды я ночевал в бамовской заежке, где в одной комнате, кроме меня, спало ещѐ человек десять. Приехал я поздно, соседей рассмотреть не успел и сразу упал спать. Под утро же был разбужен криком, который раздался откуда-то из угла: «Впе-е-ерѐд! В атаку!» Из другого угла разнеслось зычное «У-р-ра!». Два пожилых человека разом вскочили и кинулись бежать неведомо куда. Потом вдруг остановились, посмотрели вокруг дикими глазами и… поникшие, побрели обратно. Какой-то молодой здоровяк оторвал от подушки тяжѐлую голову, пробурчал недовольно: «Чѐ, отцы, всѐ воюете?» Солдаты сели на одну койку, закурили. «Ты на каком фронте был?» – услышал я, засыпая… Парень был прав, сам того не понимая – они всѐ воюют. И будут воевать, пока живы. «Я не участвую в войне – она участвует во мне…» «Мы за ценой не постоим!» – поѐтся в песне, написанной мудрым фронтовиком. И не стояли… Вспоминаю свою единственную встречу с генералом Белобородовым. Мы говорили с Афанасием Павлантьевичем долго, несколько часов. Генералу шѐл девятый десяток. Время подумать о душе… Он вспоминал горькие часы и минуты войны… Как гнал своих солдат в студѐную воду декабрьской Истры, потому что не мог иначе – такой был приказ, а приказы не обсуждаются… Как брали города – не всегда уменьем, часто и числом… Мука мученическая отражалась на лице старого солдата, который видел в жизни такое, чего простому смертному видеть – не дай Бог. «Много, ой, много народу отправил я на смерть, – говорил он горько, – можно было бы меньше». Наверное, можно было… Но опять же – не нам его судить. Это они выпили до дна горькую чашу победы, это их радость и их неизбывное горе… Это с ними беседуют по ночам души павших друзей. Они уходят. Их – всѐ меньше. Может быть, и там, в иных мирах, они вскакивают с криком «Вперѐд, в атаку!» и вспоминают кровавые бои. Но, может быть, хотя бы там им дарован покой. Они его заслужили. Ар нол ьд Х АР И ТО Н ОВ , г . И р к у т с к . Заслуженный работник культуры РФ, член Союза журналистов России, член Союза российских писателей. Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». 3

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Олег РОМАНОВ г. Касимов, Рязанская обл. Член Союза профессиональных литераторов России. Автор 7 книг стихов и 5 – малой прозы. Корчагинский характер В седом лесу под Юхновом лежат густые тени, И ели, как свидетели безмолвные, стоят. А в роте, в снег зарывшейся, Ванюша из Тюмени – Единственный оставшийся нераненый солдат…  Юрий Визбор  Из досье На фронтах «Великой Отечественной» погибло 28 миллионов 540 тысяч бойцов, командиров и мирных граждан. Ранено 46 миллионов 250 тысяч. Вернулись домой с разбитыми черепами 775 тысяч фронтовиков. Одноглазых – 155 тысяч. Слепых – 54 тысячи. С изуродованными лицами – 501 342. С оторванными половыми органами – 28 648. Одноруких – 3 миллиона 147. Безруких – 1 миллион 10 тысяч. Одноногих – 3 миллиона 255 тысяч. Безногих – 1 миллион 121 тысяча. С частично оторванными руками и ногами – 418 905. Так называемых «самоваров», безруких и безногих – 85 942...  Судьбы этих «обрубков войны» до сих пор остаются как бы «за кадром». Но я ещѐ в детстве впервые узнал, что были люди, которых называли «самоварами» и «танкистами». Инвалидов без ног на низеньких тачках-платформочках на роликах, отталкивающихся от земли руками с зажатыми в них специальными приспособлениями («утюжками»), я ещѐ застал. Они в моѐм детстве разъезжали по г. Касимову, в основном на шумном базаре и вокзалах: водном, железнодорожном, автовокзале, – где либо что-то чинили (сапожничали, точили ножи-ножницы («шурум-бурум», – кричали) и т. д.), либо просто просили милостыню. И я подавал им копейки. Из статьи второго известнейшего, после великого Сергея Есенина (1895-1925), поэта рязанщины Евгения Маркина (1939-1979) в областной молодѐжной газете «Рязанский комсомолец» от 04. 1958 г. («Ни красоты, ни вида от этих «инвалидов»: [Фотообвинение] /Рязанский комсомолец. – 1958. – 13 апр. – так этот материал назывался в «Евгений Маркин: Указатель литературы /Составители В. И. Епишин, Г. В. Епишина. – Рязань: «Узорочье», 2005 г. – 80 стр.) ясно, что и в нашей области убогих или улогих, как здесь их зовут, героев притесняли власти. Ещѐ в 1948 году советская власть и еѐ правоохранительные органы, якобы идя навстречу 70-летию со дня рождения И. В. Сталина, решила убрать с улиц сѐл и городов всех нищих и инвалидов. Их были сотни тысяч, потерявших семьи, жильѐ, никому не нужных, без денег, зато увешанных гремевшими наградами. Их собирали за одну ночь и специальными нарядами милиции и госбезопасности отвозили на железнодорожные станции, грузили в теплушки типа ЗК и отправляли в «дома-интернаты». У них отбирали паспорта и солдатские книжки – фактически их переводили в статус заключѐнных… Я хочу рассказать об инвалиде 1-й группы Александре Трухачеве (1923-1991), который остался без кистей рук и ступней ног, которого знал лично, о котором много рассказывал мне отец, а ему – участник боя Рускай Ялымов, вернувшийся с войны. Александр Филиппович, невзирая на свои тяжѐлые увечья, работал бухгалтером (счетоводом) в колхозе «Россия» и всю жизнь ездил на работу (!) в маленькой инвалидной машине. Я с детства собирал книги о подобных железных людях: Николай Островский «Как закалялась сталь», Алан Маршалл «Я умею прыгать через лужи», Владислав Титов «Всем смертям назло…» и др. Александра не бросили в беде мать и отец в такое сложное послевоенное время, когда инвалидов гнобили, и он, возвращѐнный к жизни заботой коллектива и целебной силой труда, прожил интереснейшую жизнь, достойную книги! С детства, когда впервые в 1974 году отец отвѐл меня за ручку в Первинскую сельскую библиотеку, которой заведовала тогда М. Т. Рубченкова, сестра Героя СССР Владимира Рубченкова, и на фильм «Офицеры» (клуб и книгохранилище базировались в бывшем барском доме, как и правление колхоза «Россия»), я помню Александра Филипповича, его машинку, он был дружелюбным и открытым человеком. ...Саша родился 19 августа 1923 г. в семье первого председателя первого колхоза с. Перво Филиппа Петровича Трухачева и супруги его Прасковьи Петровны. Саша был старшим из шести детей. Рос как и все. Помогал родителям, бегал с друзьями, играл в войнушку в овраге с названием Гужовка, ходил в школу. Учился хорошо, окончил семилетку с четвѐрками. Стал помогать колхозу. Жизнь текла по своим законам. Но наступило утро 22 июня 1941 года. Фашисты напали на нашу Родину. Детство его, само собой, закончилось. Саша видел, как уходили на фронт односельчане. Затем настал и его черѐд защищать свою Родину. В сентябре 1941 г. полный сил и здоровья он ушѐл на фронт. Восемнадцатилетним пареньком его после медкомиссии направили в десантные войска. Полгода шло обучение подрыву мостов и другая спецподготовка. Научили стрелять из ППШ-41, по нескольку раз молодые воины прыгнули с парашютом, и их отправили на фронт, на задание. Война шла жестокая. Немцы отступали от Москвы, которая им оказалась не по зубам, но сражались за каждый населѐнный пункт. Шли тяжѐлые, кровопролитные бои. Однажды в начале зимы пришѐл приказ под прикрытием ночи высадить десант и выбить немцев из деревень Смоленской области. До войны в д. Жердовка (числилась и в Юхновском районе Калужской области) насчитывалось 50 дворов. 28 февраля 1942 г. ещѐ буйствовали морозы. В Жердовку вдруг прибыла вражеская рота, а 4

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год спустя некоторое время из соседней (за речкой в восьмистах метрах) Костинки сюда передислоцировалась ещѐ одна рота немецких солдат. Оба подразделения были выделены из полка пехоты, сильно потрѐпанного в боях под Москвой, расквартированного в Костинке. Отдыхая, ушлые гитлеровцы выставили усиленные посты охранения с пулемѐтами в крайних домах, из которых выселили местных жителей. На один из таких постов «стратегического узла» неожиданно и наскочила небольшая группа десантников на лыжах. Десантникам было приказано обойти с северо-востока Жердовку и выйти на исходные позиции для наступления на Иванцево, чтобы действовать одновременно с батальоном. Но наша рота на подходах к Жердовке наскочила на немецкий телефонный провод. Лыжники в белых маскхалатах без зазрения совести перерезали кабель и продолжали путь вдоль речки Сегоси, стараясь скрыться в предрассветном тумане. Но на подходе к мосту были вдруг обнаружены немецкими связистами, посланными для починки связи. Затрещали первые одиночные выстрелы, и тут же впереди справа с высокого берега от крайних изб вступили в перестрелку немецкие пулемѐты. Поднятые по тревоге пехотинцы выскочили на улицу и тут же заняли оборону на восточном краю деревни. Обстрелянные с двух сторон десантники замерли в снегу. (Возможно, были у неприятеля и ротные миномѐты, а может, воронка осталась от бомб, когда бомбили мост.) Бойцы решили не вступать в бой, а подождать, пока подтянутся ближе к ним остальные товарищи, которые ещѐ не успели перейти через мост на их сторону речки, лѐд на которой вскоре был разбит, и оказавшиеся в зоне огневого шквала. Но через несколько минут наши парашютисты вынуждены были открыть ответный огонь, т. к. фрицы своим правым флангом, считай впритирку, продвинулись к перелеску и вели губительный огонь уже оттуда. Завязался невыгодный для десантников бой, поскольку они находились на пологом и открытом берегу речки, который простреливался со стороны деревни. Когда же к гитлеровцам, находящимся в Жердовке, подоспело подкрепление со стороны Костинки, десантники оказались зажатыми практически с трѐх сторон и вынуждены были вести почти круговую оборону двумя сравнительно небольшими группами, располагавшимися по-прежнему по обе стороны всклоченной речки. В течение многих часов они яростно отбивали атаки врага, уничтожили до роты гитлеровцев, но и сами потеряли на поле боя немало своих товарищей. Теперь говорят, там на месте боя – памятник с надписью: «Здесь похоронены 10 героев- десантников 214-й бригады 4-го воздушно-десантного корпуса, погибшие в феврале 1942 г. при освобождении деревни Жердовки от фашистских оккупантов. Имена их неизвестны, подвиг их бессмертен. Памятник установлен отрядом красных следопытов «Непоседы» 25-й средней школы г. Смоленска. 1969 год». Один из павших – земляк Трухачева из соседней деревни Жданово Николай Петрович Жидков. Уходившие посчитали мѐртвым и Сашу… Как же выжил в этой мясорубке Саша? Многие смоленские деревни встречали фрицев с цветами (есть документальные кадры в Интернете), многие деревеньки сжигали зимой партизаны по приказу Сталина, чтобы выгнать гитлеровцев на мороз. А перед битвами дома разбирали на укрепления. Многих населѐнных пунктов на современной карте не найти. Вот как сам Трухачев о своѐм неожиданном воскрешении рассказывал родственникам. Всѐ это хранится в их памяти. Завязался бой. Рвались гранаты. Было страшно, холодно, темно. Сверху с двух сторон строчили пулемѐты. Немцы крепко окопались в деревнях. Рвались мины, оставляя воронки. Наши пошли в атаку. Вдруг Саша почувствовал резкую боль в ногах, и стало так горячо. Когда пришѐл в себя от боли, он понял, что фашист пулемѐтной очередью прошил обе ноги. Ребята ушли вперѐд. Саша был один в темноте. Он огляделся, увидел большую воронку от мины и решил отползти туда. Знал, что по всем известной военной примете снаряд в одну и ту же воронку не попадает. Бой продолжался день, а помощи не было. Под утро ударил мороз. Саша очнулся уже в госпитале. Руки были забинтованы – он отморозил их. Ноги тоже были забинтованы – боль ужасная. Потом пришѐл доктор и сказал, что нужно делать операцию. На ногах начинается гангрена. Ступни отрезали. Потом ампутировали руки. Левая отпилена почти по локоть. И у другого локтя такая же коротышка, но уже с двумя пальцами, искусственно сделанными. Хирург расщепил на правой руке мышцы так, что получилось два толстых пальца. Саша потом много раз с благодарностью вспоминал этого доктора. Затем много позже он научился держать этими пальцами ложку, а потом и карандаш. Больше месяца учился писать заново. Сперва карябал как курица лапой, а со временем выработал почти каллиграфический почерк. Он вновь научился писать, да так, что учителя русского языка позавидуют. Но это будет потом. А пока Сашу перевозили из одного госпиталя в другой, всѐ дальше в тыл. Ему подрезали, укорачивали ноги, то одну, то другую. Болезнь отступала с трудом. Саше было всего 19 лет. Он не сдавался… В письмах домой он писал родителям, что идѐт на поправку. Медперсонал ухаживает за ним, как за родным сыном. Однажды пришло письмо, казѐнное, отпечатанное на пишмашинке. Оказывается, сын лечился недалеко – во Владимире, и начальник госпиталя сообщил, что к нему можно приехать. Председатель разрешил и дал самую быструю лошадь доехать до Касимова, а там – на попутке до ближайшей железнодорожной станции Тумы (Клепиковский район, Рязанская область). Дальше – на «кукушке» по узкоколейке. Поезд ходил до Владимира. Но сына в госпитале уже не было – отправили санитарным эшелоном дальше для излечения. Военный в форме, с чѐрной повязкой на глазу, повѐл отца к начальнику разбираться. А мать с корзинкой не пустили, и она случайно услышала разговор медсестѐр, что у Саши из Касимова нет рук и ног – калека. Безысходно было горе матери, но она не сдалась… 5

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Трухачевы всѐ же дождались Сашу, запомнив это на всю жизнь. Всѐ село Перво собралось встречать скрипучую телегу у околицы. Когда инвалида войны комиссовали и привезли домой, то начался долгий и трудный путь восстановления. Ещѐ в госпитале в Москве ему выдали его первые протезы со скрипом. На них стоять было невыносимо больно. А Саша научился на них ходить. Сколько слѐз, крови и пота пролил этот мальчик, пока смог сделать свои первые шаги после того как появился в доме, где не был более двух с половиной лет. Это уже его личный человеческий подвиг. Со временем не только писать выучился, но стал ещѐ подшивать маме валенки, что и здоровому не всегда удаѐтся сделать красиво! Кастрюли паял медным паяльником, который раскалял в печи. Попробуйте-ка без рук это выполнить. Заказы пошли, но мать запрещала селянам давать ему деньги, чтоб не получил слабинку и не начал гужевать с друзьями. Постепенно стал пилить дрова, прибив сверху планку на деревянные ручки двуручной пилы, к другой стороне привязывал груз, и мебель стал ремонтировать. Колхоз выхлопотал ему инвалидную мотоколяску. Не могу сказать, что немецкую 1949 г., но хорошо помню его «С-3А» («эс-три-а») – двухместный четырѐхколесный автомобиль- мотоколяску, получившую «народное» прозвище «моргуновка» по фильму Л. Гайдая, где на такой ездил Бывалый у правления колхоза «Россия», в котором я тоже работал почти шесть лет водителем молоковоза. Выданный позднее новый «Запорожец» Александр не любил. Овладел авто самостоятельно. Камеры сам клеил, ремонтировал. Но больше всего ему хотелось научиться ходить. Пробовал шагать, сначала держась за мебель. Во двор вышел, а затем и до калитки соседнего палисада добрѐл, где по весне благоухала сирень, а по осени трепыхались от ветра мальвы и желтели «золотые шары», Рудбекии рассечѐнной – очень гордое и звучное название, у нас со временем превратилась в «золотой шар». Бывало, падал, и, обливаясь потом, стиснув зубы, доползал до избы. И сколько ни падал – вставал и шѐл! Однажды дошѐл до берега Оки, там, где в бывшем барском доме находилось правление. Пособирал водосборы (аквилегии) и люпины, так росшие здесь ещѐ с барских времен. Он не видел, что мать тайком шла за ним и контролировала каждый его шаг, держась за сердце, и как он в пыляке (в пылище, а то не поймут исконно рязанское вкусное словечко) ползал, тоже видела, но не подошла! Сашка не любил, когда его жалели. Здесь увидел, как взвешивали на больших весах машину капусты с огорода. И Павел Сотников – председатель в то время – подошѐл и предложил инвалиду весовщиком стать. Мать схитрила и поговорила с руководителем заранее, в тайне. Знала, лучшее лекарство – работа. И он, еѐ старшенький, нашѐл в себе силы и огромное мужество вновь стать нужным и полезным людям. Дальше ему предложили быть счѐтчиком молока на ферме. В 50-х годах, когда свели в единый колхоз «Россия» все (при организации в 1929 г. их было 13) близлежащие хозяйства, работы Александру Филипповичу прибавилось. Он уже работал в колхозе учѐтчиком молока всех ферм, а затем сам по книжкам выучился и на зоотехника, став незаменимым работником в хозяйстве. О нѐм очень хорошо отзывался новый председатель колхоза Петр Молостов. Родина тоже не забыла подвиг юного Саши. Представлялся к боевому, причѐм офицерскому, ордену «Красного Знамени». Но в документе карандашом и сокращѐнно другой орден. За ту атаку он был награждѐн орденом Отечественной войны I степени. Теперь в Сети можно прочесть все наградные документы. Это Указ Президиума Верховного Совета СССР №223/92 от 6.11.1947 г. о награждении орденами и медалями СССР офицерского, сержантского и рядового состава ВС СССР, издан Президиумом ВС СССР. За отвагу и храбрость, проявленные в боях с немецкими захватчиками в Великой Отечественной войне, под пунктом № 239 значится: наградить солдата Трухачева Александра Филипповича /Год рождения: 1923 г. /Место рождения: Рязанская область, Касимовский район, с. Перво (В книге «Солдаты Победы» 1941-1945. Рязанская область./Правительство Ряз. обл. – Рязань: «Пресса», 2010. Грамотеи на стр. 285 ошибочно написали, что он родился в с. Борки, Шиловского района). Красноармеец. /В РККА с 1941 г. /Место призыва: Касимовский РВК Рязанской области. /орденом Отечественной войны I степени. В другом документе о нѐм сказано следующее: «Активно участвовал в боях против немецких захватчиков. В воздушном бою (так в документе) дер. Жердовка, Смоленская область, был тяжѐло ранен в правую голень с отрывом трети голени и отрывом левой стопы, отморожение четырѐх конечностей с последующей ампутацией обоих предплечий и обоих голеней. Ранение подтверждается «Свидетельством о болезни» за №623 от 14 октября 1943 г. В настоящее время инвалид I группы…» И другие исторические бумаги. Добавим: и работал всю жизнь! И учѐтчиком молока и бухгалтером (счетоводом) в колхозе. Следует отметить также, что второй орден Отечественной войны I степени герой нашего очерка получил тогда, когда он уже обесценился в глазах фронтовиков, ибо им уже награждали всех подряд. Номер наградного документа: 74. Дата наградного документа 6.04.1985 г. На фотографии, которую потомки несли на «Параде победителей», некачественной, у Александра Трухачева один орден. Может, он какой-то не получил или просто не носил. И на парадах такого рода при жизни, хотя я могу и ошибаться, не присутствовал, не любил, видать. «Офицером не был. Больших наград не имею. Был рядовым тружеником войны. Что солдату прикажут, то и выполнял. Да стоит ли говорить, ведь мне в ту пору было всего восемнадцать лет». Личная трагедия так и не смогла сломить его железной воли. В 1991 году 26 сентября Александра Филипповича не стало, но мы будем помнить о нѐм всегда, рассказывать своим детям и внукам о небывалом подвиге советского народа, победившего фашизм, о героизме и мужестве простого русского парня из села Перво Касимовского района Рязанской области. Он с честью и достоинством прожил свою жизнь. Вечная память настоящему солдату. 6

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год С Л О В О О Д О Н Б А С С Е … …… … … …… … … …… …… … … …… … … …… …… … … …… … … …… …… П о э з и я Д О Н Б А С С А . П р од ол ж е н и е . Л у г а н с к  Уже год в Луганске не слышно взрывов и выстрелов. С 12 февраля 2015 года подписано перемирие на Донбассе. Перемирие, конечно, не мир, но и не постоянное состояние опасности. Несмотря на блокаду (полтора года не ходят поезда, нет почтового сообщения), город живѐт полноценной жизнью. Работают детские садики, школы, средние и высшие учебные заведения. Русский и украинский драматические и кукольный театры радуют зрителей новыми постановками, открываются выставки, проходят творческие конкурсы и фестивали, в филармонии звучит органная музыка. Восстанавливаются здания, пострадавшие от обстрелов. Но не так просто изгладить в памяти жуткие события боевых действий. События, в реальность которых разум отказывается верить: в 21 веке, в центре Европы, в цивилизованном мире – братоубийственная война. Эта подборка стихотворений – свидетельства истории. Если средствам массовой информации не всегда можно верить, они могут освещать события под определѐнным, нужным им углом, то здесь каждая строка – правда. Правда глазами очевидцев, каждая строка пропущена через сердца и души авторов произведений.  Чтобы такое никогда и нигде не повторилось, об этом нужно говорить. Об этом нельзя молчать. Всѐ нужно решать мирным путѐм, и литература должна помогать в этом. Луганчане верят, что хрупкое перемирие станет крепким миром.  Наталия Морозова-Мавроди, сопредседатель Межрегионального союза писателей. ………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………  Владимир СПЕКТОР Только мины влетают в дом, г. Луганск Где испуг – у друзей в голосах.  Просто город пошѐл на слом  Вместе с эхом в немых небесах. ***  Я, к сожаленью, видел это – И никак не замкнутся в круг Плевок ракетный, роковой… Обесточенные провода… И стало окаянным лето, Поезда, позабыв испуг, А тень войны над головой Подъезжают к вокзалу «Беда».   Накрыла сумраком смертельным ________________________________ Любви погасшие зрачки,  Где отразился понедельник Сергей ЗАРВОВСКИЙ г. Луганск Началом траурной строки.    *** *** Вновь бесноватость назначает встречу. Пушки бьют, как шаманы в бубен, И ненависть, оскалив чѐрный рот, Предвещая кому-то смерть… Взрывает, убивает и калечит, Мы по-прежнему жить не будем, И, кажется, назад, а не вперѐд Ведь прожорливая круговерть Стремится время, как палач за плахой, Разбросала по разным странам, Как мракобес, лелеющий войну. Городам и чужим углам… И прошлой смерти воскрешая страхи, Пушки бьют. Но уже не странно Жизнь, как собака, воет на луну. То, что выжили, то, что нам  На пределе земного срока  Удаѐтся его пролить… *** До победы, что недалѐка, Всѐ закончится когда-нибудь, Не прервѐтся земная нить! Смолкнут позабытым эхом взрывы.   Жаль, что невозможно заглянуть *** В будущее – как вы там? Все живы? Пух летит над простреленным маем,  Круговерть по весне снегопада. Жаль, что продолжается война, Мы, что будет, пока что не знаем, Проявляясь масками на лицах. Только сверху решили: так надо… И уже почти что не видна  Тень любви. А ненависть всѐ длится. Чтобы этот негаданный вечер  Спрессовал и пространство, и время,  Чтоб снаряд, прилетевший навстречу, *** Все законы презрел тяготенья! Поезда сюда не идут.  Время пятится в шѐпот: «Прости…» И парим над проблемами буден, Это взорван былой маршрут, Две большие, влюблѐнные птицы. Это ранена память в пути. Мы к земле возвращаться не будем… Нам уже не дано возвратиться…  7

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Наталия МАВРОДИ И виновата вовсе не страна, г. Луганск Она осквернена, больна, распята: Вновь на весах – разбухшая мошна И в смертный бой идущие солдаты… Л у г а н с к о е л е т о 2 0 1 4 г од а   *** Мы – заключѐнные войны, Всѐ по спирали, по спирали – Дома, квартиры – казематы. Витки упруги и крепки. Не знаем за собой вины – Давно уже Христа распяли, Лишь тем, что живы, виноваты. А мы всѐ так же далеки  Вновь – росчерк залпов за окном От доброты и вседоверья: И в щели воздух жарко дышит. И целимся, в который раз (!), И страшной жатвы дальний гром Кому-то прямо в подреберье, Поля багровые колышет. Не слыша сердцем Божий глас… Осколки, пули всех мастей ________________________________ Жужжат и жалят наши души, И сводки разных новостей Виктория МИРО ШНИЧЕНКО Нелепостью мозги нам сушат. г. Луганск  А где-то там за горизонт  Всѐ так же облака стремятся, *** И разноцветный пляжный зонт Это нужно заслужить – родиться русским. Беседует с журнальным глянцем. На земле родиться, названной Россия, Чтобы выдержать наследия нагрузку, Решают тысячи проблем – И понять, что лишь в народе – Жизнь так сложна и непонятна! смысл и сила. У нас же главная из тем: Параллельная реальность – нет, не слухи: Чем смыть с асфальта крови пятна. Люди преданы и проданы отчизной, Поголовно, от ребѐнка до старухи, Обвинѐнные в грехе сепаратизма. *** Мы не сможем дотянуться до России, Границы, границы, границы… Но не станем в беглой Заборы, заборы, заборы… фразе междометьем… Рассечены сѐла, столицы, Вот сумеет ли вернуть нас чья-то сила Рассечены реки и горы. В Украину двадцать первого столетья? Знайте, те, кто, превратив Рассечены судьбы и души, нас в отщепенцев, Сердца размежѐваны грубо, Утверждает на планете дух фашизма, Сковала и море, и сушу У рождѐнных на моей земле младенцев – Болезни смертельной остуда. Генетический набор сепаратизма!  Планета Земля на закланье:  Сады, перелески и пашни – *** Мы прокляты непониманьем Люди, пережившие войну, У стен Вавилоновой башни. Став немного сдержанней и строже, Ощутив еѐ дыханье кожей, Когда ж разорвѐм эти сети Долго не поверят в тишину. И Землю любовью согреем? – Люди, пережившие войну, Единого семени дети. Думая, что сделались добрее, Но… делим всѐ, делим и делим. Как-то вдруг внезапно постарели, Надорвав своей души струну. Люди, пережившие войну, *** Всякого – бесспорно – повидали… Огонь войны не греет никогда, Ничего… Вот только нервы сдали, Огонь войны – душевное уродство, Побывав у паники в плену. В нѐм люди превращаются в стада, Люди, пережившие войну, Подогревая чьѐ-то превосходство. Обозначив жизнь свою пунктиром, Каждый день у Бога просят мира, А на войне, увы, как на войне – Чтоб увидеть новую весну. В ней спишется и подлость, и злодейство, На пути в счастливую страну, Прорехи в прохудившейся казне Оплатив проезд своею кровью, И откровенное, с ухмылкой, фарисейство. С верою, надеждой и любовью Люди, пережившие войну.  8

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Виктор МОСТОВОЙ *** г. Стаханов Когда осядет пыль из-под сапог, Когда оружие сдадут на склады, Когда вдруг станет милосердым Бог, *** Когда гостям незваным будут рады. Лютуют «незалежни» и «свидомы», Несут и смерть, и слѐзы артобстрелы. Когда долги научимся прощать, Взошла заря, платок накинув вдовий, И, драки не устраивая, спорить. И на Донбасс сквозь чѐрный дым смотрела. Когда не будем красть и обещать, И станет близким нам чужое горе. Мой край, ты искалечен и изранен, Земля моя в воронках и осколках, Когда не будет брошенных детей, Но выстоит Донбасс, и утром ранним И старики не будут без опоры. Взойдѐт светло и улыбнѐтся зорька! И власть не будет обижать людей. И рухнут высочайшие заборы. *** Когда не будет во спасенье лжи, Стоял я, а ноги, как гири, Когда предателей всѐ сгинет племя, И в кровь искусал губу. И государств исчезнут рубежи – Отец, тебе легче в могиле, Как я хотел пожить бы в это время. Намного спокойней в гробу. Тебя убаюкала вечность. *** Не знаешь ты, сном тем объят, Лисичанской юной самообороне Что снова беснуется нечисть Нацистско-бандеровских банд. Не принимали их всерьѐз – Зачем мальчишки на войне? Теперь ты общаешься с Богом, Пусть поиграют – не вопрос, – Но было, что в юность твою Пока наш город в тишине. Ворвалась фашистская погань – Еѐ победил ты в бою. А город окружает враг. И город наш не удержать. И мы победим – будь уверен – А значит, твѐрже, братья, шаг, Шахтѐрскую землю спасѐм! И, прорываясь, отступать. Пришѐл к монументу я в сквере,  Склонился над вечным огнѐм. Не принимали их всерьѐз. Ушли. Не взяли их с собой. Ну что ж, не надо горьких слѐз. ________________________________ Прорвѐмся – даже если бой.  И прорывались пацаны, Марк НЕКРАСОВСКИЙ И гибли в ярости атак, г. Луганск И были танки сожжены, И погибал их взрослый враг! *** Девчонке лишь шестнадцать лет, День был такой погожий – С гранатами под танк легла. Не умирать бы, а жить. А значит – Украины нет. Телом своим прохожий Ты, Украина, умерла! Младенца успел закрыть.  Ты, Украина, умерла, Плотью своей и кожей Когда нацисты взяли власть. Осколки сумел сдержать. Ты, Украина, умерла. День был такой погожий, Ты разрешила им напасть! Не хочется умирать.  Войну затеяв на года, Миной лежит убитый. Ты разрешила убивать! Рядом убитая мать. Сжигаешь сѐла, города, С властью теперь вы квиты – Теперь ты мачеха – не мать!  Не будете «бунтовать». Война пришла к мальчишкам в дом. Она, конечно, не игра. Нас не поймѐт иноземец – Когда идѐт война со злом, Что же мы за страна? Они – на стороне добра. Надрывно плачет младенец.  Жизнь его спасена. Не принимали их всерьѐз… 9

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Иван НЕЧИПОРУК г. Горловка, Донбасс. Член правления Межрегионального союза писателей и исполкома Международного сообщества писательских союзов. Член СП России и Международного клуба православных литераторов «Омилия». Руководитель литобъединения авторов Донбасса «Стражи весны». « А лко но ст не пр а ве д но й в ой ны …» Пуля *** Опять уходят впечатленья, Пуля им отлитая просвищет… Стирая грани бытия. Н. Гумилёв И в новом летоисчисленье Уносятся крылатой тенью Застыла боль бетонной сваей. Надежды, что лелеял я. Пришла беда, когда не ждут. Посеяв свет – я пожинаю И от заката до рассвета Твою безумную вражду. Я покаянных слов ищу, Но нахожу лишь страх, Не понимая, как всѐ плохо, при этом Я был в сомнениях не смел. Свечой рублѐвой тает лето… И как, скажи, мариенгофа И друга нет плечом к плечу. В тебе совсем не разглядел? А дружба, как макулатура, О с т ро в Е л е н ы В утиль за грош сдана тобой… Лети сквозь тьму, как пуля-дура, А город Харьков для меня Над вспененной седой Двиной. Стал островом Святой Елены, Где тяжелей день ото дня Жить в ожидании смиренно, *** Когда на Родине резня Попробуй сделать только шаг, И рушится покой Вселенной. И между лип, осин и сосен Тебе покажется несносен Жизнь превратилась в плен и тлен, Твой странный мир в чужих стенах, И в видимость моей свободы. Где царствует беззвучный страх. Я не боялся перемен, И вот они приносят всходы. А здесь под небом в облаках, А что я получу взамен, Где вороньѐ, кружась, покажет Войдя в поток, не зная брода? Тебе фигуры пилотажа, Крича при этом слово: «Крах!», Ты позабудешь боль и страх. *** Не прощай, но просто до свиданья! Ты здесь, с молитвой на устах, Наши тени пусть проглотит ночь, Отыщешь умиротворенье, И разделят нас не расстоянья. И вырвешь с корнем все сомненья, Размышлений поздние терзанья Познав, насколько мир наш благ Не способны нам уже помочь. И как бессильны тьма и страх. И да будет всѐ по воле Божьей, Только Он нас может вразумить: *** Не питаться сплетнями и ложью, Памяти Екатерины Тув И упрѐками друг друга не тревожить, Оставаясь чуточку людьми. Улицы, ждущие мира, Дышат тревожной тоской, Но обезличенный Киров *** Весело машет рукой. Алконост неправедной войны, Ты о чѐм, безумная, вещаешь? Снова осколки, осколки, На обломках взорванной весны Раненых клѐнов стволы. Души непростительно больны, Сколько утрачено! Сколько И вражда убийственно крепчает. Жить этим временем злым? А таких, как ты, увы, не счесть, – Даром идут ожиданья, Рупоры сомнительной эпохи. Взрывы взрезают эфир. И сердца, закованные в жесть, Платит кровавою данью Прожигая совесть, ум и честь, Город, поверивший в мир. Собирают ненависть по крохе. 10

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год   Николай ИВАНОВ г. Москва Иванов Николай Фѐдорович родился в селе Страчѐво Брянской области в 1956 году. Окончил Московское суворовское училище и факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища. Службу начал в Воздушно-Десантных войсках. В 1981 году был направлен в Афганистан. Награждѐн орденом «За службу Родине в ВС СССР» III ст., медалью «За отвагу», знаком ЦК ВЛКСМ «Воинская доблесть». В 1985 году назначен корреспондентом журнала «Советский воин», через семь лет стал его главным редактором. Во время командировки в Чечню в июне 1996 года был захвачен в плен боевиками, освобождѐн через 4 месяца в результате спецоперации. Секретарь правления Союза писателей России. Автор 20 книг прозы и драматургии. Лауреат литературных премий им. Н. Островского, М. Булгакова, всероссийской литературной премии «Сталинград». П а р т е р . С е д ь м ой р я д Новелла – Баю-баюшки, баю... – Вика, милая, всѐ. Всѐ уже. – Не отдам… «Отдашь!» – ухнул рядом разрыв. Комья земли за спиной – как падающие яблоки в домашнем саду. Для непонятливых повторилось едва ли не над ухом: «Отдашь! Отдашь!!» «Да-да-да-дааааа» – шавкой из подворотни подтявкнула господам артиллеристам дробненькая пулемѐтная очередь. И вдруг озарение: какое же это счастье – оказаться во время обстрела на кладбище! Любой холмик – бруствер, памятник – стена каменная. Копачам вообще сказка: скатились в самими же вырытую могилу-окоп в седьмом ряду нового, всего лишь неделю назад открытого для захоронений, участка. Готовили могилочку для дитяти, лишней земли не захватывали, а вот, поди ж ты, легко втиснулись вчетвером. – Баю-баюшки, баю... –...юююююю... – передразнила мина-«крылатка». Не ведала, дурѐха, что от самой полетят клочки по закоулочкам, едва коснѐтся земли. Иначе не насвистывала бы, а выла по-бабьи, изо всех сил удерживая себя в воздухе. А ещѐ лучше – вернулась бы к тем, кто снаряжал еѐ, как поясом шахида, хвостовым оперением. Кто погладил выпуклые, в 120 мм, бѐдра, но тут же предал, разжав пальцы и опустив в тесное, тѐмное, пропахшее гарью жерло ствола. И всѐ ей окончательно должно было стать понятным, когда обожгло, возгорелось там, где шѐл элегантный, как у балерины, крылатый подол пачки. Но обманула, дала ей передышку неведомая сила, выбросившая обратно мину из тесноты и гари да в голубой простор: летай, глупое чудушко, радуйся бабочкой единственному дню своей жизни. Смотри, как сияет в небе крест, взбежавший на цыпочках по куполу кладбищенской часовенки в самую высь. Забудь, что он всего лишь прекрасный ориентир для миномѐтчиков, что именно от него делают поправки в расчѐтах для меткой стрельбы. Но простухе-дурѐхе и самой глаз не отвести от золочѐного, парящего среди облаков Ивана-царевича, распахнувшего навстречу руки. Ох, для жаркой, желанной ночи! Только вышла незадача: в последний миг ослепились еѐ глаза золочѐным бликом. От неожиданности ненароком на мгновение вильнула «крылатка» хвостом и – вот как бывает – разминулась с судьбой! А может, это те, кто последними сжимал еѐ тугие бѐдра, кто передавал из рук в руки от снарядного ящика до ствола, думал не о вознесѐнных в небеса принцах, а о копошащихся, выползших наружу из шахт «медведках»? Только что шли из забоя рабочим классом, донбасским пролетариатом, защитничками Новороссии! А при первых же выстрелах вжались в землю так, что сами превратились в кладбищенскую пыль. А мины для того и шлют в поддержку горячих, но зачастую бестолковых в бою голов снарядов и пуль, чтоб могли они падать на противника сверху. И тут уже ни в какую щель не забиться «колорадам», потому что задан конструкторами миномѐту великий принцип войны: «Выстрелил и забыл». В смысле – тех, по ком стреляли. Ибо уже некого помнить. – ...аюшки-баю... – Да-да-дааааа... – ...ююююююю... «Уух, уух» – проснулись, а может, только-только подскочили на подмогу сородичам всегда охочие до драки танки. Вот у кого дури по самые топливные баки. Такие, пока не снесут себе башню или им не настучат из гранатомѐта по темечку, будут строить из себя ковбоев. 11

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Гудело, свистело, ухало, чвакало, скрежетало – какая же гармония, уважительное равноправие царят в стреляющем оркестре. Всѐ – ради слушателей! Вот тут и крест-ориентир в благую помощь, чтобы могли дотянуться танкисты, пулемѐтчики, артиллеристы, миномѐтчики своим искусством до каждого зрителя, начиная с первого ряда на кладбище и заканчивая галѐркой на шахте. Одна незадача: перебивала, перепевала, мешала восприятию гармонии обстрела заунывная нота от чѐрной сгорбленной тени в седьмом ряду партера: – Уу-уу-уу-у.... И уж совсем некстати раздалась из могилы музыка Вивальди. Производители мобильных телефонов, оказывается, такие юмористы, такие чудики: вставляют вместо звонка не команды «К бою!» или «Всем бояться!», а музыку итальянского католического священника! Да ещѐ на православном кладбище. Правда, не без пользы: его «Времена года», где волыночка наигрывает «Деревенский танец», подсказали, что сейчас хотя и поздняя, но всѐ ещѐ весна. А уж вы, люди, сами определяйтесь, какого года. И торопитесь, отрывок весенней музыки звучит у композитора всего-то четыре минуты. Если в пересчѐте на оркестрантов, то это где-то два десятка неспешных снарядов, тысячи полторы пуль, раз пятьдесят «у-ухнуть» и столько же «прою-ю-ю-ю-ю-ю-ю-зить» до звона в ушах. Антракт, конечно, придѐт, он неизбежен, сам Вивальди в сонете перед началом майской игры записал: «...быстро иссякает вихрь могучий. Спит пастушок...» – Баю-баюшки, родной... Звук мобильника, который никак не могли отключить в могильной тесноте, вдруг неожиданно стал заглушаться надрывным, всѐ нарастающим гулом бронетехники. Он шѐл со стороны шахты, и не был страшен, потому что в то направление, на юг, указывал своим правым краем крест. А в Донбассе любой первоклассник преподаст урок географии: где юг, там ополчение. Защита. И сейчас именно оттуда зелѐным приплюснутым наконечником летела, тщетно пытаясь оторваться от пыльного завихрения, бээмпешка. Это и подсказка ученикам к вопросу по истории – какой год двадцать первого века рассматривается: похоронные процессии на бронетехнике впервые здесь появились в 2014. Их было много в этот период – бронетехники и похорон... Становилось ясным и другое: механик-водитель сбежал из сумасшедшего дома. Наверняка его разбомбило, и когда вместо стен в воздухе остались висеть на трубах лишь батареи отопления, один из пациентов и умыкнул стоявшую в каком-нибудь музее БМП. И теперь не просто мчался в самое пекло, а ещѐ и словно специально подставлялся под выстрелы: гарцевал на пригорках, пылил по просѐлкам, замирал у отдельных деревьев – так же пристрелянных, как и крест, ориентиров. Но странное дело: отсутствие логики в безумных поступках сумасшедшего нежданно позволило поднять головы похоронной процессии. Огонь под крестом стихал, он поддался на приманку и бросился догонять обезумевшую «бээмпешку». В открывшееся в обстреле оконце люди и поторопились передать в рай двухмесячного «малятка, крыхитку» Богданчика. Кума уже не уговаривала подругу, молча выдрала малыша из рук. Подождала копачей, вытряхивавших из гробика налетевшую жѐлтую глину и чѐрные осколки, уложила крестничка в красную, с белыми кружевами покрывал, домовину. Местный батюшка, обгоревший при тушении храма, страдал духовно и телесно в больнице, и она сама перекрестила мальчишечку, что-то прошептав ему в ушко на мотив молитвенного. Уступила место мужчинам с лопатами. И только после этого тревожно принялась искать взглядом БМП. Одна она знала военную тайну: за штурвалом сумасшедшей боевой машины сидит ополченец с позывным «Русак» – еѐ брат Васька, отец Богданчика. Утром дозвонился из боя в райцентре, предупредил, чтобы сына без него не хоронили, он прорвѐтся, примчится, отомстит. А сейчас его самого гоняли зайцем по полю фонтаны разрывов, хотя уже можно было нырнуть за ломаную геометрию терриконов. Но Васька рвал удила, постромки, нервы, гусеницы, сцепление, лишь бы остаться на виду. Уходи, Васька. Здесь уже положили цветы и убегают домой. Ох, не все… Малюсенького неровного осколочка от самовлюблѐнной «дурѐхи», упавшей всѐ же за часовней, хватило повалить кулѐм станичную почтальонку. По арифметике на сегодня выпал скорбный, девятый день еѐ мужу, мучительно умершему от недостатка лекарств, и она наклонилась, чтобы поцеловать щурящегося на фотографии своего «чоловика» да поправить рушник на кресте. Ведь на них, на рушники, прилетают души и ангелы умерших. А вот не приди, не наклонись – глядишь, и прошла бы смертушка со своей почтовой сумкой мимо. Только ведь женщины идут и наклоняются, идут и наклоняются. Хоть русские, хоть украинские. И хотя осколок у Богданчика, судя по ранке, был в два раза больше, но нет ему, видать, разницы, каким размером какой возраст пересекать... Причитать над новой бедой люди не стали: жизнь почтальонки по сравнению с Богданчиком виделась прожитой, а почта... Что почта без писем, которые в прифронтовое село давно уже никто не шлѐт. Так что пристроили копачи почтальоншу на черенки лопат и постарались бегом отнести домой, к забившейся в будку при виде страшной процессии, оставшейся теперь полной сиротой собаке. Настырный телефонный звонок вновь уточнил, что в мае 2014 года на Донбассе впервые несли покойника с кладбища домой, а не наоборот… Господи! Найдѐтся ли сила, которая остановит это безумие? Кто защитит хотя бы от надругательства снарядами могильный холмик в седьмом ряду? И почему перестали стрелять по БМП? Это же страшно, когда не стреляют на войне, потому что у них, у миномѐтчиков, и впрямь есть присказка: «Выстрелил – и забыл»... 12

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год ...Богданчику поминок не делали. И не с чего было, и опасно стало собираться людям вместе. Главное было довести Вику домой. Золовка, ненароком задевшая еѐ грудь, тронула теперь уже еѐ ладонью. Твѐрдая, горячая – плохая. – Сцеди молоко. – Не для кого... – Сцедись, – силком усадила на диван. Подвинула детскую баночку, сняв с неѐ ставшую ненужной соску. Ладошкой мягко помогла выдавить первую каплю из белого набухшего окружья. Невестка-то сама дитя, едва-едва исполнилось девятнадцать. – А Богданчик не успел поесть перед бомбѐжкой, – встрепенулась вдруг запоздало Вика, вцепившись в стекляшку. – Отнесу Нестеровым. У них малыш, – отобрала кума драгоценную влагу, прикрыла платком от пыли, солнца и сглазу. Теперь бы с Васькой ничего худого не сталось. – Ляг, полежи. Я быстро. Получилось быстрее, чем думалось. Пояснила через окно: – Уехали... Не осталось детей у нас на улице. Вика вышла из дома, переодетая в камуфляж Василия. Приняла молоко обратно, прижала к груди баночку. Покачалась с ней, как баюкала сынка. Что-то вспомнив, на ощупь открыла побитую осколками калитку в сад. Присела у ближней, самой маленькой яблоньки. Да и когда той было расти, если посадили еѐ в день рождения Богданчика. Потрогала хворостинку-стволик и начала медленно лить молоко под дерево. Изнывающая от жары земля жадно проглотила через трещины влагу, замерла в ожидании новой порции. Но Вика, Виктория, ничего не пообещав ей, ни слова не сказав золовке, пошла через давшие завязь яблони, вишни, сливы к терриконам. Уходила строго по правому лучу креста. Оглянулась лишь однажды, и то на кладбище, где теперь уже навек лежать в своѐм скорбном ряду еѐ Богданчику. И слушать соловьиные песни. Они, соловьи, поют и на кладбищах, если заставить замолчать канонаду...   Светлана ЗАБАРОВА г. Санкт-Петербург Член Союза писателей России. Член редколлегии альманаха «Пятый угол и его обитатели» (г. Москва). Автор книги малой прозы «Тень беркута». Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». Н е оп а л и м а я К у п и н а – Д о н б а с с Отзыв на книгу Яны Кович «Донбасский дневник» Итак, на Донбассе – мир, то есть не стреляют. Каждый день смотрю новости: тишина, тишина. А на душе по-прежнему тревожно, тишина эта кажется зыбкой, хрупкой, ненастоящей, – дай бог мне ошибаться! Слишком много лжи и обмана, чтобы вот так уж безоговорочно довериться этой тишине и оплакать прошлое. И вот у меня в руках книга Яны Кович, вышедшая в Санкт-Петербургском издательстве «Лимбус Пресс», книга с простым названием «Донбасский дневник». Чѐрный шрифт на белом фоне – как Обелиск. Но, открыв еѐ – внутри, содержание – живая народная кровоточащая история войны, рассказанная простым и суровым языком Донбасса. Фронтовой репортаж судьбы одного города, – выписанный скрупулѐзно, по дням и часам... как сводки с передовой... – бесхитростное искреннее повествование без намѐка на литературные изыски, на игру в поддавки с читателем, без желания показать кровавые натуралистические сюжеты, чтобы волосы дыбом встали и вывернуло рвотой.. Но в простых историях города и его жителей в этой правде и сокрыто то самое мощное воздействие на душу и сердце, которое и возможно только, когда – правда. И понимаешь, что героизм – это не только, когда с гранатой под танк, но когда и в булочную под «Градами»... и когда житель сетует, что «вот упал носом в землю», – застыдился, что упал... «...И уже как-то стыдно становится, бочком-бочком к остановке: «Это вообще не я вон там бегал как угорелый». А что стыдного-то? Откуда этот стыд? От гордости человека, от чувства собственного достоинства, от того, что он – человек, не «тварь дрожащая» и право имеет человеком быть... ибо стыдно перед фашистами «труса праздновать», перед какими-то «сидящими в небе» укроасами, которым вот, вовсе не стыдно. Хотела представить, что должен чувствовать пилот, 13

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год определивший для себя возможность бомбить беззащитных людей, и не смогла... в небе-то к богу ближе, а получается, что им – с каждым смертным ударом – дальше. Эта книга погружает тебя в самое нутро войны, в еѐ развороченное кровоточащее чрево, ты оказываешься там, куда не достанет глаз телеобъектива. Репортаж военного корреспондента, как бы ни был он скрупулѐзен, не даст представления о времени войны, а книга даѐт тебе это представление «бесконечности времени войны», изо дня в день, из часа в час... когда час бомбѐжки кажется вечностью, а перерыв между обстрелами – секундой. Время пульсирует, сжимается-разжимается, а в нѐм бьются человеческие судьбы и человеческие жизни. С первого эпизода, яркого, выпуклого, где смешное, почти фольклорное, перекрывает трагичное – сборы семьи перед отъездом: беготня с дрелью и пазлами, с какими-то раритетными грампластинками, с переругиванием, – ну кому они нужны сейчас, когда вот-вот бомбанет, никто про это не рассуждает, но вот так и понимаешь, что годами нажитое придѐтся бросить в никуда, свою жизнь, своѐ прошлое, то, что дорого и бесценно лично для тебя – мир твой рушится, обламывается, тебя выдирают с кровью и болью из тобой созданной жизни – это бытовое лицо войны, это еѐ альфа и омега. И вопреки пресловутому здравому смыслу, семья остаѐтся... Как 60% жителей (из приведѐнного на первой странице опроса). Кто эти 60% оставшихся, что за люди, что не побежали в Крым, греться на песчаных пляжах, пока их соотечественники осваивали жизнь по подвалам. Не из-за барахла же, занюханных (прошу прощения) грампластинок и заслуженной дрели за 500 гривен остались под бомбами, что-то же другое, более важное и значимое для людей заставило их остаться в войне, точнее, сделало невозможным – отъезд. И вот это другое и раскрывается с каждой прочитанной страницей, с каждым диалогом, лучше всего выраженное словами героини: «Внутри кипели слѐзы и злость. Какое они имеют право заставлять еѐ делать это? Заставлять выбирать, что бросить, и бросать то, за чем стоит целая жизнь?» Это ответ. Это ответ жительницы города Енакиево, города со сводкой погоды: «С утра возможен кратковременный «Град». «Шлак уехал – металл остался», – вот так вот по-шахтѐрски рубанул другой герой книги. Тоже – ответ. Ещѐ какой – всеобъемлющий! Этот город Енакиево, выплывающий сквозь дымы и горький чад войны, сам себе Обелиск и Памятник, со своей удивительно образной языковой архитектоникой, где каждая интонация узнаваема, она упруга, энергична, она очень живуча и неуловима, ее можно только услышать сердцем, но никаким бомбометанием не исстребить. Он мне родной – этот язык. Как и люди – они мои родственники, они мне близки. Война в язык Донбасса подбросила свои, новые слова; «отдонбассили» – но они скорее покровительственно добродушны, в них нет, как ни странно, злого, ненавистнического, в них больше добра и иронии – это из души народа рождаются слова и обнажают эту душу. «Если ты не фашист и не бандеровец, ты не сможешь убить человека. Без ненависти выстрелить невозможно», – так говорит город Енакиево. Даже несмотря на всѐ горе и страдания, на попранную справедливость, душа народа не подверглась коррозии ненависти, потому что защищена любовью. Осознание любви пришло на грани жизни и смерти. Любви, как единственной жизнеобразующей силы, любви к своей земле, к еѐ людям, к малому и большому, из чего состоит Отечество: «Никогда не думала, что так люблю свой город». «А хороших людей всѐ равно больше». Как Неопалимая Купина – цветѐт душа народа Донбасса любовью. Вот о чѐм мне рассказала эта книга... Казалось бы, ну чего опять про Донбасс, не стреляют же, угомонилось, – народ гуляет в парках, дети в песочницах играют, на рынках торгуют футболками с Путиным... – благодать! Вот наши запустили с Каспия «калибры» – это да, «круто», ура, ура, утерли нос НАТе... А как же погибшие, свежие насыпи могил, разорѐнные сѐла, города в руинах? Это что ж, уже не волнует, эта послевоенная обыденность перестала быть интересной, не будоражит «нерв»? Нельзя так быстро забыть Одессу и Донбасс, вообще нельзя об этом забывать никогда и нельзя прощать. Может ли убитый и убийца сидеть за одним столом за бутылкой горилки? Такое прекраснодушие чревато новыми, ещѐ большими жертвами... Поэтому и пишу этот отзыв на книгу, чтобы П О М Н И Л И ! 10.10.2015 г. 14

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Александр БОЙНИКОВ г. Тверь Член Союза писателей России, Союза журналистов России. Родился в 1960 году. Окончил факультет романо-германской филологии Калининского (ныне Тверского) государственного университета по специальности «немецкий язык и литература». Кандидат филологических наук, доцент кафедры журналистики, рекламы и связей с общественностью ТвГУ, литературовед, литературный критик, публицист, краевед, лауреат областной литературной премии имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (2006).   « М о я д у ш а – к а к п ол е б оя … »  Великая Отечественная война в лирике Андрея Дементьева  Для Андрея Дмитриевича Дементьева, выдающегося современного русского поэта, Великая Отечественная война не просто воспоминание, а целый этап жизни, трудная и неизбежная пора раннего взросления (поэт родился в Твери в 1928 году). Увиденное и пережитое тогда проходит красной нитью через всѐ его творчество – от первых книг 1950-х годов до совсем недавних сборников.  Моя душа – как поле боя… И память воскрешает тех солдат, Что нашу землю заслонив собою, Теперь под обелисками лежат.  Эти строки написаны 9 мая 2014 года. А в далѐком октябре 1941-го будущий поэт вместе с матерью и бабушкой уходил из вынужденно оставляемого нашими войсками Калинина: «...Мне было лет 12, когда всѐ вдруг оборвалось и я из детства шагнул в войну. Начались налѐты, бомбѐжки… Наш город весь горел – его сильно бомбили. В один из осенних дней всех нас посадили в грузовик, чтобы эвакуировать: в Калинин вот-вот должны были войти немцы. Фашисты страшные были люди – понятно же, что грузовики, выезжающие из города, набиты женщинами, стариками, детьми. Но они всѐ равно стреляли по беженцам. Потом мы сто с лишним километров шли пешком – до города Кашина. Я тащил рюкзак – худой, бледный, голодный, – чтобы хоть как-то помочь маме и бабушке…» Память о голоде и недоедании в суровую военную пору постоянно отзывалась в его стихотворениях-воспоминаниях:  Трудно родится хлеб. Трудно хлеб достаѐтся. Тот, кто душою слеп, Может быть, усмехнѐтся.  И похохмит над тем, Как я, с достатком в доме, Хлеб суеверно ем, Крошки собрав в ладони.  Это живѐт во мне Память о той войне…  Горькие времена! Худенький мальчик, где ж ты? В сутки – лишь горсть зерна, Триста граммов надежды.  Бабушка нам пекла Хлеб из скупой мучицы. Жизнь, что давно прошла, В сердце моѐ стучится.  Хлеб нас от смерти спас. Он и сейчас бессмертен… Всѐ настоящее в нас Этою мерой мерьте (1994).  Бытовая деталь, усиленная ѐмкой метафорой «триста граммов надежды», не только спрессованный рассказ о прошлом целого поколения, но и философский урок современникам, к счастью, не испытавшим ужасов войны: «Всѐ настоящее в нас // Этою мерой мерьте». Завязывается 15

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год ассоциативная цепочка: уважение к хлебу – к земле, на которой он растѐт, – к труду крестьянина – к России. Возникает перекличка с А. Ахматовой, которая назвала крестьянский труд «бессмертным». Настоящее в русском человеке – бессмертие его уважения и любви к Родине. Эту не тускнеющую с веками мысль утверждает поэт. Позже Андрей Дементьев вспоминал: «Вернулись мы, когда Калинин уже освободили. Мы, мальчишки военной поры, были значительно старше наших нынешних ровесников. Похоронки, бомбѐжки, голод, необходимость выжить несмотря ни на что, – всѐ это делало нас взрослее. Уроки начинались со сводок Совинформбюро, и карта, висевшая в нашем классе, была утыкана красными и синими флажками. Все жили тогда фронтом…» Наверное, невозможно полностью описать те ликующие чувства, с которыми вся страна встретила 9 мая 1945 года. Этому дню посвящено автобиографическое стихотворение поэта «9 мая в Калинине», реалистически и непосредственно запечатлевшее саму победную атмосферу в нашем городе, которая стала уже частью истории:  Весть о Победе разнеслась мгновенно. Среди улыбок, радости и слѐз Оркестр академии военной Еѐ по шумным улицам понѐс. И мы – мальчишки – Ринулись за ним, Босое войско в одежонке драной. Плыла труба на солнце, словно нимб, Над головой седого оркестранта. Гремел по переулкам марш победный. И город от волненья обмирал. И даже Колька – Озорник отпетый – В то утро никого не задирал. Мы шли по улицам Родным и бедным, Как на вокзал, Чтобы отцов встречать…  Но в эту общенародную радость неизбежно вторгается личная трагедия, и стихотворение завершается на щемящей ноте:  А Колька – друг мой – Радостно и робко Прохожим улыбался во весь рот, Не зная, Что назавтра похоронка С войны минувшей На отца придѐт (1973).  «Похоронка с войны минувшей» – что может быть неестественнее, ибо это не укладывается в привычное понимание. Но миллионы солдатских жизней, отданных за Победу, – жестокая неотвратимость и реальность войны. «Мы погибли бы, если бы не погибали» (древнегреческий полководец Фемистокл). В стихотворениях А. Дементьева мотив гибели близких на войне соединяется с мотивом вины оставшихся в живых. Как соизмерить, принять, совместить потерю единственного и самого родного человека с этой неизбежностью? Как примириться с саднящим одиночеством на всю оставшуюся жизнь, да ещѐ видя рядом чужое счастье? Эту грань «праздника со слезами на глазах» А. Дементьев воплотил в стихотворении «9 мая 1981 года». Уходят лишь годы, но боль остаѐтся прежней и не стихает:  И твой отец надел медали И боевые ордена. А мысли все его витали В тех днях, Когда была война.  К нему пришли однополчане: Улыбки, слѐзы, седина. И в доме тосты зазвучали. И воцарялась тишина.  А ты не пела, не смеялась. И уходила в боль свою. И в этот миг тебе казалось, Что твой любимый пал в бою. <…> 16

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год И пели бывшие солдаты, Но песня их была грустна. Как будто были виноваты, Что ты на празднике одна.  Здесь можно провести параллель со стихотворением А. Твардовского «Я знаю, никакой моей вины…»: Я знаю, никакой моей вины В том, что другие не пришли с войны, В то, что они – кто старше, кто моложе – Остались там, и не о том же речь, Что я их мог, но не сумел сберечь, – Речь не о том, но всѐ же, всѐ же, всѐ же… (1966)  И поэта, и его лирического героя переполняет безмерная боль за павших на войне. Вина здесь воплощает скорбь понимания невосполнимости, трагичности, непоправимости, как, например, в стихотворении «Старший брат». Оно также автобиографично, посвящено памяти старшего брата поэта Сергея, погибшего под Орлом:  Мне приснился мой старший брат, Что с войны не пришѐл назад.  Мне приснилось, что он вернулся – Невредимый и молодой. Маме радостно улыбнулся: – Я проездом... А завтра в бой...  Сон выстраивается как достоверный реалистический рассказ о воине, заглянувшем ненадолго в родной дом; для этого используется диалог:  Мать уткнулась ему в ладони. – Что ты, мама? Ну, как вы здесь? – По глазам угадав, что в доме Хлеба нету, да горе есть.  – Угостить тебя даже нечем. Если б знала – сменяла шаль... – Что ты... Разве я шѐл за этим? – Не за этим, А всѐ же жаль, Что вот так я встречаю сына... Брат достал фронтовой паѐк, На две равные половины Поделил он его, как мог... – Это вам... – И, взглянув на брата, Я набросился на еду...  – А теперь мне пора обратно. А теперь я туда пойду... Завтра утром идти в атаку, В ту –  Последнюю для меня... – И тогда я во сне заплакал, Что не спас его от огня...  Факт личной судьбы Андрея Дементьева, претворѐнный в художественный образ, типичен для тысяч и тысяч русских семей. В лирике поэта о войне сконцентрировалась вся боль воинов, не дошедших до Берлина, не дождавшихся победы, и боль мирных людей, чью последнюю надежду уничтожило фашистское варварство. Таков стихотворный реквием «Колокола Хатыни» (1978):  Вновь иней на деревьях стынет По синеве, по тишине Звонят колокола Хатыни… И этот звон болит во мне. Перед симфонией печали Молчу и плачу в этот миг. Как дети в пламени кричали! И до сих пор не смолк их крик. <…> Старик с ребѐнком через страх 17

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Идѐт навстречу. Босой. На бронзовых ногах. Увековечен. Один с ребѐнком на руках. Но жив старик. Среди невзгод, Как потерявшийся прохожий. Который год, который год Из дня того уйти не может. Их согнали в сарай, Обложили соломой и подожгли. 149 человек, из них 76 детей, Легло в этой жуткой могиле. Он слышит: по голосам – Из автомата. По детским крикам и слезам – Из автомата. По тишине и по огню – Из автомата…  На земле Белоруссии фашисты сожгли дотла 619 деревень. 186 из них после войны не смогли возродиться, так как были уничтожены со всеми жителями, включая матерей и грудных детей, немощных стариков и инвалидов. Из безмерного людского горя вырастает общечеловеческий мотив: народ, который вынес столь жестокие испытания, больше не допустит подобной трагедии ни для себя, ни для других. Военное лихолетье прошло через судьбу поэта, и это придаѐт его стихотворениям о войне особую трогательную искренность, подлинность чувств и переживаний, редкую способность смотреть на то время глазами не только очевидца, но и ветеранов-фронтовиков. Одно из лучших стихотворений такого рода – «Годовщина Победы»:  Среди веселья и печали И этих праздничных огней Сидят в кафе однополчане В гостях у памяти своей.  Их стол стоит чуть-чуть в сторонке, И, от всего отрешены, Они поют в углу негромко То, что певали в дни войны.  Потом встают, подняв стаканы, И молча пьют за тех солдат, Что на Руси И в разных странах Под обелисками лежат.  А рядом праздник отмечали Их дети, внуки иль сыны, Среди веселья и печали Совсем не знавшие войны.  И кто-то молвил глуховато, Как будто бы в чѐм виноват: – Вон там в углу сидят солдаты – Давайте выпьем за солдат.  Вина тех, кто не знал войны, – вина не в обычном, прямом смысле; она требует не покаяния, а сохранения в памяти соборного подвига дедов и отцов (а для нынешнего поколения – уже и прадедов), передачи правды о прошлом уже своим детям и внукам. Требует бережного отношения к братским могилам как символам вечного подвига и скорби… Вот дань подлинного уважения к победителям, сломавшим хребет фашизму, – к тем, кто убит на полях сражений, и кто остался жив.  Все с мест мгновенно повскакали, К столу затихшему пошли – И о гвардейские стаканы Звенела юность от души.  Поэта волнует духовная связь поколений, которую враги России сегодня пытаются разорвать самыми изощрѐнными манипуляциями. Великая Отечественная война и Великая Победа в ней – единственная устойчивая идея нашей недавней истории, которая способна эффективно консолидировать вокруг современного российского государства совершенно разные по взглядам и 18

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год убеждениям политические и общественные силы. Но сегодня против России развѐрнута настоящая информационная война, и полем брани выбрана история. Поэтому более чем актуально звучат напутственные и пророческие строки из раннего стихотворения Андрея Дементьева «Бой продолжается» (1960-е гг.). Дети погибших фронтовиков уже стали «старше юных отцов своих»:  Ну, а бой ещѐ продолжается, и не видно ему конца. Фронт проходит через сердца, через души сынов сражающихся.  И напрасно враги надеются, что у нас набекрень умы. Батьки были у нас гвардейцами. Их фамилии носим мы!  Иногда тему стихотворения о войне поэту предлагала сама жизнь. Так родилась быстро ставшая знаменитой «Баллада о матери»: «Много лет назад услышал по радио короткий рассказ о том, как одинокая женщина, измученная долгим ожиданием пропавшего без вести сына, увидела его в кадрах военной кинохроники: живого, двадцатилетнего, каким провожала на фронт. Меня потрясла эта трагическая история. Я написал “Балладу о матери”, которая благодаря музыке Евгения Мартынова стала известной песней». Сотни раз звучала она по телевидению и радио, исполнялась на многочисленных концертах, тиражировалась на грампластинках:  Раз в село прислали по весне Фильм документальный о войне. Все пришли в кино: и стар, и мал Кто познал войну и кто не знал.  Перед горькой памятью людской Разливалась ненависть рекой. Трудно это было вспоминать... Вдруг с экрана сын взглянул на мать.  Мать узнала сына в тот же миг, И пронѐсся материнский крик: «Алексей, Алѐшенька, сынок!», Словно сын еѐ услышать мог.  Он рванулся из траншеи в бой. Встала мать прикрыть его собой, Все боялась, вдруг он упадѐт, Но сквозь годы мчался сын вперѐд.  «Алексей!» – кричали земляки, «Алексей!» – просили, – «Добеги!» ...Кадр сменился. Сын остался жить. Просит мать о сыне повторить.  И опять в атаку он бежит, Жив-здоров, не ранен, не убит... «Алексей, Алѐшенька, сынок», Словно сын еѐ услышать мог...  Дома всѐ ей чудилось кино, Всѐ ждала – вот-вот сейчас в окно Посреди тревожной тишины Постучится сын еѐ с войны.  Почему она уже 30 лет ждѐт не вернувшегося с войны сына? «Потому, что верит, потому, что мать…» – вряд ли нужны ещѐ какие-то пояснения, чтобы передать всю глубину материнского чувства. Главная ценность стихотворений Андрея Дмитриевича Дементьева о Великой Отечественной войне, созданных и несколько десятилетий тому назад, и в последние годы, заключена в их жизненной правде, в высокой нравственной силе, в искренности и пронзительности лирического порыва, в обращѐнности к национальной исторической и генетической памяти. Они созвучны размышлениям и настроениям современников, нынешнему без преувеличения грозному времени, когда наша держава вновь вынуждена отвечать на агрессивные внешние угрозы. Немеркнущая память о победе над коричневой чумой ХХ века – залог духовной стойкости России в веке XXI-м. 19

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Расскажите любую жизнь, и вы расскажете мир.       Михаил СПИВАК г. Виннипег, Канада Член Союза журналистов России. Автор романов: «Тыловые крысы, или Армейская одиссея Сѐмы Шпака» (2008), «Дебошир» (2010), «Приключения дона Мигеля Кастильского и визиря Иерусалимского в Испании» (2012), «Мужской взгляд на любовь» (2013). Член жюри Всеканадского детского литературного конкурса «Пишем и говорим по-русски» (2014). Главный редактор общественно-политической газеты «Перекрѐсток Виннипег», издаваемой Культурно-Образовательным центром провинции Манитобы. Заместитель главного редактора журнала «Новый Свет» (Торонто). Шнапер Глава из романа «Дебошир» Рано утром дверь в сарай с шумом распахнулась. Сонька задрожала, но вошедшие не обратили на неѐ никакого внимания. Петька-полицай и рядовой Шульц винтовками вытолкали Шнапера на улицу. Телега стояла там, где вечером еѐ оставили – у поваленного забора. Шнапер, после тычка в спину, впрягся и покатил. Его тугие мышцы вздулись буграми, лицо раскраснелось. Беззаботный Шульц весело запрыгнул на жѐсткую платформу и свесил ноги. Петька последовал его примеру, но солдат винтовкой согнал его: – Прочь! Пешком иди. Весь день Шнапер возил брѐвна. Немцы его не кормили. Только вечером он нашѐл возле сарая ведро с объедками солдатской трапезы. То были остатки, которые в большом количестве сваливали в загон свиньям. Дверь постройки оставалась открытой. Внутри никого не было, только зловещая пустота. «Не убили бы немцы девку», встревожился Шнапер, но в скором времени еѐ заплаканную и раздетую донага привѐл полицай. Он втолкнул девушку и кинул на пол еѐ грязное, истоптанное подошвами сапог тряпьѐ, некогда бывшее модным сарафаном. Сонька забилась в угол сарая, зарылась с головой в смятую солому. Гершу произошедшее стало ясно без слов: Сонькой не просто овладели против еѐ воли – на ней вымещают ненависть и презрение одурманенные войной и кровью солдаты. Исходом бесчеловечной, садистской игры для девушки могла быть только смерть. Долгая и мучительная, неотвратимая, с гнусной ухмылкой палача. Шнапер накрыл Сонькины ноги пиджаком и сам сел рядом. Герш чувствовал, что должен как-то ободрить еѐ, но красиво говорить не умел, поэтому только приговаривал: – Всѐ образуется, вот увидишь. Сонька в ответ шмыгала носом и вздыхала. Плакать уже не могла, лишь утирала редко набегающие слѐзы. Утро того дня она просидела запертая в сарае, а после обеда еѐ поволокли в наспех сколоченную казарму, откуда доносились громкие реплики и взрывы хохота. По дороге Сонька стала свидетелем ещѐ одной тяжѐлой сцены. Капитан Груббер кричал на Веру, одноклассницу Перли: – Хоть ты не еврейка, но я всѐ равно прикажу расстрелять твоего отца, как партизана, если не прекратишь упорствовать. Ясно?! Девушка не отвечала. – Молчишь? А если вот так! – капитан выхватил пистолет и приставил к затылку отца Веры. Худого, крючковатого мужчины с бледным лицом, которого солдаты уже поставили на колени. – Господин офицер, за что? Я ничего плохого не делал! – умолял мужик. Вера словно очнулась от сна. Она бросилась к коменданту, обнимая его колени: – Не надо! Отпустите папу! Я сделаю всѐ, что прикажете. Груббер опустил пистолет, пихнул девушку сапогом и повернулся к солдатам: – Вот как с ними надо разговаривать, иначе не понимают, кто здесь отдаѐт приказы, а кто их молча исполняет. Когда дрессируешь собаку, нельзя проявлять мягкость. Животное обязано чувствовать, что ты хозяин. Эта девка станет покорной, будет выполнять любую мою прихоть, когда я того пожелаю. Смотрите, – комендант приказал Вере: – Целуй сапог! Считаю до трѐх. Раз... Слова «четыре» для твоего отца не будет. 20

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год – Вера, доченька! – расплакался отец. – Что же они, гады, творят?! Он получил прикладом винтовки по спине и ничком повалился на пыльную землю. Девушка замерла, ещѐ не веря, что один человек способен так унижать другого. Она не присутствовала на расстреле у ямы, поэтому еѐ внутренняя сущность отказывалась верить в реальность происходящего. – Два... – продолжил счѐт комендант, взводя курок. Ещѐ секунда и жизнь близкого человека оборвѐтся! Вера закрыла глаза и быстро коснулась губами голенища германского сапога. Затем ещѐ и ещѐ раз. Она целовала с яростным усердием, отбросив всякое человеческое достоинство. Жизнь отца превыше чести и самоуважения. Спасти, спасти прямо сейчас! И пусть потом другие кривятся и насмехаются, пусть. – Вера, доченька! – расплакался отец. – Вот что значит дрессировка! – довольно произнѐс Груббер под одобрительный ропот и смешки своих солдат. – Верните мужика на работу. А ты, – он поднѐс хлыст к самому лицу Веры, – марш в дом. Наведи там порядок и постирай мои вещи. Запомни как следует: мои приказы выполняются быстро и чѐтко, а иначе паф-паф, и ты – в яме! Девушка поднялась с колен. В этот момент взгляды Соньки и Веры встретились. Они обречѐнно посмотрели друг на друга и отвели глаза, понимая, какая судьба уготована каждой. Шѐл только первый месяц войны, но фронт уже откатился далеко на восток. Дел у солдат было мало, бои не намечались. Пехотинцы загорали, купались в реке и от нечего делать мучили Соньку. Девушку били и подвергали разным унижениям. Все, включая саму Соньку, понимали, что как только солдатам наскучит развлекаться, еѐ тут же расстреляют. Лѐнька был свидетелем экзекуций и мечтал принять в них участие, но ему доставалась лишь грязная работа – привести и увести девушку. Он страдал, наблюдая, как его добычу рвут более сильные хищники. Гордый и даже надменный взгляд Соньки погас в последние дни. Плечи безвольно повисли. Она будто вмиг состарилась и больше не сопротивлялась. Безропотно шла туда, куда еѐ вели. Рассудок стал ей отказывать. Она путала реальность с прошлым. Иногда начинала разговаривать с матерью, думая, что она дома, и та где-то рядом. В минуты просветления Сонька горько плакала. – Герш Абрамыч, хоть бы они меня застрелили! Или вы задушите. Не могу я так больше! Всѐ равно мне не жить, а терпеть нет моих сил. Умоляю, пусть придѐт лѐгкая смерть от вашей руки! – Перестань говорить глупости, – сердился Шнапер. – Не хотите?! Тогда я завтра сама кинусь от часового. Пусть меня его пуля настигнет! – Не дури, девка! Умереть всегда успеется. – Не могу больше, – Сонька уткнулась в пропахшую тяжѐлым мужским потом грудь. – Ну-ну, потерпи немного. Я тебя тут не брошу. – Зачем вы сказали, что мама жива?! Мне сегодня Лѐнька в лицо смеялся. Говорил, что ему нравится, когда я кричу, как моя мама там, у ямы, когда он их... – Вот паскудник! Его мы ещѐ призовѐм к ответу. Посмотри, что я сегодня украл. Шнапер вытащил из сена здоровенный ржавый гвоздь, покрутил его и спрятал. Вид гвоздя и уверенность Герша магически подействовали на девушку. Она прерывисто задышала, представляя, какое наказание понесут еѐ обидчики, насмерть заколотые ржавым куском металла. Стоило ещѐ немного пожить, чтобы увидеть, как гвоздь войдѐт в горло еѐ мучителю. Однако Шнапер использовал гвоздь не как оружие, а для ковыряния дырок во мху между досками, с целью увеличения обзора. Герш не рассказал Соньке, что успел разобрать часть крыши, достаточную для побега. Девушка могла всѐ испортить, по неосторожности выдав их планы. Возле сарая всѐ время была охрана, поэтому приходилось ждать. Удобный случай представился только недели через две. Петька отправился в туалет, оставив на посту рядового Шульца. Немцы не особо полагались на дисциплину полицаев, поэтому пленных постоянно охранял кто-то из солдат. Шнапер дождался, когда в нескольких десятках метров от сарая заскрипели старые дверные петли уборной. Приказав Соньке молчать, Герш аккуратно сдвинул доски на крыше и выбрался наружу. Шульц любовался звѐздным небом и неумело затягивался, держа двумя пальцами сигарету, которая с каждой новой затяжкой вспыхивала во тьме ярко-красной тлеющей точкой. Молодой солдат давился едким табачным дымом и настойчиво, борясь с реакцией собственного тела, продолжал вдыхать. С начала кампании он пристрастился к курению не потому, что испытывал удовольствие, но хотел выглядеть более опытным, своим в компании ветеранов. Чтобы его не считали неоперившимся юнцом. Снова вспыхнул алый огонѐк. Солдат привычно хотел кашлянуть... Глаза расширились от ужаса и вскрик ужаса застрял в глотке. Чѐрная тень, будто сорвавшийся с небес ангел смерти, обрушилась на него. Глухой удар и рывок. Хрустнули шейные позвонки. Тело солдата обмякло и стало оседать, как бездыханная тряпичная кукла. «И чего тебе, пацан, в школе не сиделось?» – думал Шнапер, оглядываясь. Вокруг тихо. Возню скоротечной борьбы никто не заметил. Герш выпустил Соньку, а труп германского пехотинца бросил в сарай и притворил дверь. В этот момент снова заскрипели петли. Облегчившись, Петька возвращался на пост. 21

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год – Сиди тут и не вздумай визжать, а то угробишь нас обоих, – строго сказал Шнапер, пряча девушку в кусты. Она коротко кивнула в ответ. Полицай подошѐл и подозрительно огляделся. – Что за чѐрт? Эй, Шульц... Герр солдат?! Вместо ответа сзади послышался треск сухих веток. Петька дѐрнулся, хотел обернуться, но в это мгновение широкая ладонь запечатала ему рот, удерживая голову. Каждым нервом полицай ощутил, как чудовищная сила, сравнимая со смертельными объятиями удава, сжимает его тело. Страх быстро перерос в ужас, сменившийся паникой. Петька рвался из всех сил, дѐргался, как эпилептик во время припадка. Последнее, что он почувствовал: как ноги потеряли опору, отделились от земли, и жѐсткие, как стальные прутья арматуры, пальцы впились ему в горло. Тело полицая утратило напряжение. Мышцы, как проколотая велосипедная камера, сжались, голова сникла, почти касаясь подбородком груди, и руки безвольно повисли. «За жинку тебе мою! – пронеслось у Герша в голове. – Ещѐ одну сволочь приговорил. Уже не зря в живых остался». Шнапер медленно опустил полицая на землю. Снова огляделся и шѐпотом позвал Соньку. – Эй, иди сюда. Переступив через труп, он помог девушке выбраться и приложил палец к еѐ губам: – Молчи! Тело забросили в кусты. Прихватив оружие, Шнапер взял Соньку за руку, словно ребѐнка, и двинулся в обход сельсовета, превращѐнного капитаном Груббером в штаб. – Куда мы идѐм? – В лес, – ответил Шнапер и, видя недоумение девушки, пояснил: – Кратчайший путь через поле. Но там нас могут заметить часовые или патруль. Я запомнил расположение постов, когда возил брѐвна. Идѐм по склону к реке, там сделаем круг. И чтобы всю дорогу ни звука! Дай только выбраться отсюда живыми. Девушка покорно следовала за спасителем, не проронив ни единого слова. Беглецы прокрались мимо дома, ставшего немцам казармой. В нѐм разместилась большая часть солдат. Часовой беззаботно развалился на табурете и дремал на посту с надвинутой на глаза пилоткой. Захватчики не боялись нападения, полагая, что война практически завершена. Солдаты тыловых подразделений халатно относились к службе, а командование смотрело на это сквозь пальцы. Часовой никак не отреагировал на шорохи. Признав в нѐм одного из мучителей, Сонька вдруг остановилась, как парализованная. Еѐ губы задрожали. Не моргая, смотрела она стеклянными глазами на неподвижную фигуру. – Что такое? – сдавленным голосом спросил Шнапер. Его шѐпот не мог скрыть волнения. – Я боюсь, что он сейчас проснѐтся. Как бы в подтверждение еѐ слов, часовой «клюнул» носом и вяло поднял голову, поправляя пилотку. Но тут же отвернулся, сунул головной убор себе под щѐку и снова замер. Шнапер выждал минуту. – Надо идти, – он потянул девушку за собой, – только тихо. Возле Лѐнькиного дома им снова пришлось волноваться – заскулила собака. Шнапер толкнул девушку в траву: – Быстро ползѐм отсюда! Сонька обдирала колени о сухие ветки и камни, но не проронила ни звука. Когда в доме зажѐгся свет, беглецы уже спрятались за развалинами сожжѐнной хаты. Они видели, как полицай вышел к забору и огляделся. В руках он держал винтовку. – Что там? – послышался женский голос. На крыльцо выпорхнула босая Зинка. Настроение у неѐ было прекрасное. Ещѐ бы! Это раньше она была одинокой вдовой, порицаемой соседками. Теперь у неѐ имелся молодой любовник, хоть и со странностями в плане отношений, но при пайке и при некоторой власти. На Зинке была накинута только длинная мужская рубаха, служившая ей сейчас одновременно коротким платьицем. Придерживая обеими руками края, чтобы не распахнулись, Зинка состроила глазки и кокетливо улыбнулась. – Кто нам помешал? – Шарик нагадил и скулит, – задумчиво произнѐс Лѐнька. – С чего бы это? Надо сделать обход. Он замешкался в раздумьях. Глупый Шарик своим воем поднял хозяина с постели и прервал того на самом интересном месте. После жарких Зинкиных объятий, Лѐньке меньше всего хотелось бегать по деревне. – Как только он скроется, побежим к реке, – шепнул Герш. – Сиди. Я дам знак. Времени у нас будет – несколько минут, пока они догадаются, что случилось и поднимут тревогу. – Я боюсь! Нас догонят! – Они не знают, куда мы делись. В первую очередь станут по деревне рыскать. Проверять дома и сараи начнут, потом – поле перед лесом. Приготовься! Лѐнька надел кепку: – Скоро приду. – Куда вы на ночь глядя? Утром проверите, господин полицай. 22

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год При помощи кокетства, мнимой заботы и заискивающего обращения на «вы», Зинка всячески подчѐркивала значимость своего покровителя. Лѐнька раздувался от собственной важности, не понимая, что находится в полной зависимости от женской лести. Зинкина манера поведения стала для него сладостным наркотическим дурманом. Но и женщина, умело подогревая Лѐнькины страсти, не представляла, какой опасности подвергает себя. В погоне за сильными ощущениями он уже не был способен остановиться. – Я жду, – пропела Зинка бархатным голосом, распахнув рубаху и демонстрируя свои прелести. – Хотите, продолжить, мой господин? Лѐнька потоптался на месте в сомнении. Огляделся по сторонам, успокаивающе похлопал Шарика и снова огляделся. Затем его взгляд заскользил по сочному, как спелая груша, женскому телу. На лице появилась похотливая жестокость. Лѐнька уже был не тем нерешительным парнем, как в первую их с Зинкой встречу. Всего за две недели опытная женщина превратила его в алчущего удовольствий мужчину. Он медленно вернулся к дому; губы свела судорога, дыхание стало прерывистым. Зинка продолжала крутиться, принимая соблазнительные позы: то выставляла ножку вперѐд, запахивая рубаху, то снова раскрывалась. Ленивым движением полицай прислонил винтовку к крыльцу. Поднялся по ступенькам и вдруг резко схватил Зинку одной рукой за волосы, а второй – за подбородок. Она вскрикнула. – Знатно! Мне н-нравится, как ты это делаешь! – он снова дѐрнул еѐ за волосы. – Твой крик меня в-возбуждает. Да! Прямо на крыльце он повалил Зинку. Одной рукой держал еѐ за горло, другой – расстѐгивал ремень. Двигался судорожно, рывками. – Нас увидят, – предупредила она, впрочем, без особого страха в голосе. – Пусть видят, пусть смотрят! – его голос дрожал от сильного возбуждения. – О, да! – подхватила Зинка его игру; томно ахнула и широко развела ноги в стороны. – Давай же, мой гигант! Лѐнька набросился, как голодный зверь на еду. Он рычал и хрипел, стал хлестать Зинку по щекам. – Хочу видеть твои слѐзы! – потребовал он. Женщина искусно исполняла свою роль и все его необузданные фантазии. – Чѐртов урод! – буркнул в своѐм укрытии Шнапер. – Откуда такие берутся? Он – шпана, она – шалава! Два сапога – пара, достойны друг друга, – разглядывать их конвульсии не было ни времени, ни желания. – Соня, быстро и тихо следуй за мной. Пока они там развлекаются, мы отсюда улизнѐм. Неистово дѐргающаяся на крыльце парочка не заметила колыхания веток за забором, и только Шарик жалобно скулил, чувствуя запах страшного человека. Стало светать, когда беглецы добрались до леса. Шнапер уверенно вѐл девушку, пробираясь между корягами. – Старайся не наступать на влажную землю, чтобы следов не оставалось, – не оборачиваясь, сказал он Соньке и показал, как выбирать маршрут. Одиночный выстрел со стороны деревни сломал утреннюю тишину. Голосов на таком расстоянии не было слышно, только рѐв мотоциклетных двигателей. Затем послышались новые выстрелы. – Тревога, – со злорадством отметил Шнапер. – Гонитесь теперь за нами. Я в этих лесах, будь здоров, браконьерствовал! Пойдѐм вглубь. Там перекусим, отдохнѐм, отоспимся немного. Они брели ещѐ часа полтора. Сонька не понимала, куда идут, и в каком направлении. Кругом одинаковый пейзаж: затхлые болотца, бурелом, высокая трава и полумрак от густых, раскидистых крон над головой. Будь Сонька тут одна – сошла бы с ума от страха, но уверенность Шнапера придавала ей смелости. – Подожди, – вдруг сказал он и принялся ножом срезать и отламывать молодые ветки берѐзы. – Садись сюда, – указал на образовавшуюся зелѐную кучу. Только сейчас Сонька поняла, что устала до изнеможения. Она повалилась на ветки и закрыла на минуту глаза, но тут же встрепенулась от шума рвущейся ткани. Девушка не спрашивала, зачем Шнапер оторвал рукав своей рубахи и разделил его на две половинки, только смотрела в недоумении. Герш открыл одну из фляжек, захваченную во время побега, понюхал. – Вода. Тем лучше для нас. Терпи, если будет больно, – предупредил Герш и принялся снимать сандалии с разбитых в кровь ног спутницы. – Терпи-терпи, девочка! Надо промыть и дать подсохнуть, а то загноится. Он намочил кусок ткани и стал аккуратно стирать грязь и сгустки крови. – Тихо, тихо, – уговаривал он девушку. Когда раны были промыты и насухо вытерты, Шнапер достал из кармана кусок чѐрного хлеба и ломоть сала, завѐрнутый в старую газету, – всѐ, что удалось найти у Петьки, – и протянул еду Соньке. – Теперь запей, только чуть-чуть. Там спирт. Она отхлебнула из фляжки Шульца и зашлась резким кашлем, глаза наполнились слезами. Шнапер быстро дал ей воды. – Всѐ, девочка моя, теперь спать. – А вы? Не оставляйте меня тут одну! – За меня не беспокойся. Сейчас наполню флягу из той лужи и тоже отдохну. Когда он вернулся, Сонька уже спала. 23

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год – Вот в такую историю мы с тобой попали, – вздохнул Шнапер, укрывая своей рубахой ноги девушки. Затем принялся складывать лежанку для себя. Сонька проснулась поздно ночью. Печальные звѐзды мерцали высоко в небе. Хотелось есть и пить. Щека припухла и чесалась от комариного укуса. Вокруг незнакомые шорохи, корявые тени деревьев в дрожащих бледным светом отблесках луны. Свет будто застревал в кронах, и внизу стояла кромешная тьма. Лес казался ужасным местом, вселявшим необъяснимый, почти магический страх. – Герш Абрамыч, вы спите? – Нет. Думаю. – О чѐм? – от его голоса девушка почувствовала себя уверенней. – Об ушедших годах, – ответил он уставшим голосом. Но усталость в нѐм была не физическая, а будто действительно годы тяжким грузом давили на человека. – Сердце щемит. Всякого я в жизни повидал, но и в страшном сне не представлял, что люди могут превратиться в такое зверьѐ. А ещѐ говорят, мол, Европа, цивилизация. – Вы дочку спасли. На этом свете у вас остался родной человек, есть ради кого жить. А я совсем одна. После смерти отца и, когда брат в Финской войне погиб, мама мечтала отдать меня замуж за обеспеченного мужчину, чтобы с внуками нянчиться и не переживать за завтрашний день. Тяжело двум бабам хозяйство тянуть. Давид был совсем маленьким, – Сонька вспомнила младшего брата и залилась слезами; этим летом ему исполнилось пять лет. – За что его убили, Герш Абрамыч?! – она уткнулась головой в твѐрдое плечо мужчины. – Ведь он никому ничего плохого не сделал! Шнапер что-то невнятно бормотал, неуклюже пытался успокоить девушку. Сказать, что всѐ будет хорошо, он не мог. Но чем ещѐ ободрить? Только и оставалось повторять: – Поплачь-поплачь, со слезами горе выйдет. Он обнял девушку и, не моргая, смотрел вдаль, выше крон деревьев, на звѐзды. Они казались ему знакомыми, далеко ушедшими близкими людьми. Вскоре Сонька согрелась и затихла. Она только изредка вздрагивала и всхлипывала. Еѐ дыхание становилось ровным, она опять уснула. Задремал и Герш. Утром они проснулись от возни белок, скакавших где-то над головой в ветвях, и от щебета птиц. – Пора мне делом заняться, – Шнапер легко отстранил девушку. – Ты сиди тут, никуда не уходи. Я на разведку. По дороге пропитание нам добуду. – Вы надолго? – К полудню вернусь. – Герш Абрамыч, будьте осторожны! Немцы, наверное, погоню выслали. – Это пустяки. На меня егеря охотились – не поймали. А ты говоришь – немцы. Не волнуйся, я не такой дурак, чтобы под пули лезть. В деревню соваться не стану. У кромки леса посижу, посмотрю, что на дороге творится. Ты лежи, не вставай. Дай ранам затянуться. – Я буду делать всѐ, что скажете. Вы только быстрей возвращайтесь. – Ладно-ладно, стрекоза, обернусь так, что глазом не успеешь моргнуть. Сонька с любопытством наблюдала, как легко и бесшумно скрылся в кустарнике этот, казалось бы, тяжеловес. Шнапер ориентировался в лесу, как в собственном доме. Уходя, он привычным жестом поправил винтовку на плече, нож сунул в сапог. Со стороны леса деревня выглядела спокойной. Поняв, что пленным удалось скрыться, немцы прекратили погоню. Их не сильно волновали беглецы: побегают по лесу, проголодаются, сами вылезут и попадут в лапы первого же патруля. Однако теперь часовые не сидели в ленивых позах, а несли службу по всем правилам. Ночной караул был арестован и давал показания коменданту. – Два трупа, и никто ничего не видел!? – орал на солдат капитан. – За халатное отношение к службе в обстановке боевых действий я могу вас всех отдать под трибунал! Немедленно позвать ко мне молодого полицая и старосту! Лѐнька пригрозил Зинке расстрелом, если она ляпнет хоть слово о том, что случилось ночью, и отправился в штаб. Приковылял и староста, гремя палкой. – Рассказывай всѐ, что знаешь про этого бандита, – приказал капитан Степану Петровичу. – Это очень опасный человек. Я вам говорил об этом. Его надо было вместе со всеми в расход пустить. – Молчать! Тебя не спрашивают, что надо было делать! Отвечай на вопросы, пока тебя самого не расстреляли. Где он может прятаться? – Наверное, в лес убежал. Браконьер. На государственное руку поднял. Никакого уважения к власти! – Как получилось, что он сбежал, а вы до утра ничего не заметили?! – рявкнул комендант на Лѐньку. – Господин офицер, Шульц и Петька сменили нас на посту в два часа ночи. Я отправился спать, а когда в пять часов вернулся на пост, чтобы отправить пленного на работу, тот уже сбежал. – Понятно. Надо будет прочесать лес в округе. Ты поведѐшь отряд, – капитан указал пальцем на Лѐньку. – Все, кто был сегодня ночью в карауле, отправляются на поиски бандита. Это вам, чтобы не думали, будто в армию вас призвали жрать за казѐнный счѐт и бездельничать! А теперь можете убираться отсюда. 24

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Степан Петрович последним вышел из комендатуры и окликнул парня: – Племяш, ходи сюда, разговор имеется, – он по привычке оглянулся, как бы кто-то его слова не услышал, хотя кроме немцев вокруг никого не было. – Ты, значит, там поаккуратней. Эти идиоты, наши хозяева, прут, сами не понимают, куда. Леса не знают. Понабрали желторотиков, которые за первым же деревом потеряются. А Шнапер опасен. Матѐрый волк. Чтобы такого затравить, настоящие егеря нужны, а не этот сброд. Двоих удавил, те даже пикнуть не успели. Эх, жаль, капитан не дал его шлѐпнуть, пока была возможность. – Дядька, ты не волнуйся. – Как же, не волнуйся, – проворчал староста. – Своих детей я не нажил; кроме тебя, стервеца, никого у меня нет. Сдохну, так хоть родной человек глаза мне закроет. – А ты не помирай. – Я и не собираюсь пока, но бывает, что нет-нет да мысля проскочит. Кстати, что там у тебя с Зинкой? Если забавы ради, так, пожалуйста, но я смотрю, прижилась она под боком. Поди, лет на десять старше тебя, а то и поболее. Тебе бы девку помоложе. Лѐнька дѐрнул плечами. Ему не хотелось выслушивать нравоучения. Степан Петрович это заметил и отпустил племянника, дав напоследок совет: – Ты племяш, если покувыркаться хочешь: дело молодое, понятное. Но в наши дела и разговоры не посвящай. Бабы, они такие: мозга за мозгу заедет, и не знаешь, что от неѐ ждать. Сболтнѐт лишнего, а тебе потом голову под топор. – Мнительный ты, дядька. Подошѐл Микола. Он не слышал начала, но тут же встал на сторону старосты. – Ты, малец, с дядькино поживи, потом мудровать будешь, – и тут же сменил тему разговора: – Петрович, там людишек сортировать будут: кого в Германию погонят, а кого тут оставят. Надо твоѐ присутствие. – Лѐнька, двигай за мной. Микола, веди, – распорядился староста и заковылял следом за старшим полицаем. Пока в комендатуре проходило разбирательство, Шнапер обошѐл деревню стороной и направился к песчаному пляжу. Там он заметил троих беспечно резвящихся солдат. Они ныряли, брызгались и громко смеялись. Герш огляделся, нет ли кого поблизости. Ни охраны, ни просто наблюдателей. Поразительная беспечность объяснялась уверенностью в полной безнаказанности. Да, деревенскому мужику и девке удалось случайным образом бежать под покровом ночи. Теперь они прячутся где-то в лесу и боятся высунуть нос. Тем более днѐм, когда их могут заметить. Не было особых причин для беспокойства. Самый молодой солдат вживался в образ русалки: нырял, выскакивал из воды и принимался изображать какие-то пантомимы. Остальные гоготали во всѐ горло. Шнапер прокрался к густым зарослям ивы, на ветвях которой висела солдатская форма. Тут же было свалено оружие и провиант: винтовки, норвежские консервы, галеты и всякая снедь, отобранная у деревенских жителей. Заросли ивы торчали всего в нескольких метрах от воды. Шнапер притаился среди ветвей и стал ждать удобного момента. – Клаус, ты куда? – крикнул один солдат товарищу, который до этого притворялся русалкой. – В туалет, – бросил тот на бегу. – И нам пора возвращаться, – сказал первый. Оба солдата нехотя, как бывает знойным днѐм, пошли к берегу. Которого называли Клаусом, худой, совсем молоденький парнишка, едва достигший призывного возраста, бросился в кусты и остолбенел от ужаса. Прямо перед собой он увидел человека в старом пиджаке на голом торсе, небритое лицо и леденящий кровь взгляд. Тяжѐлая рука обхватила его за шею. Солдат пытался звать на помощь, но издал только хрип, не громче шѐпота. Лезвие ножа пробило грудную клетку, войдя в сердце по самую рукоятку. Шнапер тихо опустил труп, в широко раскрытых глазах которого застыл ужас последних мгновений. – Эй, Клаус, тебе помочь? – хихикали солдаты. Они решили разыграть товарища, но когда вместо Клауса из кустов выскочил другой человек, на их лицах отразилось удивление. В первую секунду солдаты не успели испугаться. И только когда нож полоснул одного по горлу, второй пехотинец что-то крикнул и нагишом бросился бежать. Удар в спину, словно молотом, сбил его с ног, сверху навалилась тяжесть. В следующую секунду голова солдата уткнулась глубоко в песок, но задохнуться он не успел. Отточенная как бритва германская сталь глубоко вонзилось между лопатками. Расправа заняла не больше одной минуты. Совсем юные парни, вчерашние студенты, наверное. Форму надели, но настоящими солдатами стать ещѐ не успели, потому и не оказали никакого сопротивления. Будто на закланье. Шнапер побросал голые тела в воду. Из униформы соорудил подобие мешков; туда сложил провизию и обувь. Подобрал винтовки и быстрым шагом двинулся в сторону леса. Как и обещал, около полудня он вернулся к стоянке, где в беспокойном ожидании томилась Сонька. Минуты для неѐ текли бесконечно долго. Она вздрагивала от любого шороха: от взлетевшей с ветки птицы или прыгнувшей белки. Ей казалось, что немцы бросились в погоню и непременно идут по еѐ следам. Появление Шнапера принесло в еѐ душу облегчение, ведь с начала оккупации они постоянно были вместе. Сонька глубоко вздохнула и расслабленно откинулась на лежанке, однако, заметив на руках Герша бурые пятна крови, снова заволновалась. 25

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год – Герш Абрамыч, вы ранены?! – Нет, всѐ хорошо, – он бросил на землю винтовки и огромный куль. – Что это? – С тремя фрицами поквитался и кое-что прихватил. В твоих сандаликах и платьице тут не походишь. Вот тебе сапоги и штаны. Великоваты, правда. Потом переоденешься. А ну-ка... – он присел и внимательно оглядел ступни девушки. – Уже лучше. Сейчас смастерю тебе портяночки. Он отпорол ворот, карман и рукава на рубахе, срезал пуговицы. Пояснил: «Чтобы ногу не тѐрли и не царапали». Ткань разделил на две равные части. – Чем не портянки? – любовался он своей работой. – А рукава затолкаем в носки сапог, тогда размерчик тебе станет в самый раз. Другую рубаху Шнапер набил травой и листьями. – Что это? – спросила Сонька, разглядывая его за работой. – Подушка для тебя. А как иначе? Будешь ты у меня настоящая панночка! Сонька по-детски засмеялась. Одеяло из грубой деревенской рубахи, подушка из листьев и портянки казались ей теперь необычной роскошью и комфортом. Так о ней заботились только в далѐком детстве. В сладких мечтах она снова ощутила себя маленькой девочкой. Вспомнила запах дома и заботливого отца, который старался баловать детей. Вся прошлая жизнь Соньки воплотилась теперь в одном человеке. Она смотрела на Герша и видела в нѐм целый мир тепла и доброты, откуда она была родом. Шнапер надел немецкую рубаху самого большого размера и теперь чертыхался: – Худосочный нынче солдат пошѐл! Рубаха на груди не застѐгивалась, ткань трещала в плечах и на спине. Пришлось Гершу ходить нараспашку. – Как хлипкие пакостники смогли захватить такую огромную территорию? Чихнѐшь – они улетят, – ворчал он. Выступал и бравировал, в основном, ради Соньки. Непроизвольно подчиняясь женской природе, девушка ощутила внутренний трепет, находясь рядом с сильным и решительным мужчиной. Сидя возле него, она впервые обрела уверенность, утраченную после гибели Яшки. Ей казалось, что Герш победит любую опасность и найдѐт выход из самого трудного положения. *** Немцы хватились пропавших на реке солдат только после полудня. В поисках они перевернули всю деревню и окрестности. Капитан не сомневался, что убитые часовые у сарая и теперь трое исчезнувших, это дело рук одного и того же человека. Груббер приказал старосте объявить проводникам: – Семьи тех, кто попытается во время облавы сбежать, будут расстреляны! Отговорки и оправдания не принимаются. Лѐнька гордился своим назначением. Самый молодой, а уже – господин старший полицай. К тому моменту он нахватался немецких словечек и довольно бойко мог объясняться с оккупантами, чего нельзя было сказать о других, более взрослых полицаях. Помогло и то, что с детства он слышал идиш, на котором иногда говорили местные евреи. – Гуттен морген, герр комендант, – раскланялся Микола, выдавив из себя почти весь словарный запас. Капитан не ответил на приветствие. Полицай заискивающе заглянул Грубберу в глаза и, скривив губы, шепнул Лѐньке: – Слухай, малец, ты там начальству за меня скажи, что я сам вызвался в облаву. – Сказал уже. Кстати, морген – это утро по-ихнему, а сейчас уже за полдень перевалило. – Не дорос ещѐ старика учить! – огрызнулся Микола. – Главное, не что сказать, а как! Лѐнька равнодушно пожал плечами. Староста стоял тут же, опираясь на палку. – Подойди к коменданту и скажи, что возьмѐшь в лес собаку, – сказал он племяннику. – Зачем, дядька? – Не спрашивай, дурья твоя башка, а делай! – разозлился Степан Петрович. Инициатива с собакой пришлась капитана по вкусу. Он одобрительно кивнул, от чего Лѐнька загордился ещѐ больше. Микола был уязвлѐн назначением «молокососа» старшим полицаем. Глупый оскал сполз с его губ, уступив место привычной хмурой сдержанности. Староста заметил недовольство Миколы и палкой коснулся его ноги. – На пару слов. – Чего тебе, Петрович? – Надо, значит, если зову, – они отошли на несколько шагов. – Ты не кривись, что племяш мой выше тебя прыгнул. Парень он способный. Ты сам видел, и нам с тобой ссоры ни к чему. – Я ничего, – попятился Микола. – Придумал ты всѐ. Степан Петрович сплюнул под ноги. – Придумал, говоришь? В общем, мы поняли друг друга. 26

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Облаву назначили на следующее утро. Предусмотрительный капитан отказался от немедленной погони. Он здраво рассудил, что прочѐсывание обширной территории может затянуться, а рыскать в потѐмках по незнакомому лесу не столько опасно, сколько бесполезно. Лѐнька не спал всю ночь, представляя себе захватывающее развлечение – охоту на человека. Затравить, как дикого зверя! И даже Зинкины заигрывания не могли отвлечь его от будораживших кровь мыслей. Начинало светать. Первые золотистые лучи коснулись вершин деревьев и поблѐскивали солнечными зайчиками на спокойной глади воды. Шнапер был уже на ногах. Он легко тронул Соньку за плечо. Она заворочалась и тут же открыла глаза. – Что случилось?! – Всѐ хорошо. Дай-ка мне взглянуть, как тут дела, – он внимательно осмотрел ступни девушки, легко касаясь их пальцами. – Подживает. Так не больно? – Немного... – Надо идти вглубь леса. Как говорится, подальше положишь – поближе возьмѐшь. Поиграем с фашистами в прятки. Пятнадцать минут тебе на сборы. Шнапер полил из фляжки воду, чтобы Сонька могла умыться. Быстрый завтрак и маскировка следов пребывания. Соблюдая тишину, беглецы отправились в путь. Продираясь сквозь ветви густого кустарника, они петляли по лесу около часа. Сонька утомилась, она была очень слаба, страдая от истощения. – Нам ещѐ далеко? – Скоро придѐм. Видишь, тут деревья плотнее растут. Сейчас подберѐм тебе удобное и скрытое местечко. Здесь тебя никто не найдѐт. Шнапер быстро соорудил лежанку. – Давай помогу снять обувь, – он усадил девушку, а сам одной рукой придерживал ей голень и второй рукой осторожно стягивал сапоги. – Опять раны кровоточат. Вот тебе фляга, промоешь и вытри насухо. Обувь не надевай, дай коже воздухом подышать. Ничего не бойся и жди меня. – Вы куда? – заволновалась Сонька. – Пострелять. – Ах, не надо, останьтесь, Герш Абрамыч! – Не могу. Горит у меня всѐ в душе, клокочет. Пока не заполню мѐртвыми фашистами такой же ров, как они – на окраине деревни, не будет мне покоя. Ты за меня не волнуйся. Обещаю на рожон не лезть. Чуть какая опасность – отойду в лес. Шнапер двигался в направлении деревни. Он понимал, что для серьѐзного преследования у немцев пока нет ни людей, ни средств. Однако захватчики думали иначе. Единственного партизана в том районе они не воспринимали серьѐзно; относились, как к надоедливой мухе, которую можно прихлопнуть в любой момент, стоит только захотеть. Отряд немецких солдат и эсэсовцев, человек пятнадцать, и пятеро деревенских мужиков шли развѐрнутой цепью через поле. Лѐнька со своим Шариком топал на правом фланге. Осторожный Микола поглядывал на солдат, чтобы оказаться не в первом ряду, но и не отставать. Он по опыту знал, что первую пулю получает самый бесстрашный, а последнюю – самый трусливый, от своих же. В нескольких десятках метров от кромки леса пѐс принялся нервно нюхать землю, заскулил и обделался. – Сюда, скорее! Бандит где-то рядом! – закричал Лѐнька. – Пѐсик его учуял! Лейтенант, командир группы, не успел понять, почему так переполошился полицай, как грянул одиночный выстрел. Собака взвизгнула и упала на землю. Вслед за ней упал Лѐнька и пополз прочь. Он остановился, только упершись носом в немецкий сапог. Бежавший позади всех и явно не рвущийся в первые ряды Курт наткнулся на полицая и был сказочно рад этой задержке. Выходило, что не он струсил, а задержался, чтобы восстановить дисциплину. – Вперѐд, свинья! – прикрикнул на Лѐньку эсесовец и пнул сапогом в лицо. – Я, я... – полицай на четвереньках пополз в сторону леса. Роттенфюрер шѐл сзади, поигрывая пистолетом, а когда Лѐнька вскочил, эсесовец прикрывался им как щитом. Немцы открыли беглый огонь и вошли в лес. – Не разбредаться, держитесь на виду! – приказал высокого роста унтер-офицер, заместитель командира группы. – Господин фельдфебель, тут следы! – выкрикнул один из деревенских. – Партизан где-то там. На зов подбежал унтер-офицер. Он стоял прямо напротив мужика, показывавшего направление пальцем. В этот момент раздался новый выстрел, и эхо покатилось по лесу, пугая мелкое зверьѐ. Пуля, пройдя сквозь гортань предателя, попала унтер-офицеру в грудь. Солдаты стали беспорядочно стрелять по кустарнику, откуда был произведѐн выстрел, и ринулись вперѐд. Там оказалось пусто. Стрелок заблаговременно покинул позицию. Лишь примятая трава и одинокая гильза говорили о его недавнем присутствии. Пока солдаты озирались, прикидывая, куда мог исчезнуть Шнапер, их снова потревожил выстрел. Пуля оцарапала холѐное лицо эсесовца Курта. Рана не была глубокой, но, отскочив, он поскользнулся и напоролся на острую ветку. Непереносимая боль скрутила его тело. Курт дѐрнулся и рухнул на землю, обеими руками держась за живот. Сухая коряга сломалась. Еѐ конец, залитый кровью, торчал из брюшины эсэсовца. 27

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Преследователи снова бросились на шум выстрела, только Лѐнька отстал. Он присел на корточки возле раненого, словно собирался оказать тому помощь. – Всѐ в порядке, господин роттенфюрер? – спросил он учтиво, но не скрывая иронии. – Как самочувствие? У вас тут кишочки выползли наружу. Назад засунуть? – Помоги... Не бросай меня... – пускал тот кровавые пузыри. – Конечно, с удовольствием побуду рядом. Только, позвольте, я пистолетик заберу, чтобы вам не пришла мысль застрелиться, а заодно и меня пристрелить. Как-то не хотелось бы, – Лѐнька отнял оружие и отбросил всякие церемонии. – Знатно получилось, знатно. Когда меня в рожу сапогом тыкали, не предполагали, что вот так всѐ обернѐтся? Думали, если за спинами прячетесь, то пуля не настигнет? Как глупо! Просто прятаться мало, надо ещѐ мозги иметь, а вы их не имеете, потому что в голове навоз. Вы же, господин роттенфюрер, просто тупой палач без фантазии. – Я тебя повешу... – захлѐбывался раненый. Коряга под углом пронзила плоть, задев лѐгкое. Курт тяжело дышал, а кровь заливала подбородок, шею и впитывалась в ворот его рубахи. – Вздѐрну тебя на первом же суку! – Уж не на своих ли внутренностях? – издевательски поинтересовался полицай и склонился над Куртом. – Время пришло, будем прощаться. Лѐнька не смог отказать себе в удовольствии: чуть вдавил корягу, причиняя умирающему напоследок ещѐ большие страдания, поводил ею вправо и влево, затем рванул на себя. Раздвоенный, как рыболовный крючок, обломок дерева вывернул наружу человеческие внутренности. Раненый застонал. Предсмертная гримаса исказила лицо, и он перестал дышать. – Что там такое? – крикнул молодой лейтенант, командир группы. Он заметил возню, но увлечѐнный преследованием, не мог раньше уделить внимание случившемуся. – Господин офицер, я хотел закрыть его рану и перевязать, но Курт скончался. – Сдаѐтся мне, что ты просто хочешь отсидеться за нашими спинами! Ещѐ раз замечу за «оказанием помощи» – сам пристрелю тебя за трусость. Вперѐд, марш! Микола неплохо знал лес, но старался этого не показывать. Он выслуживался перед немцами, поэтому пошѐл добровольцем. Но надеялся, что те заблудятся и повернут назад с пустыми руками. Охотиться на опытного браконьера старый полицай считал глупой и смертельно опасной затеей. Немцы продолжали погоню ещѐ полчаса. Земля становилась всѐ более мягкая и вязкая; трава гуще, а деревья тоньше и реже. Появилось больше открытого пространства. Время от времени под ногами раздавались хлюпающие звуки. Ещѐ несколько метров, ступая по зелѐному ковру из сочных трав, преследователи брели по голень в воде. Послышались сдержанные проклятия. – Господин лейтенант, дальше идти нельзя, – взмолился Лѐнька. – Партизан заводит нас в болото! – Молчать! Я обещал тебя пристрелить и пристрелю! Пошѐл-пошѐл! Отряд продолжал медленно двигаться по хорошо различимому на примятой траве следу беглеца. Жирная грязь чавкала под ногами, доходя теперь до колена. Ради безопасности своих солдат офицер гнал впереди деревенских мужиков. Те нехотя двигали ногами, всячески стараясь отстать от Шнапера и повернуть назад. В конце концов, они застряли, барахтаясь на одном месте. Кто-то из солдат утопил в болоте автомат, другой – оставил в трясине сапог. – А-а-а!.. – крикнул один из деревенских и погрузился по пояс в грязь. Он отчаянно дѐргался, с каждой попыткой выбраться глубже увязая. Ему протянули ствол винтовки и выволокли на твѐрдую поверхность. – Вперѐд! – закричал лейтенант, но мужики не двигались. – Там топь. – Я приказываю продолжить преследование бандита! Мужики не двинулись с места даже под угрозой расстрела и вскоре начали пятиться. Стоять на месте тоже было небезопасно. Тѐмная вода, покрытая густыми водорослями, вселяла гипнотический ужас. Офицер пришѐл в замешательство. Ему ничего не стоило утопить деревенских, но за своих солдат он отвечал перед командиром. Уже имея потери, при нулевом результате, скольких ещѐ предстоит отправить на смерть? Утопленных без всякого смысла германских солдат ему никто не простит. И не слишком ли велика цена за одного беглеца? Пока он медлил, хлопнул очередной выстрел. Лейтенант повалился с раздробленным коленом. Кровь хлестала из раны, оставляя на ярко- зелѐных островках травы хорошо различимые бурые пятна. Немцы палили в разные стороны, выкашивая кругом стебли сухого камыша, не в состоянии определить направление, откуда был произведѐн выстрел. Деревенские в страхе побежали назад, насколько позволяла вязкая топь, но солдаты пригрозили им оружием, заставили остаться. Болото снова погрузилось в тишину, и только стоны раненого напоминали пехотинцам об опасности, исходящей от невидимого стрелка. Старший по званию ефрейтор Зепп принял командование и приказал начать организованное отступление. Один солдат отдал оружие напарнику и взвалил офицера на плечо. В тот же момент он упал, сражѐнный пулей в бок. Охотники превратились в мишени, как в тире. Больше всех проявляли нетерпение мужики. Их не интересовал раненый офицер, которого бы они с удовольствием оставили. Из-за него так не вовремя случилась задержка. Деревенские могли обмануть солдат и, бросив их в лесу, сбежать. Но не делали этого, понимая, какими будут последствия: 28

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год либо Шнапер в лесу пристрелит, либо капитан в деревне повесит. Приходилось изображать унылое усердие. Солдаты снова начали отходить. Впереди шѐл Лѐнька, следом Микола. За ними двое эсесовцев несли офицера. Двое мужиков плелись сзади, прикрывая тыл. Даже утратив командование, немцы пытались оставаться организованной группой, понимая, что утрата дисциплины неминуемо приведѐт к гибели всего подразделения. Деревенские спешили покинуть опасное место, поэтому сначала поравнялись с солдатами и постепенно их обогнали. Возвращались той же дорогой, что пришли. Уже в просветах между деревьев виднелась кромка леса, когда Лѐнька зацепился ногой. Он был начеку и сразу метнулся за ближайшее дерево. Мужики постарше не обладали молодой проворностью, поэтому приняли на себя град осколков разорвавшейся гранаты. Двое рухнули замертво. Микола уткнулся в дерево, держась за окровавленную руку. Откуда-то справа – немцы снова не успели разглядеть откуда – прозвучал одинокий выстрел. Один из тащивших офицера солдат схватился за живот и повалился навзничь. Лѐнька сделал несколько выстрелов наугад. В прошлом он баловался охотой, не заходя глубоко в лес. Он примерно представлял, где мог засесть Шнапер, но ничего не сказал солдатам, опасаясь, что те возобновят преследование. Полицай логично рассудил: он, конечно, присягнул капитану и Великой Германии на верность, но своя жизнь казалась неизмеримо дороже. Немцы не спешили возобновлять поиски, видя, чем оборачивается для них охота на Шнапера. Они стреляли наугад. Видя за деревьями колхозное поле и чуть вдали дымок (в деревне готовили обед), жить хотелось ещѐ сильнее. Бежать?! Только привитая в армии дисциплина ещѐ какое-то время не позволяла им это сделать. Они заняли оборону и, прячась за деревья, поодиночке, перебежками стали отходить. Раненый сильно сковывал их подвижность. Следующий выстрел не достиг цели, но нервы преследуемых не выдержали. Для солдат из тыловых частей такое напряжение оказалось чрезмерным. Эсэсовец бросил раненого лейтенанта и кинулся прочь из леса. Охваченные паникой, побежали остальные. Микола, несмотря на рану, выдерживал темп, и смог обогнать некоторых молодых солдат. Зепп, проклиная паникѐров, грозя им судом и расстрелом, тоже спешил покинуть владения партизана. Оставаться там одному означало совершить самоубийство. В спину бегущим раздались новые выстрелы. Шнапер не разглядел, достигли его пули цель или нет. На краю леса он прекратил преследование. Когда болевой шок прошѐл, лейтенант открыл глаза. Вокруг не было никого. Он с трудом перевернулся на спину и скривился от боли. – Господин офицер, – послышался вкрадчивый голос Лѐньки. – Знатно, знатно! – Где остальные? – раненый говорил с большим трудом. – Бандит выгнал их из леса. Пока он гоняется за солдатами, я спрятался, чтобы вас проведать. Сейчас тут самое безопасное место, – он сменил тон на более жѐсткий. – Вы, кажется, собирались утопить меня в болоте или расстрелять? Вот и Курт грозился. Неприятность с ним приключилась. Хе-хе, глупые вы люди, а я счастливчик. Кто мне угрожает, с тем происходит что-то нехорошее. – Ах, ты! – Не надо тянуться к кобуре, – полицай прижал к горлу лейтенанта винтовку и забрал пистолет. Затем принялся шарить в его нагрудном кармане. Бесцеремонно выхватил документы. – Как смеешь, грязное животное! – Что-что? – Лѐнька ткнул офицера стволом винтовки в раненое колено. Тот изогнулся от боли, хрипя и закатывая глаза. – Нравится? С удовольствием бы продолжил, но у меня нет времени. Заболтался тут с вами, господин покойник. Шнапер скоро вернѐтся. Слышите, выстрелы смолкли. Это значит, что мне пора сматываться. Без меня тут с ним потолкуйте. Для всех будет лучше, если вы его пристрелите и сами отправитесь на тот свет. Лѐнька без всякого смущения вымазал документы в крови лейтенанта. – Так правдоподобнее выглядит, – сказал он. – Доложу капитану, что вы пали в бою, как настоящий солдат. Пусть посмертно представят к награде. Матушке вашей отправят, хе-хе. Лейтенант стиснул зубы, с ненавистью глядя на полицая. Он жалел, что не расстрелял этого хитрого мерзавца раньше. Лѐнька сделал несколько шагов, кинул офицеру пистолет и нырнул в кусты, став недосягаемым для выстрела. Он быстро удалялся, обходя стороной опасный участок леса. Лейтенант приготовился открыть по Шнаперу огонь, но не выдержал напряжения и впал в забытье. Когда он снова пришѐл в себя, то увидел, что сидит, прислонѐнный к большой куче сухих веток и листьев. Кобура оказалась пуста. – Не ищи оружие, – спокойно сказал Герш. – Сколько солдат осталось в деревне? – Животное! Грязный еврей, ты скоро сдохнешь! Если не сегодня, то завтра тебя прикончат! Хотя внешне Шнапер не походил на еврея, и лейтенант появился в деревне после того, как расстреляли еѐ жителей, он не сомневался, что Шнапер – еврей. Кто ещѐ мог бегло, пусть с ошибками, говорить на немецком? Тот же Лѐнька научился сносно разговаривать только с приходом оккупантов. – Кто грязный, а кто чистый, это мы очень скоро узнаем, – равнодушно ответил Шнапер. – Я тебе задал вопрос. Долго беседовать у меня нет ни времени, ни желания. – Можешь меня убить, но я тебе ничего не скажу! Лейтенант знал, что живым ему не выбраться, поэтому хотел умереть, не снизойдя до человека, в его понимании, низшей расы. Отвечал он только потому, что в нѐм теплилась крохотная надежда: вот-вот со стороны деревни придѐт помощь, раздадутся выстрелы и партизан убежит. Разумом 29

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год лейтенант понимал, что у Шнапера в любом случае найдѐтся секунда, чтобы нажать курок, но инстинктивно верить отказывался. – Последний раз спрашиваю, сколько сейчас в деревне солдат?! – Тысяча или две, может, миллион! – превозмогая боль, офицер рассмеялся. Однако его лицо побледнело и приняло серый оттенок, когда в руке Шнапера блеснул нож. – Зарезать хочешь, собака! Пулю пожалел! – Нет, мелкий паршивец, лѐгкую смерть надо заслужить. – Что ты собираешься делать?! – вскрикнул лейтенант. – Убей меня! – Убью, если честно ответишь на мои вопросы. В противном случае... Выбор за тобой. – Дерьмо! Что ты, глупый мужик, можешь мне сделать?! Придут сотни германских солдат и выпустят тебе кишки! Если сохранишь мне жизнь, я сообщу об этом командованию. Буду ходатайствовать, чтобы тебя направили в лагерь, а не расстреляли, как собаку! – Закрой рот! Я видел, как развлекались солдаты с деревенскими жителями, прежде чем убить их. Делали «змею» – язык разрезали надвое. Сейчас ты сам станешь змеѐй. Поверь, в отличие от ваших солдат, мне экзекуция удовольствия не доставит. Но, так или иначе, ты мне всѐ расскажешь. – Ты не посмеешь! – Посмотрим… – Шнапер ухватил лейтенанта за челюсть и сильно сжал. Тот отчаянно задѐргался, видя остриѐ ножа перед глазами. – Это твой последний шанс умереть легко. Он отпустил офицера, и тот разрыдался. Отправляясь из дома на фронт, лейтенант мечтал о боевой славе, медалях и признании его подвигов. Об этом он подолгу говорил со своей белокурой красавицей женой. Он заверял отца, что если ему суждено погибнуть, то в бою за торжество Рейха и его главнокомандующего. И что теперь? Как будут чувствовать себя его близкие, когда узнают, что погиб он в глубоком тылу от руки бежавшего в лес еврея! Это будет позор для всей семьи, когда им сообщат, что его во главе отряда отправили на поимку одного-единственного бандита. Мало того, что он никого не поймал и потерял несколько человек убитыми, его самого поймали и превратили в «змею». – Я всѐ скажу, будь ты проклят. – Ещѐ одна угроза, проклятие или слово не по теме, и разговор закончится! Офицер сообщил, что ожидается прибытие в этот район дополнительных частей. В деревне планируется расквартировать батальон пехоты, который используют для уничтожения мелких партизанских отрядов, после чего он отправится на фронт. Лейтенант рассказал, что в районе, севернее этого места, действуют несколько групп. В большинстве своѐм, это остатки разгромленных частей Красной армии. Для борьбы с ними используются специально обученные карательные подразделения и отряды полицаев. Как правило, им быстро удаѐтся ликвидировать партизан. Однако встречаются и хорошо организованные группы, которые серьѐзно досаждают, часто уходя совсем без потерь или с минимальными. Немцы полагали, что такими отрядами руководят подготовленные диверсанты. Все силы были брошены на их обнаружение и ликвидацию. В каждой деревне оккупанты установили своего рода форпосты, откуда совершали рейды по лесам. Не без злорадства лейтенант сообщил, что передовые части вермахта оказались уже на сотни километров восточнее тех мест. Точнее он не знал, обстановка на фронте менялась ежедневно. – Ясно… – лаконично бросил Шнапер. – Что теперь? – лейтенант облизал губы и вдруг сорвался. – Умоляю, не убивай! Я всѐ рассказал! Я лично не расстреливал мирных жителей! – Может быть, ты не знал о расстрелах, в которых участвует германская армия? Да или нет? – офицер молчал. Шнапер спрятал нож за пояс. – Я обещал, что ты умрѐшь легко, и слово своѐ сдержу. Лейтенант видел, как неумолимо поднимается ствол винтовки к его голове. Он весь сжался, прикусил губу и закрыл глаза. Сталью щѐлкнул затвор... Резкий хлопок выстрела вспугнул птиц. Шумно вспорхнув с насиженных ветвей, они покинули тревожное место, и лес погрузился в омертвелую тишину. 30

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Виктор КАЛИНКИН г. Тверь Лауреат VII Пражского международного фестиваля «Европа-2014» (1 место в номинации «Проза»). Дипломант «За вклад в развитие современной литературы» по итогам международного конкурса «Живое Слово – Живой Природе»; за лучшее произведение в юбилейном сборнике, посвящѐнном 70-летию освобождения Беларуси; Берлинского международного конкурса «Лучшая книга года 2014» как соавтор сборника «Метаморфозы», занявшего 3 место; Культурного центра Вооружѐнных Сил РФ по итогам VIII Всероссийского конкурса «Твои, Россия, сыновья». Лауреат III степени международного творческого конкурса «Белая акация» в номинации «Авторское литературное слово» (2015). От автора  Позади меня у реки – маленькая деревенька. Передо мной, в поле у обочины поставлен из чѐрного гранита невысокий крест и памятная плита со списком павших. Но не у дома родного покоятся их останки... Вглядываюсь в список... Мечтал и он, и он, и они все вернуться, взглядом охватить милые просторы... а сегодня видеть эти лес, поле и речку могу я, случайный прохожий... Представил того солдата в окопе, а в его сапоге – камушек... Спустя несколько лет с этой мелочи и начал...  На высоте Отрывок из повести «Ты пропой, кукушка, мне»  Всем нашим пацанам, не вернувшимся с той войны  Северо-Западный фронт, август 41-го. Леса и болота, и снова они же: болота, леса… На дорогах разбитая техника… Из посѐлка торфоразработчиков на высокую дамбу выскочили мотоциклы с немецкой разведкой. Не снижая скорости, круто развернулись, выбросили перед собой длинные горбатые тени и замерли в стремительном полѐте, подгоняемые лучами заходящего солнца. Половина назначенного им маршрута пролегала лесом, другая – краем болота, а конечный пункт – перекрѐсток дорог перед следующим лесным массивом. Промчались по лесному участку шоссе, выехали на открытую местность и остановились. Отсюда до перекрѐстка километра три, слева начинается болото, справа – пустынная равнина с редкими зарослями кустарника и мелкого березняка. Разведчик с головного мотоцикла, привстав с заднего сидения, минуту всматривался в бинокль в кромку леса, едва видимого в вечерней дымке. Прищурился, улыбнулся и пошевелил губами – он нашѐл вдали нечто интересное для себя. Обернулся к другим и задорно им что-то прокричал, стоя, будто на стременах – в душе он представлял себя во главе конного разъезда прусских уланов на красивой войне. Опустился в седло, закурил и широко махнул рукой вперѐд. Сопровождаемые надрывными криками чаек, проехали на малой скорости ещѐ километр- полтора. Аккуратно, чтоб не сорваться с высокой дамбы, развернули мотоциклы назад к посѐлку. Романтик взобрался на один из них, поводил биноклем по горизонту и подозвал товарища. Тот кивнул, быстро спустился с насыпи, сполоснул руки в лужице, вытер о себя, поднялся и со слов старшего начал наносить данные на карту... Со стороны леса чуть слышно протарахтела длинная пулемѐтная очередь, следом несколько пуль чмокнули в болото, и две-три с недолѐтом щѐлкнули по полотну шоссе. Разведка свою задачу выполнила и отправилась в обратный путь, не мешкая…  На центральной площади посѐлка в здании правления, что пряталось за бетонной спиной вождя мирового пролетариата, расположился немецкий штаб. Офицер разведгруппы вбежал в здание, с изящной лѐгкостью козырнул седому полковнику, развернул на столе карту и доложил обстановку. Полковника более всего заинтересовал фланг противника, примыкающий к болоту. Цель завтрашнего наступления – тот самый перекрѐсток, взятие которого обеспечивало прорыв танков к железнодорожному переезду. На карте через болото проходит пунктирная извилистая линия. Если ударить с этой стороны, противник у леса будет вынужден оставить позиции и сдаст перекрѐсток.  Минут через пять в штаб привели двух местных жителей. Полковник подозвал к себе офицера- переводчика, очертил фрагмент карты палочкой, поводил ею по пунктиру, вполголоса объясняя цель предстоящей беседы, кивнул в сторону местных и присел, с любопытством разглядывая невысоких заскорузлых деревенских мужичков. Молодой напуган, прячет взгляд, мнѐт кепку. Пожилой, напротив, выражает готовность и подчинение: прижал ладони к бѐдрам, вывернув локти наружу и не сводит с офицеров глаз, задрав подбородок. Переводчик с картой в руке начал с него. Все вопросы старик выслушивает, повернув к нему голову и наклонив еѐ к плечу, а отвечает, подняв и повернув к полковнику. – Посмотри-ка сюда, старик. Это ваша деревня, шоссе, болото. Понимаешь? – Никак нет, ваше благородие, не обучен, – не глядя на карту, без заминки ответил старик. Мгновенная реакция вызывает у переводчика недоумение. Офицеры перебросились несколькими фразами, затем переводчик ещѐ раз обратился к старику: – Господин полковник спрашивает тебя: это дорога? Пройти по ней можно? 31

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год – Ваше превосходительство! Боюсь, совру – сколь уж лет на болото не хожу, – нашѐл оправдание старик. – Когда отвечаешь, говори: господин полковник! – Не могу знать, господин полковник! По картинкам не обучен! – Серая скотина, – почти неслышно произнѐс переводчик. – Так точно, ваш-бродь! – как на смотре, гаркнул дед переводчику, съел того глазами и прихлопнул каблуками кирзачей.  Полковник всѐ это время с интересом наблюдал за поведением мужика, затем выслушал скупой перевод. Между ним и переводчиком вновь состоялся короткий разговор, и обратились теперь уже к молодому парню: – Ты – комсомолец? – Я, как все. Меня заставили. А иначе хозяйство отобрали бы и отправили на поселение, – голос задрожал, глаза забегали: хочет, чтобы верили. – Ты должен знать, что Великая Германия превыше всего ставит умного, преданного рабочего человека, который на правах сильного будет владеть миром. Наши праздники тоже с красными знамѐнами и демонстрацией! Те же цели, но всѐ честно и справедливо, без иллюзий. Скажи нам, что это за дорога через болото? – Зимник, господин полковник! – успокоился: вопрос без подвоха и опасным не кажется. – Что это значит? – Старая зимняя дорога, господин полковник! Ездили по ней только зимой на санях. А летом можно пройти, чтоб не увязнуть. Лошадь без телеги пройдѐт. Нынче сухо: не весна и не осень – за час пройти можно. А от шоссе к его началу по этой просеке доберѐтесь за двадцать минут, а с грузом – за полчаса, точно. По карте я понимаю, географию в школе проходили, – уже осмелел, в интонации появилось искреннее стремление угодить.  Дед посуровел, подбородок опустил и из-под косматых бровей смотрит в глаза своему вождю на переходящем Красном Знамени. Что в его взгляде: вопрос, надежда, оправдание, укор?.. Полковник выслушал перевод, не стал скрывать, что доволен, и обратился к старику. Дед вздрогнул и вновь преобразился. Переводчик – а может быть, он вовсе и не переводчик – понял, что его работа удалась, и позволил от себя кое-что добавить: – Нам известно, что ты – председатель. Колхозы и прочая власть сохраняются. Ожидай прибытие представителей германской администрации. А пока добросовестно исполняй свои обязанности, трудитесь, как прежде: по-ударному. Вижу, ты верный солдат своего государя- императора: выведешь к трѐм утра на центральную площадь двенадцать лошадей с упряжью под вьючный груз.  Полковник подвѐл беседу к завершению: со словами встал, взял со стола пачку сигарет и передал переводчику. Тот выслушал его и обратился к вчерашнему комсомольцу: – Ты – умный, смелый и волевой человек. Утром пойдѐшь с нами, проводишь на ту сторону и заберѐшь лошадей назад. Это твоя первая награда – превосходные германские сигареты, чудесный турецкий табак. Хватит вонючую махорку сосать – начинай жить по-новому! Более не задерживаем вас, господа мужики, – до трѐх свободны оба... Хальт! Отставить! Семья того, кто не явится в назначенное время на площадь, будет расстреляна. Ступайте... *** Тем же тревожным августовским вечером у железнодорожного переезда из вагонов выгрузился стрелковый полк и всю ночь ускоренным маршем догонял убегающий багровый закат, оттесняя на обочину встречный поток беженцев. Ближе к утру шоссе вывело колонну из леса, и полк соединился со своей дивизией, образовав еѐ правый фланг. Под вспышками далѐких зарниц сделали короткий привал, командиры посовещались, и полк разделился: первый батальон остался прикрывать позиции «сорокапяток», установленных вечером в поле у перекрѐстка, а два – свернули вправо на просѐлок. Минут через пятнадцать разделились и эти: головной, не останавливаясь, продолжил прямо, а три роты второго и сводный миномѐтный дивизион свернули с дороги влево, миновали небольшую деревню, преодолели пологий подъѐм и заняли на рассвете наспех вырытые кем-то окопы на лысой возвышенности – успели! В тылу, позади высоты остались деревенька, просѐлок, за ним – лес. С трѐх сторон спереди – обширное моховое болото, через него с запада на восток к высоте выходит зимник. По нему тем же утром, но двумя часами позже благополучно прошла немецкая пехота. Дальше не смогла: еѐ обстрелял наскоро выставленный передовой пост и миномѐты с позиции позади линии окопов первой роты. Немцы заняли лесок внизу напротив и до поры затихли, выслали разведку, связались со своими тылами, жгли костры, сушились и приводили себя в порядок...  Жаркий воздух застыл. Наевшись дыма и пыли, бурое облако не собиралось так скоро покидать позиции наших рот. Это отчасти выручало тех, кто под облаком. Однако портило, раздражало и отвлекало внимание Ивана горсть камушков и сухой земли за голенищем и другая горсть за воротом и между лопаток – пару минут назад за его спиной разорвался снаряд, забросав окоп землей. Захотелось отставить винтовку, сесть и высыпать весь этот мусор из сапога, и гимнастѐрку снять, вытрясти. Иван 32

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год наклонился, попробовал вытряхнуть комочки рукой из-за ворота, но только грязь размазал по мокрой коричневой шее, да часть мусора перекочевала в стриженые волосы. От этого стало вдвойне противно. Он присел на дно окопа, снял сапог, постучал и высыпал землю. Перемотал портянку, обулся, привстал, пригнувшись, попрыгал – порядок! Отѐр руку о штаны, вытер пот со лба, провѐл рукавом по глазам и бровям, стирая разъедающую соль с лица, поправил на голове раскалѐнную каску. С трудом проглотил слюну, повторил несколько раз, пока не убедился, что может ворочать языком, и перестало сухостью раздирать рот.  Это место в окопе третьего взвода второй роты не его – Елисеева, а его место было здесь рядом, сейчас оно завалено землей от разрыва бомбы. Ивану повезло: его не было в окопе. Когда ближе к полудню, жутко завывая, налетело звено «юнкерсов», все попрятались по щелям. А он не мог и оттого почувствовал себя незащищѐнным и, зажав уши, отбежал за поворот в узкий извилистый ход сообщения. А не мог спрятаться из-за того, что не выдержал перехода, отложил «на потом» копать себе щель в стенке окопа и задремал. Да, ему повезло! А здесь утром обживался молчаливый Елисеев, обживался да не успел. Это ему, бедолаге, не повезло, вот и лежит он на дне окопа с каской, прикрывшей рассечѐнное лицо. Не повезло и Сергею, их лейтенанту, с которым взвод дошѐл до этой высоты от подмосковных лагерей, где формировалась их дивизия. Значит, не повезло и всему их взводу.  Иван, повозившись за спиной, достал лопатку и сделал в бруствере справа от себя полочку, утрамбовал со всех сторон выемку, убрал лопатку, поднял елисеевскую пилотку и пристроил еѐ на земляной полочке корабликом. Вынул из подсумка и положил в ту пилотку гранату, другую такую же, ближнего боя, сунул в карман галифе, опять туда же, в кораблик – обойму. Немного подумал, всматриваясь в сторону противника, и примкнул штык. Повернулся влево к новому своему соседу. Тот не молод, за сорок будет – солдат последней войны, обстоятельный мужик, свой. – Даѐшь-даѐшь, дядя Матвей! – празднично, как перед строем, прокричал Иван. – Дадим-дадим, Ванечка! – бодрым баском откликнулся старый солдат: – Однако будь повнимательнее, сынок. Не увлекайся! Гляди в оба! Особенно вправо – ты с краю! Жаль, нет лишнего пулемѐта: тут ему самое место.  К окопам приближались тѐмные фигурки, выйдя цепью из мѐртвой зоны ниже пологого склона. Фигурки на бегу непредсказуемо меняли направление, а оттого казалось, что делают они это суетливо и бестолково. Они часто залегали, стреляли, поднимались и снова бежали. До них ещѐ было метров триста. С той стороны уже слышны подаваемые команды и прилетали, коротко посвистывая, невидимые пульки. Некоторые надсадно взвывали, давая знать, что это рикошет, и уходили в безоблачное небо. Чтоб не зацепить своих в атакующих цепях, немцы несколько минут назад прекратили артобстрел. Тревожило, что обстрел позиций вѐлся не из немецкого тыла, а справа, на слух батареями, установленными в полутора-двух километрах. Когда батареи замолчали, треск выстрелов со стороны атакующих показался игрушечным и совсем не опасным. Но вот когда на флангах цепи начали пристрелку их пулемѐты...  Сзади размеренно застучали миномѐты. В цепи появились всплески разрывов. Противник ответил тем же, стараясь накрыть позиции дивизиона. Над окопами в обоих направлениях по невидимым траекториям полетели мины – от нас, шурша, от немцев, завывая. Дивизиону пришлось работать по двум целям, завязалась дуэль...  С нашей стороны раздались одиночные выстрелы, хотя командир передавал по линии, чтоб берегли патроны. Он совсем ещѐ мальчишка, их новый командир. О нѐм пока ничего не известно: как звать, воевал ли, что закончил, откуда. Незнакомый младший лейтенант, вроде бы политрук из дивизиона, с неполным ящиком патронов на плече появился час назад со стороны комбата. Собрал сержантов и объявил им, что с этой минуты вступает в должность и принимает обязанности командира их взвода... – Ванюша! Ты пока присядь, что ли, а я понаблюдаю, – крикнул Матвей. Иван сгримасничал, наморщив нос – обычная реакция на надоедливую заботу старшей сестры, ничего не понимающей в мальчишеских делах. Бросил взгляд на прицельную планку и ещѐ раз убедился, что она поставлена на прямой выстрел. Вздохнул и неожиданно ощутил, что успокоился, а коли так, навалился грудью на стенку окопа, снимая напряжение, и стал внимательно вглядываться в фигурки, намечая цель среди тех, кто шѐл на него. Выбор пал на крупного немца, который менее других петлял на соединявшей их линии. Иван поискал прикладом в плече самое уютное место, прижал и навѐл винтовку, затих до поры, не изнуряя себя точным выцеливанием… Расстояние сократилось до сотни метров, вот стало заметно меньше, а вот и ещѐ... Пора бы!  Слева кто-то по-юношески крикнул, там же загремел свой «дегтярь», и вслед ему, дав первый нестройный залп, дружно забили трѐхлинейки. Иванов немец, похоже, не попал в сектор стрельбы пулемѐта и пуль не испугался, а потому в его поведении ничего не изменилось. Так что Иван без упреждения, целясь тому в грудь, нажал на спуск. Как это бывает, своего выстрела он не услышал, но почувствовал, как скоба ударила по пальцу, а ложе шлѐпнуло по щеке – расслабился! Немец споткнулся, сделал, подпрыгивая на одной ноге, несколько неуверенных шагов, опустился на колено и 33

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год лѐг – ранен! Надо плотнее прижать приклад и не дѐргать: мягче, мягче давить на спуск! Иван передѐрнул затвор, отметил, что его немец лежит на спине, не пытается стрелять, а руки его мелькают сверху, наверное, собирается делать себе перевязку. Иван выбрал другую цель, то был немец, который с колена вполоборота к нему бегло стрелял из карабина в сторону ротного пулемѐта. Иван прицелился ему в бок на уровне груди, выстрелил и увидел за немцем пыльный всплеск своего попадания ниже пояса, быстро передѐрнул затвор, прицелился выше, в плечо, и сделал боковую поправку по предыдущему попаданию. Начал плавно давить на спуск, удерживая гуляющую мушку на цели… Винтовка подпрыгнула – третий выстрел! Немец стал медленно поворачиваться к Ивану, но вдруг обмяк и, сгорбившись, уткнулся в землю перед собой.  Неожиданно по брустверу и перед ним забегали фонтанчики пыли, в глаза брызнул песок, и в общем хаосе слух выделил совсем близко автоматные очереди. Иван обернулся на выстрелы – справа к нему бежали трое, до них оставалось всего метров тридцать, крутят от пояса «шмайсерами», в глазах ненависть, ярость! Он быстро присел, схватил с бруствера гранату, выдернул чеку, секунду с расчѐтом помедлил, швырнул. Там же внизу на корточках передѐрнул затвор, вставил приклад в плечо, приготовился. После разрыва вскочил на ноги, довернул винтовку на немцев, успел заметить, что один лежит, второй приставными шагами уходит в сторону и начинает заваливаться, согнувшись и прикрывая глаза ладонями. Иван прицелился в третьего, который торопливо, промахиваясь, вставлял магазин. Выстрелил, увидел, что попал, и после, оцепенев, не мог какое-то время оторвать глаз от кованой подошвы чужого сапога, пока ту сотрясала мелкая дрожь... В эти секунды Иван понял, что это значит «солдат», что он может убивать врагов, и он должен делать это умело.  Огляделся, прикинул, что в магазине остался последний патрон и что его немец расстался с жизнью, растеряв время на перезарядке. Вынул из елисеевской пилотки обойму, оттянул затвор, вдавил большим пальцем четыре патрона из пяти в магазин и дослал патрон в ствол. Не так-то плохо держимся, подумал он, заметив, что немцы, кто залѐг, а кто, пригнувшись, начал отходить. Сосредоточился и стал выбирать новую цель. Трель свистка и крик заставили его повернуть голову – это командир вскочил на бруствер окопа и размахивал своим ТТ на шнурке, а справа и слева от него уже поднимались красноармейцы. Они начинали кричать «ура» ещѐ в окопе, кричали, ободряя себя, выкарабкиваясь наверх, и на бегу на каждом выдохе, доводя крик до неистового, объединяющего бойцов протяжного вопля: «а-а-а...». Иван свистнул Матвею, оба переглянулись, кивком и улыбкой поздравляя друг друга с отбитой атакой, мол, живы, тут же заорали тем же воплем и начали выбираться наверх, сосед, как заметил Иван, с обречѐнной улыбкой. – Немцы патронов не жалели, им теперь и стрелять-то нечем! – успел крикнуть Иван Матвею.  Матвей не ответил, он уже бежал вперѐд и вниз, втянув голову в плечи. А Ивану, невысокому парню, никак не удавалось выбраться: стенка окопа осыпалась, бруствер не держал и съезжал вместе с ним вниз. «Не обижайся, друг», – подумал нервозно раззадорившийся Иван, поставил ногу Елисееву на грудь, положил руки за бруствер и, подпрыгнув, выбрался из окопа. Каска сразу же начала летать и биться на его голове, он на бегу поймал кончик ослабленного ремешка и потуже затянул его. Это будет его первая атака, гордо запрыгали мысли в голове. Нет, это не атака: он же не штурмует вражеские позиции, он гонит фрицев! От этого стало легко и весело и совсем не страшно. Восторженно отметил про себя, как празднично на жале четырѐхгранного штыка засиял лучик, как приветственно над ним засвистели перепѐлкой редкие пули.  Внезапно он наскочил на раненого им в ногу врага и, тормозя, упѐрся перед ним в землю так, что подошва у сапог затрещала. Остановился, хрипло и со свистом дыша. Бледный, небритый парень лежал на спине и, не мигая, смотрел в небо. Выше колена Иван заметил дырочку на обильно залитых кровью брюках, на земле лужу загустевшей крови, на груди разорванный пакет и бинт во все стороны восьмѐрками. «Не смог жгут наложить, вот и истѐк кровью. А могло и шальной пулей», – мелькнуло в голове.  Неожиданно слева, как будто спрессованные в одно мгновение, в одно действие, – и ослепительный огонь, и тугой жар в лицо, и хлѐсткий рывок за правую кисть. Ивана толкнуло туда, куда звал за собой командирский свисток: вперѐд за врагом, гнать, бить его и не жалеть, но почему-то ноги начали отставать от центра его мира, огромная земля, покрытая серой коркой и редкой сухой травкой, встала перед ним на дыбы и понеслась навстречу. Эта корочка с размаху ударила Ивана по лицу, в глазах блеснула молния, и через секунды сверху густо осыпало землѐй...  Ивану показалось, что обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Он понемногу пришѐл в себя и понял: с ним произошло то, что гонит прочь в мыслях каждый соприкасающийся со смертью – то, что могло произойти с кем угодно, но только не с ним. Прислушался и отметил боль в правом подреберье, не дающую сделать полный вдох, что онемело тело в середине, у пояса. Перевернулся на спину и, втягивая распухшим носом свернувшуюся кровь, полежал минуту, отдышался, приподнял голову. Там, где должна была быть пряжка – ни еѐ, ни ремня, только напитавшиеся алой кровью лохмотья гимнастѐрки и нательной рубахи. В стороне увидел свою трѐхлинейку с расщепленным прикладом, выругался и заставил себя вспомнить, что же произошло. Да 34

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год – был взрыв слева, да – осколок ударил в приклад и, наверное, по пути зацепил живот. Поднял правую руку – она цела, но не сгибаются пальцы, и кисть раздуло, похоже, осушило ударом. «Только бы ранение было скользящим, не проникающим, только бы внутренности целы... Надо быстрее найти такое место, где можно сделать перевязку», – рассудил Иван и перестал проявлять интерес к тому, что происходит вокруг.  Повернулся на левый бок, приподнялся, опираясь на здоровую руку, и встал на одно колено, затем во весь рост, покачиваясь. Теперь Ивану стали слышны гул высоких самолѐтов, далѐкая канонада, где-то постреливают и урчат моторы. А над его полем – тишина, и пыльная завеса стоит до небес, не колышется, скрывает и наших и тех. Иван, переступая, как пьяный, задрал гимнастѐрку и осмотрел живот. Оторвал чистый клок от рубахи и вытер кровь. Увидел две глубокие поперечные раны, захватывающие правый бок, удивило, что кровь не шла, лишь кое-где сочилась понемногу. Надул чуть живот, превозмогая боль – кишки не появились. Ладно, перевязка подождѐт. Морщась, опустился на колени перед своей винтовкой, передѐрнул пять раз затвор, собрал выпавшие патроны и ссыпал их в карман, отомкнул штык и сунул за голенище, заметил в стороне свой подсумок. Поднялся, опираясь на ствол винтовки, и огляделся вокруг – поле со всех сторон показалось ему одинаковым. Запрокинул голову – сквозь мглу тускло сиял солнечный диск. Выбрал направление на восток и побрѐл к своим, высматривая, не попадѐтся ли исправная винтовка. Скоро наткнулся на тело бойца, узнал в нѐм Макарова, слесаря из Серпухова. Снял ремень со всей амуницией, подпоясался ниже раны. Поднял трѐхлинейку, проверил, закинул за плечо и, довернув влево, уже увереннее направился к своему окопу.  По-суворовски, на заднице сполз в обрушившийся окоп. Нашѐл свои вещмешок и скатку, вынул гранату из кармана штанов, рассовал боезапас, добавил елисеевский. Иван осмотрел себя – гимнастѐрка от ворота до полы задубела от крови, спереди дыры, в таком же состоянии и нательная рубаха. А Елисеев убит осколком в голову, обмундирование его относительно чистое. Вблизи никого, и Иван решил, не откладывая, переодеться. «Юра, ты простишь меня, правда», – подумал он и с отвращением к себе начал снимать с убитого гимнастѐрку и рубаху. Отцепил с его петличек сержантские эмалевые треугольники. Снял лохмотья, переложил содержимое карманов и накрыл Елисеева своей гимнастѐркой. Обругал себя ещѐ раз. Оторвал чистые куски от рубахи, достал склянку с йодом, намочил тампон, морщась, протѐр вокруг ран на животе, набрал ещѐ и, сжав зубы, густо поводил по самим ранам. Оценивая на выходе их правый край, подумал, что ребро наверняка зацепило, потому и дышать трудно, и гнуло его, как после удара в печень. Собрал вместе все чистые обрывки рубахи, сверху приложил пахнущие медсанбатом развѐрнутые тампоны. Прикрыл всем этим рану и, окружив себя несколько раз бинтом, закончил перевязку, осторожно оделся, опустил гимнастѐрку и прижал ремнѐм тряпьѐ на ране.  Всѐ это время с нарастающей тревогой оглядывался по сторонам, пытаясь увидеть или услышать товарищей, и догадывался уже, что в окопе он один, что товарищей, скорее всего, нет. Надел вещмешок, скатку и пошѐл по окопу к ячейке, где в бою находился их командир. Издали увидел ручной пулемѐт с загнутым в небо стволом, тот походил на богомола с перебитым хребтом. Подошѐл – на месте пулемѐтной ячейки угадывалась небольшая воронка, по краям – искалеченные взрывом тела пулемѐтчика и их нового младшего лейтенанта. Постоял, осознавая, что всѐ-таки он был без сознания и сравнительно долго. Понимание того, что ему опять в чѐм-то повезло, было отвратительным и вынудило его ещѐ раз вполголоса выругаться. Взял командирскую полевую сумку, развернул и увидел карты и компас. Вынул из нагрудного кармана документы, убрал в сумку, поднял с земли и туда же бросил начатую коробку «Казбека», уложил в кобуру пистолет. «Эх, братцы… Нельзя, чтоб записали «пропал без вести»... А может, и записывать некому будет»… Продолжая двигаться по окопу, осторожно присаживался, ощупывал карманы гимнастѐрок и, если находил красноармейские книжки, почти все новенькие, то укладывал их в полевую сумку, не пропускал и редкие боеприпасы. Добрался до тупика, выбрался из окопа наверх. В голове забулькала, заходила от виска к виску задремавшая, было, боль. Вышел на макушку к окопам первой роты, где находился комбат, и огляделся. Тишина. Бойцов не видно ни живых, ни мѐртвых. А здесь убитых, похоже, успели собрать и похоронить в середине окопа, свалив землю с бруствера – это место сразу бросилось в глаза. Ниже по склону в сотне метрах виднелись разбитые позиции миномѐтного дивизиона. Немцы сюда после боя не торопятся, им, поди, не до того, поди, и не известно им, что на высоте никого нет… Иван насторожился. С высоты в вечернем воздухе и справа, и слева отчѐтливо были слышны далѐкая стрельба и гул моторов. «Обходят! Ясно, потому и батальон сняли!»  Начинало смеркаться. В низинах обозначился туман. В полукилометре на фоне белой пелены, накрывшей болото, заметил несколько фигурок, огибающих в низком кустарнике подходы к возвышенности – немецкая разведка. Они даже не подозревали, что туман их выдал! Иван решил, что на брошенных позициях те будут не скоро, будут осторожничать и дальше в ночь не сунутся, а потому драпать ему, сломя голову, ни к чему. Посмотрел на свой пологий склон, вспоминая, откуда и какой дорогой на рассвете пришѐл он с ребятами на эту высоту, и начал спускаться, ориентируясь по вышке на егерском кордоне. Опустил руку в командирскую сумку за папиросами, достал, покрутил, выдул табачные крошки, прикусил мундштук, зажѐг спичку между ладонями. Когда двигал губами, 35

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год прикуривая, почувствовал, как сильно саднит под разбитым носом изнутри надорванная губа, заметил, что его распухший нос закрывает собой полмира. Затянулся жадно первой с полудня папиросой, голова сладко закружилась… и вдруг – комок в горле: «Простите, что живой...». Спустился со склона, перешѐл глубокую канаву напролом сквозь заросли лещины и орешника, со злостью высвобождая винтовку из их цепких лап. Никогда за свою короткую жизнь не видел он столько потухших глаз...  Скоро он подходил к деревеньке, к дому, крытому дранкой, первому у околицы. Издалека заметил, как к избе с вѐдрами курицей просеменила баба в белом платке. «Не будет удачи, – подумал Иван: – И так знаешь, что впереди ничего хорошего, и на тебе – такая примета... Платок бы хоть сняла или тѐмный надела, я б еѐ и не заметил». Подошѐл к дому, поднялся на крыльцо, нарочно громко, а не крадучись, постучал в дверь. Изнутри кто-то, покашливая, загремел, вынимая балку из гнѐзд в проѐме. Дверь отворилась, появилась борода и тут же охнула: – Как же ты напугал меня! Ну, леший, истинный чѐрт! Ох, образина ж у тебя. Что ж, заходи, солдатик. – Нет, батя, спасибо, времени мало. А скажи мне, часа три назад бойцы наши здесь не проходили в сторону шоссе и много ли? – На тракт? Проходили. А было их чуть ли не вполовину меньше того раза, что на заре. Некоторых узнал, как же. Тоже спешили. Только воды набрали, и не разговоришь никого. Раненых много, ох много. И несут, и идут… Тяжѐлых мы разобрали по дворам, да в конюшне на сене кого оставили… М-да! А ты, Аника-воин, почѐм отстал? Ногу потѐр? Портянка сбилась? Иль приспичило ненароком? – уже с иронией зачастил Батя. Иван промолчал и попросил помочь ему умыться. Батя вернулся с ведром, за ним – жена, та принесла полотенце, ковшик, мыло. Батя подсунул к лицу Ивана зеркало: – Глянько! Как тебя не испугаться с такой мордой! Иван на фоне угасающего неба увидел серое лицо, распухший нос, громадные чѐрные фонари вокруг глаз, размазанную кровь по щекам, подбородку, на шее. Усмехнулся. Вдруг Ивана повело, колени подогнулись и он, переступая вприсядку, наехал спиной на плетень и сел под ним, раскинув ноги. Пробыл в таком положении минуту, глядя в землю, глубоко и шумно дыша, затем протянул руку старику, тот подхватил и помог подняться. – Ну, как сам-то, ничего?.. Да, сынок, досталось вам... Многих убило? А командиры все живы? А немцам наподдавали? Поди, наподдавали, коль не бежали, в строю все, по форме, боевые. А если б не раненые… – Не скажу, батя. Под конец и меня ранило, пролежал на поле. Бабушка, пожалуйста, йод принесите и чем бы забинтовать. Йод-то есть? У меня мало. Если нет – одеколон, да и самогон сгодится. Немцы не скоро будут, и марафет успеем навести, – подмигнул теперь уже Иван через боль.  Прислонил винтовку к плетню, снял каску, скатку, полевую сумку, вещмешок. Расстегнул и снял ремень с тяжѐлой амуницией. Начал стягивать через голову гимнастѐрку, снял рубаху, держась за старика, сапоги и портянки, разбросал все вокруг на траве, размотал рану. Старики ахнули: – Нутро-то цело? А то может, останешься… Да нет, сынок, куда оставаться – найдут они тебя... Сам-то подстрелил кого? Иван оторвался от ковшика, облизнул потрескавшиеся губы: – Вроде, цело, – не хотелось ему хвастать убийством, но ответил, чтоб знали, что воюет их Красная Армия: – И не одного, а жив буду, постараюсь ещѐ. И до Берлина дойдѐм! – пообещал Иван не столько себе сколько им. Поплескался, пофыркал, вытерся, искоса посматривая на батину жену, хлопавшую ладошкой комаров на его теле. Сообща сделали перевязку. – Держи, солдат, выпей моего! Остаток забирай, забирай, чего там! Это тебе сало, хлеб, табачок мой – угощаю! Вот и портянки байковые на смену: твои-то – дрянь... А гноиться рана станет и санитаров рядом не будет, пожуй листьев брусники и – на рану, а найдѐшь спелую ягоду – и еѐ так же. А попадѐтся земляника – самое то, мни и накладывай.  Присели на брѐвнышко, свернули по самокруточке, молча, быстро выкурили. В обратном порядке надел всѐ на себя – вот и собрался. – Ну, хватит! Больше нельзя, буду догонять! Отец, там, на высоте, справа в крайнем окопе остались шесть-семь красноармейцев и командир – не успели мы. Документы я взял. Ты позови мужиков... Да! На вершине серѐдка окопа засыпана, без бруствера, место заметное – увидишь. Это кого успели... Похороните там, и ребята вместе будут... И крест поставь, а звезду мы уж потом... – Всѐ сделаем… Эх! Беда не ходит одна! Ладно!.. Возьми пирожков, сынок, на ходу поешь. Возвращайся скорее, ждать будем!.. Как зовут-то? – Вернѐмся! – ответил он, обнимаясь со стариками, и, уходя теперь уже в ночь, обернулся и крикнул: – Иваном! 36

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Наталия КАРЕТНИКОВА г. Москва Член МГО Союза писателей России, член комиссии по творческому наследию С. А. Клычкова.   Я ж и л а п од о Р ж е в о м (Из рассказов моей мамы Моисеевой (Орловой) Дины Алексеевны)  Возвращаясь в своих воспоминаниях в детство, моя слепая и прикованная к постели болезнью мама мне часто рассказывала о своей семье, о деревенском житие-бытие. Она знала, что жить ей осталось недолго, и торопилась поведать о тяжѐлом военном детстве. Рассказчицей мама была хорошей. Я садилась в кресло с ней рядом и часами слушала еѐ, а мама рассказывала… К нам пришла война  Никто не думал, что фашисты так быстро продвинутся от границы вглубь страны и придут в наш лесной край. Жила моя семья в Калининской (ныне Тверской) области, подо Ржевом. Ближайший крупный населѐнный пункт и железнодорожная станция Погорелое Городище были в пятнадцати километрах. Отец наш Орлов Алексей Яковлевич работал председателем колхоза. Мать Евдокия Михайловна была заведующей фермой. Жили мы на хуторах между Новым и Старым Устиновом. Вокруг дремучие леса, среди которых пробила себе русло река Дѐржа, правый приток Волги, с извилистыми и каменистыми берегами. Терялась в лесных болотах и маленькая речушка Кляка*, которую мы спокойно переходили вброд. И ещѐ были огромные древние курганы. Я жила среди этой красоты, не особо обращая на неѐ внимание, думала, что везде так. Когда началась война, мать получила ответственное правительственное задание: собрать и перегнать весь колхозный скот со всего нашего района в Сергиев Посад. Взяв с собой двух своих сыновей Аркашу и Мишу, девяти и семи лет, отправились верхом на лошадях в трудный и дальний путь, не подозревая, что мы расстаѐмся почти на полтора года. Фронт подошѐл вплотную к Москве и отрезал им путь к возвращению. Отец, по словам бабушки, тогда лежал с больными ногами в Осташковской больнице. Позже я узнала, что его в самом начале войны сразу же направили по партийной линии на организацию партизанских отрядов в нашей тогда Калининской, а теперь Тверской области и соседней Смоленской. Остались мы с четырехлетним братиком Ромой одни в доме. Меня это ничуть не пугало, ведь я уже не раз оставалась за хозяйку, когда родители уезжали по делам. Несколько раз, пока немцев ещѐ не было у нас, мы виделись с отцом. Он приходил под вечер, как стемнеет. Приносил нам гостинцы, вещи, еду. Эти встречи я помню так отчѐтливо, будто это было вчера. Помню, как наши войска отступали после тяжѐлых боѐв. Солдаты шли все пропылѐнные, голодные, злые, разговаривали мало. Отдохнут немного, и снова в путь. Хозяйки давали им с собой домашний хлеб, масло, яйца, сало, молоко в крынках, картошку отварную. Еѐ солдаты смешно называли картошкой «в мундирах». Как Степан стал дезертиром  Степан Кудряшов, муж маминой крестницы, тоже отступал со своей стрелковой ротой. И надо же такому случиться, что проходили они мимо его родной деревни. Не стерпел Степан, ведь совсем близко его отчий дом, а там старики родители, молодая жена Катерина и дети малые – пятилетняя Тамарочка и годовалый Витюшка. Взял солдат, да и ушѐл домой. Хотел только повидать своих родных, а получилось, что самовольно ушѐл, дезертировал. Когда понял он, что натворил, очень испугался. Стал разыскивать нашего отца, расспрашивать знающих людей, где его найти. И ведь нашѐл! Отец вместе со Степаном отбыл к его командованию. Получил за то преступление дезертир 10 лет лагерей. Хорошо, что не расстреляли. Когда появились штрафбаты, Степан тоже там оказался. Домой он вернулся без ноги, но живой. Смыл кровью свой позор. Потом председателем колхоза его избрали: мужиков-то на селе совсем не осталось. И он оправдал доверие колхозников. Был рачительным хозяином и справедливым руководителем. Враги в нашем селе  Однажды, ранним октябрьским утром мы проснулись с Ромкой от страшных взрывов. Они были слышны со стороны поселка Погорелое Городище. Все громыхало и гудело вокруг. Закладывало уши, а земля и воздух дрожали от взрывов. В той стороне всѐ небо заволокло дымом. Самолѐты проносились с рѐвом над нашими домами. Было очень страшно! Дня через два и к нам нагрянули фашисты. Это было так внезапно! Ехали они открыто, по большаку. Главные их офицеры на машинах, остальные на мотоциклах. Были они в красивой новенькой форме. Они не лютовали ещѐ тогда. Видимо, это были какие-то ремонтные службы, которые чинили повреждѐнную технику. Расселившись по избам, стали забирать всѐ, что им нравилось из вещей и еды. «Яйки, млеко! Матка, давай!» – звучало в каждом доме. Назначили они старостой нашего соседа дядю Серѐжу Безрукого. Левую руку он ещѐ на Первой мировой потерял. Он не соглашался никак, но бабы его уговорили. Хороший он был мужик, не злой. По этой причине в старосты его и просили пойти, чтоб заступался он перед немцами за 37

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год нас, своих односельчан. Так и было: многих дядя Серѐжа спас от смерти, когда в наших местах появились карательные отряды фашистов. А вначале всѐ было тихо. По утрам немецкие солдаты любили, сидя на крыльце, играть на губных гармошках и петь песни. Мой братик Ромка бегал на них смотреть и даже пел немчуре песню про финский ножик. Он полюбился одному из фрицев, который был денщиком у их старшего офицера. Стал этот немец братика моего приманивать к себе и угощать. Мы ведь в ту пору уже начали голодать. Иногда целыми днями без крошки во рту сидели. Даже все щели в полу прочистили, отыскивая там просыпанные крохотные льняные семечки, чтобы их съесть. Бабушка жила не с нами, а в семье своей дочери, в другом селе. Соседи хоть и старались подкормить нас, чем могли, да побаивались к нам часто ходить: мало ли, что? Ведь мы были председательские дети, как-никак. Вдруг немцы за это накажут? А тот немец, по фамилии Пиде, велел Ромке каждый день приходить за супом. «Роман, зуппе!» – звал он братишку по имени с ударением на первый слог. И Ромка бежал к нему с большим кувшином. Приносил вкусный вражий суп, и мы его быстро съедали. Как-то раз Пиде подарил Ромке губную гармошку и кожаный ремень. Я его с этими подарками отправила обратно со слезами на глазах. Пиде пришѐл к нам в дом вместе с братишкой. Я стояла и глядела на них испуганными глазами и не знала, что теперь со мной будет? Вдруг немец обиделся и накажет меня? А он, улыбнувшись, достал из кармашка своего кителя фотографию. Показал еѐ мне. На снимке были дети: маленький мальчик, такого примерно возраста, как Ромка, голубоглазый и светловолосый, и кудрявая девочка, с виду моих лет. Наверно, Пиде очень скучал по своим детям, поэтому и нас не обижал и другим не давал. Ничего плохого я про него не могу сказать. Он нам здорово тогда помог. Мы могли бы и не выжить тогда без его помощи. Каратели  Примерно через три месяца к нам в село пришли другие немцы. На них даже форма какая-то другая была. Это были специальные войска СС – каратели. Они были присланы к нам, чтобы уничтожить партизан, которые успешно проводили подрывную работу в нашей лесной и болотистой местности. С ними беда вошла в наш дом. Немцы стали выискивать неблагонадѐжных среди жителей нашего села. Один из полицаев выведал, что мы с Ромкой дети председателя колхоза. Солдаты пришли выгонять нас из дома. Стали всѐ добро выбрасывать из избы. Особенно им приглянулась материнская любимица - немецкая швейная машина. Еѐ отец подарил матери на свадьбу. Я вцепилась в неѐ, а Ромка держался за мой подол. Немец рванул на себя машинку, а я изловчилась и укусила его за руку. Тогда он схватил Ромку и швырнул из окна на улицу. Братик упал и сильно ушиб спину. С тех пор мой братик стал горбатым. Машинку я спасла, а Рома так и остался инвалидом. Наш дом каратели сожгли. Тогда полыхали многие избы в деревнях вокруг нас. По любому малейшему доносу людей убивали. Молодѐжь угоняли в рабство в Германию и соседние страны. Бабушку Анну, мать моего отца, и трех еѐ внуков тоже угнали. Она не добралась до места назначения, умерла в дороге. А мои двоюродные сестра и братья оказались в Польше. После войны они в Россию так и не вернулись, ведь их дом родной тоже фашисты сожгли. Мать их, тетя Поля, умерла ещѐ до войны, а отец погиб на фронте. Та сестра двоюродная Клавдия вышла замуж за поляка, обзавелась в Польше семьей. В 50-е годы приезжала в Москву к нам. Она уже плохо говорила по-русски, и всѐ время плакала, вспоминая годы войны. Когда пришли холода, нам с Ромкой стало совсем плохо. В старой, заброшенной развалюхе на краю деревни, где мы поселились после того, как фашисты сожгли наш дом. Там было холодно и голодно. Печку топить нечем. В лес немцы не разрешали за хворостом ходить. Но я всѐ равно ходила, как стемнеет, вместе со своими друзьями мальчишками. Мы с братиком голодали. Радовались всему, что тайком приносили соседи. Мы с Ромкой ходили в соседние деревни и меняли там вещи на муку или картошку. И просто просили милостыню, когда нечего было уже менять. Но потом и этого нельзя было делать. Немцы строго запретили без надобности покидать пределы села. Вокруг нашего села шли ожесточѐнные бои. Село не раз переходило из рук в руки то к немцам, то к нашим. Однажды мы видели своими глазами, как в неравном воздушном бою с двумя немецкими «мессерами» был подбит наш советский самолѐт. Он был прошит пулями вражеских самолетов, загорелся, но лѐтчик успел всѐ же вырулить к лесу. Весь в дыму и пламени самолѐт упал в непроходимом лесу, в болотистой местности, неподалѐку от пустоши за Раковом **. В поисках пропитания мы ходили собирать уцелевшие колоски, пока ещѐ не было снега на полях. А поля почти все были заминированы. Слава Богу, никто на мине не подорвался! Как-то раз, уже поздней осенью, отчаявшись совсем от голода, я с соседскими мальчишками, взяв топор, отправилась на край поля, где они видели павшую лошадь. Над нами летели со зловещим воем на Москву фашистские самолеты. Мне было очень страшно. Я хватала своего соседа Миньку за руку и кричала, что есть сил: «Минька, миленький, не бросай меня!» Он не бросил и помог мне отрубить лошадиную ногу. Помню, что нам было очень боязно: на этом поле лежали, припорошенные снегом, тела убитых солдат: немцы и наши вперемешку. С кониной от лошадиной ноги я сварила суп с остатками гороха и картофельными очистками. Его нам хватило на несколько дней. Много ль там было мяса, в той лошадиной ноге? Однажды мне добрые люди передали от отца весточку и велели идти в соседнюю деревню, чтобы там взять у одной нашей знакомой женщины муку. Еѐ прислал нам отец. На обратном пути я нарвалась на немецкий патруль. Отвели меня прямо с мешком в немецкую комендатуру, которая находилась в избе двоюродного брата моего отца Игната. Этот Игнат добровольно стал полицаем, когда немцы к нам 38

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год пришли. Он и до войны много вреда всем делал от зависти и злобы. Однажды ночью забрался в правление колхоза и украл там пачки документов. Раскидал их по всей улице. Хотел нашему отцу неприятность сделать. Очень он ему завидовал. Да ничего у него не вышло! Сторож его поймал и поднял народ. Игнат просчитался: не те документы разбросал. Это был старый архив со списанными документами. А новый был у моего отца дома. Отец простил Игната. Пожалел его семью: свои же люди! А вот Игнат меня, свою двоюродную племянницу, не пожалел. Немцы меня не били, а со словами: «Маленький партизан!» бросили в глубокий тѐмный подвал. Я плакала и дрожала от страха. Там уже была одна незнакомая девушка. Она, обняв меня, всѐ успокаивала. Утром за мной пришли и вывели на допрос. Офицер спрашивал, а Настя, наша деревенская девушка, бывшая учительница немецкого языка из средней школы в Ракове, переводила мои сбивчивые ответы. Эта Настя вела себя при немцах вызывающе. Крутила любовь с офицерами, каталась с ними на машине и распевала немецкие песни. Многих погубила она. Я понимала, что дела мои плохи: не знала, как себя вести, что отвечать. И тут мне на помощь пришла тетя Варя – мать переводчицы Насти. Она подозвала дочку к себе и строго сказала ей: «Побойся Бога, Настя! Ведь эта девочка совсем ещѐ ребѐнок! Отпустите еѐ!» Через день немцы меня выпустили и мешок с мукой вернули. Зверства фашистов  Девушку, что сидела в подвале со мной, повесили вместе с директором нашей школы и его женой – учительницей младших классов только за то, что они были евреями. Но фашисты говорили, что эти люди помогали партизанам. Все наши жители их уважали. Их, как и друга нашего отца, дядю Костю Мельникова, перед казнью страшно пытали, обливали ледяной водой, а потом водили по деревням для устрашения. Каждому на грудь привесили таблички с надписью «ПАРТИЗАН». Из всех окрестных деревень согнали на площадь перед бывшей центральной колхозной усадьбой народ на казнь. Люди молча стояли и угрюмо смотрели на виселицы. Когда выводили на казнь арестантов, мы все были потрясены их видом. Наш молодой директор после зверских пыток стал седым стариком. Его жена не могла сама идти. Еѐ волокли за косы два полицая. Избитые, измученные пытками, они никого не выдали. Не удалось немцам выбить из них нужные сведения. Рядом со мной стояли сыновья дяди Кости. Мои братики учились с ними вместе. Они не плакали, только нервно сжимали кулачки, как и я, от ненависти к врагам. Это невозможно забыть! Когда обильные снегопады замели все дороги, фашисты стали сгонять жителей на расчистку снежных завалов, в том числе и детей. А морозы тогда стояли большие: минус сорок градусов и больше. Надсмотрщиками над нами были полицаи из западных украинцев. Один из них – здоровенный хохол Петро, ухмыляясь, стащил с меня валенки и варежки. Хорошо, что на ногах моих были надеты ещѐ толстые шерстяные носки. Но руки я тогда всѐ же обморозила из-за этого гада. Я не помню, как дошла до ближайшего дома, где меня отогрела сердобольная хозяйка. Шла ожесточѐнная, кровопролитная война. Бои кругом не прекращались ни на день. Деревни переходили из рук в руки. Зимой, с февраля 1942 года наши солдаты голодали не меньше нас. Мы знали из рассказов тех бойцов, что шли с боями мимо нашего села, что в начале зимы они получали раз в сутки горячую пищу. А потом уже в феврале пили только хвойные отвары, да ели конское мясо. Жители наших сѐл и деревень делились с солдатами своими тоже уже скудными запасами: картошкой, солью, льняным маслом и семенем. Когда наступление фашистов на Москву провалилось, фрицы стали драпать на запад вовсю. И наши местные каратели тоже засуетились. Помню, в один из таких дней они решились ещѐ на одно злодейство. Согнали жителей деревни к старому пожарному сараю и заставили в мороз мыть его стены. Потом всем велели туда войти. Люди противились, потому что понимали, что сейчас этот сарай полицаи подожгут. Так было уже в соседних деревнях. Всех непокорных фашисты били прикладами. И тут, на наше счастье, на краю деревни из леса появились наши партизаны и наши солдаты, и завязался бой. Немцы, отстреливаясь спешно удирали. Настя-переводчица тоже с ними сбежала. А полицаев фашисты не взяли. Их потом расстреляли уже наши. Они и дядю Серѐжу – нашего старосту, не разобравшись, что к чему, тоже расстреляли. Жалко его было очень, ведь он никому ничего плохого не сделал, а даже наоборот. Но такое было суровое время тогда. Долго мы ещѐ бедовали. Московское военное детство  Лишь осенью 1942 года матери удалось получить пропуск в прифронтовую зону в приѐмной председателя Президиума Верховного Совета СССР из рук самого «всесоюзного старосты» М.И.Калинина, бывшего земляком нашего отца. Мама поехала с этим пропуском за мной и Ромкой. В дороге поезд попал под бомбѐжку, и соседке по вагону, с которой она познакомилась ещѐ в Москве, оторвало голову на глазах у матери взрывной волной. После того случая мама в сорок шесть лет стала совсем седой. Мы с братишкой еѐ при встрече не сразу и узнали, только по голосу догадались, кто это. В Москву приехали в канун октябрьских праздников. Ромку нарядили в братские обноски. На мне были солдатские ботинки сорок второго размера, меньше матери не удалось найти, старенькое пальто с чужого плеча и новое красное сатиновое платье в мелкий белый горох, купленное мамой на барахолке. Продолжалась война. Мы кое-как обустроились в пригороде Москвы, в дачном посѐлке Лианозово. Мы жили в пожарном сарае, продуваемом насквозь всеми ветрами. Сколько ни топили мы свою печку буржуйку, тепло быстро исчезало куда-то. А мы кутались в ватные одеяла и вспоминали 39

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год свою деревенскую русскую печь, где всегда грелись, накрывшись старым отцовским тулупом. Москва была всего в двенадцати километрах. Она просто задавила меня своей огромностью. Я скучала по деревне, по ночам плакала. Деревня довоенная мне часто снилась по ночам. Будто иду я летней порой и любуюсь синим от цветущего льна полем. Или брожу по лесу, поднимаю еловую лапу, а под ней штук двадцать белых грибов. И все такие толстенькие, крепенькие… А проснусь – ничего нет! Никак я не могла привыкнуть к новой жизни. Но надо было жить! По утрам я бегала отоваривать хлебные карточки. Потом в школу отправлялась с братьями Аркашей и Мишей. Я училась хорошо, особенно хвалили меня за мой отличный немецкий язык. Заменяла я даже учительницу немецкого языка, когда она болела. Мальчишки из младших классов подходили ко мне и спрашивали: «Новенькая! А ты и правда видела немецкие пушки?» Имя моѐ тут вызывало удивление. Один мальчик сказал мне, смеясь, что Диной только собаку называют. Я прошла мимо него с гордо поднятой головой, а дома плакала от горькой обиды. Когда наступила весна, все московские школьники начали помогать фронту, кто постарше, работал в заводских цехах, остальные, начиная с 10 лет, – на колхозных полях ближнего Подмосковья, куда не добрались зимой фашисты. Нашу школу тоже прикрепили к колхозу «Красная Нива». Мы сажали овощи, окучивали картошку, пропалывали грядки, окапывали яблони, вишни и сливы в колхозном саду. Осенью собирали урожай, перебирали картошку и другие овощи, отправляли их на хранение. С непривычки от такой работы некоторые ребята падали от усталости. Мне было легче, ведь я была не городской, а деревенской девочкой, привыкшей к сельскому труду. Так мы работали с начала мая до конца октября все военные годы. Это был наш детский вклад в общую победу. От отца по-прежнему не было никаких известий. Лишь в конце 1943 года нам сообщили, что он умер от ран в госпитале и похоронен в братской могиле города Старица. Мать поехала туда. В госпитале ей отдали документы отца и его вещи. А одна из медсестѐр рассказала о последних днях его жизни: «К Орлову несколько раз приезжали высокопоставленные военные, с большими звѐздами на погонах. Он их просил позаботиться о своей семье. Перед смертью, уже в бреду, он всѐ звал жену, детей по именам, и особенно часто спрашивал про дочку Дину…» Похоронки тогда часто приходили семьям. В моѐм классе мало у кого были живы отцы. Когда врагов выбили из наших родных мест, мать привезла из деревни всѐ, что удалось мне и соседям вынести до того, как немцы сожги наш дом. Самой большой ценностью была, конечно, немецкая швейная машинка. Мама на ней братьям и мне стегала тѐплые байковые рукавички, телогрейки, перешивала из старья для ребят рубашки и трусы, а для меня и себя строчила сарафаны и платья. Несмотря на военное время, мы всегда были чисто и нарядно одеты. Я маме помогала. Садилась за машинку, когда она уставала. Мама шила для фронта рукавицы ватные и меховые, с двумя отдельно пришитыми пальцами. Это был такой военный фасон, чтобы бойцам было удобно стрелять. Шили мы с ней ещѐ кисеты для табака. Так немецкая швейная машина помогала нам выживать, а нашим солдатам воевать. Однажды мама пришла с работы встревоженная и опечаленная. Работала она тогда в Лианозовском поселковом совете. Туда пришла повестка на моѐ имя. В ней предписывалось мне явиться в особый отдел НКВД города Лобни Московской области. Я была очень напугана и мама тоже. Никакой вины я за собой не знала, но мне всѐ равно было страшно. Мама собрала в узелок кое-какие мои вещи и сухой паѐк, на всякий случай, и мы поехали в Лобню. Оказалось, что меня давно уже разыскивают, как свидетельницу зверств фашистов и их приспешников на моей родине, подо Ржевом. Строгий майор говорил мало, всѐ больше расспрашивал меня. Я сначала робела, а потом разговорилась, потому что мне было что вспомнить. Особенно следователь интересовался переводчицей Настей. Еѐ нашли и арестовали в Польше. Всѐ, что о ней знала, я ему рассказала. Что сталось с этой Настей, я не знаю. А вот дядю Игната, добровольно поступившего к немцам на службу, точно расстреляли. И вот ведь что удивительно, его две дочери воевали, имели боевые награды. Были наводчицами расчѐта зенитной батареи, что стояла совсем недалеко от той самой Лобни, где я давала показания на их отца и других предателей и изменников родины. В День Победы 9 мая 1945 года я была со своими школьными подругами на Красной площади. Мы, как и все, кто был рядом с нами, плакали и смеялись от счастья, пели и танцевали. А когда над нашими головами гремел праздничный салют и рассыпался разноцветными огоньками, ликованию не было предела!» Домашний действующий музейный экспонат  Как память о мамином военном детстве, стоит в моей комнате та самая немецкая швейная машина фирмы Дюркопф. Когда-то меня на ней мама научила шить. В середине 70-х годов прошлого XX века моя семья переехала в новую квартиру. Наш раритет тоже перебрался вместе с нами на двенадцатый этаж нового дома. На тридцатилетие мамин брат, мой дядя Аркаша, подарил мне новую швейную машину, подольскую «Чайку». Но как-то не заладилось у меня общение с ней. Вместо тумбочки она и теперь стоит в нашей большой комнате. Изредка строчу я по-прежнему на старенькой машинке. Она – единственное напоминание о том тяжѐлом военном времени, которое пришлось пережить моей маме. 40

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Мария ШЕРСТЮК От редакции Мария Александровна Шерстюк (1934-2013) была педагогом, работала в средней школе в г. Рославле Смоленской области. Имея прекрасный голос (лирическое сопрано), пела классику в концертах, вела школьный хор. Выйдя на пенсию, написала несколько автобиографических книг. Публикуем отрывок из одной из них.    В о й н а . В П я т ов с к п р и ш л и н е м ц ы  Отрывок из книги «Петрович. Сказ об отце»  Летом 1941 года, 22 июня, Германия напала на нашу страну. Я хорошо помню, как у чѐрного репродуктора, висевшего на столбе около нашей хаты, столпились люди и слушали речь Молотова. Враг бомбил наши города, горели Киев, Брест. Пятовцы все превратились в безмолвие и жадно слушали призыв правительства встать на защиту Родины. Потом бабы в голос заплакали и не знали, что им делать. Папа тут же объявил, что он будет копать блиндаж. И назавтра он доставил толстые листы «бронированного» железа и стал копать окоп. Вскоре яма со ступеньками была готова, папа уложил на неѐ сначала железо, затем на него навалил брѐвна, насыпал слой земли, и убежище было готово. Мама с четырѐхмесячным Шуриком спустилась по ступенькам первой и попросила нас постелить в новом убежище сено... 15 августа брат Миша прощался с нами. Он уезжал со своей бригадой на фронт. Ему не было ещѐ восемнадцати лет. Папа уговаривал его остаться дома, ведь он ещѐ не достиг призывного возраста, да и два пальца на его левой руке были ампутированы до третьей фаланги, но Миша хотел быть со своими товарищами вместе и работать на поездах, подвозивших оружие фронту. Уговорить его было невозможно. Миша остался в моей памяти красивым и скромным. Белокурый, с ясными светло-голубыми глазами, очаровательной улыбкой и ямочкой на бороде. Его все любили в селе и школе и жалели, ведь у него была только мачеха, а его мать красавица Ольга умерла, когда Мише было всего девять месяцев. Помню, как, провожая в последний раз, мама дала ему стакан топлѐного сливочного масла и какой-то свѐрток с едой в дорогу, когда он, одетый в железнодорожную чѐрную шинель и с портфелем в руке, стоял уже у порога со слезами на глазах. Впервые за всю свою жизнь он сказал: «Спасибо, мама!» И мама заплакала. Миша вышел из дома и сразу вернулся. Он снял с себя шинель и подал еѐ папе, сказав: «Папа, сшей себе из неѐ зимний пиджак, а мне дадут другую». И Миша ушѐл. Навсегда. В вечность. Его убила немецкая бомба, которая при налѐте вражеских самолѐтов на состав, вѐзший танки с Урала под Сталинград, угодила прямо в ту воронку, где спрятались Миша и мастер поезда. Позже нам на наш запрос из части пришѐл ответ: «От трупа вашего сына была найдена только правая рука и голова. Похоронен на 33-м разъезде. В смерти не сомневайтесь». У него была девушка. Позже она, будучи проводницей на нашем пригородном поезде «Унеча – Стародуб», узнала в Насте Мишину сестру и рассказала ей о судьбе брата. Это она дала ей номер воинской железнодорожной части, в которую мы и написали запрос. Мне снится Миша до сих пор раза два-три в год. То юный и смеющийся, то старый и мрачный, то поющий на улице... Светлый был, добрый, солнечный. Брат Александр упросил работников Брянского архива отдать ему фотографию Миши из личного дела. Теперь она есть у всех нас, и младшие мои братья, которые родились в 40-х годах, теперь могут любоваться его святым ликом. 15 августа 41 года ушѐл Миша. В этот же день папа получил повестку с предписанием явиться в военкомат 20-го числа, а 18 августа немцы заняли Стародуб и окружающие сѐла, в том числе и Пятовск. В село ворвались ревущие мотоциклы, грузовики с немецкими солдатами... они тут же влетели в школу, развернули походную кухню, и аппетитный запах жареного мяса дошѐл до нашего блиндажа, где мы молча сидели, зажатые страхом. Петрович прятался на чердаке, боясь расправы немцев. Но вскоре люди стали выходить из погребов и землянок и даже вступали в разговор с «немчурой». Папа несколько раз ходил на немецкую кухню и приносил ведро горохового варева с мясом. Мы с удовольствием ели этот густой суп, остатки отдавали кабанчику. В другой раз он выменял одеяло за кусок сала и мыло – за десяток яиц. Молодой немец полюбил нашего красивого Шурика, брал его на руки, подбрасывал и повторял: «Журка, Журка...» Он предвидел поражение Гитлера в этой войне и всѐ говорил папе: «Гитлер капут, капут...» Кто мог поверить этому юноше, когда немецкая пропаганда вбивала в головы крестьян миф об их непобедимости, когда они хозяйничали в селе, уводили коров и свиней из сараев, ловили кур и требовали «яйки». Началась перестройка жизни и быта деревни. 41

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Оккупация. Немецкая власть. Роспуск колхозов. Делѐж земли и колхозного имущества между дворами крестьян. Назначение немецких приспешников старостами, бургомистрами, полицаями... Обо всѐм этом рассказывает папа в своѐм повествовании. «Белый билет» спас меня от самой тяжѐлой бойни. Я жил при оккупации более двух лет. При оккупации установилась немецкая власть. Пятовский сельсовет переименовали в волость во главе со старшиной, в сѐлах назначены старосты, за порядком следили полицаи». «Колхозное имущество и землю поделили по душам. В нашей семье было шесть душ – значит, полагалось шесть паѐв земли. Но на второй год я отказался от земли и оставил только два пая, так как я должен был работать в кузнице. На два двора вместе с Улитой Лосицкой нам дали кобылу, потом к нам присоединился дед Василѐк с конѐм, он и пахал землю». «Всѐ было разбито. Надо было делать повозки, плуги, зубить серпы и так далее. Я работал в яньковской кузне, молотобойцем у меня был орловский беженец без пальцев на одной руке. Старательный и добрый человек. Работали много, а какая плата? Заказчики несли натурплату: муку, зерно, яйца, самогонку. Бывали дни, когда зубили по сто и более серпов за день. Заработал тысячу яиц, куда их девать? Повѐз продать их в Клинцы, еле избавился от них, продал по дешѐвке. Мне не забыть жизнь при немцах. Забирали коров, свиней, угоняли молодых людей в Германию, народ жил в страхе, и никто не верил, что немцев погонят. Появилось много немецких приспешников. Бургомистры, старосты, полицаи строили своѐ благополучие. Растащили гумна, недостроенную из брѐвен разрушенной церкви школу сожгли как дрова – люди думали, что советская власть не вернѐтся. Теперь у всех была земля. Пахали, сеяли, молотили, зерно прятали в ямы, и многие были рады, что вернулась к ним земля, крестьянская душа всегда тянулась к ней и своему хозяйству...» «Молотили цепами, но я отремонтировал разбитые молотилки, веялки, и теперь крестьяне пользовались моим трудом. Я уже собирался переселиться в Яньково, так как приехала дочь раскулаченного Брацуна, в хате которого мы жили, и попросила освободить еѐ жилище. Пришлось около года жить кое-как». «Когда пятовский староста узнал о моѐм решении перебраться в Яньково, то он предложил купить бывший магазин и построиться рядом с Улитой Лосицкой. За четыре тысячи я купил этот магазин и перевѐз его на новую усадьбу. Хату составили за короткое время, я перевѐз сюда же и кузню. Так в работе и заботах я прожил два года при немецкой власти. Помог «белый билет», иначе бы меня убили или ранили в этой ужасной бойне...» Что я знаю о жизни при немецкой оккупации? Мне было семь лет, но я хорошо помню многие моменты того времени. ...Вот в сторону Янькова, на восток, идут наши солдаты, запылѐнные, уставшие, в кирзовых сапогах и грязных гимнастѐрках. Их много, длинная колонна, они спешат, просят у стоящих на обочине дороги женщин молока или водицы. Им несут хлеб, молоко, сало, они спешно пьют из кувшинов молоко и шѐпотом говорят: «За нами идут немцы. Мы отступаем...» Бабы засуетились, загомонили... Хорошо запомнились финны, разместившиеся в селе на короткий отдых. Они были большими и рыжими, сразу стали шарить по сараям, тащить поросят и ловить кур, на возникающих хозяев наставляли автомат. Мы почти всѐ время сидели в окопе, а поросѐнка папа где-то спрятал. В 42 году пошли в школу. Нам, первоклассникам, дали книжки, где на каждой странице красовался Гитлер со счастливыми немецкими детьми. Изучали букварь, дошли до буквы «Т», на том образование и закончилось, школу закрыли, но я полюбила учительницу Ольгу Васильевну Лапчинскую. Она дожила до глубокой старости и умерла не так давно, когда ей было далеко за девяносто. Мы с Валиком чудом не погибли. Налетели самолѐты, мама закричала, чтоб я притащила маленького Валика в блиндаж, я схватила его, и у моих ног пули прошили землю. Самолѐт пролетел совсем низко с красными звѐздами на крыльях. В 42-м году папа перевѐз магазин и построил новую хату, мы еѐ побелили и стали в ней жить. На усадьбе росли четыре яблони – три антоновки и райка с прекислыми яблочками, а под ней выспели прекрасные большие и сладкие помидоры. Немцы в село наезжали редко. Люди жили обычной трудовой жизнью. Я на своей земле не работала, а Настя с помощью мамы полностью обрабатывала этих два пая. К Петровичу же заказчики шли толпами, он никому не отказывал, и мог бы набить не одну яму зерна, но этого не произошло, о чѐм папа горько сожалел, когда после освобождения его забрали в армию и семья осталась без запасов хлеба. При отступлении немцы сожгли несколько хат, все жители села спрятались в логу под посѐлком Барлычи вместе со скотом, но соседка Улита осталась дежурить у наших хат, и два раза она откупалась от поджигателя – корзинкой яиц, приговаривая: «Пан, вот яйки, у меня киндер, киндер», – и помогло... Когда немцы спешно отступили на запад, 23 сентября 1943 года, части Красной Армии вошли в Стародуб и наши сѐла. Пятовцы встречали освободителей с радостью и надеждой – дождаться с фронта весточки от мужей и сыновей, ушедших воевать в 41-м. Жизнь односельчан и нашей семьи столкнулась с новыми трудностями военного времени, о которых нельзя не рассказать. 42

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Владимир БАДАЕВ г. Караганда, Республика Казахстан Горный инженер-механик, окончил Карагандинский политехнический институт. Работал на машиностроительных предприятиях в качестве мастера, начальника технической службы, начальника цеха, главного инженера, технического директора. Стихи и рассказы пишет с 12-ти лет. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. Сиксиппуль  Рассказ  Это старая маленькая история из той другой жизни, которая как бы и не была здесь, в этом мире. Шѐл 1944-й год. Год, когда война покатилась всѐ быстрее на запад. Год всѐвозрастающих надежд, год голода, заканчивающихся сил, прирастающих только радостью приходящей победы и этими самыми надеждами. Казахстан. Небольшая, но ключевая железнодорожная станция. Здесь нет бомбардировок, и не было, конечно. Люди живут голодно, холодно, но дружно – они привыкли. Степь – до горизонта, пыльные бури, зимой – пронизывающий ветер, снег, морозы; летом – жара, сухость, вездесущая мелкая пыль, жѐсткое смеющееся тебе в лицо солнце, снова ветер, но уже обжигающий. Такая вот страна. Кто понимает, что это такое – Казахстан – любит его. Родина. А тогда Родиной был весь огромный Советский Союз. Очень много людей принял Казахстан с западных территорий. Принял людей разных национальностей. Надо сказать, что здесь и раньше появилось очень много людей всяких национальностей. Очень просто – ссылали. Это сейчас легко писать про прелести Казахстана, и всю к нему любовь, когда здесь родился, вырос, и происходит это – в мирное спокойное время, когда всѐ вокруг обеспечено удобствами. А тогда об этом не думали. Не думали о любви к своей огромной и суровой Родине. Просто любили еѐ, воевали и работали за неѐ, погибали.  Маленькая девочка, перенѐсшая все ужасы блокады, «Дороги Жизни», бомбѐжек и разбитых поездов выжила из всех детей своей мамы одна. Долгая дорога через полстраны привела их в Казахстан, где они стали жить. Жили, как все, как могли, по сути, с трудом выживая, поддерживая в себе силы. Закаляясь и развивая в себе много качеств и чувств: твѐрдость, сочувствие, умеренность и аскетизм, патриотизм, выносливость, наблюдательность, чувство локтя и помощи, ответственность. И много народов было тогда в Казахстане. И всех принимали эти простые люди – казахи, наверное, самые гостеприимные и понимающие путника в тяжѐлых условиях пути, люди. Со своей хитринкой в узко прищуренных кочевых глазах… Звали эту девочку Мария. Маша. Машенька… Было столько разных людей рядом. Были пьяные безногие инвалиды, валявшиеся в пыли. Были безногие инвалиды, что-то мастерящие своими неспокойными сильными руками. И было много женщин. Женщин столь сильных и свободных, что даже неизвестно, как такое можно было вынести. Девочка видела всѐ это, знала, что она женщина, и училась терпеть. Терпеть всѐ. А ещѐ был молодой и красивый офицер НКВД, который отвечал за безопасность станции, Иванов. Он был неплохим человеком, верил в свою необходимость здесь на станции, выявил пару «шпионов», сдал их куда надо, обнаружил пару саботажников. Пока для выполнения плана этого хватало. План ведь тогда уже был по этим показателям. Ну, не могло не быть врагов народа, саботажников, засланных казачков! И там был Сиксиппуль. Это был человек. Он был неизвестно какого возраста, но казался Маше старым. Потом она уже вспоминала и понимала, что он вовсе не стар был, лет сорок, не больше. Но детям в девять лет все кажутся старыми, в крайнем случае – взрослыми! Как, например, Иванов. А Сиксиппуль другого имени как бы не имел никогда. Все его так звали, потому что он постоянно говорил: «Сиксиппуль, Сиксиппуль, без картошки суп не сваришь!» И смотрел на людей пронзительно умным и глубоким взглядом истинно сумасшедшего человека, который столько знает, что вот и не выдержал. Таких не любят. Любят убогих, грязных, жалких. Вернее, не любят, а жалеют. Сиксиппуль был неряшливо-грязным, в своѐм сумасшествии на первый взгляд казался убогим, жалким очень. Но почему-то его никто не жалел. На что он жил, чем питался – не знал никто. Была у него комнатка в одноэтажном жилом бараке, что-то перепадало, наверное, ему. Никто не знал, что значит: Сиксиппуль, но только это и было известно об этом человеке, который говорил бессвязно, но иногда выдавал такие фразы о проходящих людях, что тем становилось страшно, они злились, некоторые отталкивали стоящего у них на дороге Сиксиппуля, иногда кто-то и мог ударить. Он был инвалидом, руки плохо гнулись, ноги плохо ходили, но иногда вдруг, когда Маша смотрела на него, а потом отвлекалась на пару секунд, переводила взгляд на то место, где был он вот ещѐ недавно, уже видела взмах хвостатой бахромы его истрѐпанных штанов, когда он сворачивал за бараки в дальней части перрона. 43

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Как он мог так быстро туда попасть!? Маша никогда не понимала как, а когда говорила об этом маме, та смеялась и отвечала, что это не так, это кажется. Никто не замечал этой способности Сиксиппуля появляться в разных точках пространства, мгновенно преодолевая большое расстояние, кроме Маши. Маша была маленькой, но с интересующимися всем на этом свете горящими глазами, которые были в то же время спокойны, с длинными почти чѐрными волосами. И все относились к ней, в общем, неплохо, как это только могло быть в те годы. Мама требовала от неѐ многого, потому что встретила мужчину, который ушѐл воевать потом, но оставил ей бесценное сокровище в виде будущего ребѐночка, и он должен был скоро родиться.  Станция была средоточием всего посѐлка, посоперничать с которым не могли ни ремонтные мастерские и депо, ни район сортировки и тупиковых путей, ни другие вспомогательные здания. Только клуб мог в вечернее время отнять пальму первенства у станции и площади вокруг неѐ. В клубе были: библиотека, старые музыкальные инструменты, кружки, разные комнаты, заведующий клубом. А сбоку в здании клуба была маленькая дверь. И ключей от неѐ у заведующей клубом не было. Маша это хорошо знала, потому что заведующей клубом была еѐ мама. Иногда лишь эту дверь открывал заместитель начальника станции – капитан Наумов. Он был уже немолод. Нос у него был крючком, ближе к концу носа был старый шрам, который создавал впечатление ещѐ большей крючковатости. И цвет этого шрама был белым, а весь остальной нос имел коричневатый оттенок – от ветра, солнца, мороза и возраста. Капитан хромал, он был чем-то очень похож на Сиксиппуля. Так считала Маша. Ей казалась, что они братья. Почему так, она не могла бы сказать, никакого сходства не было и близко, но чем-то они были похожи. Наумов Маше не нравился почти категорически. Когда они с мамой и бабушкой приехали на станцию жить, их поселили в отдельной секции большого жилого барака. Клубом в полном смысле этого слова на станции тогда и не пахло. Молодая женщина взялась за дело с огромным энтузиазмом, и через год клуб уже имел вид довоенного дома культуры. Она была талантлива: пела, танцевала, писала стихи, играла на музыкальных инструментах. Мужчин в округе было мало, намного меньше, чем женщин, но, если бы она захотела, они бы все были у еѐ ног – и женатые, и холостые. Хотел быть у еѐ ног и Наумов. Вернее, он хотел, чтобы она была у его ног.  Сиксиппуля люди не любили почему-то. Почему так? Он не делал никому ничего плохого, и это было вдвойне непонятно для Маши. Наверное, люди плохо понимали человека, почти не разговаривающего, одетого в ворох непонятных разных одежд. Странно, но эти одежды были у него чистыми, от него почти не пахло немытым телом и грязным тряпьѐм. Как такое могло быть? Степь, война, голод, пыль, нехватка всего и всегда, а тут неработающий инвалид всегда чистый, почти свежий!? И всегда везде он как бы был. Где бы ни шла Маша: в школу, домой, на огород, в клуб, на станцию – везде она встречала этого жалкого и загадочного Сиксиппуля! Совсем маленькие дети часто оказывались около него, и он волшебно извлекал из этой массы своих одежд сладкий петушок из жжѐного сахара, откуда только он брал такое богатство!? И эти дети всегда воспринимали это, как чудо, их глаза раскрывались широко, и они видели Сиксиппуля другим – добрым волшебником, самым-самым добрым и лучшим. Просто каким-то созданием из света и этих его нелепых всегда чистых и почти не рваных одежд. Только дети не могли об этом никому рассказать – они ещѐ плохо говорили, для них мир был другим…  Маша смотрела в глубокие глаза Сиксиппуля, вспоминала свой родной Ленинград, который остался в другой жизни, вспоминала зверей того самого зоопарка, в который так любила ходить, видела паруса в Финском заливе за портальными кранами, видела волну, набегающую на песок берега. Видела стылые пробоины во льду Ладоги, чѐрно-серую живую агрессивную воду, втягивающую их грузовик в водяную яму, невероятно сильные руки матери, отбрасывающие еѐ очень далеко от этой воды, так далеко, что во всей своей ужасной и неповторимой красе становилась видна граница между жизнью и смертью, такая отчѐтливая и ясная. Мама, милая мама отбросила Машу от смерти в жизнь, в боль, холод, страх и голод. Но в жизнь. Видела она в этих глазах и разрывы на станции Бологое, когда смерть пришла в другом виде: с диким рѐвом, жѐлто-чѐрными взрывами, удушающим дымом и рвущимися толчками воздуха, кидающими людей из жизни в смерть и обратно. И было в этих глазах отражение степи, бескрайней и дикой, такой сухой, пыльной и родной, уже становившейся своей. А ещѐ было такое невероятное и странное, такие картины небывалого, чудного и доброго, что трудно было оторваться. Глаза Сиксиппуля были просто добрые и мудрые. Такие глаза должны быть у каждого человека. Так думала Маша, и как бы это было бы хорошо, чтобы у каждого человека были такие глаза. Разноцветные, большие, узкие, но такие же добрые и мудрые. Как такие глаза могли быть у полусумасшедшего инвалида, который постоянно повторял одно и то же: «Сиксиппуль, Сиксиппуль, без картошки суп не сваришь»?! И Маше он тоже ничего не говорил. Хоть она была и старше, но для неѐ у него тоже часто находился этот сладкий и такой весѐлый 44

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год петушок. И ничего в жизни она не пробовала слаще, вообще ничего потом во всей своей большой и долгой жизни! И часто Сиксиппуль был так непонятен, что Маша его иногда даже боялась почему-то. Наверное, потому, что не всѐ могла в нѐм понять. А ещѐ потому, что та жизнь настраивала людей, с самого раннего детства настраивала на материальное еѐ понимание. Даже чувства и душа, дружба и любовь были взвешены, были на виду, всѐ о них было прописано, и какие должны быть эти лучшие наши чувства – об этом тоже было, как бы написано. Другого было не дано. Другое надо было скрывать. Дети этого не умели, но учились. В школе постоянно говорилось о сознательности, патриотизме, бдительности. Об этом говорилось везде. Важное, самое важное место занимало коммунистическое воспитание, идеология. И вот здесь-то Наумов был на высоте. На самой большой высоте, на какой тогда мог быть человек на должности. Он умел красиво говорить, вовремя показать свою преданность до такой глубины, которой в нѐм вовсе не могло быть. То есть: человек был скользкий, мелкий и пустой, но глубина его преданности идеологическим догмам была намного глубже, чем он сам. Так виделось Маше, и она могла бы так всѐ охарактеризовать, если бы тогда умела это сделать, подобрать такие слова. Но тогда она просто видела эти внутренние несоответствия и ложь. Дети очень хорошо видят такие вещи. Взрослые не обращают часто на это внимания, а тогда уж и подавно. Наумов был стойким коммунистом, опытным и заслуженным разведчиком, получившим не одно ранение. А вокруг мир был наполнен шпионами, саботажниками, злостными нарушителями и вредителями. Если взрослые люди это всѐ принимали с усталой привычкой, только Иванов активно и с энтузиазмом реагировал на сигналы, то дети очень остро это чувствовали. Не то чтобы дети были подозрительны, но вы же знаете, как всегда дети чувствуют. Для них есть свои тайны, чудеса и красота даже в самых обычных вещах. Часто эти тайны ещѐ и покрыты страхами и непонятностью. Когда все вокруг говорят о шпионах, а красавец Иванов их ещѐ и ловит, то и тема такая будет часто возникать в головах детей. В классе у Маши некоторые дети говорили, что Сиксиппуль – это немецкий шпион. Может быть, и японский шпион даже. Потому что: он всегда и везде был во всех местах, и это видела не только одна Маша, это замечали и все другие дети, не взрослые; он притворялся инвалидом и сумасшедшим, ведь и другие дети видели глубину и картины в его глазах, а как это объяснить; он не говорил о преданности советской власти, никого ни к чему не призывал, он вообще ничего не говорил, кроме этого своего: «Сиксиппуль, Сиксиппуль, без картошки суп не сваришь»; он был не похож на других, он совсем не был похож на окружающих их людей. Он был другой. Значит, он был шпионом. Не вредителем, саботажником, а большим Шпионом, просто никем другим он быть не мог. Даже простым инвалидом и душевнобольным он не мог быть, тогда все были: или-или. Так думали и чувствовали дети, так ощущали себя люди на этой станции. Все ли так ощущали это, все ли были преданы до глубины души – никто тогда не знал. Но показывали это все, чтобы другие видели! Вот Иванов, хоть и был начальником, таковым не был. Получая свой усиленный паѐк, он старался его отработать. Вернее, у него не было такого понятия – отработать паѐк. Это сейчас так думают многие люди – отработать зарплату или получить незаслуженное, чтобы этого не заметили. Он просто был преданным делу, он верил в то, что делал. Он верил, что все те, которых сажали в тюрьмы и ссылали на каторги как врагов народа, таковыми и были. И что партия всегда права, а товарищ Сталин – это воплощение справедливости и добродетели, силы и правды в одном лице – человеческом. Иванов не воевал на фронте. Он имел бронь для выполнения своих задач в тылу. Таких людей было много тогда. И это накладывало на него свой отпечаток. Он чувствовал себя неуютно и неполноценно. Особенно, когда имел дело с Наумовым. И тот этим очень хитро и тонко пользовался. А Иванов просто был во многом чистым и преданным нашей идее парнем. Открытым и хорошим человеком был капитан Иванов. Даже свет от него шѐл какой-то. Молодой, а звание было приличное, целый капитан. В глубине души, где-то далеко-далеко, была у Иванова какая-то странная мысль, какую ему было даже страшно и неприятно полностью сформулировать, он сразу гнал еѐ от себя: ему хотелось, чтобы новый муж машиной мамы не вернулся с фронта, и это было бы обычным делом. Он никому не хотел зла, но вот такая мыслишка пряталась на грани сознания. Какая удача, какое счастье, что судьба привела еѐ в этот глухой уголок казахстанской степи, затерянный и далѐкий от цивилизации. Однако каким бы удалѐнным и глухим ни был этот уголок, он был стратегически важен в общем для страны и региона. Станция была ключевая, за еѐ безопасность надо было отвечать, и совсем не глухой это был уголок. Из работы таких вот станций складывалась боеспособность всей страны. Кто знает, может быть, именно от работы этой станции зависела победа, если не сама, то еѐ цена. Потому что война действительно шла везде, и даже в глубоком тылу. И шпионы были, были везде. Диверсанты и вредители. И их надо было выявлять. 45

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Да и к Сиксиппулю капитан относился как-то легко, спокойно. Он был чувствительной натурой, но не ощущал от убогого никакой угрозы, может быть, сам смотрел в эти бездонные глаза? А вот Наумов почему-то дико и упорно не любил Сиксиппуля. Проходя по территории станции, он всегда бросал на инвалида злые, даже ненавидящие взгляды. Маша как-то видела, что Наумов, пока никто не видел, пинал ногами Сиксиппуля, просто мимоходом. Поэтому она ещѐ больше не любила Наумова и была очень рада, когда еѐ мама отказала тому окончательно. Представить Наумова своим отчимом она совсем не могла, это было бы катастрофой! И этот Наумов тоже иногда странно себя вѐл. Хромая, мелкими шажками, он часто передвигался какими-то задними дворами, околицами посѐлка, находил всѐ время окольные пути. Можно было видеть его случайно и мимолѐтно в самых дальних уголках станции. Он делал обходы станции и посѐлка. Но даже то, что входило в его должностные обязанности, он делал как-то скользко. Крадущейся и тихой походкой разведчика, пусть и хромого, он иногда появлялся за самой спиной Маши, пугая еѐ. – Здравствуй, Машенька! – звучало у неѐ за спиной в самый любой момент. Как будто голос из- под земли, да и сам человек оттуда же! И это было крайне неприятно и страшно. Наумов тихо ходил между домов станции, появлялся в самых разных местах посѐлка. Часто заглядывал в окна домов и бараков. Как-то было, что Маша видела, как он подходил и заглядывал в окна их дома, а один раз вообще возился с дверью каморки Сиксиппуля. Так что совсем неприятной личностью был этот замнач станции Наумов, бывший разведчик и постоянный горячий коммунист. В последнее время на станции участились случаи мелких аварий, саботажа, непонятные поломки. Недавно были раскручены соединительные болты на рельсах, что могло привести даже к сходу эшелона с рельсов. А ведь станция была на магистрали, из Средней Азии шло очень много материалов, техники, продуктов и сырья на север. И за это всѐ отвечали начальник станции и Иванов. Каждый со своей стороны. А тут такое дело – выявлен шпион. Самая странная и безупречная для шпионажа фигура – душевнобольной инвалид Сиксиппуль. Маша говорила своим одноклассникам, что не верит про Сиксиппуля. Говорила, говорила, а потом потихоньку сама стала чуть-чуть верить в это. Такой он был странный. А тут ещѐ она прочитала книгу Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан», где ей открылась фигура обманщика и бандита, работорговца Негоро, который втѐрся в доверие к молодому капитану и чуть не привѐл героев к смерти. Были и другие книги. Про ложь и обман Маша могла судить в основном по книгам и фильмам, только вот ещѐ Наумов мог ей показать в жизни, но скрывал это. А вдруг Сиксиппуль умеет обманывать так, что даже ему верить нельзя? Даже нельзя верить этим его бесконечным глазам? Вдруг?! Вот же в книгах так и бывает – казалось бы, надѐжные люди обманывают. Может же быть Сиксиппуль врагом? Выходило, что вполне может! И никто даже не подумает про него, не заподозрит, вот ведь как хитро это всѐ! И тут опять стали всплывать все пункты детских объяснений, почему инвалид может быть шпионом. И Маша стала сама по себе верить в это всѐ. Дети не всегда стойкие в своих чувствах, часто в эти годы начинается ломка этого всего самого лучшего, тонкого и единственно человечного в нас, правильного полностью, что есть – веры и чистоты ребѐнка в то, что этот мир добрый и большой, что он – лучший. Вот бы, становясь взрослыми и сильными, знающими и умными, оставить в себе эту детскость, эту веру в чистоту и доброту мира, оставить в себе эту остроту зрения и ума, эту фантастическую интуицию! А не идти к этому потом через кровь и тяготы с помощью религий, тюрем и власти, деньги и бизнеса, реформ и войн. Идти к лучшему с дикими усилиями миллиардов людей, которые сами сломали лучшее в себе, а потом об этом забыли, хоть и видят это лучшее каждый день в глазах своих детей! Идти к лучшему, не приближаясь к нему, наоборот – отдаляя его своим неумением ощущать мир, посмотреть на мир чисто и радостно. Как дети. Нам же все уже дано, только посмотрите вокруг внимательно. Президенты, шпионы, бизнесмены, учителя, врачи, политики и банкиры. Все, кто есть. Что же мы теряем в себе, что же мы ломаем в наших детях!?.. И как-то в непростом, но обычном разговоре, Маша сказала, что думает про Сиксиппуля, что он шпион. Так как Маша напоминала очень свою маму, была похожа на неѐ своей разумностью, взрослыми мыслями, Иванов сразу очень серьѐзно воспринял эту детскую версию. И вот тут же многое сошлось: Сиксиппуль вполне мог вредить, это было возможно, никто не знал о его силе, о его возможностях. Да и инвалида душевнобольного как-то очень уж не проверяли: откуда взялся, кем был раньше, что делал. И с некоторых пор Иванов стал присматриваться к калеке. Внимательно следил за ним. И тогда он стал замечать то, что Маша видела и раньше – эту странную способность Сиксиппуля перемещаться почти фантастическим образом и быть везде как будто одновременно. 46

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год А когда капитан при постоянном шумовом фоне – сиксиппуль, сиксиппуль, без картошки суп не сваришь – вдруг поймал его взгляд – умный, заоблачный и глубокий, то этот взгляд показался ему просто хитрым. Странность поведения, возможность, наличие саботажа, несоответствие взгляда и статуса, а также эта версия Маши – и вот шпион готов. Как ни странно, но вот эта версия маленькой девочки стала для капитана очень серьѐзным и последним доводом. Или, наверное, первым, после которого появились все остальные! Он разрастался в глазах Иванова. И тот решил проверить его жильѐ. Сиксиппуль, как обычно, перемещался по посѐлку, он вообще редко заходил в свой жалкий уголок. Больше был на улице, даже в снег и морозы, дождь и в пыльные бури. А вы знаете, какие в Казахстане бывают пыльные бури!? Солнца не видно, ветер поднимает клубы жѐлто-рыжей пыли стеной, песок и мелкие частицы залепляют глаза, лезут во все щели. В Казахстане очень трудно бороться с пылью. Она вездесуща. А ещѐ в Казахстане лучше быть на улице в степи в дождь или мороз, чем в пыльную бурю. Такая вот пыльная буря случилась летом в тот день. Были школьные каникулы. В школьные каникулы Маша очень часто была на огороде. Очень часто – это было каждый день. Надо было поливать растения, ухаживать за ними – это было очень серьѐзное дополнение к рациону питания, который был крайне скуден тогда. Маша увидела, что начинается пыльная буря, стала собираться домой. Она знала, что бывает в пыльную бурю в степи. Поэтому лучше было быстрее идти домой, пока ещѐ оставалось время. Обычно Маша ходила домой по длинной дороге, через переезд, удобной и накатанной – огороды были на другой стороне железного пути, не на той, что посѐлок и станция. И было до них километра три по дороге. А можно было срезать напрямик наискосок через овраг и заросли под мостом через этот овраг, по которому шла железная дорога. Маша побежала домой, неся в руках узелок с нехитрыми вещами, которые брала с собой на огород. На этот раз буря приближалась какими-то стахановскими темпами. Стена пыли наступала бурым фронтом, грозя захватить девочку и унести, как Элли в волшебную страну, где не было войны, лагерей, голода и таких вот огородов. Но не было с Машей своего Тотошки, не получилось бы чуда из всего этого полѐта, да и не было той страны, как мы знаем, и великие волшебники – это всего лишь отличные и тонкие манипуляторы, которые умеют нами двигать, как пешками и фигурами. Поэтому не унѐс ураган нашу Элли никуда. Ни к какому Гудвину. Но кое-какое странное чудо ждало Машу по дороге. Бежала она по еле заметной тропке, которую и без бури было плохо видно, а уж когда песок заметает глаза, ветер сносит с ног, вообще ничего не видно. Проходя по оврагу под мостом, сбоку на насыпи Маша увидела в стене пыли странный силуэт, очень знакомый. По характерной манере переставлять хромую ногу, девочка узнала Наумова. Но что он там делает? Тот быстро работал короткой лопатой, наверное, сапѐрной. Под путями яма была уже большой. Маша, сама не понимая почему, остановилась, спряталась за кустами, и стала наблюдать за мужчиной. Тот принѐс что-то из мешка, положил в эту яму. Потом перешѐл на другой путь и там положил половину груза в другую яму под путями, которую, оказывается, вырыл ещѐ раньше. Было плохо видно, девочка совсем не могла понять, что делает Наумов. Но уровень получаемой информации и степень бдительности, которая была в стране, сделали своѐ дело. Она слышала, что на станции происходят неприятные вещи, и люди часто говорили про то, как бы эти невыявленные диверсанты не подорвали пути с проходящим по ним эшелоном. Что же это было такое?! Почему в самом укромном месте на самом опасном и узком участке путей, который и ремонтировать было трудно, замнач станции что-то зарывает под пути. Взрывчатка! Вот что это было! Точно! Маша тихонько выбралась из кустов, очень тихо и медленно стала отходить от дороги, скрываясь в овраге и пригибаясь, чтобы Наумов случайно еѐ не заметил. Но шум ветра и буря продолжались, они только ещѐ вступали в свою самую большую силу. И она незамеченной побежала что есть силы на станцию. Странно, или ей показалось – по боковой тропинке навстречу ей сбоку пробежал кто-то, она сразу не поняла, что это был Сиксиппуль. Даже в бурю она видела, глядя ему вслед, как быстро двигаются его ноги. Даже она не смогла бы догнать его. Она хотела закричать, что там Наумов, он – предатель, что это опасно, но догнать его бы всѐ равно не смогла, а крика он бы уже не услышал. И тут она поняла, что они оба – предатели и шпионы: Наумов и Сиксиппуль, и калека просто что-то делал на станции, или страховал, или ещѐ что, а сейчас шѐл на помощь своему собрату! И она побежала не чувствуя ног, не обращая внимания на дыхание, которого уже не оставалось. Влетела на станцию и ткнулась в кабинет Иванова. Но того там не оказалось! Где он, почему его нет в такую бурю средь бела дня, такого коричневого и серого белого дня?! Глаза девочки раскрылись от отчаяния. Что делать?! Маша побежала к начальнику станции. Для этого надо было выбежать из этой части здания и обогнуть его, зайти с другой стороны… 47

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Иванов решил вскрыть дверь каморки Сиксиппуля сам. Для этого ему не потребовалось ни ордера, ни какого-то особого умения. И не была эта дверь совсем закрыта на ключ. Дѐрнул сильнее и вот он уже внутри. Под старой табуреткой он почти сразу увидел какой-то порошок, серый с коричневатым оттенком. Собрал пальцами щепотку его, поднѐс к глазам, даже потом попробовал на язык. Тогда офицеров народного комиссариата внутренних дел учили всему, учили на практике и хорошо. Это был тринитротолуол, просто тол. Всѐ связалось в одну цепочку, даже целую цепь. Сиксиппуль – предатель, диверсант, шпион. Может быть, и не предатель вовсе, может быть, он сам немец, но шпион и диверсант – это точно! Теперь – быстрее! Теперь надо было бежать и брать Сиксиппуля! Где он только сейчас? Выскочив на улицу, Иванов даже сначала и не заметил, что уже начиналась буря. Коричневая и пыльная. Он метнулся на станцию. Станция была не близко от этой каморки калеки. Где этот инвалид?! Может быть, он именно сейчас минирует пути – самое время для этого, никто не увидит, и скоро – эшелон, самый важный. Пробегая мимо станции, капитан вдруг увидел Машу – быстрая фигурка выскочила на улицу и остановилась, быстро крутя головой. Потом она увидела Иванова и кинулась к нему. – Дядя Коля, там Наумов и Сиксиппуль хотят взорвать пути! Быстрее! - задыхалась девочка, дыша глубоко и тяжело, с каким-то хрипом. – Почему Наумов!? Какой такой ещѐ Наумов? – не понимая, прокричал сквозь ветер Иванов. – Заместитель начальника станции! А Сиксиппуль ему там сейчас помогает! Они там, где овраг, зарывают взрывчатку под пути возле моста! Я сама видела. Совсем недавно, я Вас искала. Побежали быстрее! Она схватила его за руку, и они побежали. Девочка и капитан против опытного разведчика и, видимо, против ещѐ более опытного и опасного лицедея – инвалида и душевнобольного, настоящего диверсанта и шпиона. Что они могли, в пыли и ветре, одни? Против двух опасных и сильных врагов. А что они сильны – в этом не было ни капли сомнений! Но они бежали вместе, бежали что есть сил. Они просто думали о главном, а не о себе. Приближаясь к железной дороге, они услышали звук приближающегося эшелона. Как ни старались, но эшелон успел раньше. Вот сквозь пыльную завесу они в отчаянии увидели, как паровоз наехал на то место, где была взрывчатка. Маша даже закрыла глаза, она ждала взрыва. Они остановились, немного не добежав до моста. Мимо мчался эшелон, он не останавливался на этой станции, он мчался к фронту. И мимо мирно и быстро промчался. Ничего не взорвалось! Это было так непонятно, так странно! Это было чудо, это случилось чудо. Самое настоящее и радостное. Без сил Маша опустилась на землю. Иванов тоже присел рядом. Буря заканчивалась. Они встали и пошли к мосту. Странная картина предстала их взглядам. Под мостом, почти в объятиях друг друга на спине лежали Наумов и Сиксиппуль. Из глаза Наумова торчала какая-то щепка с чем-то красным на конце. В странном и пустом тумане Маша узнала в этой щепке палочку для петушка с этим самым петушком на конце. Палочка была длинной, торчала из глаза немного, так что петушок был у самого лица. И второй глаз Наумова открыто и мѐртво смотрел куда-то в небо. Сиксиппуль был ещѐ жив. Наумов вбил ему в живот нож. Изо рта пошла кровь, но он улыбался. И смотрел на Машу и капитана Иванова своим добрым и глубоким взглядом. И были эти глаза самым лучшим из того, что видела Маша в своей жизни до этого, также и потом! Он не был шпионом. Он убил шпиона. Разбитый детонатор, который не успел установить Наумов, Иванов нашѐл рядом с телом. Тело Наумова отправили куда-то на север, в контрразведку. Сиксиппуля же похоронили на местном кладбище. Поставили звезду из металла. Написали только дату смерти на ней, а также имя: Сиксиппуль. Кто он был в этой жизни?.. Куда ушѐл?.. Вообще, что такое – сиксиппуль?.. Маша уже не думала потом об этом. Главное, что он был – этот Сиксиппуль, который запомнился ей навсегда, и были его глаза, в которых не было дна. У жизни, настоящей жизни, не бывает дна…  Август 2015 г. 48

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Елена ДУМРАУФ-ШРЕЙДЕР г. Гезеке, Германия Член литературного общества «Немцы из России». Дипломант Международного литературного конкурса им. В. Шнитке (2012), лауреат Международного литературного конкурса им. Р. Вебера (2013), дипломант международного конкурса «Лучшая книга года –2014» (Берлин). Редактор и оформитель тематического сборника стихов и рассказов «Строки, навеянные осенью...». Автор 9 книг прозы. Консультант по международным литературным связям журнала «Северо-Муйские огни».  П р и к л ю ч е н и я н е об ы к н о в е н н о й л е н т оч к и  Сказка-быль  «Всѐ происходящее вокруг меня больше не интересует!» – глотая несправедливую обиду, думала ленточка, лѐжа на дне оббитой красным бархатом коробочки под аккуратно сложенным исписанным старым листом бумаги. Ей было тесно и неуютно. Но что-то подсказывало - плакать нельзя, что это не достойное для неѐ дело. Всѐ равно было досадно неподвижно лежать, когда рядом каждое утро раздавались весѐлые голоса девочек. Сестрички-близнецы Маша и Даша, весело смеялись, выбирая себе висящие в плательном шкафу разноцветные ленты и банты. Потом старательно вплетали их в длинные косы и уходили гулять. А она, такая красивая, была спрятана, и никто о ней не вспоминал уже целый год. Она помнила только грустное в морщинках лицо женщины, которая положила еѐ сюда. Осторожно закрыв коробку, она с любовью погладила натруженной рукою крышку и бесшумно вышла из комнаты. «Жаль, что обо мне совсем забыли!» – печально думала ленточка. Коробочка стояла на полке, совсем рядом с вешалкой, но еѐ почему-то даже не открывали. Всѐ, что происходило в этом доме, ленточка могла только слышать. Научившись различать голоса, звуки, шорохи, она нарисовала себе окружающий мир. И надо отдать должное еѐ богатой фантазии: представления о протекающей жизни за пределами еѐ заточения не очень отличались от действительности. В этой комнате частенько дочери беседовали с мамой, рассказывая ей о своих трудностях и переживаниях. Друг другу сѐстры открывали тайны, делясь секретами. Ленточка невольно подслушивала, но поклялась, что никогда и никому не расскажет об услышанных откровениях. Как-то в эту комнату вошла знакомая ей пожилая женщина. Открыв дверцу шкафа, она положила руку на крышку коробочки и долго неподвижно стояла, держась за край полочки. Ленточка замерла в ожидании, но женщина только тихо, как молитву, и неразборчиво что-то шептала, шептала, шептала... Ленточка чувствовала идущее от руки старушки трепетное тепло, проходящее через крышку, чуть уловимое еѐ невесѐлое настроение и как будто болезненное состояние. Через некоторое время тепло руки исчезло, и дверца закрылась. Тяжело вздохнув, с трудом передвигая ноги и шаркая домашними тапочками, пожилая женщина медленно ушла. Этих шагов ленточка больше не слышала, но надеялась, что когда-нибудь эта тѐплая рука откроет крышку, достанет еѐ и выпустит на свободу. Однажды с раннего утра послышались торопливые шаги девочек. Они готовились к какому-то мероприятию и особенно тщательно выбирали наряды, туго заплетали косы и завязывали почему-то тѐмные банты. «Снова без меня», – уныло подумала ленточка, когда стихли голоса детей. Хлопнула входная дверь, и тишина разлилась по всему дому. Но вдруг, скрипя, открылась дверца шкафа, и кто-то взял в руки коробочку. Это были другие руки, но ленточка обрадовалась, что о ней вспомнили. Открылась крышка. В коробочку смотрели грустные глаза, похожие на печальный взгляд пожилой женщины. «Это, наверное, мама девочек! Нет, выглядит старше, бабушка близнецов. Значит, дочь той старушки!» - пронеслось в мыслях ленточки. Ей было очень жаль, что она не может выказать свою признательность за освобождение. Но рука потянулась не к ней, а к пожелтевшему сложенному бумажному треугольнику. Женщина поднесла его к губам и поцеловала. «Ох, что это? Значит, я не та почитаемая персона? Кто он, этот уважаемый угольник?» – удивилась и напряглась в ожидании ленточка. – Вот и всѐ, отец, выросла я без тебя, и мамы у меня больше нет. Да и сама я уже немолода. Детей вырастила, и внучки уже в школу ходят. Веки еѐ с силой сомкнулись, и по щеке покатилась слеза… вторая, третья, непрерывный поток молчаливых, полных скорби слѐз. Вытерев мокрые щеки, женщина развернула лист и начала читать, медленно выговаривая вслух первые слова, но горе еѐ захлестнуло, и она разрыдалась. Казалось, весь текст давно известен ей наизусть. Но, низко склонившись, нежно поглаживает она такие дорогие еѐ сердцу потемневшие и расплывшиеся от времени строчки, написанные химическим карандашом, постоянно всхлипывает, голос еѐ дрожит, но она собирается с силами и начинает читать снова: «Дорогая моя жена Анна, шлю тебе солдатский пламенный привет с берегов доселе неизвестной нам реки Эльбы, что в Германии. Говорят, писать более не нужно, из этих краѐв почта к нам не ходит. Но ты знай, дорогая, я жив и победа будет за нами. Кланяйся моей матушке, сватье Алисье и безногому Василию. За его култышки я уже не один десяток фрицев положил. Есть ли новости 49

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год от бати? Сбереги дочку Софьюшку, и, даст Бог, скоро я буду. Весна. Успею за плугом походить. Сильно скучаю. Жди, Анюта. Кричат «Подъѐм!», нам в наст…» Так обрывалось незаконченное и неотправленное последнее письмо еѐ отца. Доставил его в конце июля месяца сорок пятого года красноармеец Иван Свиридов, последние два года плечо к плечу воевавший вместе с ним. Стеснительно часто пожимая плечами, как бы извиняясь, что остался жив он, а не его боевой друг, рассказал вдове, как погиб еѐ муж, и где похоронен в далѐкой чужой стране. Софьюшка осторожно по сгибам сложила треугольник и, ещѐ раз поцеловав, положила назад в коробочку. Коснувшись пальцами ленточки, пошевелила еѐ, достала, развернула и воскликнула: – Это же георгиевская ленточка! Маме еѐ в прошлом году девочки подарили! Так ленточка узнала, как еѐ зовут. Поняв из разговоров своѐ происхождение и предназначение, она ощутила, что счастье переполняет еѐ. И не важно, что была она намного меньше красивых бантов, всего-то сорок сантиметров, но она гордо красовалась, привязанная на ручку дамской сумочки Софьюшки. В канун праздника Победы ленточку отутюжили и красивой розочкой прикрепили к еѐ праздничному костюму. Вокруг звучала громкая торжественная музыка. Парад Победы в самом разгаре. «Моя хозяйка уже пенсионерка, но она заслуженная учительница! С внучками идѐт в строю «Бессмертного полка» и держит большую фотографию своего отца, погибшего на фронте. И я с ними!», – ликовала ленточка. – Со-ня! Софья Константиновна! – позвал женский голос. Софьюшка остановилась и стала искать взглядом зовущего. Это оказалась еѐ давняя подруга Елена, приехавшая в гости из Германии. Объятия, поцелуи… и вот уже радостные они вместе продолжают шествие в колонне праздничной демонстрации. Ленточке из-за громкой музыки не слышно, о чѐм шепчутся подруги, но вдруг еѐ отстегнули от костюма хозяйки, и она перекочевала на воротник голубого плаща гостьи. «Ну, вот! Как легко со мной расстались», – и настроение испортилось. Подруга Елена гостила у многочисленных друзей в разных городах страны. Куда-то ехала на автобусе, потом на поезде, еѐ встречали на вокзале, провожали в аэропорту и вот последний рейс из Москвы в германский город Мюнхен. Ленточка с удовольствием с Еленой путешествовала, но уехать на чужбину была не готова. «По отношению ко мне, это не честно. В этой стране я чужая. Здесь никто не знает Георгия Победоносца», – думала опечаленно она, не встретив у других пешеходов таких же лент на груди. Но новая хозяйка, встречая непонимающие взгляды прохожих, всѐ равно продолжала носить на вороте своего плаща ленточку, а потом перестегнула еѐ на джинсовую курточку. Георгиевская ленточка была большая умница, и если она не понимала полностью чужого языка, то жесты, взгляды и мимика людей говорили сами за себя: им непонятно еѐ присутствие, и она здесь нежелательна. Как-то в магазине Елену остановил пожилой мужчина и, показав на ленту, спросил, зачем она еѐ носит и знает ли, что это значит. – Это российская лента Георгия Победоносца. Я ношу еѐ в знак признательности и благодарности всем погибшим в борьбе с фашизмом в Великой Отечественной войне. – Фрау, вы заблуждаетесь! – воскликнул мужчина. – Это знак российского желания поработить весь мир. Кремль никогда не успокоится и будет вести мировые войны. Перед этим полосатым знаком они встают, подтверждая своѐ повиновение. Это говорит о многом! – Что вы, господин, говорите? Это не так! – возразила Елена. – Встают перед теми, кто удостоен этой награды, а Россия никогда не вела и не ведѐт никаких войн, – и она хотела всѐ ему объяснить, но он еѐ перебил: – Да, вы слабо осведомлены. Советую чащѐ слушать «Голос Америки», там-то узнаете правду обо всех и про всѐ, – и, откланявшись, он поднял к своей шляпе руку с вытянутыми двумя пальцами, отдал честь и, неудачно попытавшись выпрямить сгорбленную спину, направился к кассам, вслух выражая своѐ недовольство. – Да ты сам ещѐ из тех… – махнув рукой, озабоченно проронила Елена сквозь зубы, заметив на себе пристальные взгляды покупателей, но ленту не сняла. Ленточка заметила, что настроение Елены заметно ухудшилось, ведь это был не первый открытый протест против неѐ. В другой раз на автостоянке спросили, к какой группе она относится, нося этот знак. К левым неонацистам или правому сектору? А может быть, она создаѐт свою, новую партию? Или она чей-то агент? Ленточка видела, что такой вопрос хозяйку застал врасплох или она понятия не имеет, о чѐм идѐт речь. Молодые люди явно издевательски насмехались, таким образом, выражая ей своѐ неодобрение. – Нет, что вы! Я не агент. Это новый союз космонавтов, и я готовлюсь к полѐту, – серьѐзно сказала Елена, и пока те, не ожидавшие такого ответа, переглядывались, она села в свою машину, громко хлопнув дверцей, и завела мотор. Ленточка сожалела, что из-за неѐ хозяйка терпит такие унижения, и гордилась еѐ стойкостью.  Из разговора по телефону стало понятно, что предстоит поездка из Мюнхена в Берлин. «Ого! Хозяйка решила почти всю Германию пересечь самостоятельно! – подумала ленточка. – Интересно, почему она меня не оставила дома? Дорога дальняя, всѐ может случиться». 50

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год 27 мая, город Торгау близ реки Эльбы. Кладбище, где захоронены советские солдаты, погибшие в боях за освобождение Германии. Братские могилы. Аккуратно подстриженная низкая изгородь из вечнозелѐного кустарника. Торжественная тишина скорби. Где-то недалеко кто-то произносит речь… Склонив голову, Елена стоит возле второй с краю могилы. Там похоронен отец Софьюшки Константин Петрович Кузьмин. Елена здесь не единственная с георгиевской ленточкой на груди. Они развеваются на берѐзах, привязаны к могильным крестам и памятникам, ими перевязаны цветы. Сегодня и завтра во всех городах Восточной Германии, где есть захоронения погибших солдат, проводятся дни скорби и памяти во имя тех, кто не вернулся с поля боя или погиб в трудовых лагерях в Великую Отечественную войну. После долгого молчания Елена с грустью в голосе тихо сказала: – Здравствуйте, Константин Петрович, это я, Елена. Я снова была в России. Хорошо там, дома. Ваша дочь Софьюшка кланяется вам в пояс и просит прощения, что в этом году не смогла вас навестить. Еѐ постигло горе, ваша жена Анна Григорьевна ушла в мир иной. Я думаю, вам об этом известно. Светлая ей память! Вас всегда будут помнить, и передают вам памятный знак Великой Победы. Елена кладѐт у большой мраморной плиты цветы, снимает приколотую к куртке георгиевскую ленточку, протягивает в отверстие возле звезды и завязывает три тугих узелка. Кланяется в пояс и отходит на шаг в сторону. «Неожиданно! Кажется, я даже не испугалась, – успокоила себя ленточка. – Я ведь останусь здесь не одна. Вон сколько здесь моих ленточек-сестричек! Это почѐтно, занять такой пост у красной звезды братской могилы. Эту честь я буду нести достойно!» – подумала она. Но грустно ей стало всѐ равно, потому что придѐтся расстаться с новой хозяйкой. Она ещѐ сегодня продолжит своѐ путешествие к могилам советских солдат в городе Берлине. Елене тоже было печально, и, как будто услышав невесѐлые нотки, подошла она к ленточке и погладила еѐ. Дунул тѐплый майский ветерок. Ленточка затрепетала, взмахнула кончиками, как крылышками, будто желая улететь далеко в бездонную высь. На лице Елены появилась улыбка, она подняла голову и посмотрела в голубую даль, куда стремилась ленточка. В этот момент с соседней площадки, где проходил митинг памяти, взлетели десятки воздушных шаров, а ещѐ выше, недосягаемо глазу слышались крики летящих журавлей. «Память и сострадание! Пусть они будут вечно!» – прислушиваясь, как курлычет в небесной вышине журавлиный клин, подумала она и направилась к выходу.  08.05.2015    Светлана ШУШ КЕВИЧ г. Улан-Батор, Монголия Шушкевич Светлана Николаевна родилась в городе Петропавловск Северо-Казахстанской области. Окончила математический факультет Аркалыкского педагогического института. Доктор философии в области педагогики. Преподаватель филиала Российского экономического университета им Г. В. Плеханова в г. Улан-Батор, Монголия. Более 20 научных и художественных публикаций. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. Д е т и в о й н ы : от е ц /Рассказ от имени отца/ Посвящается моему отцу Н. Н. Мутылеву  Вы думаете, что Целина началась в 1954 году? Ошибаетесь. Первоцелинники начали осваивать залежные казахстанские земли ещѐ в далѐком 19-м веке. В 1870-80 годах в центре России свирепствовала сильная засуха, много людей умирало от голода. По согласованию царского правительства России и Казахстана началось переселение жителей России на чернозѐмные казахстанские земли, это было начало поднятия целинных и залежных земель в Казахстане. В то время мои предки проживали в Самарской губернии. Чтобы не умереть с голоду, они решили уехать в далѐкие казахстанские степи, в надежде, что там наконец-то смогут начать более сытую и обеспеченную жизнь. Собрав свои пожитки, они двинулись на освоение новых земель. Тысячи людей, оставив свои родные земли, отправились в неизвестность. Люди везли на целину всѐ, что могло им пригодиться: семена пшеницы, ржи, овса, овощных культур. Также везли и сельхозинвентарь: плуги, лобогрейки. Ехали на коровах, быках, лошадях, шли пешком. В дороге было всякое, не обходилось без мародѐрства, драк и убийств. Мародѐры отбирали зерно, уводили скот. Но, несмотря на все трудности, первоцелинники из России, после долгих мытарств, оказались на казахстанской земле. По-разному встретила первоцелинников казахстанская степь. Кочевники к новосѐлам относились настороженно и не раз нападали на их поселения. Да и казаки, которые охраняли рубежи России от набегов кочевников, недоброжелательно встретили новосѐлов. Казачество в то время имело неограниченные права и в основном жило достаточно зажиточно. Поэтому казаки делали всѐ, чтобы 51

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год переселенцы не смогли обжиться на новых землях, разоряя их поля и угоняя скот. Многие переселенцы так и не смогли твѐрдо встать на ноги и были вынуждены наниматься батраками к казакам. Но обратного пути уже не было. Пришлось обустраиваться практически посреди голой степи. Правда, степь не была совсем пустынной, были леса, в которых росли в основном берѐзы и осины. В лесах произрастало много грибов, ягод. Да и трава на опушках леса была более высокой, более сочной. Поэтому первоцелинники не только собирали грибы и ягоды, но и пасли на разнотравье скот, заготавливали сено. Потихоньку самые упорные, несмотря ни на какие препятствия, начали обустраивать свой быт: строить дома, пахать землю, сеять и убирать выращенный урожай. Благодаря тому, что люди работали, не считаясь со временем, некоторым переселенцам удалось подняться и твѐрдо встать на ноги. У моего прадеда в то время было пять коров, пять лошадей, сельхозинвентарь. Но недолго люди радовались, началась революция, затем гражданская война. А в 30-е годы началась коллективизация, и всѐ, что представляло ценность, описали и забрали в колхоз. Нужно было всѐ начинать сначала. Я родился 7 апреля 1941 года, незадолго до начала Великой Отечественной войны. В то время мы проживали в Северо-Казахстанской области Мамлютского района, село Симаки. Район находился в семидесяти километрах от нашего посѐлка. Своевременно оформить документ о моѐм рождении не представлялось возможным, так как мать работала дояркой и не могла оставить работу на ферме. Когда у неѐ появилась возможность съездить в район, она привезла свидетельство о рождении, где было указано, что родился я 27 мая 1942 года. В то время так и регистрировали новорожденных детей, когда доехали до райцентра, в тот день и записали. Вначале войны нас осталось в семье немного: баба Дуня, мать, тѐтя Нюра, старше меня на два года. Кроме меня у матери перед войной родилась дочь, однако она умерла в голодный год. По просьбе земляков мы переехали жить в колхоз «Советский Луч». Трудно нам пришлось во время войны, хотя война коснулась нас косвенно. Холодно, голодно было. В то время лозунг был один: «Всѐ для фронта, всѐ для победы!». Через два года мать забрали, осудили и отправили в лагерь на Урал, только за то, что у неѐ на ферме украли три литра молока. Для нас теперь главой семьи стала баба Дуня, которая работала день и ночь в колхозе, но накормить нас, обуть и одеть была не в силах. Местные руководители мало обращали внимания на нужды семей-сирот, и ничем особо не помогали. Баба Дуня несколько раз оформляла документы о переводе меня и тѐти Нюры в детдом. Но так и не смола нас отдать. Наревѐтся от безысходности, порвѐт документы и оставляет дома. И снова мы вечно голодные продолжаем выживать все вместе, как придѐтся. Моя тѐтя говорила, что когда я был совсем маленьким, я никогда не плакал, даже когда был голоден. Ели во время войны и после неѐ мы всѐ что придѐтся – лебеду (хлеб из неѐ делали), крапиву. Рядом с жильѐм находилось болото, всѐ, что росло на болоте, поедалось и там. На огородах рос паслѐн, наедались им. Искали земляные орехи, разоряли гнѐзда грачей. В лесах было много грибов, в степи ягод – это была наша основная пища. Иногда приезжал управляющий и говорил, что на ферме сдох телѐнок и предлагал взять мясо. Для нас это был праздник. И не важно, что потом долго болели животы от непривычной пищи, главное, что мы были сыты. Весной, бегая босиком, так как обуть было нечего, по огородам, мы собирали мѐрзлую картошку. А баба Дуня из неѐ пекла лепѐшки. До сих пор я помню их вкус, это был деликатес. Праздник 7 Ноября для нас, детей, был особенным, так как ещѐ с утра около нашей четырѐхлетней школы разводили огонь, в казанах варили мясо, каждому ребѐнку клали в чашку кусочек мяса, наливали шурпы, давали по кусочку хлеба и по пять-шесть конфеток-подушечек. Трудно жили. В полях гнили колосья хлеба, буряки. А мы боялись их взять, потому что бабу Дуню могли арестовать, и тогда мы, малолетние дети, точно бы отправились в детский дом, и неизвестно, как бы распорядилась нами судьба. Чтобы выжить и как-то помочь бабе Дуне, я уже с трѐх лет, взяв сумку, сшитую из старой тряпки, ходил по домам, прося милостыню. И вот парадокс – те, кто жил зажиточно, были более чѐрствые душой. Частенько они кидали мне в сумку штук пять картофелин и старались быстрее выпроводить. Выходя из богатого дома, я обнаруживал, что картофелины гнилые. Мне, маленькому мальчику, было обидно, и я начинал реветь в голос, выкидывая по дороге гнилую картошку. А вот те, у кого были большие семьи, те, кто сами с трудом сводили концы с концами, делились со мной продуктами, сочувствуя моему сиротскому голодному детству. Особо мне перепадало в Пасху, Рождество, Родительский день. В эти дни меня щедро одаривали печѐными куличами, варѐными яйцами, иногда конфетами. В первый класс я пошѐл на два года позже, потому что не было одежды и обуви. На всю семью были одни валенки, и те на сто раз подшитые. Как-то зашѐл к нам председатель колхоза, выяснить, почему я не хожу в школу, увидел наше бедственное положение и сжалился. В колхозе мне купили подшитые валенки, фуфайку, рубашку, брюки и фуражку. И я сел за парту. Учился плохо, много хулиганил, за что не раз был бит бабой Дуней. Но тяга к знаниям у меня была. Первые свои книги я запомнил на всю жизнь. Это «Серебряное копытце», «Дети капитана Гранта», «Капитан Немо», «Дети подземелья». Каждая прочитанная мною книга была для меня открытием. Очень любил художественную самодеятельность. Помню, как мы с девочкой (не помню ни имени, ни фамилии) 52

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год поставили сценку «Кукушка и петух». Дома, лѐжа на холодной печи, пел песни. Потом пел со сцены, пел всю жизнь и до сих пор с удовольствием пою. А самым главным моим увлечением стал спорт, которому я посвятил не один десяток лет. Я ребѐнок войны, переживший голод, людскую злобу, выжил и не только: сделал карьеру, создал семью, построил дом. И, кажется, можно вздохнуть и радоваться тому, что растут дети, потом внуки. Но нет, расслабляться нельзя: перестройки, кризисы, конца им не видно. А ведь мне уже далеко за семьдесят. Я верю, что скоро люди одумаются и начнут строить новое, более справедливое, более милосердное общество. Я очень в это верю, ведь без веры жить нельзя! И если бы меня спросили: чего бы я хотел больше всего на свете? Я бы сказал: несмотря ни на что, вернуться в детство...    Надежда КАЛИНИЧЕНКО г. Усть-Кут, Иркутская обл. Главный библиограф Усть-Кутской межпоселенческой библиотеки.  Л а к ов ы е т у ф л и  Рассказ  1936 год. В Испании началась гражданская война, в США напечатан первый тираж романа Маргарет Митчелл «Унесѐнные ветром». Международный шахматный турнир в Чехословакии собрал 18 талантливейших шахматистов. В России принят текст новой Конституции. А в небольшой сибирской деревеньке Дудовке Анютка собиралась замуж… Свадьба обещала стать яркой. Шутка ли – жених подарил невесте лаковые туфли! Теперь Анюта самая богатая и модная, ведь таких туфель нет ни у одной девушки в деревне! Впрочем, совсем недавно и сама невеста бегала на свидания к красавцу Фѐдору… босиком (обувь, сшитую из старых кожаных чехлов, приходилось беречь). Фѐдор Осипов жил в соседней деревне, но познакомился с Анютой Гарамзиной в еѐ родной Дудовке. Забавная, скуластая девчушка как-то сразу запала в сердце, и вскоре Фѐдор стал оказывать ей знаки внимания. Взаимностью-то Анюта ему ответила, только рассказывать матери о нежных отношениях с парнем не спешила: уж больно строга была Аксинья Васильевна. И немудрено, ведь жили они в очень непростое время. И забот хоть отбавляй, ведь после того, как муж еѐ с маленьким сыном бесследно исчезли в лесу, Аксинье Васильевне приходилось одной заботиться о трѐх дочерях. А вот Фѐдор никого не боялся. Потому что, во-первых, не было у него ни отца, ни матери, а только брат Сашка, и, во-вторых, вырос он большой и сильный. Прятал Фѐдор босоногую Анютку под пальто и носил во время тайных вечерних прогулок. Бог знает, где раздобыл он те самые чудо-туфли, как заработал деньги на этот царский подарок?! Только тогда на всей земле не было счастливее человека, чем Анна, суженая Фѐдора Осипова. Эх, война, ну что же ты наделала… Сколько судеб ты сломала, исковеркала… Прилетела повестка крикливой птицей и увела братьев Осиповых, Фѐдора да Сашку, на фронт. Сашка-то вернулся, а вот Фѐдор еѐ ненаглядный… В 43-м его ранило и, лѐжа в госпитале, пишет он своей молодой жене. Как же долго шло то письмо! Так долго, что догнала его похоронка. И узнала Анна, что муж еѐ, Фѐдор Иванович Осипов, нашѐл свой последний приют в орловской земле. И осталась Анна одна с пятью ребятишками… Правду в народе говорят: дочь по материнскому пути идѐт… А потом жизнь так закрутила, что о горе и думать некогда было. Холодный Якутск встретил неприветливо. Оставив ребятишек на берегу под лодкой (хоть какая- то защита от холода и ветра!), Анна побежала в город. Нужны были жильѐ и работа. И то и другое нашлось быстро, ведь в военное время пустовало много квартир, а рабочие руки – на вес золота. Отзывчивые люди помогли на первых порах, чем могли: одеждой и хлебом поделились, а кто и табуретку лишнюю принѐс новосѐлам. Работать Анна шла, куда направляли. Помнит, что особо тяжело приходилось на кирпичном заводе – в невероятной жаре кирпичи казались гораздо тяжелее, чем были на самом деле. А потом от воспаления лѐгких дочка Валя умерла. Ей было девять лет… Что дальше? Жизнь. Закончилась война, но легче не стало. По-прежнему нужно было работать, чтобы детей куском хлеба обеспечить. Детей в еѐ сиротливой семье прибавилось, только вот отца у них не было. Не сложилось у Анны семейное счастье. Или исчерпала она его тогда, когда гордо вышагивала по деревенской дороге рядом с Фѐдором, только что ставшим еѐ мужем. Счастье – оно ведь разное бывает. Одиннадцать детей, тридцать шесть внуков, а правнуков и не сосчитать… Разлетелись еѐ птенчики по всей большой России: и в Москве живут, и в Омске, и в Якутске. А сама Анна в Усть-Куте осталась. Уж девяносто восемь лет по родной сибирской земле ходит… Анна Леонтьевна протягивает руки, и Сашенька радостно ползѐт к ней, улыбаясь во весь рот. Он ещѐ совсем кроха, самый младший еѐ правнук. А рядом внучка, в честь бабушки названная Анечкой, заботливо держит за руку. Они – то счастье, к которому привели еѐ лаковые туфли… 53

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Ольга ПРИЛУЦКАЯ г. Ростов -на-Дону Член-корреспондент Крымской литературной академии, член Союза переводчиков России, Европейского конгресса литераторов. Член Ассоциации любителей поэзии Леонида Вышеславского. ……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….. День Победы в нашем городе всегда праздновали по-особому. На военном параде торжественно шла старая испытанная техника, с которой победили врага; «катюши» и полуторки вели шофѐры в выцветших солдатских гимнастѐрках; с охапками цветов в руках, щедро подаренных благодарными жителями города, двигались колонны людей в форме Великой Отечественной войны. Позднее их станут называть ветеранами, а тогда это были фронтовики – крепкие мужчины и моложавые женщины, с множеством позвякивавших при ходьбе, начищенных до блеска фронтовых наград. Приезжали фронтовики из других городов. Встречаясь, бойцы-однополчане обнимались и целовались, не скрывая слѐз. Особенно торжественно День Победы стали отмечать с 1965 года, в год двадцатилетия Победы, говорят, что по инициативе Леонида Брежнева. А вскоре появилась и песня, в которой были слова: «Этот День Победы порохом пропах, это праздник с сединою на висках, это радость со слезами на глазах…» Впрочем, не все люди плакали в этот день от счастья. По соседству с нами жила семья, которая никогда не праздновала День Победы: тѐтя Валя и еѐ дочь Лена. Все соседи знали, что их муж и отец пропал без вести на фронте. На тѐтю Валю косо смотрели в государственных учреждениях, ведь пропавшие без вести если и не считались официально предателями, то и геройски павшими на поле боя за Родину тоже не считались. Вдове не полагались льготы, положенные семьям тех, кто погиб на фронте. Пенсию на дочь Лену тѐте Вале тоже не давали. В начале мая Лена никогда не ходила в школу, якобы болела. Ещѐ бы: ведь у остальных детей были или отцы-герои, которые в эти дни приходили в школу рассказать о минувших сражениях и своих подвигах, или отцы- герои, погибшие на войне. А кем могла похвастаться Лена?.. Тѐтя Валя ходила с потемневшим лицом. И хотя соседи с пониманием относились к положению этой семьи, но 9 Мая в гости их не звали, не хотели портить себе праздник. Тѐти Валины внуки уже учились в институте, когда к ней приехал однополчанин еѐ мужа и рассказал, что он погиб ещѐ в сорок первом году, при обороне Одессы. Как рыдала в голос эта старая женщина, как стучала она в отчаянии сухоньким кулачком по столу, как посылала проклятия войне, как причитала над фотокарточкой молодого мужа, называя его давними, казалось бы, навсегда оставшимися в молодости ласковыми словами!.. А спустя неделю вместе с семьѐй дочери поехала в Одессу, чтобы поклониться памяти мужа, показать внукам место, где погиб их дед, ровесниками которого они к тому времени стали. Обо всѐм этом я неожиданно остро вспомнила, когда прочитала рассказ Ольги Прилуцкой «Родовая память». Память подошла и стала рядом.  Т а м а р а Г О Р ДИ Е Н К О , г . С е в а с т о п о л ь . Член Международного сообщества писательских союзов, Европейского конгресса литераторов. Почётный член Севастопольской академии наук. Заслуженный журналист Украины. ……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….. Р од ов а я п а м я т ь  Рассказ  Мне сегодня приснился отец. Вот уже четверть века мы с ним изредка встречаемся во сне. Как быстро летит время! Каждый следующий год короче предыдущего. Завтра мне пятьдесят. Господи, неужели я уже прожила столько лет? Страшно-то как! А кажется, что я всѐ такая же, как в двадцать пять и в тридцать… Но мой папа умер, едва ему перевалило за эту половину века. Я похожа на своего отца, и мне всегда говорили: «Ты – Ворошилина!» Хотя на самом деле у меня была другая фамилия. Потому что мой дед, Ворошилин Алексей Алексеевич, пропал без вести на войне. Опасаясь, чтобы это не навредило во взрослой жизни сыну, бабушка записала его на свою девичью фамилию, оставив младших дочерей Ворошилиными. Их у неѐ двое. Последняя родилась в июне сорок первого, через семь дней после начала войны. Вряд ли успел увидеть еѐ отец, ушедший на фронт. Она-то его знает по единственной фотографии довоенной поры, из которой гораздо позже сделали цветной портрет и повесили на стену. А папа мой помнил отца всю жизнь. Я же на этот портрет обращала внимание нечасто. Висит да висит себе… Круглолицый, с добродушным взглядом, взрослый, как мой папа, мужчина. Чужой, если честно. Позже, заезжая к бабушке раз в год-два, я встречалась с голубыми глазами молодого парня с портрета. Со временем он становился уже младше моего папы, а потом – и меня самой… Как-то в детстве я обиделась на бабушку. Не помню, за что. Папа, уловив моѐ настроение, решил поговорить со мной. – Знаешь, дочь, ты не серчай на бабушку Полю… Она добрая. Только не всегда ласковая. Так ведь это потому, что жизнь у неѐ тяжѐлая была. Больно много трудностей выпало на еѐ долю. В войну осталась с нами троими одна. Пришлось работать в шахте, таскать вагонетки с углѐм. Страдала, оттого что не могла накормить нас досыта, и мы с сѐстрами то стреляли воробьѐв из рогатки, то просили милостыню втихаря от своей мамы – она ведь гордая. У неѐ, дочь, только руки жѐсткие, а душа мягкая и добрая. Так ведь этими руками она сама дом построила… Дом и вправду был не хуже, чем у кого-то на их улице в небольшом шахтѐрском посѐлке. Вообще-то, Ворошилины родом из Курской области. Говорят, у моего прадеда был очень большой яблоневый сад и справный дом в деревне на реке Псѐл. Но в коллективизацию всѐ отобрали. Бабушка- то из голытьбы была, еѐ не коснулось раскулачивание. Она считалась в деревне красавицей. А жених Алѐшка, единственный сын состоятельной и уважаемой за честность семьи, был просто очень добрым и любящим парнем. Этим и покорил еѐ сердце. Поженившись, уехали в Донбасс. Наверное, дед мой 54

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год специально увѐз свою Полюшку подальше от родных мест. Потому что у неѐ там была любовь. Говорят, что когда ещѐ в девках она шла на свидание к другому, Алѐшка убегал в рожь и плакал. А уж женившись на своей жар-птице, он ревностно оберегал семью! И жили хорошо. Сначала сына родили, вскоре дочку. Но война, война подлая, всѐ перечеркнула! Бабушке был тридцать один год, когда она осталась одна в оккупации с тремя ребятишками, мал мала меньше. А муж пропал без вести. Хотя, после войны приходил к ней односельчанин, служивший вместе с еѐ Алексеем. Говорил, что своими глазами видел, как того убили во время боя за Смоленск. Звал еѐ замуж. Отказала, хоть и любила его когда-то. Да теперь у неѐ муж был. Не верила, что он погиб. А коль не погиб, к ней вернѐтся обязательно. Он верный… Но не вернулся… Так и прожила моя бабушка одна с тремя детьми. Всех выучила, дала высшее образование. Сама-то она училась читать, будучи уже взрослой, по книжке Пушкина «Барышня- крестьянка». Эта пожелтевшая от времени книжонка у неѐ за иконой лежала. Икона висела в летней кухне, куда чужие люди заходили редко. Однажды я осталась там одна. Поставив табуретку на стул, добралась до той иконы, достала книжку и зачиталась. Мне ещѐ семи лет не было, но читать я умела уже года два. Это была первая взрослая книга в моей жизни! Когда бабушка увидела, как я еѐ читаю, она, что-то вспомнив, погладила меня по голове, зацепив мои волосѐнки заскорузлыми пальцами труженицы, отчего я недовольно дѐрнулась. – Читай, внучка! Алѐшка вот в богатой семье вырос, а был неграмотным. Даже не мог мне с войны письма написать. Я-то читать выучилась сразу, как замуж вышла… Она никогда не называла его дедом. Он для неѐ так и остался Алѐшкой на всю жизнь. Позже бабушка выстроила ещѐ один дом, кирпичный. И снова сама спроектировала и почти всѐ сделала своими руками. А старый дом сломала… Да, этот самый старый дом и приснился мне года через два после смерти папы. Будто собралась вся родня – столы выставили через две комнаты. Все заняты друг другом. Неожиданно в дверном проѐме с улицы появляется мой папа с молодым красноармейцем в пилоточке времѐн Великой Отечественной войны. А папа такой, каким я его помню в последние годы жизни. В шуме застолья одна я заметила их. В полутѐмной комнате стоят они, пронизанные лучами солнечного света. Папа обращается к красноармейцу, показывая в мою сторону: – Вот, пап, смотри – мои дочь и жена. Я хочу спросить его: «Какой папа? Ты что?!», но немею, как это обычно бывает во сне. С тем и просыпаюсь. Пришла к бабушке и говорю ей: – Слушай, наверное, дед сегодня умер. Вот что мне приснилось… Рассказала сон. – Не знаю… Я долго верила, что он живой. Порой обижалась на него: «Что ж ты бросил меня, Алѐшка! Мне так трудно с тремя ребятишками…», – бабушка скорбно поджала губы, вспомнив, видно, все обиды и унижения. – Да, может, и жил себе припеваючи где-нибудь за границей все эти годы, – усмехнулась я. Но невольно снова мысленно, как киноленту, прокрутила свой сон. И тут меня словно озарило – пилотка, и он молодой. Я, неверующая ни в Бога, ни в чѐрта, ни в загробную жизнь, вдруг бухнула: – А может, они сегодня встретились там, на том свете? Бабушка молча перекрестилась почему-то двумя пальцами и пошла на огород. Я вспомнила, что когда-то она была в старой вере, а потом уж стала как все. Запал мне этот сон в душу. Странный какой-то… Когда год назад я вышла в Интернет, то первым делом обратила внимание на окно «Поиск». Для примера под ним было написано: «А. С. Пушкин». Я набрала свою фамилию. Чего только не выдал компьютер в ответ! Набрала «Ворошилин». Выдали «Историческую летопись Курского дворянства», «Писцовыя книги» с «Ять». Там в записи от 1688 года я увидела фамилию своих предков по отцовской линии. Они и в ней стояли рядом с бабушкиными. Судьба? Интересно! С тех пор я стала искать Ворошилина А. А. на всех сайтах, связанных с Великой Отечественной войной. Даже среди власовцев. Но везде был один ответ: «В базе данных не найден. Слишком мало сведений». Всѐ верно! Бабушки нет в живых уже около десяти лет. Мой папа и его средняя сестра умерли ещѐ раньше. Осталась только самая младшая, сорок первого года рождения. Та вряд ли что знает… Я поднялась с постели, сделала пару привычных упражнений утренней зарядки – на пятьдесят выглядеть не хочется. Весна! Из окна виден Дон. Оттуда доносятся гудки – судоходство началось. Земля в саду усыпана лепестками облетевшего цвета вишни. И яблоня стоит, словно невеста в пене подвенечной фаты. Жизнь прекрасна!  После душа подсела к компьютеру, вошла в Интернет. Пробежалась по сайтам. Наткнулась на «Мемориал». Сто раз уж была в нѐм. «Архивы, генеалогия»… Общались! «ОБД – Мемориал. Данные ЦАМО РФ». А сюда я обращалась? Не помню! Попробовать? Вошла. Как обычно набираю «Ворошилин А. А.» Жду привычный ответ: «Нет данных». Но вдруг появляется условно-графическая фигурка солдата и слова: «Ворошилин А. А. 02.1912 – 16.03.1942 – Русская Борчная». 55

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Нет, опять мимо! Не мой Ворошилин. Ничего общего с моим – кроме ФИО. Если 1912 – год рождения, то бабушка с 1910 года. Не может же он быть младше еѐ? А почему нет? Что-то останавливает меня. Я снова возвращаюсь к таблице. Русская Борчная, что это? В 1688 году мои предки жили в селе Поречном. Гораздо позже оно разделилось на Черкасское Поречное и Русское Поречное, где родился мой папа. Так, может быть?.. Да нет! Этот младше бабушки на два года. Что-то я разнервничалась, даже не сразу сообразила, что есть ещѐ и продолжение. Выхожу на другую таблицу. Так, снова 02.1912, но уже Русская Порчная. Конечно, очередной однофамилец, можно не сомневаться! «Воинское звание – солдат (рядовой)». Понятное дело! «Судьба – погиб в плену 16.03.1942». Что ж, царствие ему небесное, этому незнакомому мне страдальцу. Действительно, судьба. Не найти мне своего деда и на этот раз! На всякий случай распечатаю на бумаге эти данные. Только зачем? Но рука сама собой нажала на значок «Печать». Заработал принтер, и из недр машинки медленно выползает лист бумаги. Он ползѐт, а я вижу на нѐм совсем не то, что видела на мониторе и хотела распечатать. На бумаге проявляется снимок большого листа с дырками от дырокола по краю, вырванного из какой-то старинной амбарной книги. Что это? Написано авторучкой по-немецки готическим шрифтом. Ничего не понимаю! Куда я влезла? Спокойнее надо, спокойнее! Чего я нервничаю? Снова нажимаю на «Печать». Господи, опять такой же листок выползает, только написано гораздо больше. Кажется, там даже что-то есть и на русском языке. С нетерпением вырываю из зубов принтера листок. Сразу всѐ одним взглядом не охватить. Но бросается в глаза свастика в правом верхнем углу и ниже слева отпечаток пальца в рамке. Под ним по-русски: «Умер 16.3.42». Прямо как в кино! Спокойнее, не нервничать! Читаем документ неизвестно какой давности. Почему его нет на мониторе? Так, WOPOSCHILIN ALEKSEJ Ruskaja Portschnaja. Ясно, всѐ о том же! Взгляд вправо. Следующая колонка: по-русски кем-то сделан перевод написанного «кр-ц 410 АП». Не понимаю, что означает печатный шрифт (я учила английский), но той же авторучкой написано: Smolensk (батюшки, Смоленск! Мой?!), 20 VIII 41. Я покрылась испариной. Неужели мой? Но чего трястись, чего нервничать? Ну и что, может, и мой. Что же теперь? Да нет, не мой! Он с двенадцатого года, а моя бабушка с десятого! Никогда и речи не было, что еѐ муж младше. А когда о чѐм вообще-то была речь? Ты хоть раз с бабкой поговорила о еѐ жизни? Так, всѐ урывками да обрывками. А теперь уж что плакать по волосам, снявши голову? А никто и не плачет. Читай дальше! Pelageja Woroshilina. Ой, мне плохо! Моя бабушка – Пелагея Алексеевна! Не может быть! Дальше! Глаза ничего не видят, руки трясутся! Господи, да что за почерк у этого проклятого немца! Или это я так плохо соображаю, что с трудом различаю латинские буквы? Да вот же ниже русским языком написано это имя и ещѐ ниже – «Шахта Румянцева, 46». Мой!!! Мой дед... Нашѐлся! Как будто живого встретила! Но он умер! Какая жалость! А где умер? В плену. Да понятно! Но где? Руки трясутся всѐ сильнее, бумага в них ходуном ходит. А, вот в верхнем углу: Stalag VI/B Mauthausen. Маутхаузен?! Ужас! Бедный мой, родной мой! Слѐзы текут ручьѐм по лицу. Как же ты? Сколько же пришлось тебе выстрадать? Тебе, старообрядцу, которому вера запрещала пользоваться чужой посудой, курить, пить, материться и, конечно же, убивать! Может, потому ты и попал в плен, что не мог выстрелить в человека? Ты же, говорят, был очень добрым! Дед ты мой родной! А я и не помню твоего лица с того старого, восстановленного кем-то портрета. Прости меня! Прости! Но я тебя нашла, нашла! Только вот уже ни бабушке, ни папе не смогу рассказать об этом. Люди! Мой дед не предатель, как считали тогда всех пропавших без вести! Он не пропал! Он погиб мученической смертью. В Маутхаузене весной сорок второго впервые опробовали газовые камеры на узниках. Об этом я где-то читала недавно! И папа тоже умер в марте... Судьба! Я плачу, а в голове мечутся мысли, одна нелепее другой. Мелькнуло лицо Витьки Бухгаммера, красивого голубоглазого немца, который в студенчестве любил меня. Он был из поволжских немцев, немало пострадавших в войну из-за своей национальности. Славный парень, но что-то не сложилось у нас. Не судьба! Вспомнилось, какие хорошие немцы принимали нас с мужем в Берлине. Они тоже пережили войну. Одна приятная пожилая австриячка пригласила к себе домой. После войны еѐ угнали в Красноярский край. Мы с ней пили водку, и она вспоминала русские слова: «картошка, спасибо, карашо!», сибирский мороз, спирт. А я смеялась и называла еѐ землячкой, потому что училась там же в институте. И был старый немец, который говорил, что в годы войны работал на санитарной машине. А мы с мужем шутили между собой, не на душегубке ли? И вот оно что! Мой дед погиб в плену у этих милых немцев!.. Нет, у фашистов! В каждой нации есть свои мерзавцы. Но мне-то от этого не легче! Бедный, бедный мой дед! Только мы с тобой из всей нашей семьи побывали за границей. Я вернулась с приятными воспоминаниями, а ты остался там навечно. Но теперь ты жив для меня! Я нашла тебя! Я обязательно приеду к тебе! Ты заново возродился для своих внуков и правнуков! Теперь ты – не просто портрет на стене! Ты мой родной, дорогой мой, погибший за наше будущее. Да ведь я люблю тебя! Спасибо тебе! И прости нас!!! За окном буйно цветут пять яблонь в моѐм маленьком саду, как когда-то в огромном яблоневом саду моих предков в Курской губернии. Завтра День Победы и моѐ пятидесятилетие. И названа я своим отцом в честь победы Викторией. Я плачу от счастья и от боли за своего деда, бабушку, папу... За всех, кто пережил ту проклятую войну с еѐ ещѐ долгим эхом... Действительно, праздник со слезами на глазах. Только теперь это для меня не просто фраза из песни. Господи, пусть никогда не будет войн! Люди, берегите МИР! А иначе, зачем она, родовая память! 56

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Николай ТЮТЮННИК г. Днепродзержинск, Украина Член Союза писателей СССР с 1988 года. Родился в Белгородской области (Россия), со школьного возраста вместе с родителями − в Донбассе. 15 лет проработал рабочим в угольной шахте, г. Первомайск. Первая книжка «У реки Лугани» вышла в 1982 году. Публиковался в периодических изданиях Луганска, Донецка, Чернигова, Кировограда, Киева, Вильнюса, Москвы и Урала. Автор более тридцати книг стихов и прозы. Лауреат многих литературных премий, в том числе Международных премий им. Николая Гоголя «Триумф» и им. Владимира Даля, тетралогия о шахтѐрах «Лугари» отмечена премией им. Алексея Стаханова, книга переводов поэзии Николая Рубцова на украинский язык – двумя дипломами: «Золото переводов» и Международного конкурса «Звезда полей» (Москва); исторический роман в стихах «Маруся Богуславка» − четырьмя литературными наградами. Полный кавалер «Шахтѐрской славы». Создатель и руководитель Межгородского литературного объединения имени Бориса Горбатова. Каким вернѐтся тятя? Рассказ Учитель наш, Яков Витаминович, несмотря на то что приезжий, внешне нисколечко не отличается от наших сельских дядек. Разве что чѐрной курчавой головой да ещѐ очками – круглыми, словно велосипедные колѐса, которые, кажется, застряли на большом горбатом носу. Только это я вам неправильно назвал – Яков Витаминович. Это его так за глаза кличут. Дал же Бог, говорят взрослые, его отцу имечко! Варька Соловьѐва, несмотря на то что уже в «старших классах» когда-то так на уроке и брякнула: «Витаминович»! А он ей: «Не Витаминович, Варя, а Ве-ни- ами-но-вич!» Да разве ж она выговорит! Глупая же, как месячная тѐлочка! Напустила на глаза слѐзы да: «Ви-та… Ви-та…» Ага, это же вы, наверное, не уразумели – что оно такое «старшие классы»? Это в классной комнате, где мы занимаемся с тех пор, как прогнали немцев, сидят аж три группы. Впереди, на первых партах, те, что учатся первую зиму, за ними – кто уже умеет читать, а уж под стенкой – «старшие классы». В тех классах только пять человек, потому что шедших впереди ребят уже забрали на войну. Так вот, учитель сначала показывает, как нужно писать палочки (это, ясное дело, нам); тем, что сидят за нашей спиной, – диктует стихотворение, а что говорит «старшим классам» – нам невдомѐк: про какие-то – аж смешно! – перпердикуляры. – Варя, может, ты пересядешь к малышам? – обращается затем к Соловьѐвой. – Неудобно же втроѐм за одной партой? Все оглядываются на Варьку. Она поднимается с места и, краснея, начинает колупать указательным пальцем крышку парты. «Хи-хи-хи», – тихонечко посмеиваюсь я и выразительно – мол, а что я зна-аю! – поглядываю на учителя. Так она вам и пересядет! Разве она Зою наедине с Николой оставит?! – Ну, хорошо, хорошо, сидите. Учитель снисходительно улыбается и вместе с тем удивлѐнно поднимает брови. – А вы чего это вертитесь? Пишите! А то я сейчас проверю. – Хи-хи, − толчѐмся, подталкивая друг дружку локтями. – Да мы уж написали! – Кто это уже написал? Тима? – направляется ко мне. – А ну, покажи! Я посмотрю. Подошѐл, взял в руки листик нарезанной газеты, которая, по причине нищеты, служит мне тетрадной страничкой, поднѐс к лицу. – Угу-у. Ну, что ж, неплохо. Только карандашик нужно заточить… – Не нужно! Он и так быстро съедается. И до нового года не хватит. – Да? − словно удивляется учитель. – Ну, смотри сам. Минутку, а что это у тебя? Что это у тебя за картина здесь? С краешка листика, где более всего «чистого» места, я ещѐ вчера нарисовал соседскую избу, где возле плетня стоит привязанный дядькой Митрофаном конь Монгол. Монголом его в нашем селе прозвали. Он, говорят, из самой Монголии. Красноармейцы оставили раненым. А он, вишь, оклемался и работает в колхозе. – Кто это так нарисовал? – Да никто, сам. – Сам? Да разве ж в школьной тетради можно? Учитель подходит к окну, детальнее рассматривает мой рисунок. Вижу, прячет улыбку. – А между тем, неплохо, – обращается ко всем «классам», – совсем неплохо. Даже очень неплохо! Есть у тебя, Тимоша, наклонности к рисованию. Вот гляньте, дети! Первые парты зашевелились, вытянули шеи. Может, поднялись бы и «старшие классы», но, услышав это обращение – «дети», и ухом не повели. Только Никола пренебрежительно выдал: – Да он тако-ой! Там бабке Анютке всю лежанку разрисовал! Репин! Смеются. Ну, смейтесь, смейтесь… Яков Ве-ни-аминович постучал карандашом по столу. – Ну, всѐ, всѐ, дети! Может, пока что и не Репин, но, гляди, когда-то и он настоящим художником станет. А знаете, что я подумал… Скоро вторая годовщина разгрома немцев под Москвой. 57

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Так, может, Тима нарисует нам военную картинку? Покажет, как ваши отцы и старшие братья воюют. Как бьют ненавистного врага! Повесим рисунок на доске, чтобы все видели. Ты не против, Тима? – Так, а на чѐм его рисовать? И чем? – Да что-то же придумаем… – Тогда не против! Рисовал вечерами. Бабушка ругалась, керосина и без того не хватает. – Мало, што ль, она беды принесла, война эта проклятая, штобы еѐ ещѐ и рисовать?! – Нужно же показать, как наши немцев бьют! – Мало их, богом проклятых, бьют! Бабушка разжигает печь. Солома мокрая, шипит, как гусь. Огня ещѐ не видать, а дыму полно. – А что − вредные были? – заговариваю бабушку, чтобы забыла про тот керосин. Бабушка не видит моей улыбки, поэтому не меняет своего сурового тона. – Вредные? А то – не вредные? Как сейчас помню: вылазает из погреба – в одной руке кувшин с молоком, а в другой – наган, значит. Наверное, думал, что кинусь отнимать. Да што б ты пропал, окаянный! Нехай бы на тебя после того молока с…чка напала! Смеюсь. Бабушка на такие слова мастерица. – Бабушка, а дядька Митрофан кем на войне воевал? – Как это − кем? Воевал, да и всѐ. – Это я знаю, что воевал. А воевал на танке или в кавалерии? – Да разве я там понимаю – на танке или в кавалерии? Воевал, как и все. – А Пашка Хворостян? – Да и Хворостян так же. – А тятя? – Тятя твой это… – уважительно выговаривает бабушка, – тятя твой с парашютом прыгает. Он ещѐ до войны прыгал. – А у него руки или ноги нет? – Што-о?! Бабушка замирает, словно ей снова «вступило» в поясницу, и медленно поворачивается ко мне. – Кто тебе сказал? − спрашивает тихо. – Да я же тебя спрашиваю, ба? – Да ты што, – с ума сошѐл, пострел такой?! Как же ты можешь так про родного отца?! Да я сейчас все твои рисунки-и… На понедельник рисунок был готов. Яков Вениаминович долго и удивлѐнно рассматривал его, то и дело запуская пальцы в свою густую шевелюру, и они терялись там, словно в густом непролазном лесу. – Тима, − наконец глухо сказал он, − это всѐ интересно: и танки, и кавалерия, и самолѐты… Но почему же у тебя все бойцы-красноармейцы изображены инвалидами?! – Как это? – Ну, вот, смотри: этот, с винтовкой, без одной ноги… – Так это ж дядька Митрофан! – спешу объяснить. – Сосед же наш! – Гм… Ну, а вот этот, что швыряет гранату? Почему у него одна рука? – Так это ж Паша Хворостян, бабки Веклушки сын! Яков Вениаминович внимательно присматривается ко мне, снимает очки и трѐт пальцами переносицу. Потом чѐрненькие колѐса снова наезжают на большой горбатый нос. – Ну, а вот этот, знаменосец, почему же и он с одной рукой? Ему ведь нужно крепко своѐ знамя держать! Машинально опускаю глаза на пустой учителя рукав, пристѐгнутый к пиджаку большой блестящей булавкой. – Сами же рассказывали… Странный он всѐ-таки, этот Яков Вениаминович! Сам же рассказывал, как носил на войне знамя, и знамя это было не раз прошито немецкими пулями. А зашивать же не полагается. Это ж вам не рубашка какая-то, это – знамя! – Так ты, значит, решил, что все фронтовики и воевали инвалидами? Хм, я ж говорю, что странный! Ну где же он видел хоть одного фронтовика с двумя руками и ногами? Да пройди всѐ село и не увидишь. А Варькина старшая сестра, Полина, вообще себе слепого моряка привезла. Из самого Крыма. Вытащила, говорят, с поля боя, выходила, а затем к себе домой и привезла. Так за руку и водит. «Ты, значит, решил, ты, значит, решил…» Меня теперь только одно волнует: каким вернѐтся тятя? Пускай уж лучше без одной ноги. Как же он подкинет меня до самого неба, как, например, дядька Митрофан свою Алѐнку, если потеряет на войне руку… 58

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Валерий РУМЯНЦЕВ г. Сочи, Краснодарский край Зорькин Борис Иванович (литературный псевдоним Валерий Румянцев) родился в 1951 году в Оренбургской области в семье судьи. Среднюю школу окончил с золотой медалью. Окончил филологический факультет Воронежского государственного педагогического института, работал учителем, завучем в одной из школ Чечено-Ингушской АССР. После окончания Высших курсов КГБ СССР на протяжении тридцати лет служил в органах госбезопасности. Полковник в отставке. Автор 10 книг стихов и прозы. Рассказы ветеранов Две встречи Мой крѐстный отец – Рубцов Тимофей Дмитриевич – был призван в армию в тридцать девятом году. Уже шла к концу служба, он собирался возвращаться домой, а тут беда всенародная – началась Отечественная. Воевал Тимофей Дмитриевич не хуже других. И надо сказать, везло ему: ни разу ранен не был. Как и у всякого фронтовика, была у него радость – весточки из дома. Но письма бывали разные. В сорок четвѐртом году он узнал, что жена его умерла, а сын Пѐтр мобилизован на фронт. Позднее он получил от сына письмецо. В январе сорок пятого года, во время наступления 3-го Белорусского фронта, кухня части, где служил крѐстный, отстала, и он два дня не ел и трое суток толком не спал. А за четыре года войны так устал, похудел и изнемог, что хотел застрелиться. И надо же, тут ему улыбнулось солдатское счастье: неожиданно для себя он почуял запах солдатский кухни, подъехавшей в сумерках. Однако оказалось, что это кухня другой воинской части. Но голод не давал покоя, и Тимофей Дмитриевич подошѐл к повару и взмолился: «Сынок, я не из вашей части, не ел двое суток, накорми старика». Получив порцию каши, он с котелком подошѐл к пушке, сел на станину и начал с жадностью есть. Увидев солдата-пехотинца, артиллерист-часовой подбежал, прикладом карабина ткнул Рубцова в спину и строгим тоном приказал покинуть охраняемый пост. Тимофей Дмитриевич, уходя, только и буркнул: «Сопляк…» Закончилась война. В конце сорок пятого крѐстный возвратился в своѐ село и узнал, что сын Пѐтр находится в госпитале. Однако никто из родственников не ведал, какое ранение он получил. «От немцев увернулся, а вот от японцев досталось», – подумал тогда Рубцов. От сына приходили успокаивающие открытки, написанные корявым почерком, смысл которых был один: жив, мол, лечусь. После войны и я приехал из госпиталя и 9 мая сорок шестого года поспешил в гости к крѐстному, чтобы отпраздновать День Победы. У него уже полна изба фронтовиков, родственников, соседей. И вот уже собираемся садиться за стол. Вдруг, как гром среди ясного неба, в хату входит сын Тимофея Дмитриевича, а правой руки-то у него нет как нет. Смотрим на него с изумлением. У каждого на душе и радость встречи и – ком к горлу. Каждый хочет спросить у Петра всѐ-всѐ, но он стоит и смотрит на отца молча, и никто не смеет нарушить это молчание. Пѐтр как-то неуклюже обнял своей единственной рукой подошедшего отца, стряхнул выступившую на глазах слезу и так же молча первым сел за праздничный стол. Молча сели и все остальные. Смотрим на крѐстного, его сына, друг на друга – и только вытираем слѐзы, да слушаем женские всхлипы. Пѐтр тяжело вздохнул и громко сказал: «Отец, начинай!» Дружно выпили за возвращение Петра, за Победу, за Сталина. Сидевшие за столом оживились. Петра стали забрасывать вопросами, на которые он не успевал отвечать. Вопросы чередовались воспоминаниями фронтовиков о своей окопной жизни, о пребывании в госпиталях. Рассказывая о себе, Тимофей Дмитриевич с горечью отметил: «Однажды в Пруссии я двое суток не ел, выпросил у чужого повара порцию каши, подошѐл к близстоящей пушке, сел на станину, чтобы съесть тѐплую кашу, как вдруг подбежал сопляк-часовой и ширнул меня прикладом…» После этих слов отца Петька неожиданно выскочил из-за стола, встал перед отцом на колени, заревел и сквозь слѐзы крикнул: «Тятька! Неужели это был ты?!». Вот так они, не двигаясь, молча плакали. Мы глядели на эту сцену, и всем нам было не по себе. Что она сделала с каждым из нас, война окаянная. Потом Пѐтр встал на ноги, встряхнулся, смахнул ладонью своей единственной руки остатки слѐз, застывших на глазах, и звонким юношеским голосом воскликнул: «Сегодня – день Победы! Выпьем!» В общем, счастливый он человек – мой крѐстный: и сам осилил войну, и сын с фронта пришѐл. Без руки, правда, но главное – живой вернулся. 59

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Присяга Захожу я как-то к своему соседу по лестничной площадке, старику-инвалиду, в прошлом адвокату, в жизни которого остались лишь две радости: телевизор и шахматы. Он смотрел теленовости, но, пригласив меня в комнату, погасил экран, зная, что я прихожу к нему для шахматных баталий. Расставляя шахматы, я взглянул на его истерзанное временем лицо и спросил, что интересного сообщили в новостях. Старик оживился, порывистым движением снял очки и, кивнув на выключенный телевизор, сказал: – Только что в новостях показали, как поступившие в военное училище принимают присягу. И я вспомнил, как это было у меня. Хочешь, расскажу? Поправляя фигуры, я машинально кивнул. Он зачем-то подальше отложил палочку, с помощью которой передвигался по квартире, и, довольный тем, что представился случай вспомнить свою молодость, начал рассказывать. – Было это 1 мая сорок третьего года в Мелекесе, где стоял наш только что сформированный полк. День выдался солнечный, тѐплый. Наш старшина, Жидков Степан Петрович, с самого утра хлопотал: в тот день мы должны были принимать военную присягу. Для нас, безусых новобранцев, старшина был и отцом, и старшим братом. Надо сказать, мужик он был честный, справедливый и уже понюхавший пороху, – за всѐ это мы его глубоко уважали. Правда, гонял он нас как сидоровых коз, но мы на него не обижались: знали, что на фронте придѐтся туго. А на фронт очень многие из нас прямо- таки рвались, ещѐ не подозревая, что девяносто процентов из нас погибнет там или, в лучшем случае, вернѐтся калеками. Старик тяжело вздохнул и продолжил: – Ну так вот. В тот день я был в наряде в полковой столовой. Повар поручил мне разделывать селѐдку. Надо сказать, кормили нас неважно. А мы же – пацаны, растѐм, есть постоянно хочется. И вот я, после некоторых колебаний, засунул за пазуху одну рыбину, что покрупней, предполагая хранить еѐ как «НЗ». Вдруг слышу команду: «Выходи строиться!». Выскочил я из столовой с рыбиной за пазухой. Пока бежал, смекнул, что она же будет нарушать солдатскую подтянутость, и сунул эту рыбину в правый карман брюк (не хватило ума положить еѐ в левый). Торчащий из кармана хвост я согнул, чтобы его не было видно. Стою в строю, придерживаю правой рукой изогнутый рыбий хвост. Дошла и до меня очередь принимать военную присягу. Я вышел из строя, взял правую руку под козырѐк и торжественным голосом начинаю: «Я – гражданин Советского Союза...» Уже заканчиваю присягу, убеждѐнно чеканю: «Клянусь беречь социалистическую собственность...» И вдруг, в этот самый момент рыба как пружина распрямилась и рыбий хвост выскочил из моего солдатского кармана. Все присутствующие так и ахнули... В тот же день ко мне и прилипла кличка «Рыбий хвост». Потом был фронт, ранение, госпиталь. После войны окончил юршколу. И вот через восемь лет после того злополучного дня меня уже на второй срок избрали народным судьѐй в одном из районов Чкаловской области. На торжественном собрании, которое состоялось по этому поводу в районном Доме культуры, даю присягу судьи: «Клянусь беречь социалистическую собственность...» И надо же такому случиться! Буквально за несколько дней до этого на пост первого секретаря райкома партии прибыл тот самый Жидков Степан Петрович. И вот в притихшем зале звучит моя присяга, а в президиуме сидит мой первый старшина и еле слышно бубнит: «Рыбий хвост...» Закончилась официальная часть, захожу перед концертом в буфет, а народные заседатели, знающие меня уже несколько лет, облепили меня и спрашивают: «Чего это первый секретарь райкома партии ворчал?». Ну что им было ответить! Не рассказывать же всѐ, как было. Так они и не узнали, как принимал военную присягу их районный судья. Старик умолк и, видимо, мысленно представил себя молодым, жизнерадостным судьей, стоящим в торжественной обстановке на сцене районного Дома культуры. Дорога на фронт До самого фронта была ещѐ и дорога на фронт. И эта дорога осталась в памяти на всю жизнь – такое не забывается. Было всѐ это в декабре сорок второго. Эшелон, в котором ехал наш полк, немецкая авиация разбомбила, а до линии фронта было ещѐ километров сто. Мы должны были пройти пешком за ночь километров шестьдесят, чтобы к утру занять позиции и встретить прорвавшиеся немецкие танки. Полк выстроился в колонну и двинулся. Уже начало темнеть, мороз давал о себе знать, но, к счастью, ветра не было. Прошли мы часа четыре – чувствую, что начал уставать. Прошли ещѐ немного. Луна светит, вокруг снег – будто и нет никакой войны. Вдруг вижу на обочине солдат лежит. – Что это? – спрашиваю у старшины. – Этот готов, – отвечает. – Выбился из сил, сел и замѐрз. Не может быть, думаю; подхожу к нему, смотрю – мѐртвый. Идѐм дальше. Ноги стали свинцовыми, сил нет, а мороз ну прямо звереет. Вижу, один из нашего взвода отошѐл на обочину и сел, чтобы уже никогда не встать. Хотел я кинуться к нему, но чувствую, если выйду из строя, вернуться назад сил уже не хватит. Наступило такое состояние, что 60

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год происходящее вокруг воспринимаешь как в полубреду. Вот когда выпить бы сто грамм! Идѐм дальше, замѐрзших на краю дороги становилось всѐ больше и больше. И никто не предпринимал никаких мер, чтобы спасти этих людей. Все выполняли приказ и решали главную задачу: к рассвету прибыть на позиции и удержать их во что бы то ни стало. Прошли ещѐ два часа, двигались уже медленно. Чувствую, что идти больше не могу. Вот она, последняя точка, когда человек уже не способен соображать, когда страдания настолько велики, что ради избавления от этих страданий человек готов на смерть. Стал я выходить из строя, а ребята мне: «Подожди, Куликов, мы тебя поддержим...» Как, думаю, они поддержат, если сами еле на ногах стоят. Вышел я на обочину и сел прямо на снег. Сразу почувствовал, что замерзаю. «Всѐ, конец!» – мелькнуло в сознании. Хочу только одного – быстрее умереть. Лѐг. Наши ушли вперѐд. Вокруг – никого. Ночь. Мороз. Тишина. Поднял я голову, чтобы последний раз в жизни посмотреть на звѐзды. (Почему-то с детства я любил подолгу рассматривать их и даже мечтал стать астрономом.) Смотрю на Большую Медведицу, вспомнил мать, отца. И вдруг своим носом чую, что доносится до меня запах кухни. И так мне захотелось пожрать, что это желание стало сильнее желания умереть. Появилась не жажда жизни, а жажда утолить именно голод. А при себе-то никакой еды нет: ещѐ вечером каждый из нас свой сухой паѐк доел. Стал садиться, сел – не падаю. Стал вставать, опираясь на автомат, встал – не падаю. И поплѐлся я, шатаясь, в ту сторону, откуда доносился дух съестного. Что у меня там в голове произошло – не знаю, но я думал только об одном: как бы утолить голод. Шѐл и шѐл – неизвестно откуда брались силы – в одном направлении. Прошѐл, наверно, с полчаса; запах кухни всѐ сильнее. И вот вижу – полевая кухня, а рядом лишь один человек в шинели суетится. И тут мне стукнуло: а вдруг это немцы? Фронт-то совсем рядом. Снял с плеча автомат, вогнал патрон в патронник и подкрадываюсь ближе. Если, думаю, это немец, пристрелю его и всѐ-таки поем. Держу автомат наготове и приближаюсь. Он увидел меня и направленный на него ствол и как заорѐт: – ... твою мать! Какого ... народ пугаешь? Ну, думаю, слава богу, свои. – Браток, – говорю, – умираю. – Что такое? Ранен? – Нет, выбился из сил. Дай чего-нибудь поесть. – Не могу. Потерпи полчаса. Вот засыплю пшена, каши дам. – Не могу ждать: за дезертира посчитают. – Ну что я тебе сейчас дам? Вижу, лежат пустые банки, из которых он только что выложил в котѐл тушѐнку. Взял я у него котелок кипятку и давай ополаскивать эти банки. Получился мясной тѐплый бульон. Выпил я половину котелка, чувствую – силы появились. Эх, если бы ты знал, какой изумительный вкус был у того бульона. Я до сих пор помню этот вкус. Поблагодарил я кашевара и двинулся догонять своих. Пройду немного, остановлюсь и аккуратно, чтобы не разлить ни капли, пью этот бульон. Допил я его, и тут отчѐтливо мне в голову ударила мысль: если не догоню своих до позиций, отлучку расценят как дезертирство. А за дезертирство на фронте был разговор короткий – расстрел на месте. Особисты тогда не дремали. А впрочем, в той обстановке иначе и нельзя было. Вышел я на дорогу и ускорил шаг. Вижу, замѐрзших солдат на обочине стало ещѐ больше. Часа через три догнал своих и встал в строй. Никто на меня и внимания не обратил, ребята были на пределе, шли молча, и каждый шаг для них был каторжно трудным. Стало рассветать. Слышу, рядом со мной один другому говорит: – Вот и Куликов, наверняка, уже замѐрз. Ему никто не ответил. А я сам себе думаю: как бы не доложили о моей отлучке особисту... И неестественно громко так говорю: – Нет, я здесь! А часа через три мы уже выбивали немецкие танки из своих «сорокапяток». Немцев мы, правда, так и не остановили, но потрепали их основательно. Из нашей батареи после этого боя в живых осталось всего двое... Эту историю рассказал мне старик, с которым я случайно познакомился. Где и при каких обстоятельствах мы встретились, не имеет никакого значения. Кто конкретно этот человек – тоже неважно. Важно лишь то, что имя ему – Русский Солдат. 61

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Мария КОЗЛОВА г. Усть-Кут, Иркутская обл. Р од и н а Рассказ И вдруг, рассмеявшись печально и тонко, Ладошкой глаза мёртвой мамы прикрыв, «Люблю тебя», – тихо сказала девчонка, В бессилии ручки свои опустив. Гремели снаряды, взрывались ракеты, И солнце дым серый закрыл на года… А в крошечном доме, на улице Верной Катюшка лежала, уже не жива. – Ну что, будем говорить? – Рубцов вздохнул и задумчиво потѐр переносицу. Стоящий перед ним мальчишка шмыгал носом и, едва сдерживая слѐзы, старался пробуравить взглядом мундир военного. – Что, будем говорить?! – ещѐ громче, чувствуя нарастающее раздражение, повторил Рубцов. «Чѐрт возьми, кругом смерть и разруха, ему давно пора в разведку, а вместо этого приходится разбираться с малолеткой». – Скажи мне, милый ребѐнок… – Саша… – шепнул пацан. – Скажи мне, Саша, что ты делал в военной машине, – тут голос Рубцова задрожал, – когда кругом война, и тебе нужно учиться в школе на благо Родины! Неужели ты, Саша, думал, что своим побегом ты сможешь помочь нашей стране?! – Я не сбегал, – голосок мальчишки был тонкий, совсем девчачий. – Не сбегал? – оживился Рубцов. – А как это называется, когда ты глупо и бездумно залез в машину и покинул своих родных и близких? – Ничѐ я не покидал, – надулся Александр. – Я воевать хочу. Рубцов снова вздохнул: много их таких упрячутся по вагонам и едут. На смерть свою. Которых, выявив по пути, отправили домой, а этот умный какой попался – влез в грузовик и тряпьѐм прикрылся. И как его не заметили? До самой границы докатился. – Все воевать хотят, – Рубцов устало прикрыл глаза, – да не все нужны. Без тебя справимся. Саша стоял, всѐ так же надувшись, и продолжал шмыгать носом. Рубцов скользнул по мальцу рассеянным взглядом и подумал, что для счастья ему не хватает только сопливых детей. Нужно срочно парнишку успокоить, переубедить и при первой же возможности отправить в ближайший посѐлок. Как он оттуда доберѐтся до дому – не его, Рубцова, дело. Он пацанѐнка отправит, а дальше пусть другие думают. – Александр, – изображая отца-наставника, Рубцов старался натянуть улыбку, но она получалась какой-то вымученной, – я знаю, что ты любишь нашу страну и мечтаешь служить на благо Родины, но… – Не за Родину! – заорал Сашка, подпрыгивая на месте. Рубцов, слушая быструю, несвязную речь, удивлѐнно уставился на мальчонку. – Пришли… всѐ сломали, сожгли… Катьку! Головой… об пол! Повидавшему немало советских детей, Рубцову стало как-то не по себе. Саша, сжимая кулачки, пулей подлетел к нему и тоненько всхлипнул. – Не за Родину! За Катьку… Рубцов стоял, не смея шелохнуться, и думал о незнакомой ему Катьке (сестре? подружке?), чья жизнь вместила в себя понятие Родины… Март, 2016 г. 62

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Лариса ЧУЛАКОВА ст. Курчанская, Краснодарский край Рассказы  Подвиг юных рыбаков  В день 72-й годовщины освобождения Таманского полуострова собрались станичники к Вечному огню отдать дань памяти воинам – освободителям-героям, тем, кто, не жалея жизни, ковали Победу. На лавочке сидел старичок, гладко выбритый, с седыми редкими волосами, со слезами на уже плохо видящих глазах. В левой руке дрожал букет осенних цветов, а правой он опирался на самодельный посох. Старик что-то шептал, качал головой, вздыхал и плакал. Я тихо подошла к нему, присела рядом и стала прислушиваться к его шѐпоту. Дедушка посмотрел в мою сторону, помолчал и заговорил слабым старческим голосом: – Один я остался на белом свете... старшие братья поумирали. Мало кто их помнит, а ведь они герои войны, хоть их не наградили за храбрость и подвиг. – Дедушка, расскажите мне про них, пожалуйста! – Мальцами мы были в годы войны. Деды, отцы и братья на фронт ушли. В станице остались женщины, дети и очень старый кузнец. Мы по камышовым тропам на лиман ходили рыбу ловить. Вдруг услышали гул моторов машин. Это фашисты к «Голубой линии» везли бомбы, мины, снаряды и патроны. Сильно испугались и постарались незаметно убежать. Иван предложил всѐ кузнецу рассказать, Петро согласился, а меня – Митяя – никто не спрашивал. Кузнец внимательно выслушал наш сбивчивый рассказ, подумал и сказал, чтобы мы назад вернулись, прямо в их лагерь: «Вас они не тронут. Вы им пообещайте рыбы наловить и на ужин принести, а сами сосчитайте, сколько машин, мотоциклов, солдат фашистских, и хорошенько дорогу запомните». Мы всѐ исполнили. Оказалось – восемь машин, двенадцать мотоциклов и больше пятидесяти солдат. Кузнец за день много очень прочных и острых заточек-спиц выковал. На рассвете мы к лагерю пришли. Охранники спали. Старшие братья колѐса прокалывали, а мы с кузнецом на «атасе» стояли. Проснулись фашисты, собрались груз смертоносный к фронту доставить, а машины с места сдвинуться не могут. Кузнец сообщил советским солдатам о месте расположения лагеря. Разбомбили фашистов проклятых в камышах у лимана!  Старик вытер платком слѐзы. С трудом поднялся и пошѐл возлагать цветы к Вечному огню. Нашу вокальную группу «Кубаночка» на сцену позвали песни о Победе петь, о Кубани, о Тамани. После концерта я искала дедушку, чтобы фамилию его спросить, но не нашла. Видимо, его отвезли домой дети или внуки, а может быть, и правнуки. Спасибо вам, юные рыбаки, за смелость, подвиг ваш! Низкий поклон за мужество, любовь к Родине – России!  04.11.2015 г.   Источник жизни  У нас с мужем есть традиция: рассматривать монументы, памятники и картины молча, долго, не мешая друг другу, потом, где-то минут через двадцать-тридцать, обменяться впечатлениями. Посетили мы в Ленинграде мемориал: РАЗОРВАННОЕ КОЛЬЦО БЛОКАДЫ. Сердце сжималось от боли, слѐзы слепили глаза, цифра 900 – именно столько дней длилась блокада – наводила страх и ужас, ведь за ней – холод, голод, смерть... Решили пройти в парк, сесть на лавочку у водоѐма, где плавали лебеди и утки разных видов, перекусить и только потом поговорить о мемориале. После трапезы осталась половинка белого батона. Я подошла к пруду и стала бросать кусочки водоплавающим птицам. На соседней скамье сидел мужчина. Он выглядел болезненно, руки дрожали. Заговорил слабым голосом: – Блокадной весной 1943 года сначала умерла бабушка, потом мама, мне было десять лет, нестерпимо хотелось кушать, но ничего не находил съедобного, никто ничего не давал. Я решил прийти сюда и утонуть в этом пруду. Вошѐл в очень холодную воду, заплакал, но шѐл и шѐл по песчаному дну в глубину. Вдруг увидел лягушачью икру, прикреплѐнную к водорослям. Начал пробовать, она показалась очень вкусной. Не помню, как вышел из воды, сытым прилѐг на траву и уснул. С тех пор я часто приходил к источнику моего выживания, ел икру, водяных улиток, водоросли, иногда удавалось поймать рыбку, которую резал на маленькие кусочки и жевал сырыми. Когда осенью вода стала замерзать, я подумал, что умру от голода. Однажды, потеряв сознание, упал на улице, не дошѐл до пруда. Очнулся в больнице...  Мужчина с трудом поднялся и, опираясь на посох, медленно пошѐл по тропинке. Мы долго молчали, обдумывали рассказ блокадника, а по водной глади проплывали два белых лебедя – символы мира, любви, красоты, совершенства и благоденствия...  30.01.2016 г. 63

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Дмитрий ВОРОНИН п. Тишино, Калининградская обл. Дмитрий Павлович Воронин родился в 1961 году в г. Клайпеда (Литовская ССР). Сельский учитель. Автор трѐх сборников малой прозы. Участник двадцати альманахов и прозаических сборников в России, Украине, Германии. Публиковался в журналах «Подъѐм» (Воронеж), «Север» (Петрозаводск), «Вертикаль 21 век» (Нижний Новгород), «Приокские зори» (Тула), «Петровский мост» (Липецк), «Лик» (Чебоксары), «Балтика» (Таллинн), «Берега» (Калининград), «Великороссъ» (Москва), «Бийский Вестник» (Бийск), «Алтай» (Барнаул), «Наше поколение» (Кишинѐв), «Новая Немига» (Минск), «Простор» (Алма-Ата), «Нижний Новгород» (Н.Новгород) «Нева» (С-Петербург), «Наш современник» (Москва) и др. Член Союза писателей России. Член Конгресса литераторов Украины. Лауреат премии «Золотое перо Руси». Заведующий отделом прозы литературного журнала «Берега» (Калининград). Ильич Рассказ На городской свалке Ильич появился поздней осенью. Высокий, сутулый старик в тѐмно- коричневом драповом пальто, шапке-ушанке и в ботинках на толстой подошве медленно брѐл среди зловонных завалов, шурудя перед собой сучковатой надтреснутой палкой. – Чего ищешь, дед? – обнажил в приветливой улыбке полубеззубый рот низкорослый мужичок в истрѐпанной грязной фуфайке. – Скажи, может, чего присоветую. – Так это... Вот, – засмущался, остановившись, старик, – бутылки пустые ищу. – Бутылки? – нахмурился мужичок, подозрительно оглядывая новоявленного конкурента. – А чего это тебя на свалку занесло, в городе, что ли, бутылок уже не осталось? – Не могу я в городе, – нервно сжал свой посох старик. – Стесняешься... – понимающе усмехнулся бомж. – Звать-то тебя как? – Степан Ильич. – Ильич, значит... Ну, а меня Витьком когда-то нарекли, а тут все Солнышком кличут, – протянул грязную ладонь Ильичу мужичок. Старик с опаской подал навстречу дрожащую руку. – Ты вот что, дед... Ты это, держись возле меня, тогда и при таре будешь, и не тронет никто, – снисходительно ощерился Солнышко. – Тут у нас конкуренция ещѐ та, чужих особо не жалуют и побить могут запросто. – Побить? За что? – А то, – захихикал Солнышко, радуясь удивлению Ильича, – за дело. Я ж говорю, у нас новеньких не любят, лишний рот – лишние заботы. Вот ты, к примеру, явился сюда и думаешь, будто тут эти бутылки на каждом шагу разбросаны. А сколько в твоей сумке их, ответь? – Одну пока нашѐл только. – Правильно, одну. Ну, может, ещѐ одну найдѐшь или две, и всѐ. – Как – всѐ? – А то. Ты, верно, думал, что здесь бутылки только для тебя одного и валяются, так ведь? – Ну, не знаю... – Ага, так, – довольно вскинул голову Солнышко. – А тут нет ничего, ищи не ищи. – Что, вообще? – Ну, если ты экскаватор, то найдѐшь. – Так их чего, не привозят сюда? – вконец расстроился Ильич. – Привозят. – Чего ж ты мне тогда голову морочишь? – Так когда их привозят, таким, как ты, возле них места нет. – Это почему? – покраснел от обиды Ильич. – Я ж говорил, у нас чужих не любят, побьют. – Мне чего, назад уходить, ты на это намекаешь? – Да нет, дед, ты мне понравился, – ободряюще хлопнул Ильича по плечу Солнышко. – А со мной тебя не тронут. Пошли. – Куда? – Познакомлю тебя со своей бригадой. Умело лавируя между кучами гниющего мусора, Солнышко вывел старика на небольшую ровную площадку посреди свалки. Площадка была наполнена фанерными ящиками, картонными коробками, какими-то уродливыми строениями, напоминающими то ли огромные собачьи будки, то ли дровяники, то ли складские сарайчики. Возле этих построек, местами обтянутых полуистлевшим брезентом, копошились люди, одетые в грязное рваньѐ. – Кого ещѐ притащил? – выкатилось навстречу Солнышку бесформенное толстое существо непонятного пола в рваном солдатском бушлате. – Чего ему тут надо? – Не заводись, Софочка, не заводись, красавица, – раскинул руки Солнышко, загораживая собой Ильича от неласковой бабы. – Хорошего вот мужика встретил, подумал, тебе жених знатный, ну и привѐл познакомиться. А ты сразу кидаться, как пантера какая. Что о тебе интеллигентный человек 64

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год подумает, а? Подумает, кавой-то мне Солнышко подсунуть хочет, обещал красу ненаглядную, а на самом-то деле – гарпия натуральная. – Балабол дурной, чтоб тебя!.. – под общий смех растянула в улыбке гнилой рот Софочка. – Тоже мне, нашѐл жениха, пенька старого, – и, махнув рукой, миролюбиво обратилась к Ильичу: – Что, дед, из дома выгнали? – Выгнали, выгнали, – опередил старика Солнышко. – По себе знаешь, какие нынче детки пошли, не тебя одну на улицу выкинули, вот и Ильича тоже. – Из-за квартиры? – Из-за неѐ, из-за чего ж ещѐ, – продолжал отвечать за деда Солнышко. – И идти больше не к кому? – А то б он сюда пришѐл!.. – Слушай, Солнышко, – нахмурилась Софочка, – чего ты за деда распинаешься, пусть сам говорит, или он немой? – А ты себя вспомни, когда из квартиры вышвырнули, много ль слов у тебя было? – И то верно, – вытащила из кармана бушлата «Приму» Софочка, – я тогда с месяц как пришибленная была, всѐ молчала. Никак до меня не доходило, кто что балакает, про чего спрашивают. Хорошо, сюда добрые люди привели, так тут только и отошла. Счас уж и не вернулась бы назад, что б ни сулили. – Да... – философски протянул Солнышко. – Жизнь – она, конечно, не подарок. Вот так живѐшь-живѐшь, вроде чего-то добился, вроде и хорошо тебе, как вдруг бах! – и в один момент всѐ кувырком, всѐ с ног на голову, будто снег среди жаркого лета. – Сложно оно всѐ, это ясно. Видать, на роду у людей так написано, – подтвердила значительную мысль Софочка и повернулась к Ильичу. – А ты, дед, в Бога веришь? Ильич вздрогнул от неожиданного вопроса, хотел было уже ответить, но Солнышко вновь оказался проворнее. – Верит, Софочка, верит. – Это хорошо, – довольно закивала Софочка, – без веры счас нельзя, а то так и свихнуться можно. – Что это ты тут про меня такого наплѐл, – недовольно спросил Ильич, – и бездомный я, и верующий? – А чѐ, надо было похвастать, что у тебя особняк в трех уровнях и ты помощник Жириновского, а бутылки сюда так пришѐл собирать, для коллекции? – с издѐвкой прищурился Солнышко. – Вообще-то дома у меня и впрямь нет, – сник старик, присев на грязный продавленный диван возле покосившейся постройки. – Ясно дело, – согласно кивнул Солнышко, восприняв заявление Ильича как само собой разумеющийся факт. – Вот только сын меня из него не выгонял, – продолжил начатое откровение Ильич, – сын меня попросту забыл. Как вышел лет двадцать в большие начальники, так и забыл, и меня, и мать – жену мою. Жена-то померла два года назад, так он и на похороны не явился, хоть и сообщали. У нас трѐхкомнатная квартира была. Пока с женой пенсию получали, хватало за квартиру платить, а как жены не стало, задолжал я. Вот и решил трѐхкомнатную продать, а себе однокомнатную купить. Чѐрт меня дернул по объявлению, через посредника делать, хотел побольше денег получить, а в итоге оказался на улице без гроша, и не докажешь ничего. Солнышко открыл было рот, но Ильич предупредил его. – И не спрашивай, что и как, даже вспоминать не хочу. Жив остался – и то слава богу. Лето мыкался по знакомым да так, где придѐтся. – А к сыну? – встрял всѐ-таки Солнышко. – Нет его. Для меня он мѐртв, раз даже мать свою схоронить не сподобился, – ударил, как обрубил, по разбитому дивану Ильич. – И всѐ, хватит об этом. – Ну, а в милицию, собес? – Где только не был, документы мои вместе с квартирой накрылись, а без них я кто? Никто! Тля я без бумажек этих... – Это точно, – понимающе подтвердил Солнышко, – по себе знаю. У наших, что тут живут, почти у всех так. И что ты дальше думаешь? – Не знаю, сдохну, наверное, в эту зиму. – Ты вот что, оставайся у нас. Тут и с голоду не умрѐшь, и выпить всегда найдѐтся, да и крыша над головой какая-никакая. Так Ильич и прижился на свалке. С утра на промысел – то бутылки собирать, мыть, сдавать, то продукты выброшенные сортировать, продавать то металл, то запчасти. Да мало ли чего на свалку выкинут. Зиму Ильич с Солнышком худо-бедно прокантовались, а по весне, когда уже теплом пахнуло, простудился Ильич на сквозняке, в горячке промучился недели две и помер однажды под утро. – Отстрадался, сердечный, – вздохнула Софочка и повернулась к Солнышку. – Что делать со стариком-то будем? Сообщить в милицию от греха подальше, пожалуй, надо бы. Может, родственники какие объявятся. У него документы-то есть? Посмотрел бы по карманам... – Да нет у него ничего, слямзили документы. И родственников нет, сын только. Так он даже мать не схоронил, а Ильича и подавно не будет. 65

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год – А ты всѐ ж проверь, может, какая бумага и завалялась. Солнышко нехотя стал шарить в карманах стариковской одежды. Проверил пальто, принялся за пиджак и вдруг за подкладкой, напротив сердца, нащупал какой-то свѐрточек. Он суетливо надорвал подклад, отцепил от булавок мешочек, прикреплѐнный к пиджаку, и, вспоров его, вывалил содержимое на фанерный ящик. – Ни черта себе! – так и ахнула Софочка. На ящике поблескивала кучка орденов и медалей. Солнышко, волнуясь, принялся сортировать награды. – Орден Славы, два ордена Красной Звезды, Отечественной двух степеней, медаль «За отвагу»... Зови мужиков! Через несколько минут все обитатели «жилой площадки» собрались возле Солнышкиного сарайчика. – А Ильич-то геройский мужик был, – уважительно перешѐптывались они. – Это ж надо столько наград заслужить! – Да-а... Кем же он на фронте был? – Кем бы ни был, но то, что герой из героев, это точно. – Что делать-то будем? Надо бы властям сообщить, такого человека с почестями хоронить полагается. – А может, продать ордена? Они ведь бабок больших стоят! – Я вам продам, я вам сообщу! – возмущѐнно задохнулся Солнышко. – Если такой человек при жизни властям не нужен был, то после смерти и подавно. Сунут в общую могилу, а ордена запарят и продадут. Мы его сами похороним. – Где, на свалке, что ли? – хихикнул кто-то. – За свалкой, в роще. Пусть у нас будет своя могила героя, свой неизвестный солдат. – Правильно, Солнышко, – заплакала вдруг Софочка. – Ильич душевный старик был, да ещѐ и герой, уж я-то за его могилой каждый день присматривать стану. – А награды куда денем? – А награды вместе с ним схороним, – строго ответил Солнышко. – И кто на ордена, не дай бог, позарится, тому не жить. Понятно? – С этим-то понятно, вопрос в другом. Могилу-то не скроешь, обнаружат еѐ – надругаться могут. – Я это уже продумал. Мы не станем делать настоящую могилу – холмик там, крест, оградка. Мы Ильича под липой похороним. Помните, в роще, на полянке? – Ну. – Похороним и кострище на том месте разведѐм, чтоб знать, где точно лежит. Чужим невдомѐк, а мы приходить будем, поминать. Костѐр разведѐм – и Ильичу тепло, и нам благостно. Весь день население «жилой площадки» с энтузиазмом готовилось к погребению Ильича. Сколотили гроб из досок от ящиков, обтянули его чѐрным материалом, завалявшимся у одного из обитателей свалки. Софочка Ильича обмыла, переодела в чистое бельѐ из своих запасов, Солнышко укрепил на его груди награды, и вечером, когда стемнело, траурная процессия двинулась к выкопанной могиле. Гроб опустили в яму, быстренько засыпали землѐй, тщательно притоптали и тут же на скорбном месте развели костѐр. – За Ильича, – поднял кружку с суррогатом Солнышко. – Пусть земля ему будет пухом, – и выпил содержимое до дна. – За героя! – застучали друг о дружку остальные кружки... 66

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных. С е р г е й Е с е ни н Поэзия принадлежит к народному воспитанию. В а с ил и й А н д ре е в ич Ж у к о в с к ий Александр БЕКИШЕВ г. Омск Бекишев Александр Васильевич родился в 1956 году в городе Кызыл Тувинской АССР. Окончил исторический факультет Омского государственного университета. Работал преподавателем истории в омских школах и вузах. В настоящее время – частный предприниматель. Публиковался в местных СМИ и альманахах «Складчина», «Тарские ворота», журнале «Иртышъ–Омь». Участник I региональной конференции «Творческое наследие Аркадия Кутилова». Автор книги стихов «Мир, где слова оживают, как птицы» (2013). В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. « А я с в я т о в е р ю – б е с с м е р т е н н а ро д … » Танк Иди, ступай своей дорогой.  И лишь запомни наперѐд, Сюда затянут на буксире, чужого прошлого не трогай, взнесѐн на белый монолит. пускай оно во мне умрѐт». – Ну, здравствуй, Т-34.  А Танк молчит, как будто спит. …Сюда затянут на буксире,  взнесѐн на белый монолит. Легенда середины века – – Простите, Т-34… какая мощь, какая стать! Я ухожу. …Безбожной волей человека А Танк – стоит! рождѐнный, чтобы убивать.  Сегодня дети и туристы К он к у рс ч т е ц ов в с е л ь с к о м к л у б е К нему влезают на плечо.  Нетрезвый тип, с лицом землистым, Читает девчонка стихи про войну. в стальное брюхо ткнул «бычок». Девчушке, от силы, – лет восемь.  Ей с фронта, погибшего папу вернуть И я стучусь и беспокою (в стихах) так отчаянно просит. в броню, как в запертую дверь:  «Скажи мне, старый, гордый воин, Уж семьдесят лет, как издохла война. о чѐм ты думаешь теперь? В Берлине. Весной. В 45-м.  Откуда ж той болью девчушка полна, Живѐшь, наверно, в тех сраженьях, не жившая в веке двадцатом? давным-давно тому назад?  Браслеты траков, с напряженьем, Быть может, случилось несчастье с отцом? по вражьим косточкам хрустят. Пропал или бросил скандально?  Да нет. Мама в зале. На пальце кольцо. От дыма солнце цвета сливы, сосед подтвердил: всѐ нормально. дрожит израненная твердь.  Оскалившись, нетерпеливо, Ручонкой, по-детски растерянный взмах: копытом бьѐт о землю смерть?» – Пусть кто-нибудь папу отыщет!  …Всего лишь стихи… «Оставь меня! – из преисподней Но ползала в слезах. как будто простонал мне Танк. Но – души становятся чище. – Я ничего уже не помню,  ни маршей тех, ни тех атак. И вдруг, от дверей, через зал, через весь,  как будто пальнули из пушки: Я всѐ забыл, как вы забыли – Я здесь, моя доченька, слышишь, я здесь! немое, старое кино. Пробрался и обнял девчушку. Друзья стальные, те, что были,  все переплавлены давно. Пускай, кто-то, хмыкнув, плечами пожмѐт,  ну вот, развели, мол, тут слякоть. И лишь одно тревожит цепко, А я свято верю – бессмертен народ, и днѐм и ночью снится мне – который берѐзка, сломанною веткой, вот так в бою хлестнула по броне.  может плакать! 67

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Лев РЯБЧИКОВ г. Симферополь, Крым Президент Крымской литературной академии. Член исполкома Международного сообщества писательских союзов – правопреемника Союза писателей СССР. Директор регионального отделения Республики Крым Общероссийского Литературного сообщества. Вице- президент Клуба детских писателей Крыма. Заслуженный деятель искусств Автономной Республики Крым. Лауреат Международной литературной премии им. А. И. Домбровского (2004, за философскую лирику и сохранение традиций А. И. Домбровского в деятельности Союза русских, украинских и белорусских писателей АРК), Международной премии им. М. А. Шолохова в области литературы и искусства (2008, за книгу «Радость грусти»). Автор двух десятков книг прозы, публицистики, поэзии. В конце минувшего года в Симферополе под его редакцией и с участием в качестве автора очерков и стихотворений вышла книга «Солдаты Победы», посвященная 70-летию победного завершения Великой Отечественной войны и 75-летию со дня еѐ начала.  « Эт о т сч ѐ т по п ам я т и н ар о д а …»  Дети войны Солдатам,  обратиться ль в пламя? Детворе военных лет, Но чувства их и помыслы живут Как из Красной книги птицам, На листиках, исчерченных цензурой, Счѐт пойдѐт на единицы, Скрывавшей всѐ, чем тяжек ратный труд, Как вершителей побед Кого и как убила пуля-дура. Постоянно поверяют: Но если приглядеться на просвет, Каждый день уходят ветераны. То кое-что прочесть удастся… У кого-то вновь открылись раны. Прошло с тех дней так много лет, Или же открылись врата Рая. Но будем мы за правду ту держаться, И у нас, детей войны, Чтоб знать, как надо драться на войне, Тоже от войны набор болезней… Где жизнь и смерть в одну судьбу спрессованы. Ели лебеду. Но был полезней Писали письма там, конечно же, не мне, Мел, который брали из стены. Но все они мне, точно, адресованы. Набивали мы свои желудки Корешками и любой травой.  Даже странно, что народ живой, Медаль Несмотря на рацион тот жуткий.  Не спешат за голод, холод, тьму Мальчикам тем очень повезло: Нам, что полагается, воздать. Они в конце войны повестки получили, Были б живы бабушка и мать, И за неѐ награды им вручили… Высказали всѐ бы кой-кому. И командир попался им не злой. Но остались мы наедине Он их муштрою не терзал, С множеством великим бюрократов, А ежедневно отряжал в наряды – Облепивших всѐ, как пень опята, На кладбище, с казармой рядом, Им не внять, как было на войне. На станцию, где строился вокзал. Не понять, как обмирали мамы, Когда у них случался перекур, Похоронку получив с войны, Они на что-нибудь садились – И взрослела пацанва страны С окрестностей к ним пацаны сходились По войной предписанной программе. На россказней солдатских новый тур. Сколько их лишились рук и ног, А я с медалью выбирал солдата Подобрав гранату или мину, И, на колени взгромоздясь к нему, В жилах кровь, боюсь, застынет, Сидел в махорочном дыму. Если огласят такой итог. И это небольшая плата Век наш прожит нами в детстве, За то, что я медаль крутил, Всѐ, что после, – Разглядывая знаки славы. к детству приложенье. Солдат, сидевший рядом справа, Ветераны мы давно по положенью, Закончив сказ свой, пошутил: Но вот экономят на нас средства. – Иди ко мне. Я ведь не гордый, И мне коленки друга жаль…  – Но у него, смотри, медаль… Дошли до адресата – И у меня есть тоже… орден.  Он утром с орденом пришѐл. От в треугольник сложенных листков, Лучилась красная эмаль… Бог весть, откуда на войне добытых, Я снова предпочѐл медаль: Чуть пахнет горьким дымом и леском, С ней рядом было хорошо. Снарядами и бомбами изрытом. О Тѐркине в ту пору я не слышал. Писали эти письма на войне Когда прочѐл, то вспомнил тех солдат. В короткий перерыв между боями. Война в один их выстроила ряд, Понятно, что писали их не мне, Не проверяя, чьи награды выше. А бабушке моей и маме. А смерть за ними шла по следу – Они не завещали их беречь, Всѐ время рядом, всякому видна… Но так уж порешила память, Живым и мѐртвым – всем была одна Не зная, в землю довелось ли лечь Награда светозарная – Победа. 68

Северо-Муйские огни №1 (53) январь-февраль 2016 год Старый добрый фильм Неужели шли бои на ней? – Мало там, поди, живых осталось, Мы «Сердца четырѐх» посмотрели Мало новых пущено корней?.. Раз по десять после войны. И такая пыхнула тревога Героини в нѐм громко пели По далѐким близким и родным! Довоенные песни страны. Весь табак, что выдан на дорогу, Не предвиделось, не ожидалось В самокрутках обратился в дым. То, что всем предстоит пережить. Во Вселенной – только дым и пепел, Целиковская улыбалась, Горечь самосада и беды… А Серова училась кружить На Земле светает так нелепо, Штатским головы Будто свет выходит из воды. и военным, И Самойлов из них выбирал Гаснут в небе, догорая, звѐзды. Ту, которая будет верной, Искры кто-то стряхивает в сад. Не допустит, чтоб он умирал, Крепким дымом Если, очередью прошитый, Пахнет воздух, Будет где-то в лесу погребѐн, Будто бы курили самосад. Скажет: «Зря хоронить спешите, Я-то знаю: вернѐтся он». Так считали и наши мамы, Солдат Выходили встречать на крыльцо. Но разлучница в девять граммов Когда войны последнего героя Наповал убивала отцов. На рушниках опустят в шар земной, А ведь тоже перед войной, Сумеем ль ощутить всю горечь горя, Как и в фильме, они влюблялись. Какое Их щипал ветерок озорной, Унесѐт он Небо, выгнувшись, с ними смеялось. В мир иной? Но однажды при свете дня На памяти его – поля и веси, Была юная жизнь их убита. Спалѐнные Взрывы бомб. Острый запах огня… До костяков печей, То, что было, надолго забыто. Надѐжные товарищи, Но я в памяти это сберѐг, У леса Как сугроб в нѐм растущий подснежник, Зарытые поспешно, без речей. И смотрю фильм «Сердца четырѐх» На памяти – тоска и боль, и жажда, Теперь чаще, чем видел прежде. И смерти Леденящий сердце жар. Вот говорят: не умирают дважды – *** Не умереть особый нужен дар. До одной все звѐзды задымили И этот дар сидел, должно, в печѐнках. В этот ранний предрассветный час – И вот когда сдавила горло смерть, Будто самокрутки закурили Нелепая, как жизнь людей, девчонка Все бойцы, ушедшие от нас, Взяла и подняла его на свет. Ладные, На памяти – как снова он рождался Сражѐнные на взлѐте, В санбате, в поездах, в госпиталях, В слепоте и ярости атак, Где за себя он долго смертно дрался, За окопной, чѐрною работой Боль умертвляя, побивая страх. Сбитые «кукушками» за так. А после, уже опытом владея, Сколько их убитых и забытых Пешком дошѐл он до берлинских стен В беспробудном вековечном сне, То в облике героя, то злодея, Как трава, пробив асфальт и плиты, Врагов сражая и сгоняя в плен. Поднялись сегодня встречь весне! А воротясь, он снял с груди награды Всякое уместно на привале. И всѐ спешил, всѐ строил и всѐ жил, Ну а тут гнут линию свою, И приходил поплакать на парады, Задают вопросы: Пил корвалол от подлости и лжи. – Где бывали? Уже в конце, оплакав все утраты, Как погибли и в каком бою? В последний путь всех проводив друзей, – Как убили, Он просто жил, Сам не знаю, братцы. Как памятник Солдату, Бой гремел, и враз, вдруг, – тишина. Как экспонат, не отданный в музей. Даже, было, начало казаться, Будто подошла ко мне жена… Помолчали. Снова закурили. *** Посмотрели, что там на Земле? Дитя войны… Звучит, пожалуй, странно, Облака над ней лениво плыли, Как будто я рожден был той войной… И сверкали выстрелы во мгле. А ведь она, не вняв, что возраст ранний, Неужели там всѐ продолжалось, В свою игру сыграла и со мной, 69

Северо-Муйские огни №1 (53) январь-февраль 2016 год Оставив рядом бабушку мою, Взметает красный ветерок… А всех иных, как буря, разметала. То слышен хрусткий шаг солдата Одних под Курском распылив в бою, По чѐрствым позвонкам дорог, Судьбу других, как леску, размотала… И всѐ слышнее канонада Когда я мѐрз от воя самолѐтов Из запредельной тишины. И взрывов, сотрясающих наш дом, Но глушат их шуршанье сада Склонялась бабушка: «Ну, что ты? И бормотание жены Войну мы как-нибудь переживѐм». О том, что жизнь со мной несносна Мы ждали, когда в мире распогодится, И что несносен скрип дверей… Терпели голод, и разор, и страх, Виной всему – год високосный, И бабушка была, как Богородица, Который нынче на дворе. С младенцем на натруженных руках, Должно быть, так. А что же память? Пока во двор на выцветшей трѐхтонке Как в ней из памяти иной Не прибыла к нам с фронта тишина… Чужих костров взметнулось пламя? Я – не дитя войны, я был ребѐнком, Откуда в ней военный зной? В которого и целилась война. Ко мне под бок болезнь, как сводня, Чужую память подложила, М и н у т а м ол ч а н и я И я уже не я сегодня: Рвѐт боль чужая мои жилы, В туманном поле памяти войны И леденит чужая кровь, Стоят все годы скирды тишины, Чужие мысли ум смущают… А в них – молчанье взводов и полков, Мне страх упасть в бездонный ров, С земли упавших в глубину веков, Ведь столько судеб я вмещаю. В бою убитых, Чтоб удержаться, сердцем гнусь, Погребѐнных заживо. И ощущаю: чьи-то руки, Минуту бы молчания на каждого – Как бинт, наматывают грусть Пришлось бы в тишине нам век пробыть На боль и всхлипов мокрых звуки. И, верно, разучиться говорить. И во внезапной тишине Мой ум, как кочет, встрепенулся: И уж тогда бы ощутил любой, Ведь я был на чужой войне Как в памяти не утихает боль: И вот живым с неѐ вернулся. Болит молчанье взводов и полков, На всей Земле, в глубинах всех веков В бою убитых, Бессмертный полк Погребѐнных заживо. Минуту бы молчания на каждого – Бессмертный полк шагает по планете. Всю жизнь пришлось бы в тишине пробыть, Идѐт он к обновлѐнному Кремлю, Совсем-совсем отвыкнуть говорить. И прадедов портреты держат дети… Гляжу и с умилением ловлю, Но всех мертвей безмолвье тишины, Как же на прадедов они похожи! Наставшей после проклятой войны – Все белозубы. Синева в глазах. Солдатами проклятой всех полков, Все с майскими веснушками на коже. С земли упавших в глубину веков, Ну, надо же! А что ещѐ сказать? В боях убитых, А то скажу, что в каждом сердце юном, Погребѐнных заживо. И по соседству с юною душой, По веку бы молчания на каждого! Память проживает об июне, А тишину в стаканы звѐзд налить О начале той войны большой, И всех убитых памятью почтить. На которой за четыре года Пал один из каждых десяти. А тишину в стаканы звѐзд налить Этот счѐт по памяти народа И всех убитых памятью почтить. Поколениям века нести. Сто веков, чтоб высохла печаль – Только б гордость в памяти осталась, *** И звенела боевая сталь, Кольнуло что-то прямо в сердце, В орденах Победа отражалась. И будто радуга зажглась, Но и после в храмах во все дни Сенцом повеяло из сенцев: Вечной Памяти о них б молились, Для обоняния и глаз – В небе жгли б салютные огни, Отрада Побеждѐнным отсыпали б милость. в мокрой мгле болезни. А пока бессмертный полк идѐт Там в память ставят всѐ подряд: По пропахшей порохом планете. Лет сто назад тому по Пресне И в тревоге, как тогда, народ… Под барабан идѐт отряд, Прадедов портреты держат дети. И пламя галстуков крылатых 70

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Татьяна ТЕТЕНЬКИНА г. Калининград Член Союза писателей России. Лауреат областной премии «Признание», премии мэрии города «Вдохновение», ряда международных поэтических конкурсов, в том числе Международного конкурса поющих поэтов «Зов Нимфея» (2010-2013). В 2013 г. стала обладательницей Гран-при этого конкурса и лауреатом Гомеровской премии. Дипломант I Международных игр «Поэтический Олимп». За работу в жюри международных поэтических конкурсов присвоен сертификат Российской Академии литературной экспертизы имени В. Г. Белинского «Литературный эксперт III категории». Награждена Почѐтной грамотой Правления Союза писателей России «За активную работу в современной литературе». « Ко г д а бы лю ди в се й Зе мл и …» Н а т ой и э т ой с т о р о н е Д а б у д е т п р о к л я т а в ой н а ! . . То ли песню, то ли плач Слал весне бывалый грач. Да будет проклята война!.. Он полмира повидал – Глаза полны песка и дыма, Как умел, так передал, Чужие пули – мимо, мимо… Что на этой стороне Чужих – не счесть… твоя – одна. Люди пашут по весне, А на той на стороне Да будет свято всѐ, что здесь, Люди гибнут на войне. Тебе родное, остаѐтся. А в сердце жизнь уже не бьѐтся, Но весна в избытке чувств И ты летишь на зов небес. Не поверила грачу. Молода и не умна, Когда бы мог ты взять с собой Слишком ранняя весна. Людские горести и боли, Здесь, на этой стороне, Не выл бы волком ветер в поле, Стали сеять по весне, Оправдан был бы этот бой. А на той на стороне Гибнут, гибнут на войне. Земля во мгле едва видна, И плач прощальный тише, тише… Глянь на север, глянь на юг – Но ты ещѐ как будто слышишь: Всюду птицы гнѐзда вьют, «Да будет проклята война!..» И летит во все концы: Будут новые птенцы! Станут зрячей те, кто слеп, – П е ре с е л е н и е н а ро д ов Будет мир и будет хлеб!.. Все равны мы для весны А наши деды не бежали… С той и этой стороны. В ту беспощадную войну Ценою жизни отстояли Свою великую страну. Завещание с небес Наверно, мы другой породы – Не нужен нам чужой уют… Небеса тревогою полны. Переселяются народы, Улетают птицы до весны, Родную землю предают. Завещая нам из вышины: «Берегите Землю, Берегите Землю, К ог д а б ы н е б ы л о в ой н ы Берегите Землю от войны». Когда бы не было войны, А Земля горит то тут, то там. Тогда бы не было печали, А война за нами по пятам. И города любой страны А в прощальном круге птичий гам: Гостей доверчиво встречали. «Берегите Землю, Берегите Землю, Когда бы не было разлук, Берегите Землю – Божий храм». Что навсегда, а не на время, Тогда бы негде было злу Опрокинут с неба ковш воды. Бросать своѐ дурное семя. Скоро станут лужи из слюды. А в ушах звучит на все лады: Когда бы люди всей Земли «Берегите Землю, Вдруг поумнели в одночасье, Берегите Землю, Другие зѐрна бы взошли – Берегите Землю от беды». Любви, спокойствия и счастья. 71

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Андрей КОЗЫРЕВ г. Омск Член СП Москвы. Главный редактор журналов «Точка зрения» и «Менестрель». Автор 3 книг стихов. Лауреат премии им. Ф. М. Достоевского. А также публиковался в журналах «Арион» (Москва), «День и Ночь» (Красноярск), «Загадки души» (Рязань), «Голоса Сибири» (Кемерово), «Гостиная» (Филадельфия) и др. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. « Моя с т р ан а жи в ѐ т в о мн е …» В и д е н и я у х ол м а П и с ь м о в в ое н н ом м у з е е   Я помню холм высокий возле дома, Я воевал. Я был убит в сраженье. Где я мальчишкой рос, играл, взрослел. И всѐ, что сохранилось от меня, – Не знал, как ломит силушку солома, одно письмо, что я писал в смятенье, Не знал, что ложь летит быстрее стрел. в землянке, у горящего огня…   На том холме с друзьями мы играли Теперь письмо заключено в музее. Порой в «разгром фашистов под Москвой»… Душа лежит недвижно под стеклом, Нам не грозили званья и медали Стоят подолгу люди перед нею, За этот бой, за детский страшный бой. не зная, что произошло потом…   Года прошли… Холм этот не забыл я, А я теперь – никто, я – призрак, атом. Хоть весь порос он сорною травой. Не знал я на планете похорон. Сюда я прихожу в часы бессилья Лишь память треугольником помятым Припомнить детства радость, хохот, зной. летит, летит сквозь глубину времен…  Высоких слов я говорить не смею  О Родине, что выше всяких драм, – С м е р т ь с ол д а т а Я всѐ отдать бы мог, что я имею,  Но этот холм, как Русь, я не отдам. В Россию я, солдат, зарыт. И нет ни гроба, ни креста.  И над планетою летит С о н с ол д а т а Войны кровавая звезда.  И жив и мѐртв я наяву, Когда-нибудь, – когда, ещѐ не знаю, – И в мире я, и на войне. Я возвращусь в родной, забытый дом, И я в России не живу – Который срыт… И скрипнет дверь входная, Она сама живѐт во мне. И прислонюсь я к притолоке лбом.  Я – тихий шелест ковыля. И мать с иконы лоб мне поцелует, Я – опалѐнные поля. И тень отца присядет за столом… Я – опустевшие дома. Я уроню в стакан слезу скупую, Я – снег. Я – голод. Я – зима. Лоб подперев разбитым кулаком. Я – та разруха, что живѐт Который век, который год И дед, и прадед, – все, в ком кровь родная, – В тебе, и в ней, и в нѐм, и в нас, Помолятся за вечный мой покой… В сплетеньях рук и в криках глаз. И дом, который срыт, вздохнет, я знаю,  Берѐза за окном махнѐт рукой. Мне кажется, я помню всѐ: По мне промчалось колесо И потекут берѐзовые слѐзы, Судьбы-машины, раздавив, Солѐные, как тайна бытия… И я теперь лишь смертью жив. Взметнутся белым пламенем берѐзы Я видел. Воевал. Любил. До небосвода, как душа моя. И своей смерти не забыл. Я вместе с каждым умирал, Но я не знаю, милые, родные, Кто родиной моей дышал. К какому устремляюсь рубежу…  Кругами вновь расходится Россия Я вмѐрз в родимую страну, От поля, где я, раненый, лежу. Как в лѐд – солдат, как взрыв – в войну, Как пуля – в плоть, как плоть – в окоп, Уходит время, мѐртвых опаля, Как мѐртвые вмерзают в гроб. И стала словом, истиной и делом И я уже не откажусь, Обугленная русская земля, Не отрекусь я никогда Прикрытая моим пробитым телом. От трав, лугов, берѐз – и пусть Промчатся надо мной года, Резервный полк дедов моих, не думай, Пусть песни новые поют Что ты пойдѐшь на бой – на смену мне… И вновь страна горит в огне – Я кровь пытаюсь убедить, что умер, Я мѐртв – и жив, я – здесь, я – тут, Но кровь моя не хочет верить мне. Моя страна живѐт во мне. 72

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Виктор ШЕНДРИК г. Артѐмовск, Донецкая обл. Виктор Шендрик родился 8 июня 1956 года в г. Артѐмовск Донецкой области. Окончил Краматорский индустриальный институт, инженер-механик. Автор 6 книг стихов, 2 книг малой прозы, повести «Двенадцать дней свободы», романов «Был городок» и «Девяносто первый». Публиковался в периодических изданиях Антверпена, Артѐмовска, Воронежа, Вупперталя, Донецка, Дюссельдорфа, Екатеринбурга, Житомира, Иркутска, Канева, Киева, Луганска, Новокузнецка, Одессы, С.-Петербурга, Симферополя, Харькова. Лауреат премий им. Владимира Даля (2004), Виктора Шутова (2005) и Татьяны Снежиной (2009). Обладатель 1 места в номинации «Поэзия. Свободная тематика» на международном литературном форуме «Славянская лира – 2014» (Полоцк, Беларусь). Лауреат премии журнала «Радуга» за цикл рассказов (2014). « И уж е оч е в ид н а поб е д а …»   *** Ещѐ об этом книги не написаны, Распоясалось небо бесчинством ракет, Писать их будут через много дней. Полоснула свинцовая бритва... Фронта телами нашими повыстланы Хочешь – в Бога уверуй, которого нет, И, кажется, чем дальше, тем плотней. Хочешь – так помирай, без молитвы.   Артподготовка расплевалась громами, Материл я себя и свой сон как на грех А мы в окопах, примкнуты штыки. И почти не запомнил отхода. Сейчас раздастся за спиной знакомое: И парил за спиною расстрелянный снег, «А ну пошли! За Родину, сынки!» Оплывая в багровых разводах.   Потом напишут мемуары маршалы, С того дня повелось, как увижу во сне, Из нас их, может, кто-нибудь прочтѐт. Что ищу автомат или скатку, В окопе кто-то приглушѐнно кашляет Значит утром кого-то из наших парней И ближнему чинарик отдаѐт. Принесут, уложив в плащ-палатку.   Остановилось время, будто вкопано. Мне почти двадцать пять, я во взводе старик, Судьбой ещѐ ничто не решено. Хоть и пулям не кланялся в пояс. Нет будущего сразу за окопами, Если нужен отцам-командирам язык, А прошлое расстреляно давно. Без меня не обходится поиск...   И маршалы, годами побелѐнные, Здесь не часто такая стоит тишина. Возможно, и не вспомнят этот бой… В блиндажах отдыхает пехота. Сейчас рванѐтся к западу зелѐная, Что сидишь ты один у огня, старшина? И взводный хрипло выкрикнет: «За мной!» Что не спишь?.. – Да не хочется что-то... Старшина ***  Натрушу на бумажку махорки Не всегда по ночам здесь стоит тишина, И пройдусь, чтоб разжиться огнѐм. И стреляют бесцельно и редко. К счастью, я не прикованный к полке, Что сидишь ты один у огня, старшина? Понемножку хожу с костылѐм. Что не спишь, полковая разведка?  Старшина отмахнѐтся: – Да я уж привык, Под затяжку живей и беседа. Пусть ребята мои отоспятся. Перепутались правда и бред, Батальонный сказал, штабу нужен язык, Почему в этом поезде едет, Мы уходим сегодня в двенадцать. Мне расскажет лежачий сосед.   Я за линию фронта хожу третий год, – Мы всѐ ближе и ближе к востоку, Старшина ковыряет в кисете, – Но по-прежнему фронтом живѐм. И пока ничего, а вот мой разведвзвод А сосед, забинтованный в кокон, Обновился с тех пор на две трети. Всѐ слабей и слабей с каждым днѐм.   Наше дело – тылы. Мы уходим, когда Погоди умирать, бедолага, В блиндажах отдыхает пехота. Коль не умер на передовой, А с чего приключилась моя маета, Скоро сменишь бинты на рубаху, Вспоминать мне и то неохота. Скоро выпьешь за то, что живой.   Мне приснилось однажды: ищу я свой штык. И сидеть тебе в центре застолья, Потерял, не найду, хоть ты тресни, На невесту с улыбкой глядеть… А наутро приказ: штабу нужен язык. Постони, не стесняйся, от боли, Кровь из носу! Знакомая песня. Но не вздумай теперь помереть.   Группу вывел я в рейд, как обычно, но вот, Под затяжку живей и беседа. Позабуду такое едва ли, Перепутались правда и бред… Всѐ, что нам удалось, – прокусили проход И уже очевидна победа, В хитроумной немецкой спирали. Но еѐ не увидит сосед. 73

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Владимир ПРЕДАТЬКО г. Северодонецк, Украина Родился в 1941 году. Окончил Донецкий химико-технологический техникум. Участник конгресса литераторов Украины (2006), межрегионального фестиваля «Время Визбора» (Харьков, 2007), фестиваля «Город дружбы приглашает друзей». Награждѐн дипломом за 2-е место в конкурсе «Мова – багатство моє». Автор 2 книг стихов. Лауреат литературной премии им. Михаила Матусовского. « П о бо ли пр а в ды бро д и т П ам ят ь …»   Накануне Он то, что думал, говорил, …И обгрызенный ноготь Гитлера Пытаясь в правде разобраться. ткнул на карте слово Москва… А денег впрок не накопил, Е. Евтушенко Да и откуда бы им взяться?!   Ещѐ невеста спит счастливо, Нальѐм наркомовских сто грамм, Уткнувшись милому в плечо. Наполнив день солдатским духом, И счастья трепетное диво Ему пусть легче станет там, Так невесомо… Горячо… Пускай землица будет пухом.  Лежат в коробочках награды. 19 июля 2005 г. Стерильны вата и бинты. г. Сватово И через водные преграды  Никем не взорваны мосты. П ог и б ш и м п ри от с т у п л е н и и От страшной битвы под горою в с а м о м н а ч а л е в о й н ы 1 9 4 1 г од а  В крови не вымокла река. …По-светлому любил я эту землю, Пока не признаны герои Сумел её достойно защитить…  И пленных нет ещѐ… Пока. Нам целят в грудь. Стреляют в спины Печальных, страшных извещений Тех дней свинцовые дожди. Не носит в сумке почтальон. Мы отступаем. Есть причины – Ещѐ не знает потрясений Проспали важное вожди. Людской беспечный Вавилон. То время станет чѐрно-белым, Упьѐтся жертвами сполна, Победы день совсем не близко, И над моим добротным телом А враг считается как брат. Поиздевается война, Но смерть уже сверяет списки Всѐ на земле переиначит... Под ноль постриженных ребят. Своей мечты лишится мать И даже ангелы заплачут, Живых не в силах охранять. *** Пирует смерть. Ни страх, ни жалость – Запряталась прошедшая война Убитым влѐт неведом срам… В кровинках нетускнеющей эмали. Эпохи этой мне досталось Храня в себе и радость, и печали, Беды свинцовой девять грамм. Молчат о чѐм-то важном ордена. Я обречѐн – мишень в прицеле,  И в том бессилие моѐ. Ушла в боях повзводно, сквозь года, Душа рванѐт к заветной цели Долой низвергнув чуждые знамѐна, А мой удел – небытиѐ. В церквушках не отпета поимѐнно, Я сгусток гнева и тревоги. Святая Юность в вечность. Навсегда.  Босой ноги кровавый след. – Прости, сынок. Вернуться я не смог. Спираль тоски и безнадѐги Я на войне. Далѐкий, как и прежде. Сквозь непростой Победы свет. Я сделал всѐ для веры и надежды – Убита преданность сыновья. Вручил стране Победы огонѐк… Взорвало тайну время «Икс».  И правда вся залита кровью Облюбовали пчѐлы ранний сад. На переправе речки Стикс. Цветам и солнцу радуется вишня Я не один. Нас не считали – И, упиваясь прелестью затишья, Нам счѐту нет. И нет могил. Скорбит о тех, кто не пришѐл назад. Вожди нас попросту списали, А с нами все свои долги. Мы через вечность отступаем. *** Нас от бессилия знобит. Светлой памяти моего отца, солдата Великой Отечественной войны Но будет жить Верховный – Сталин.  Я, к сожалению, убит. Он часто падал и вставал, Я – сын Земли. Но я не с вами. Прошѐл солдатом пол-Европы Меня забрал забвенья лѐд… И жизнь потом воспринимал, По боли правды бродит Память – Как окруженец из окопа.  Иначе память не живѐт. 74

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Сергей ОВЧАРЕНКО г. Евпатория, Крым Овчаренко Сергей Георгиевич родился в 1953 году. Окончил Севастопольский приборостроительный институт. Является председателем Евпаторийского клуба любителей поэзии, входит в число организаторов ежегодного Международного фестиваля «Трамвайчик №… Поэтический маршрут» и учредителей Евпаторийского культурно-просветительского общества им. Анны Ахматовой. Публиковался в журналах и альманахах «Радуга» (Киев), «Истоки» (Москва), «Звезда Черноморья» (Туапсе) и других. Автор 6 книг стихов. Автор-составитель альманаха «Это чудо моѐ – Евпатория!..» Член Национального Союза писателей Украины, Союза писателей России. Лауреат премии им. С. Э. Дувана, премии Автономной Республики Крым, Всероссийской премии им. Николая Гумилѐва, дипломант II Волошинского фестиваля, II фестиваля «Славянские традиции». « Ж у р ав ли но е сч а ст ье во йн ы»  *** Я вернусь к тебе, парень, Ты знаешь, мама, я не воевал, Со щитом и в седле, Меня ты родила под мирным небом, Я судьбе благодарен, Я под Москвой в снегах не замерзал Что ты есть на земле. И на дуге под Курском тоже не был.   Мы с тобою сначала Мне не пришлось решаться на таран, Поплывѐм до буйков, Брать «языка» и бить прямой наводкой, Натаскаем с причала Наматывать дороги разных стран Голубых окуньков. На гусеницы грозной самоходки.   Из песка сладим замки, И всѐ же от начала до конца, Погоняем в футбол... Храня запас свой неприкосновенным, Из окна твоя мамка Я прошагал за памятью отца Позовѐт нас за стол. Его маршрутом тех часов военных.   Мы бы славно с ней спели Лесами шѐл и брѐл среди степей, Своему малышу... И гнал врага с земли, что было силы, Снова фрицы насели, И хоронил, и хоронил друзей – Отобьюсь – допишу... От Киева до Вены их могилы.   Но оборвана строчка Боль тех потерь вдруг остро испытав, И письмо не дойдѐт, Хотя давно Победы реют стяги, Серый лист многоточьем И за друзей отца довоевал, Прочертил пулемѐт. И даже расписался на рейхстаге.   Ж у ра в л и н ое с ч а с т ь е в ой н ы Письмо сыну   Сквозь дымы и пожарища адские К хворостяному тыну Всѐ летят по просторам страны Прислонив автомат, Треугольные письма солдатские – Нерождѐнному сыну Журавлиное счастье войны. Пишет письма солдат. Где ж вы были? 3аждались вас матери  Карандашные строчки В веренице бессонных ночей, На листках без полей Уж давно накрахмалены скатерти Шлют приветы, сыночка Для приѐма желанных гостей. Называя Сергей. Дед в залатанных стареньких валенках  День-деньской, опершись на дрючок, – Хоть урывками спим мы, В ожиданье сидит на завалинке, Как и все на войне, Глядя в даль: не идѐт ли внучок? Я тебя, мой родимый, Ах вы, белые письма-журавлики! Часто вижу, во сне. Вы в каких затерялись краях?  Неужели Ванюшки да Павлики Белобрысым, в веснушках, Все легли на кровавых полях? Ты ведь – наша родня... Принесите хоть малую весточку, И торчащие ушки В ней – три слова: «Я, мама, живой!» Точь-в-точь как у меня. Нет известий, и сына невестушка  Эй, не плачь! Ты же – воин! Овдовела, не побыв женой. Понимаю, малец! И хранится в углу за иконою, В это время лихое Над лампадкой (нет места светлей!) Рядом нужен отец. Вместе с мужниною похоронкою  Фотография двух сыновей. Чтоб тепло и защита, Охрани же сынов, Богородица! Чтоб забота и дом... Дай им силу родимой земли, Нынче главное – битва, Сделай так, чтоб, как исстари водится, Остальное – потом. Возвратились домой журавли. 75

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Василий ТОЛСТОУС г. Макеевка, ДОНБАСС Родился 24 июня 1954 года в г. Свердловск Ворошиловградской (ныне – Луганской) области. В 1977 году окончил Донецкий государственный политехнический институт. Специальность – горный инженер-экономист. Член Межрегионального союза писателей Украины, Конгресса литераторов Украины. Автор 10 книг стихов. Автор-составитель поэтической антологии «Песни Южной Руси. Стихи русских поэтов Украины. 1980-е – 2000-е гг.» (Донецк, 2008). Лауреат Международной литературной премии им. Михаила Матусовского (2007), литературной премии им. Виктора Шутова (2009), Международной литературной премии им. Владимира Даля (2010).  « И с то рия н е п и ш е тся с ул ыбк ой … »   *** пройдѐт, сгибая тяжестью вины: Вы расскажите, что же нужно делать, ведь это был, отысканный, быть может, чтоб я как дух был вечный и живой? твой дед, не возвратившийся с войны. «Пожертвовать единственное тело» – Ему не смочь уже весь дол окинуть с портрета отвечал мне Кошевой. и на тебя взглянуть через плечо: Как тут поверишь? Может, наважденье? ведом он Сталинградскою богиней Но Третьякевич с книжки подмигнул: на небо, за сверкающим мечом. послушай – пусть с Олежкой мы и тени – но кто был слаб, тот вечность отпугнул. Тут с книжной полки, весь в дыму, Тюленин, Б ре с т с к а я к ре п ос т ь горящим взором смеривши меня, сказал: «Из плена трусости и лени Паломники потоками идут. нельзя уйти, не выпив жар огня». Экскурсоводы шепчут у развалин: «Но погодите, – начал я перечить. – «Осада… Немцы… Взорванный редут… Я малый червь, что я могу один?» Борьба за воду… Выстрелы в подвале…» «Да, вот такая дама, эта вечность» – А на дворе иные времена: сказал с рисунка грустный господин. идѐт торговля розами и пивом. Он, широко раскинув руки, реял. В июле реже помнится война, С пробитых ног стекала струйкой кровь. когда тепло и девушки красивы. Висел, как встарь, ни капли не старея. Споткнѐшься невзначай о бугорок, Живее всех, кто весел и здоров. а их тут много – и вдали, и рядом, – и тихо скажет местный паренѐк, что это просто гильза от снаряда, В о л г ог р а д что меж пустых, не взорванных гранат, встречаются подчас и боевые, Россия – мать, я с детства знаю это, что каждый год немало дней подряд и вот она, бескрайняя как жизнь. напоминают сводки фронтовые. У Волги тихо – солнечное лето, Вблизи ворот кирпичная стена а над землѐй безоблачная высь. блеснѐт под солнцем кровью то и дело. Мне город виден лишь до половины – Неглубоко прикопана война: я за рекой, на дальнем берегу. наверно, там, где кладка чуть просела, – Рассвет струится медленно, картинно, и у реки, за каменным бойцом, окрасив крыши зданий. Наверху что вдаль ползѐт за капелькой водицы. звезда над Волгой гаснет. Ниоткуда, Его навек застывшее лицо из призрачной пучины, до небес в потомках никогда не повторится. восходит в небо женственное чудо, Кирпич и камень: память навсегда. беспечно отрицающее вес. Без войн и слѐз все девушки красивы. Как будто разогнавшись для полѐта, И – нет, не зря – под пулями вода с собой всех павших женщина зовѐт, перебродила в солнечное пиво. и кажется: крылатая пехота невидимая, движется вперѐд. Размах руки, зовущей рать на сечу, С е в а с т оп о л ь казалось, обнимает полстраны, а женщина нацелилась на вечность Спят суда на виду Севастополя. и цели ей иные не нужны. В синем бархате барыня-ночь. Всѐ ярче свет восхода, кумачово Над Малаховым небо высокое бежит, врастая в лезвие меча... и салюта серебряный дождь.  Цвета золота, бронзы и платины ...От блеска, от сверкания стального, блики залпов над морем подряд – дохнуло время рядом, у плеча. оседают потоками ладана Когда в дыму и вое самолѐтов над могилами павших ребят. исходят хриплым рѐвом голоса, Столько здесь совершилось для вечности, а чей-то взгляд, что вскинут и намѐтан, сила духа настолько плотна, не успевает главное сказать, – что большая Звезда Человечности тогда судьба, которую не прожил, здесь видна из любого окна. 76

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год У дверей, провожая любимого, По ночам только души, как волки, дарят крестик и молят: «Вернись!» – воют, землю целуя взасос: и от площади Павла Нахимова «Мы для счастья рождались без толку, начинается взрослая жизнь. и теперь умираем всерьѐз». А когда возвращаются мичманы из просоленных дальних широт, их акацией встретит и вишнями *** белый город у Графских ворот. Я говорю на русском языке. Пусть продлится с любимой свидание, Он мой родной. Родное не отнимешь! день и вечер уносятся прочь. Он в каждой перечитанной строке. Севастополь, ты слышишь признания С ним первый крик и дней последних финиш. в эту южную барыню ночь? Косноязычны первые слова и, словно песня, пушкинские сказки. Там спящая царевна не мертва, *** а Черномор, Наина – только маски. Всѐ будет. Всѐ случится. Непременно. В стране отцов я – русская душа Замру не раз от пенности волос. и мой народ – из двух исконных, главных. Но приглядись: из крепкого полена На Украине вечность сторожат творит безумец торс, колпак и нос. кресты церквей старинных, православных. Полки идут по жниве и посевам. Родная речь – от века Божий дар. На свежий труп слетелось вороньѐ. Еѐ терять – страшнее нет утраты Дымится танк, покачивая зевом в краю берѐз, акаций и чинар, разбитой пушки. Иволга поѐт. на этажах и у отцовской хаты. Ей нужно в краткой жизни отгнездиться и обучить премудростям птенцов. Ей наплевать, что корчится столица, *** а запад неестественно пунцов. За окошком зелѐная рощица Безумец ладит голову и руки, закрывает собой горизонт, рисует удивлѐнные глаза, и, едва уловима, доносится стучит, и кто-то в душу эти стуки птичья песня с отвесных высот. мне, словно гвозди, силится вонзать. Будит сердце мелодия грустная. Над гробиком единственного сына Мелодичные птичьи слова рождается игрушка из бревна, повторяет, качаясь без устали, и смотрит, замерев, наполовину молодая лесная листва, войной опустошѐнная страна. и слова, расшифрованы кронами, Всѐ будет. Всѐ случится. Непременно. переносятся вверх, к небесам, Любовь опять, наверное, придѐт. чтобы там отразились и волнами Увидит и кленовую подмену с гулким эхом вернулись назад. о нас уже не помнящий народ. Понимаешь: слова очень важные, ты писал их на школьной доске: одинаково ясные каждому, *** на родном для тебя языке – Все молитвы, чтоб выросла снова, и уносятся ветром и листьями отряхнувшись от страшного сна, к мудрецам, накопителям дум. как невеста: юна, черноброва, А у них, средь единственно истинных, бесконечно родная страна – слово «Родина» в первом ряду. не дошли. А дойдут? – нет, едва ли: нужно что-то иное, без грѐз, вороньѐ ведь на землю не звали – П ос л е в ой н ы хмурый ветер однажды принѐс. Зыбь чужих уложений и правил История не пишется с улыбкой – отделила своих от сирот, она скользит над реками из слѐз. утопила к стране переправы, Ушедших войн заржавленной ошибкой а к врагам еѐ – наоборот. она застыла в поле у берѐз. И случилось: положено славить Упрямый ветер, время распыляя, флаг чужбины, и с криком «ура!» перенося по свету тишину, научать гопоту в балаклавах, спадѐт, когда от края и до края что иной – это нелюдь и враг. переметѐт барханами войну, И судьба, пролетавшая мимо, а из земли, с недавних пор безлюдной, опоздала в последний вагон, опять пробьются клейкие ростки. где сироты по краешку мира Стремиться к солнцу беспредельно трудно, мчались прямо на пики врагов. и вниз – корням, осколкам вопреки. Как детей, их позвали в Россию, Летучий пепел, путник вездесущий, заохотили: «Ну же, вперѐд!» и медной гильзы прозелень в земле, Полегли. Закопали в озимых. уже не знают, что такое души, Безымянный, безгласный народ. скрывая кости белые в золе… 77

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Александр КОНОПЛЯ п.г.т. Буды, Харьковская обл., Украина Член Межрегионального союза писателей и Конгресса литераторов Украины, Международного клуба православных литераторов «Омилия». Автор 5 книг стихов. « П ой т е п т иц ы з во нки е …» *** Ранним утром в воскресенье 22 июня 1941 года Треплет ветер гимнастѐрки, началась Великая Отечественная война. Не ржавеют ордена. Она длилась 1418 дней… Пусть давно уж лица стѐрты,  Льѐтся солнце в земные ладони, Но не кончилась война!  Подпевают синицам поля, Пусть сегодня день в морщинах И не верится мне, что бедою И звонят колокола – Днѐм воскресным шумят тополя. Спят уставшие мужчины,  На пруду веселятся рыбѐшки, Греет памяти зола. Чуть заметно плывут облака, И не верю, что хриплой гармошки Не услышу под звон вечерка. ***  Судя по содержанию надписей, не трудно было Положи мне, бабуля, иконку – догадаться, что это, очевидно, фамилия Трудно страх в одиночку бороть! какого-то из сапёрных командиров, Будут сниться колхозные кони шедшего здесь вместе с передовыми частями И укрытый ботвой огород. и расчищавшего дорогу для армии.  Константин Симонов /Бессмертная фамилия/ Обниму постаревшую маму,  Сладкий воздух на память вдохну, «Дорога разведана», точка, И пойду меж родными домами Фамилии тонкая нить… На проклятую эту войну! Шагаем мы следом по кочкам  С желанием дольше пожить.  *** Фашисты оставили в норах Разомну я земельку святую. Осколки визжащего зла. Крепко-крепко родню обниму, Продвинулась рота сапѐров Образа у свечи поцелую И смерть за собой увела.  И молитвы с собою возьму. Пришло сатанинское племя  И помчат нас вагоны стальные Сгубить православный народ, В незнакомый, пьянящий простор. И души, как скошенный клевер, Мы весѐлые и молодые, Сложить у берлинских ворот.  Льѐтся, льѐтся легко разговор. И падают слѐзы на строчки,  Стук колѐс и задорные шутки – Ложится полосками свет, Всѐ смешалось в одну круговерть. «Дорога разведана», точка. Стала ближе на целые сутки Вот только фамилии нет… К нам, беспечным, незваная смерть.  Эх, поля за окошком родные, Д е н ь П об е д ы Эх, зелѐная свежесть лугов  И деревья мои вековые, Пойте птицы звонкие, пойте. Жизнь за вас положить я готов! Май прекрасен в цветенье буйном.  Мы погибших за Родину помним Но бывает мне страшно и грустно, И хранить вечно память будем. И не знаю: вернусь, не вернусь...  Облака проплывают чуть грузно, Пусть слезятся глаза у ветра И глядит растревоженно Русь. И прижалась трава к землице, –  Сколько ж молодости и света Сохранили на фото лица! Вечный огонь   Те, кто жив, ордена наденьте Лащусь к веточкам берѐзы, И украсьте священный праздник! Прячусь к елям в немоту, Не купить победу за деньги, Вызревают в небе грозы, Не испачкать молвою грязной. Спят скамейки на посту.  И немое пламя пляшет, Положу цветы полевые Прорастая сквозь гранит. У огня, что войной оставлен. Наполняют слѐзы фляжку Эх, родные мои, родные, Струйкой тоненькой, как нить. Не придѐт к вам седая старость! 78

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Леонид КАРПОВ Республика Карелия Ремонтник ж/д. Публиковался в местных СМИ. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. « П ус т ь не в ыно си м а бо ль ут р а ты … »  А х т ы , П ол я , П ол ю ш к а … Простите те, кто был со мной в бою,  Кто отдал жизни за святое дело! Ах ты, Поля, Полюшка, Полина, Я сгинул с вами и теперь стою, медсестричка с сумкой на боку... Погибший, в ожидании расстрела! там, где растеряется мужчина, нет тебя храбрей во всѐм полку. Мне очень жаль лишь жѐнку, да детей, Там, где нет надежды на спасенье Оставшихся без «пайки за солдата», «схлопотавшим» девять грамм свинца, Да то, что мне из тысячи смертей рук твоих одно прикосновенье Досталась та, что пуще всех горбата! возвращает к жизни мертвеца.  Сколько раз, заглядывая смерти Послушай, беспощадный, не тяни – в пустоту чернеющих глазниц, Без приговора всѐ предельно ясно! мы мечтали, лѐжа в лазарете, Ты пожалей вновь прибывших, они вновь увидеть взмах твоих ресниц. Ещѐ узнают, как война ужасна! Сколько раз, в мученьях умирая, проклиная всей душой войну, Ты накорми их досыта хоть раз, мы шептали: «милая... родная... Покуда, отхлебнув из фляги водки, я любил тебя, тебя одну...» Не отдал им, полуживым, приказ  Пойти и лечь на склоне той высотки! Ах ты, Поля, Полюшка, Полина, жиденькая русая коса... Ну, всѐ… Похоже – кончен диалог Ты могла б родить мне дочь и сына, Рассудка и железного устава. и заставить верить в чудеса. Я в этой жизни сделал всѐ, что смог. Я срубил бы домик возле рощи, Прощайте же, бессмертие и слава! где поют так чудно соловьи и, клянусь, все дни рожденья тѐщи Но только ты, мой повзрослевший сын, отмечал бы шире, чем свои. Узнав о нас, убитых перед строем,  Поверь, что между «трусов» был один, Что же ты лежишь, упав неловко, Как минимум, кто умирал героем! запрокинув в небо синий взгляд? не пугай меня, моя чертовка, подбери скорее автомат. Д е н ь П об е д ы До Победы нам всего полшага, поднимайся, радуйся и плачь, Он сегодня встанет утром рано, посмотри – над куполом Рейхстага Словно торопя начало дня, реет счастья нашего кумач!  И в глазах седого ветерана Вспыхнут блики Вечного Огня! Расстрел И, смахнув дрожащею рукою  Ту слезу, которой нет цены, Так вышло – мы не взяли высоту, Вспомнит он, с любовью и тоскою, А это значит – виноват комроты. Юность, не пришедшую с войны! И особист с цигаркою во рту Где ты, та девчонка в сарафане, Отвѐл меня за взорванные доты! Прячущая взгляд свой без причин?  Может быть, в каком-нибудь кургане Здесь двести необстрелянных бойцов, Ты лежишь одна среди мужчин?! Голодных и уставших от похода, Или дошагала до Берлина Сейчас узнают, что закон суров И, под громогласное «ура!», К таким, как я, защитникам народа!  На Рейхстаге написала: «Нина. Я подошѐл к воронке не спеша Гвардии ефрейтор. Медсестра»? И встал, перекрестившись, к ней спиною. Он сегодня, как не раз бывало, Чекист ещѐ читает, а душа На мгновенье станет молодым! Уже парит высоко надо мною! Пусть война всѐ лучшее отняла  И надежды превратила в дым! Она давно устала видеть смерть, Пусть невыносима боль утраты Ей хочется покоя – ну и ладно, Тех, кого любил – ему ль не знать Ведь для меня сегодня умереть То, что ради этой светлой даты Ничуть не страшно, а скорей досадно! Стоило и жить, и умирать. 79

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Ли т е р ат у рно -м уз ык ал ьно е о бъ е ди нен и е « Т ал ис м ан » , Мо ск в а Инна ВАРВАРИЦА Старые раны земли ***  В. А. Посвящается зенитчице  Раисе Александровне Исаевой  На старой карточке с потѐртыми углами, Гриб вырос у оврага, на краю, – где мама молодая-молодая, красавец белый, царь грибов, бесспорно. счастливый старший брат прижался к маме. Срезая, с удивлением смотрю: У дочки в памяти она – другая. овражек этот явно рукотворный! Когда-то вырыт в форме буквы Z(zed), Четыре первых года до войны уже давным-давно зарос травою – перечеркнул один кошмарный день. немой свидетель тех геройских лет, Там по дороге, где бегут они, что стали вечной славой боевою. скользит огромной хищной птицы тень. Наш светлый лес окопами изрыт, воронок между них земные раны. Фашистский лѐтчик снова сделал круг, Печальный след войны земля хранит вот он опять у них над головой! десятки лет, как память ветеранов. Укрыться негде: ширь полей вокруг, да рѐв мотора и снарядов вой! Окопы рыли женщины, юнцы несильными, упорными руками. Песок дороги на зубах хрустит – А за Окой сражались их отцы. накрыла мама дочку с головой. Там шли бои и полыхало пламя Но только почему она молчит? врагом сожжѐнных русских деревень. И не встаѐт? И не бежит домой Там городов оставленных руины! С налѐтов начинался новый день, от страшной птицы с дочкой на руках? терзали нашу землю бомбы, мины! И что за пятна алые горят на белой блузке в синих васильках? Под стон берѐз земля взметалась ввысь, О чѐм так плачет бабушка? И брат? с корнями выворачивались ѐлки, и с визгом над окопами неслись Потом брели по колкому жнивью... снарядов смертоносные осколки. Война отца и маму отняла. Опять летят бомбить аэродром! И бабушка одна, за всю семью, Под грохот, вой, свист пуль противно-тонкий их с братом поднимала, как могла... врага встречали яростным огнѐм зенитчицы – вчерашние девчонки! Дочь держит карточку с потѐртыми углами, Пикирует у них над головой и выплывает боль далѐких лет. убийца-«Юнкерс», как исчадье ада! Пусть дочь сейчас в два раза старше мамы, И чтобы захлебнулся этот вой, но срока давности у этой боли нет! его поймать в прицел девчонкам надо. А вражья стая злее с каждым днѐм, …………………………………………………………………………… поганит наше небо диким воем. Девчонкам станет страшно, но потом, Галина СТЕЦЕНКО когда на время стихнет грохот боя. Враг не топтал травы в родном лесу, 9 Мая но плоть земли его снаряды рвали. И от осколков их, что смерть несут, На пороге цветущего мая окопы чьи-то жизни защищали. Всколыхнулась вновь горечь утрат. Лишь сотня вѐрст осталась до Москвы. День Победы в стране отмечая, Враг за рекой. А ополченцы – между. Поминают погибших солдат. И эти наспех вырытые рвы последним были рубежом НАДЕЖДЫ! В чистом небе восхода сиянье Не увидеть ушедшим бойцам… За рощей и сейчас аэродром, И пронзает минута молчанья, за ним простор и синь приокских далей. Словно пуля, скорбящих сердца. Сегодня представляется с трудом, что здесь когда-то люди погибали. Воедино сливаются слѐзы, Но светлый лес окопами изрыт. Гордость подвигов, радость побед. И всюду между них воронок раны. На могиле защитников розы Трагедию войны Земля хранит И войны нестираемый след… десятки лет, как память ветеранов! 80

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Валентина ОДИНЕЦ Михаил СОЛОДУХИН П е р в ы й б ой К р ов оз ѐ м  По рассказу ветерана войны Под звездою могила в цветах. Тарасова Н. М. осень 1941г. Из книги «Дар судьбы» Седовласые люди в поклоне,  В горле ком, затаилась слеза, – Под Истрой много эшелонов. Они помнят другим это поле. Зенитки – бьют! Бомбѐжек – вой! Курсантов сразу из вагонов Ветер гонит волну за волной Недалеко ждал первый бой. По ржаному несжатому полю.  Опалѐнные годы войной В окопах – слякоть, грязь и холод Откликаются ноющей болью. И трупы немцев прямо тут. И плащ-палатка стала колом, Здесь земля, не земля – кровозѐм. И глаз нельзя всю ночь сомкнуть. Она помнит израненных стоны  И стук сердца того, кто ползѐт, Под утро – танки! Или снится? Орошая еѐ своей кровью. Считали: восемь, девять их. А за ребятами – столица! Помнит гусениц лязг на груди И три снаряда на троих. И как дѐрн раздирает разрывом.  А танки ближе, лязг и грохот! Воздух вязок, а небо гудит, И, наконец, приказ: Огонь! Всплески пуль у поваленной сливы. И мальчики (под нервный хохот!) В упор стреляли пред собой. Ветер гонит волну за волной,  И колышется рожь над могилой. Три танка сразу загорелись. Опалѐнные годы войной – Другие – повернули вспять. Они живы в сердцах, не остыли. В свой первый бой бойцы сумели Москву от немцев отстоять! И сегодня над полем туман Розовеет, к земле прикасаясь. …………………………………………………………………………… Хоть запаханы шрамы от ран, Поле держит их, не отпускает. Владимир РОДИОНОВ В ре м я , к о г д а м е н я н е т Солдат Победы  Я не сплю, всѐ равно не буди! Я войну отработал солдатом, Хватит кашлять, простуженный ветер. Домом мне был холодный окоп… Твои космы ползут по груди… Поднимались под пули ребята, А ты знаешь, я рад тебя встретить… В штыковую сходились лоб в лоб.  Тѐмных штор суета у окна, В схватке яростной падали люди, А за нею лохматые страхи Крик и стоны стояли в ушах. И таинственно скрипнет диван, И от залпов взбешѐнных орудий По всей комнате тени – монахи. Вглубь земли зарывалась душа.  Целый взвод поглотило болото… Тишина – грозный мой конвоир, Смерть хозяйкой глядела в глаза. На всю ночь арестованы мысли, И осталось нас трое от роты, Я ни с кем не хочу говорить, Остальных – схоронили леса… Сигаретный дым в дверь – коромыслом.  Я прошѐл от Москвы до Берлина, Со мной время, когда меня нет, С каждым боем теряя друзей, Вижу маму и взрывы на поле, И под сердцем немецкая мина Где отец в гимнастѐрку одет Отомстила мне злобой своей. И повязка на раненом горле…   Затянулись кровавые раны, И пропитанный кровью окоп, Новый век над страною моей! От винтовки плечо онемело, А у братских могил ветераны Пел, стреляя, грузин «Сулико», Вспоминают погибших друзей. А «калинку» – Иван неумело.   День Победы – Великая дата! Матерился по-русски таджик, Слѐзы счастья стираю с лица. Пулемѐтную ленту вставляя. Я прошѐл в скромном званье солдата, Довелось им вернуться? Дожить? Жизнь Отчизне отдав до конца… Я не знаю, конечно, не знаю… 81

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год ...Зацветает в Одессе каштан, Солдаты рвались в бой Умывается север капелью, не для почѐта и наград – Весь в тюльпанах пустынный бархан, За мир, за нас с тобой! Распустила берѐзка кудели. А на привале патефон И ликует, и плачет весна, родной фокстрот играл. Красен май, словно флаг над рейхстагом, И наш солдат скупой слезой Чѐток строй! И во все времена… о доме вспоминал! По брусчатке отцы твѐрдым шагом! Потерь немало в той судьбе, Но в май, который год, И салюты гвоздиками ввысь, звучит, как память о войне, В душах мощь нашу будят раскаты, В его душе фокстрот! Доля наша быть Русским солдатом! Этим званьем по жизни гордись! …………………………………………………………………………… …………………………………………………………………………… Наталия КАРЕТНИКОВА Председатель литературно-музыкального объединения «Талисман». Ольга МАЛЬЦЕВА-АРЗИАНИ Бессмертный полк Б е л ы й т а н е ц з а д е н ь д о в ой н ы Бессмертный полк – не просто акция Кудри-букли, шифоновый шарфик, Для поколения живых. Креп-жоржет и фонарик-рукав. Бессмертный полк – не демонстрация, Кто мог знать, что война будет завтра? А память подвигов былых. Нет, не верилось в это никак... Бессмертный полк с родными, близкими Юбка-клѐш, называется «Солнце», По Красной Площади пройдѐт, Танцевать в ней хотелось всю ночь. Где шли бойцы на бой неистовый, Только мама сидит у оконца, В тот страшный сорок первый год. Поджидая красавицу-дочь. Не можем мы забыть про это: Белый танец, петлицы курсанта… Бессмертный полк нас всех зовѐт! В вальсе кружишься, счастья полна. Взяв в руки прадедов портреты, Но в 12 пробили куранты... Со мною рядом внук идѐт. А наутро была уж война. Пройдѐм дорогою Победы Мы к башням древнего Кремля. Креп-жоржет на шинель ты сменила, Вы с нами, прадеды и деды, И судьбой твоей стала война. Покуда вертится земля! Боже мой, как давно это было, Наступила Победы Весна. Р и с у ю т п р а в н у к и в ой н у И майор тебе машет рукою, Неужели тот самый курсант? Рисуют правнуки войну, Вспоминал каждый раз перед боем Которой в жизни не видали, Кудри-букли, шифоновый бант. Не голодали, не были в плену, С оружием в руках не воевали. Белый танец в далѐком Берлине, Сквозь года вспоминается вновь… Вот на рисунке оживает бой: Мы в долгу навсегда перед ними Грохочут танки, пулемѐт строчит. За Победу, за Жизнь, за Любовь! Там прадед заслоняет взвод собой. Он ранен тяжело, но не убит. …………………………………………………………………………… Рисуют правнуки войну… Их прадедам уже под девяносто. Лариса ЧЕРНИКОВА Они сегодня любят тишину… И почему-то стали ниже ростом. Ф ок с т р от Пусть время жизни быстротечно. Там, за соседскою стеной, Нам подвиг их не повторить. оркестр фокстрот играл. Но память генетическая вечно И ветеран скупой слезой О прошлом будет с нами говорить. о фронте вспоминал – Как мчались танки, бил снаряд. Рисуют правнуки войну… 82

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год П о э тич е ски й кл уб « Ле в об ер е жь е» , Во ро не ж  Михаил СОЛОВЬЁВ И вспомнит детство, как однажды днѐм Член союза военных писателей «Воинское содружество». Раздался в старом парке взрыв снаряда. Руководитель поэтического клуба «Левобережье». Двух пацанов, играющих с ним рядом,  Он растерзал встревоженным огнѐм. И вспомнит детство, как однажды днѐм *** Игрушка-мина грохнула в парадном. Посылаю песни в небеса,  Их с ладоней Прошлого сдувая. У детства, опалѐнного войной, Пусть звучат волшебно голоса, Спроси, что было в жизни самым важным? Радости и грусти не скрывая, Оно ответит: сильным быть, отважным,  С врагами драться с силою двойной. О Катюше и о Ермаке, У детства, опалѐнного войной, О тачанке быстрой, небе чистом Живѐт любовь к Отчизне в сердце каждом. И о Волге-матушке-реке, О рябине красной и танкистах,   О с т а н ов и т е с ь ! О потоках материнских слѐз,  О войне, Победе и руинах, Остановитесь! Здесь не было дома. О несбыточности вдовьих грѐз, Здесь не было улицы. Были руины. О крестах виновным и невинным. Фашистская нечисть ползла из-за Дона,  Бросая снаряды, и бомбы, и мины. Вымощенный смертью Сталинград  И Воронеж, из руин восставший… Остановитесь! Здесь были могилы, Нет таких похвал, таких наград, Кресты на газонах Кольцовского сквера. Чтобы облегчить утрату павших. И отступая, мы гадов громили  И избавляли Отчизну от скверны. Мы несѐм по жизни этот груз,  Словно тоже в чѐм-то виноваты. Остановитесь! Здесь пали солдаты. Кто избавит нас от этих уз? Чижовский плацдарм. Чѐрный дым. Кто ослабит горечь от утраты? Красный снег.  Запомните славных героев и даты, Слава Богу! И яркий салют долгожданной весне. В нашей жизни есть  Память, Остановитесь! Здесь вечный огонь! Песни, В нѐм пламя сердец, унесѐнных войною. Вера В нѐм искры и доблесть солдатских погон. и Надежда, В нѐм вспышки и рокот смертельного боя. Вовсе не суровый Брянский лес  Осенью в оранжевых одеждах. Солдаты Руси: богатырь, воин, витязь –  Во все времена вражьи полчища били. Но звучат всѐ реже голоса. Остановитесь! За всех помолитесь. Я об этом грусти не скрываю, Они заслужили, чтоб их не забыли… Посылаю песни в небеса, Их с ладони Прошлого сдувая.  П у т и - д о р ог и   С п р ос и у д е т с т в а Под тучами кудлатыми  Телегами раскатаны, У детства, опалѐнного войной, Разжижены дождями, Спроси, что было в давнем сорок пятом, Растресканы жарой О чѐм мечтали в те года ребята, Легли пути-дороги Что смыто разрушительной волной? В далѐкие остроги. У детства, опалѐнного войной, В слепые казематы Спроси, что помнит сердце, помнит свято? За строем плѐлся строй.  Жандармы торопили, Оно ответит, малость помолчав, Хоть снег, хоть тучи пыли. Что вдовы безутешные согнулись, Бездушно громыхали Что с фронта не ко всем отцы вернулись, На тракте кандалы. И тяжко без отцовского плеча. – За что же вас, соколики? Оно ответит, малость помолчав, – Откуда же вас столько? Что ни домов здесь не было, ни улиц. – Пшѐл прочь! – грозил нагайкой Оно расскажет, как влетела весть Конвойный-скандалист. О флаге над поверженным рейхстагом. Девчоночно-мальчишечья ватага – Царь, божьей волей батюшка, Во все углы руин сумела влезть. За правду, землю-матушку, Оно расскажет, как летела весть За нашу долю горькую От Северных морей до Аю-Дага. 83

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Из разных волостей Они должны. Любой ценою. Сослал, чтоб не бунтарили, Вот берег правый немцем взят, О воле не гутарили Рвались снаряды за рекою, Да чтоб не беспокоили И кровь смешалася с водою, Мирскую жизнь властей. Кровь верных Родине солдат.   Но распрямлялись люди: Фашисты били, словно звери, – Конец неволе будет? Но в буре яростных атак Над трактами российскими Не сдался всѐ же левый берег… Расплавилась заря. Удар! Нанѐс врагам потери  Фронтов сжимавшийся кулак! Шли люди: «Власть советам!»  Шли люди: «Песня спета Стрельба, орудий канонада… Князей да генералов, Бежали немцы под огнѐм. Величества царя». Воронеж, став врагу преградой,  Внѐс и свою частичку вклада Вперѐд – из окружения! В фашистской армии разгром! Пути освобождения  Схлестнули нас с Антантой, И нам гордиться разве нечем?! На Врангеля вели. Потомки памятью сильны. И планы европейские, Героев павших подвиг вечен, Мечты белогвардейские И славой воинской отмечен Застряли на дорогах, Воронеж – ветеран войны! Остались на мели.   По этим же дорогам Танк на дне Шла тучею тревога.  Крепки да бородаты Лазурь небесная простѐрлась шагали мужики. В июльских солнечных лучах, Скорей к столице-матушке! Рябь плещет по воде озѐрной, Скорей на фронт, ребятушки! Мелькают блики на ручьях. Сквозь вьюги шли солдаты – Ныряют с мостика мальчишки – Сибирские полки. Манит упорно глубина –  И спорят, кто проплыл всех ниже? На фронт – стальными рельсами, Кто первым донырнѐт до дна? Тайгой, полями, весями – Пастух подходит седовласый, Составы за составами. Ребятам шумным говоря: Всѐ для Победы! Всѐ!!! – Не тратьте силы понапрасну, В свой трудный путь, Ко дну ныряете вы зря. В свой главный путь, Зовѐтся озеро Бездонным. Как в сердце кровь, Тут раньше Ведуга текла, Как воздух в грудь, В войну свернула по воронкам На фронт шли танки, пушки, И русло новое нашла. Хлеб из городов и сѐл. Притихла шумная ватага,  В кружок, поближе, собралась. Парад наградами блестит! Пастух, отвлѐкшись ото стада, «Ура-а!» солдатское летит! Поведал им, не торопясь. Ведь жизнь прожить –  Не поле перейти. – Война… Зима была сурова. Вам кланяюсь, дороги, Под вой бомбѐжек шли бои. Вам кланяюсь, пороги, Рвались фашисты к Губарѐву, С которых начинались Но защищали Дон свои. Истории пути. Воронки оспинами грызли И Дон, и Ведугу, и лес. …………………………………………………………………………… Снаряды всю окрестность взрыли. Близ Дона не осталось мест, Где б сохранилась от природы Николай АВДЕЕВ Хоть часть, обрывок, островок. Член союза военных писателей «Воинское содружество». Чернел весь лес, огнѐм обглодан, И луг истерзанный продрог. Вдруг танк со свастикой попѐрся Преграда По льду, что Ведугу покрыл.  Он, переправившись, прорвѐтся Пришѐл фашист, сверкая сталью, Войскам советским прямо в тыл! Решил Воронеж с лѐту смять. Дополз фашист до середины Но у руин отряды встали, Рывками гусениц вперѐд, Смятенья воины не знали, И, ни одной не видя мины, Лишь знали: город отстоять!  Проклятый немец прѐт и прѐт. 84

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Нет! Ведуга решила мстить И с других фотографий За исковерканное русло. сдувают бессмертную пыль. Лишь метр осталось проползти  Фашисту… Лѐд затрясся грузно (А в это время родники П о л е К у л и к ов о  Упорно били изо дна, Над Непрядвой туман предрассветный, И лѐд у берега реки Грай ворон над дубравой густой. Точила бьющая вода). Стали рядом два войска несметных, Ещѐ полметра… Лѐд трещит, Русь сразилась с Ордой Золотой. Пролом зияет под фашистом!  Пошѐл ко дну захватчик быстро. Иго злое терпеть надоело, Пощады, немец, не ищи! Жить, всѐ время набегов боясь.  Первый раз вызов дерзкий и смелый Лазурь небесная простѐрлась В адрес хана послал русский князь. В июльских солнечных лучах,  Рябь плещет по воде озѐрной, День и ночь лилась к небу молитва: Мелькают блики на ручьях. «Матерь Божья, не дай Русь попрать. Ныряют с мостика мальчишки – Лечь костьми, только выдержать битву, Манит упорно глубина – Не впервые за честь умирать!»  И спорят, кто проплыл всех ниже? Бились долго, упорно и страшно, Кто первым донырнѐт до дна?.. Кровь лилась до Непрядвы-реки… Гибла конница – шли в рукопашной, …………………………………………………………………………… Стали рушиться наши полки.  И в злорадстве Мамая отряды Михаил ДОЛГИХ Ликовали: «Победа грядѐт!» Член союза военных писателей «Воинское содружество». Но ударил им в тыл полк засадный- Изменился сражения ход.  Ф от ог р а ф и я Есть на критику полное право,  Но мы Невского вспомним завет… Шалью стелется снег, Русских витязей громкая слава всѐ такой же холодный и колкий, Много раз облетала весь свет. И читает зима мне не сказку, а грустную быль…  Дверцу шкафа открыв, Над Непрядвой туман предрассветный, я достану с пустующей полки Гулко стонут леса и поля… Пожелтевшее фото и сдуну тихонечко пыль. Пусть столетия канули в Лету,  Но всѐ помнит родная земля! Слѐзы вниз по щеке… Вкус солѐный не чувствую даже, …………………………………………………………………………… Память свечку зажжѐт над руинами прожитых лет… Буду долго сидеть… Елена СМОЛИЦКАЯ «Неужели ни слова ни скажет, Глядя внуку в глаза, из далѐкого прошлого дед?» О Г е р оя х   Не смогу написать о Героях: Он участник войны… Это слишком высокая честь В сорок пятом на Дальнем Востоке Для меня. Но горжусь я страною, Раз попался ему Где всегда место подвигу есть! очень важный японский «язык»,  И за это комдив, сам мальчишка ещѐ синеокий, Мне за нынешних школьников стыдно, Орден Славы вручил, Что не знают Героев имѐн. но к наградам мой дед не привык. За потоками спама не видно  Блеска славных побед всех времѐн. Жизнь большую прожил…  Сколько знал он занятных рассказов: Полбеды, что Героев не знают. Про деревню свою, Хуже – если, придя на парад, про рыбалку и воинский путь… Не гордятся и не уважают, Смерти глядя в лицо, «Лучше б немцам сдались!» – говорят.  он от боли не плакал ни разу, Нож по сердцу! И больно до крика. Только прямо шагал, За тебя пролилась кровь рекой! не пытаясь куда-то свернуть. Их Победы огромной, великой  Быть достойны должны мы с тобой. Падать снег перестал.  Всѐ закончится рано иль поздно, Не умею писать о Героях: И за нас посчитают Мне их подвигов не изложить. количество пройденных миль… Но они (и горжусь я, не скрою) Высоко-высоко загораются новые звѐзды, Будут вечно в душе моей жить. 85

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Виктор МОСТОВОЙ Николай ТИМОХИН г. Стаханов, ЛНР г. Семипалатинск, Республика Казахстан Виктор Мостовой родился в 1952 году в г. Стаханов Луганской Член Союза писателей России. Председатель Казахстанского области. Более 17 лет проработал на шахтах производственного отделения Всемирной корпорации писателей. объединения «Стахановуголь». Заведующий отделом международных литературных связей С 1993 года – член Межрегионального Союза писателей журнала «Северо-Муйские огни». Украины. Автор 13 книг стихов. Лауреат конкурса «Звезда полей» им. Николая Рубцова (Москва); лауреат премий им. М. Матусовского, им. Б. Горбатова, им. Ю. Каплана. *** На фронт уходят эшелоны – *** Грохочет в воздухе война. Отец мой тает на глазах. И ею каждый дом затронут – А был он сильным и красивым. Задела каждого она. И сердце сковывает страх: Отец и сын надели форму Как быстро покидают силы! И взяли в руки автомат.  И чей-то брат придѐт нескоро Живи, отец, живи, живи! В свой отчий дом. Не виноват Ему обузой быть неловко. Никто из них в постигшем горе Уже не сшить рубцы и швы – И охватившем всю страну. Трещит прожитых лет шнуровка. Они молчат. А кто-то спорит,  Он слепнет. Как слепым ходить, Начав проклятую войну. Выплакивать кому-то душу? Но май настал. А в небе снова Пластинку будет заводить Победу празднует рассвет. И в День Победы песни слушать. И солнце яркое готово Уже послать Земле привет...  Давно закончилась война. *** Редеет ветеранов строй. Бархат яблонь, и сирень в бутонах, И благодарна им страна И слепит черѐмух белизна – За мир, за счастье и покой. Или, может, это седина Ветеранов, что идут в колоннах? *** К памяти погибших, к монументу Моему деду, защитнику Сталинграда, Путь лежит их. Не стыдитесь слѐз! Тимохину Н. С., Сыпьте розы, больше свежих роз посвящается... На дорог растянутую ленту.  Мне попалось старое письмо *** С фронта, с необъявленной войны. Бывает, увидишь порой Многое поведало оно Совсем неприметный холмик О тяжѐлом времени. Вновь сны С печальной и тусклой звездой, А рядом – рассветный шиповник. Снятся матери моей, старушке: Цветущий так ярко и пышно… Сорок первый – сорок пятый год. И в память о тех, о погибших, Где когда-то грохотали пушки, Кричат обелиски – ты слышишь? Жизни отдавал свои народ, Кричат, словно в колокол бьют. И снова солдаты идут За свободу, Родину и Сталина, По раненым тропам неслышно. Чтоб о чѐм мечтали, всѐ сбылось.  И войну мы никогда не знали бы, Не лилась людей невинных кровь. *** К монументу приду в День Победы Пишет дед, что в раненых стреляли, И у вечного стану огня. В обречѐнных. А кого-то из бойцов О войне будут песни пропеты, В семьи на леченье отправляли... И гармонь растревожит меня. Тяжело читается, нет слов.  Прогремят светлой памяти залпы, Не вернулся он тогда. И время Прошагает по площади строй. Всѐ в себя вобрало, словно дым. Мой отец о боях рассказал бы, Выпало ему такое бремя – Но ушѐл он на вечный покой. Навсегда остался молодым. 86

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год Валентин ФЕРУЛЁВ Юрий ТАБАЧНИКОВ с. Верблюжье, Омская обл. г. Ариэль, Израиль Ферулѐв Валентин Евлантьевич родился 26 ноября 1936 года Член Израильского отделения международной актѐрской в с. Верблюжье Саргатского района Омской области. ассоциации ЭМИ, драматург. Окончил Свердловский горный институт им. В. В. Вахрушева. Публиковался в местных СМИ, журналах «Иртышъ–Омь», «Литературный Ковчег». Автор 3 книг стихов. Д о р ог а д о м ой  Выжившим в фашистских лагерях посвящается  *** Дорога домой через боль пролегает, По всей России, Но радости большей ведь нет. по Европе Гармоника в тамбуре лихо играет, сквозной без рубежей Некрополь – Под сизый дымок сигарет. сибиряки покойно,  просто Колѐса стучат с упоительным звуком, лежат безмолвно на погостах. Всѐ ближе и ближе твой дом. Простые русские Иваны Надежда взяла, видно, нас на поруки. (Андреи, Александры, Кости…) Не важно, что будет потом. одной вселенской  рваной раной А будет всѐ так, как тебе не мечталось. безмолвно стонут на погостах. Хоть выжил, пройдя через ад. В земле вихрастые задиры В плену побывавшим немало досталось, и те, кто был не без седин – Но дух твой не сломлен, солдат. политруки и командиры  своих трагических судьбин. Играй, гармонист, развесѐлые песни, Кровавым потом, Дорога ведь к дому длинна. а не зельем, Молю свою душу – как Феникс, воскресни, взрывая страх перед врагами, Война ведь не наша вина.  руками, обнимая землю, Не важно, что раненым в плен ты попался. оберегли еѐ телами… Не важно, что там перенѐс. А из глубин десятилетий Но только душой никогда не сдавался, глядят, безгрешны и юны, Достойно судьбу свою нѐс. те – не родившиеся дети  тех – не вернувшихся с войны… Играй же, гармонь, за всех тех, кто остался. Пусть слышат – кого с нами нет. Все те, кто такого за плен навидался, П а м я т и И . Ф . М а р т ы н ов а , Что проклял бы весь белый свет. П ог и б ш е г о в Б е р л и н е  Они ведь не те, кто сдавался – проверят. Исход апреля… И Родину вновь им вернут. Сорок пятый год. Но только слезам, как известно, не верят – Берлин. Сибирские дали их ждут. Последние сраженья…  Враг обречѐн на пораженье, Колѐса звучат с упоительным звуком, а по земле… весна идѐт… Всѐ ближе и ближе – домой. Весна от утренней зари Играет гармонь. Неизвестность разлуки, и от заката до рассвета Истерзанной вашей судьбой. стерильным  яблоневым цветом Играет она – ей пока знать не надо, бинтует раны у земли. Что снова этапы их ждут. Рассвет восходит над туманом… Но то, что земля им родная – награда, Пошла команда по цепочке, Об этом сердца их поют. да, будут жертвы, будут раны, Эвакуация но надо ныне ставить точку. Маме С великой правдою солдата  поднялся в свой последний бой Вишни переспелый сок брызжет цветом алым. Иван Мартынов, В пыль просыпался кулѐк – дядька мой, словно кровь из-под сапог. войну прошедший без санбатов. В суете рычит гудок, ведь последний на восток Ударил вражий пулемѐт, Покидает городок эшелон с вокзала. и пал солдат Память – чѐрно-белый сон, ноющая рана. в той круговерти – А беде ведь всѐ равно – поздно или рано, вершина жизни, Слишком молод или стар – ей едино это. смерти взлѐт, Мог бы Бог. Но ведь и Он не наложит вето. вернее, взлѐт его бессмертья!.. Память – серое кино. Но вдруг искрой алой Брызнет сок из-под сапог в суете вокзала. 87

Северо-Муйские огни №2 (54) март-апрель 2016 год    Творческий совет журнала  Александрова Александра Александровна (Красноярск) Астраханцев Геннадий Дмитриевич (Ангарск, Иркутская обл.) Буров Юрий Николаевич (Санкт-Петербург) Березенков Николай Васильевич (Ангарск, Иркутская обл.) Белова Наталия Владимировна (Москва) Веселов Эдуард Игоревич (Ангарск, Иркутская обл.) Головизина Ольга Павловна (Липецк) Гутовская Елена Николаевна (Северомуйск, Бурятия) Долбышева Ольга Николаевна (Черемхово, Иркутская обл .) Ефимова Тамара Владимировна (Северомуйск, Бурятия) Жилкин Анатолий Михайлович (Иркутск) Забарова Светлана Викторовна (Санкт -Петербург) Кривчиков Валентин Алексеевич (Северомуйск, Бурятия) Луданова Галина Васильевна (Иркутск) Линник Ольга Владимировна (Омск) Лангольф Екатерина Андреевна (Ангарск, Иркутская обл.) Левшина Любовь Фёдоровна (Северомуйск, Бурятия) Моргунов Юрий Михайлович (Шушенское, Красноярский край) Мирошникова Галина Николаевна (Усть-Муя, Бурятия) Медведев Иннокентий Петрович (Брат ск, Иркутская обл.) Никифоров Сергей Гаврилович (Ангарск, Иркутская обл.) Нефёдоров Николай Парфентьевич (Иркутск) Попов Иван Сергеевич (Северомуйск, Бурятия) Попова Елена Алексеевна (Усть-Кут, Иркутская обл.) Сайферт Ирина Алексеевна (Таксимо, Бурятия ) Тимошенко Надежда Михайловна (Ангарск, Иркутская обл.) Ткаченко Михаил Петрович (Ангарск, Иркутская обл.) Шерстнёв Анатолий Юрьевич (Северомуйск, Бурятия) Эхтибаров Фархад Гюлаббас-оглы (Северомуйск, Бурятия)   Секретарь Правления совета П е р е м и т и н а ( Г а л ю т е в а ) Л и л и я А л е к с а н д р о в н а Председатель Правления совета Л о г и н о в а Т а т ь я н а Б о р и с о в н а    Из Устава журнала «Северо-Муйские огни» Общие положения к Уставу  Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества.  Цели Журнала полагаются в публикации и широком распространении подобного рода литературных произведений как известных писателей, так и начинающих, акцентирующих своё творчество на укреплении отношений природы и человека.  Журнал «Северо-Муйские огни» создан в соответствии с действующим законодательством Российской Федерации и является некоммерческим изданием, объединяющим физических и юридических лиц, занимающихся литературным и другим творчеством, признающих Устав и цели Журнала.  Журнал «Северо-Муйские огни» осуществляет свою деятельность без государственной регистрации и без приобретения прав юридического лица. 1. Основные цели и задачи  1.1. Основные цели: •всестороннее развитие культурных связей, сотрудничества между писательскими организациями и союзами на основе развивающихся литературных процессов в России; поддержка и развитие литературных процессов; •укрепление взаимного сотрудничества и участие в процессах, происходящих в сферах культуры, искусства, образования, спорта; •участие в процессах укрепления духовных ценностей гражданского общества; •оказание творческо-практической помощи различным литературным объединениям, содействие в становлении гражданского общества и утверждение принципа социальной справедливости, содействие утверждению равноправия представителей разных национальностей, проживающих в России, взаимного уважения их интересов и ценностей; • создание необходимых условий для свободного развития новой высокодуховной литературы на основе многонациональной языковой культуры; •развитие и укрепление возможностей литературной деятельности для начинающих писателей.  1.2. Основные задачи: •осуществлять любую незапрещённую законодательством России деятельность для выполнения уставных целей; •осуществлять издательскую деятельность; •участвовать во всех литературных процессах в любых формах их интерпретации; •осуществлять периодическую публикацию всех форм литературных произведений; •сотрудничать с литературными объединениями, писательскими союзами, обществами. 88

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями
Prev
Next

Отзывы