Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 г

Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества. Редакция вступает в переписку только с теми... больше
34
Просмотров
Журналы > Творчество
Дата публикации: 2017-12-18
Страниц: 89
1

ISSN 2500-0276 № 6 /64/ ноябрь-декабрь 2017  

Если даже всего два человека, разные – по возрасту, призванию, религии и духу, приходят к одной идее, то эта мысль уже заслуживает внимания. /В. Кузнецов/ ISSN 2500-0276  № 6 (64) но я б р ь - д е к а б р ь 2017 Учредитель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаётся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная»    Г л а в н ы й р е д а к т о р : В и т а л и й К уз н е ц о в Зам. главного редактора по связям с общественностью: Т а т ь я н а Л о г и н о в а Зам. главного редактора по литературной критике: Ва л е р и й К и р и ч е н ко Зам. главного редактора по международным литературным связям: Н и ко л а й Т и м о хи н Консультант по международным литературным связям: Ел е н а Думрауф-Шрейдер Заведующий отделом публицистики: А л е кс а н д р Ш е р с т ю к Заведующий отделом прозы: Ев г е н и я Р о м а н о в а Заведующий отделом поэзии: А л е кс а н д р К о б е л е в Заведующий отделом культуры: Т а т ь я н а Л а п а хт и н а  Литературный экспертный совет Б а й б о р о д и н Анатолий Григорьевич, прозаик, публицист, член Союза писателей России, главный редактор журнала ИРО Союза писателей России «Сибирь» /Иркутск/. Б а т р а ч е н к о Виктор Степанович, поэт, публицист, кандидат технических наук, доцент ВГПУ, зам. председателя правления общероссийского Союза военных писателей «Воинское содружество» /Воронеж/. Б и л ь т р и к о в а Елизавета Михайловна, поэт, член Союза писателей России /Улан-Удэ/. Б о р ы ч е в Алексей Леонтьевич, поэт, член Союза писателей России, кандидат технических наук /Москва/. Б р а г и н Никита Юрьевич, поэт, член Союза писателей России, доктор геолого-минералогических наук /Москва/. З о р к и н Виталий Иннокентьевич, профессор ИГУ, Заслуженный работник культуры РФ, член Союза писателей России, Союза журналистов России, действительный член Петровской академии наук и искусств /Иркутск/. К о р н и л о в Владимир Васильевич, поэт, прозаик, публицист, член Союза писателей России, Союза журналистов России, Международной Гильдии писателей /Братск, Иркутская обл./. Н е ч и п о р у к Иван Иванович, поэт, член правления Межрегионального союза писателей и исполкома Международного сообщества писательских союзов, Союза писателей России /Горловка, ДНР/. О р л о в Максим Томасович, поэт, член Союза писателей России / Братск, Иркутская обл./. Р у м я н ц е в Андрей Григорьевич, поэт, публицист, член Высшего творческого совета Союза писателей России, Народный поэт Республики Бурятия, действительный член Петровской академии наук и искусств /Москва/. С к и ф Владимир Петрович, поэт, секретарь правления Союза писателей России /Иркутск/. Х а р и т о н о в Арнольд Иннокентьевич, публицист, прозаик, член Союза российских писателей, Союза журналистов России, Заслуженный работник культуры РФ /Иркутск/. Ч е п р о в Сергей Васильевич, поэт, публицист, член Союза писателей России /Темрюк, Краснодарский край/. Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества. Редакция вступает в переписку только с теми авторами, материалы которых приняты к публикации. За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с мнением редакции. Фото на страницах обложки: БАМ, Забайкалье, река Сюльбан (в верхнем течении), автор Валерий Пешный. Подписано в печать 25.12.2017. Адрес редакции и издателя: Формат А4. Стр. – 88. 671564, Бурятия, Северомуйск, улица Геологическая, 2. Печать офсетная. Бумага офсетная. Тираж 500 экз. Тел.: 8 9024582889; 8 9246503603 Отпечатано в ООО ПЦ «КОПИР», г. Новосибирск, улица Ленинградская, 102. Форум журнала: http://smogni2008.rusff.ru Е-мэйл для общих вопросов: catalog3@yandex.ru © Северо-Муйские огни, 2017 Связь с главным редактором: vitalicatalog3@yandex.ru

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Содержание  Приветственная страница Обратная связь Слово о журнале. Жемчужины моей души………………….……………………………………...…………....…3 Критика Валерий Кириченко. Четыре режиссуры по Вампилову (к 80-летию драматурга)….…………………….…....…4 Александр Субетто. Умозамещение. Рефлексия на новый роман Алексея Яшина………………......……………11 Публицистика Галина Иванова. Васильев Павел – дар Павлодару…………………………………………………....….……23 Проза Анатолий Байбородин. Косопятая сказка. Быль……………………………………..………………………….28 Виталий Кузнецов. Старик и псы. Повесть………………………………………………………………...……33 Евгения Романова. Не отнимай у меня небо. Фантазия.…………………………………………..……………49 Алексей Яшин. Первый после боцмана. Рассказ……………………………………………………………..…52 Евгений Асташкин. Терентий. Рассказ………………………………………………………………………..…54 Артур Грюнер. Повести первой любви. Истории из жизни…………………….……………………………….56 Николай Московских. Книги. Рассказ………………………………………………………………..………….60 Наталия Каретникова. Кладоискатели. Рассказ.……………….……………………………………....….……62 Яков Шафран. Случай в лесу. Рассказ……………...……………………………………………………………64 Елена Думрауф-Шрейдер. Корзина с любовью. Рассказ.………………………..……………..………...…….66 Александр Балтин. Новогодняя ёлка……………………....…………………………………....………………70 Ольга Головизина. В Рождество…..…………………………………………………………………….………70 Поэзия Сергей Шилкин. Нефертити………………………………………………………………...……..…....……….71 Никита Брагин. «...ни памяти, ни сердцу, ни уму...»…………………………………………………...…….…72 Сергей Чепров. Увы! Не в каждой – жемчуга……………...……………………………………………………73 Татьяна Михайлова. Горсть тепла для хороших людей……………………………………………....…….…74 Лев Рябчиков. «...Туманов белая волна...»………………………………………….…………………...………75 Николай Ерёмин. Из новых стихов (2017)………………...….……..……………….…………..…..………….76 Игорь Егоров. «И природа щедра на молчанье...»……………………………………………………….……..77 Сергей Ильговский. Из разного…………………………………………...……………………………………78 Борис Фроенченко. «Мы – дети у Природы в колыбели»…………………………………………...…………79 Марк Полыковский. «И запах юности уже не возвратится...»………………….………………………………80 По эзи я Д онб асс а Александр Рак, Владимир Предатько…………………………………………….……………………………81 Василий Толстоус, Константин Коваль…………………………….………………………………..…………82 Сергей Кривонос, Иван Нечипорук…………………………….………………………………………………83 Сатира и юмор Константин Емельянов. Морщинин и другие. Московская быль (продолжение, начало в №5/63/2017)………….…84 Тв орч ес ки й с о ве т жу р нал а ……………………………………………………………………………...….88 __________________________________________________________________________________ Подведены итоги обсуждения, в том числе в сети Интернет, кандидатур на всероссийскую литературную премию «Левша» им. Н. С. Лескова за 2017 год, присуждаемую всероссийским ордена Г. Р. Державина художественно-литературным и публицистическим журналом «Приокские зори» за лучшие публикации текущего года. Лауреатами названы: в жанре прозы — Виталий Кузнецов (г. Северомуйск, Бурятия); в жанре поэзии — Валерий Кулешов (г. Щекино, Тульская обл.); в жанре литературной публицистики — Ольга и Наталья Артемовы (пос. Медвенка, Курская обл.); в жанре литературоведения — Владимир Трусов (г. Мончегорск, Мурманская обл.). Поздравляем лауреатов и желаем дальнейших успехов в творчестве и в развитии отечественного литературного процесса! Редакция журнала «Приокские зори», 2017. 2

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Литературе так же нужны талантливые читатели, как и талантливые писатели. Самуил Яковлевич Маршак  … самая лучшая критика – это письма читателей. Валентин Распутин   Жемчужины моей души Осень – удивительное время... Любой человек в эту пору становится поэтом. От музыки листопада в душе начинают петь соловьи и... рождаются стихи. Кто-то записывает свои песни, а у кого-то так они и остаются в сердце. Осень – время итогов, и время поисков, новых творческих взлётов! Нынешняя осень не исключение, но она не просто золотая, а необыкновенная! Почему? Потому что юбилейная для журнала! Итоги своего десятилетия, конечно, будет подводить учредитель и главный редактор, его творческая команда, авторы, читатели, которые на протяжении всего этого времени были объединены общим духом любви к природе и человеку. Я же стала постоянным читателем совсем недавно, чуть больше года, но впечатление о журнале очень яркое. Отзывы о стихотворениях Вадима Лаврищева, Леонида Фролова, Владимира Селянкина, о рассказах Михаила Смирнова были опубликованы, захватила меня в свой сладкий плен и солнечная поэзия Крыма! Это были произведения – звёзды, которые вспыхнули в душе мгновенно, и мне хотелось, что бы свет от них сразу вернулся к этим талантливым авторам. Но в последних выпусках журнала были и произведения, я их называю «жемчужные творения», которые бережно храню в музее своей души. Нет-нет да достаю оттуда, перечитываю. Задумалась, почему же они превратились в духовные драгоценности? Если говорить о произведениях малой прозы, то одна из отгадок, наверное, в том, что в заключительной части сочинения философская мысль писателя должна стать его новым открытием, «крылатой фразой», поэтому жемчужиной для меня стал рассказ Алексея Курганова «Булыжник на обочине» (№5, 2016 г.). А мысль Владимира Монахова из эссе «Мой писчий дух за словом»: «...там, где вначале было Слово, его шепчет на ухо Богу всегда только Поэт», – совершила революцию в моём сознании. Передо мной сейчас на столе четыре жемчужины, которые на протяжении года доставала не раз из своего «музея». Это стихи Александра Конопли (№4, 2016 г.). Жемчужины слегка золотистого цвета, потому что в них запахи тёплого хлебушка, и в берёзке «с густою, длинною косой», и «в абрикосовом спелом варенье», и даже где «...жабы квакали от скуки» – повсюду звучит этот родной запах. О его поэтическом творчестве можно сказать: «Высокая поэзия в земном». Читала ваши рассказы, Александр, но, по моему мнению, так пишут многие, а в поэзии вы неповторимы. Фамилия автора говорит о многом, она несёт в себе код всей его родословной. Не надо никакого генеалогического древа рисовать, ясно и так, что Былинин – это поэт, и дар у Константина Былинина от его предков, певцов-сказителей. Есть в музее моём ожерелье из его стихов (№4, 2016 г.), они под переливы гуслей льются и парят не только над горами Южного Урала, но и над всей Россией. Произведения о войне – жемчужины чёрного цвета. Их тоже в моём музее четыре. В сильнейшем потрясении была от прочтения «Колыбельной» Натальи Елизаровой (№6, 2016 г.). Трагедию героини я пережила как собственную и вместе с ней навсегда «провалилась в тягучую и бесконечную ночь». Рассказ Сергея Тарана «Проверка» (№5, 2016 г.), стихотворение Екатерины Ромащук «Остановите землю...» (№3, 2017 г.) – это «Крик души» не только Анны Маяковой (№1, 2017 г.), но и всех ЧЕЛОВЕЧНЫХ людей. Жемчужина с алым отливом – стихотворение Виктора Батраченко «Я стану у лосося на пути». Автор, рыбак-охотник, готовый просить прощения у Природы за великий грех перед ней, заставляет вновь задуматься о потребительском отношении человека к окружающей его красоте. От дождя стало серебристо-синеватым жемчужное стихотворение Константина Емельянова «...У поэта не хватает солнца...» (№6, 2016 г.). Этот шедевр считаю одним из лучших стихотворений о поэте. Любуюсь осенним пейзажем за окном... Самое время сейчас для перламутровой жемчужины Павла Рославского: Осень – мечта, подобно ноктюрну, Символ поэта, символ стараний – Сложной палитрой скрыла восток, Бросила нас, закрыла врата. Только поэт достанет из урны Выцветший, смятый лист пожеланий, Мягко расправит, что твой платок, И превратит бумагу в кота. Елена ЗЯБЛОВА, Усолье-Сибирское, Иркутская обл. 3

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Я не согласен ни с одним словом, которое вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить. Вольтер    Валерий КИРИЧЕНКО г. Ангарск, Иркутская обл. Заместитель главного редактора журнала «Северо-Муйские огни» по литературной критике. Член редакционного совета альманаха «Новый Енисейский литератор» (Красноярск). Лауреат Канадской литературной премии имени Эрнеста Хемингуэя (Торонто, 2015). Лауреат Третьего международного поэтического конкурса «Звезда полей – 2012» имени Николая Рубцова (Москва). Руководитель Ангарской городской авторской литературной студии «ГАЛС». Автор книг: «Юность ещё впереди» (Иркутск, 2015), «Апрельские метели» и «Время Валентина Распутина» (Иркутск, 2016), «Эпоха Александра Вампилова» (Иркутск, 2017). Член Союза журналистов России (СССР) с 1972 года. К 8 0 - л ет и ю д р ам а тург а Ч е т ы р е р е ж и с с у р ы п о В а м п и л ов у Театральные заметки Явление 1. Стечение талантов По ранним рассказам Вампилова «До чего же трудно бывает написать первую фразу, после которой всё должно начаться», – признавался писатель-диссидент Абрам Терц в повести «Любимов» более полувека назад. Так и у меня на этот раз. Спектакль «Стечение обстоятельств» по ранним рассказам Александра Вампилова я посмотрел в городском Дворце культуры «Нефтехимик» месяц назад, но, чтобы взяться за перо и чистый лист бумаги, чего-то не хватало. Наверно, творческого вдохновения или, скорее, недостающих аргументов для анализа. Но ведь «Радио России» постоянно твердит в эфире: «Всему своё время!». И оно, это время, пришло. Да не когда-нибудь, а именно 27 марта – во Всемирный день театра. Как не верить после этого, что рукой человеколюбивого театрального критика верховодит Всевышний? День и час этот никогда не приходит случайно. Кто брал в добрые руки мою первую книгу литературной критики «Время Валентина Распутина», тот знает, как она читается легко, свободно, искренне. Теперь, видно, настало время для книги театральной критики. И зачином для неё пусть будут искренние строки о молодых и талантливых самодеятельных театральных актёрах из ангарского «Чудака». Руководит этим камерным народным театром уже опытный и продвинутый режиссёр Александр Говорин – воспитанник своего предшественника Леонида Беспрозванного. Беспрозванный ныне – классик ангарской народной театральной сцены, режиссёр, признанный в России ещё при жизни. Но у нас ведь как бывает: бриллиант, который вот здесь, рядом, мы не видим, а глаза устремляем на столичных светил. В мои молодые годы я, как въедливый, скрупулёзный журналист, признавал Леонида Беспрозванного как неординарного писателя, но меня тогда совершенно не интересовали его театральные изыски. Что это: снобизм? Нет. Просто было время строительства грандиозных пусковых комплексов нефтехимии в Ангарске. Я всецело поглощался ежедневными тропами по строительным площадкам промышленности, жилья и соцкультбыта: в каждый номер газеты нужна полоса живой и интересной корреспонденции. Так что не до театра! А тут ещё и молодость как у героев Вампилова. Ведь он писал именно о нас, своих сверстниках. Тем более, что я тогда не «дотягивал» на целую пятилетку до возраста Вампилова. К чему эти, вроде бы личные, подробности? Не торопитесь! Ведь в переполненном театральном зале на несколько сотен персон сидят как минимум наполовину наши с Вампиловым сверстники. Занавеса никакого нет. На заднике сцены – огромный и реалистичный пейзаж вечернего заката. Вдаль уходит крутой поворот почти осязаемого зрителем рельсового пути, усыпанного по обочине крупным синим щебнем. Синим, потому что так видит его одарённый Всевышним театральный художник-постановщик Вячеслав Прошин. Глаз от такой одухотворённой и объёмной живописной декорации никак не оторвать – до чего же талантливо! На переднем плане – у станционного вокзала и тамбура заднего вагона – сидят шестеро юношей и, не обращая внимания на ещё не угомонившегося зрителя, «набренькивают» на гитаре, потихоньку общаются между собой, непринужденно жестикулируя, и напевают под гитару ностальгические для нас песни. Из тамбура вагона выскакивают ещё трое юношей, где-то рядом плавно рокочет перестук колёсных пар идущего поезда, и мы только сейчас понимаем, что спектакль, оказывается, уже давно начался. Опомнившийся зал словно издаёт еле ощутимый сердечный вздох и, затаив дыхание, устремляет сотни пар удивлённых глаз на авансцену. Вот так, совершенно неожиданным постановочным решением, режиссёр Александр Говорин завладевает трепетным вниманием зрителя. И это тебе не напёрсточная игра, а профессионально зрелая неординарная находка как сценариста и как мастера сценической ремарки. 4

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Одна за другой разворачиваются на театральных подмостках захватывающие по сюжету сцены из ранних рассказов Вампилова «Страсть», «Девичья память», «Свидание», «Глупость», «Ревность», «Конец романа», «Успех», «Станция Тайшет». Я смотрю и почти не верю своим глазам: да это же не самодеятельные, а без пяти минут – актёры театра и кино! Вот тебе и Ангарск: город-самородок во всех сферах искусства! Город песни и танца, музыки и цирка, город писателей и журналистов, актёров и спортсменов, город художников, театралов, мастеров прикладного творчества. Город талантливых врачей, учителей, продвинутых рабочих и инженеров, военных и полиции. И каждый – герой уже написанных или ещё не написанных произведений, прототип вампиловских книг и спектаклей. Вот актёр Павел Мазуренко. Я не знаю, кто он в реальной сфере занятости, но на сцене – великолепный мастер перевоплощений, художник сценического образа, точный профессионал броских жестикуляций, взгляда, архитектор движений рук и тела, мастер хорошо поставленной сценической речи и актёрского голоса. Будь моя воля – я бы уже сегодня отправил его не поездом, а сверхзвуковым лайнером в театр Олега Табакова или во МХАТ, а то и на киноплощадку Никиты Михалкова. Ну настоящий талант! А теперь несколько моментов о режиссуре. То, что весь песенный «кордебалет» в спектакле не совсем стройный, вялый и «не выдаёт» известную мелодичность песен прошлых лет нашей молодости, очевидно. На репетициях, скорее всего, не прослушивались записи песен вампиловской юности. В то же время приятно удивило смелое для ангарской сцены режиссёрское решение Александра Говорина искусно вживлять в сюжет постановки авторский текст Вампилова непосредственно в канву диалогов и монологов самих героев. В целом же, если я не ошибаюсь, Александр Говорин в какой-то мере находится под влиянием режиссёрской методики Леонида Беспрозванного. Но мэтр ангарской сцены был режиссёром двадцатого века, а Александр Говорин – режиссёр века двадцать первого. Прежние методы, какими бы они ни были «правильными», современный молодёжный театр в стилистике Вампилова не продвинут. Наступили совершенно новые времена! И в лирическую драматургию ранних рассказов Вампилова, как это ни покажется революционным, вполне можно включить хотя бы элементы современного необалета Мориса Бежара в Лозанне. А что: рискнём, режиссёр Александр Говорин? Тогда и не будет порой затянувшегося сидения талантов почти на рельсах у железнодорожного полустанка. Но ровно через месяц, 28 апреля, народный театр «Чудак» впервые за несколько десятилетий показал свой спектакль в другом престижном Дворце культуры Ангарска – в «Современнике». Здесь, как правило, выступают столичные артисты театра и кино – знаменитости престижных телеканалов. Экзамен, как говорится, не из лёгких. И всё же «намоленный» театральный зал почти полон. Ценители сценического искусства встречают молодых актёров-земляков очень тепло, доброжелательно и сопровождают каждую картину спектакля искренними рукоплесканиями. На новой театральной площадке вдруг неожиданно раскрывается ещё более серьёзный талант Анастасии Михайлик, Евгения Семёнова, Влада Разумеенко и Максима Прокошева. Однако, что касается Максима, то моё внимание останавливается на той же проблеме с голосом, что и у Влада Удинцева: им нужен репетитор – педагог по возрастной речи. Хотя, может, и всему своё время: актёры мужают. Вон какие великолепные баритональные оттенки уже «выдаёт» Владислав Разумеенко. И слава Богу! Очень удачной, совершенно иной на этот раз, оказалась постановочная находка финальной сцены спектакля. Влад Удинцев, неожиданно остепенившийся, уже не «верещит» «Росинант!» и не запрыгивает последним из актёров на подножку тамбура вагона, а устраивается на привокзальную скамейку и недурно напевает под собственный гитарный аккомпанемент трогательную бардовскую лирику. И мы понимаем: это сам Вампилов в вечерних сумерках прощается с нами – каждый раз новым и новым зрителем. Явление 2. Час покаяния О спектакле «Прошлым летом в Чулимске» Вслед за народным театром «Чудак» вторым открытием для меня стал народный театр «Факел». Мало того, он оказался в получасе ходьбы от дома. Рослый и уже вполне сформировавшийся юноша молодым тигром перемахивает через высокое ограждение крыльца театра, а затем профессиональными жестами и закулисной мимикой через оконное стекло общается с актрисой. До начала спектакля ещё битый час, я с нескрываемым любопытством наблюдаю за светловолосым парнишкой и не выдерживаю – подзываю к себе для знакомства. Симпатичный, с открытой улыбкой и южнорусскими глазами, Никита Шаманов охотно представляется, оставляет за собой мимолётную ремарку, что он, мол, «вообще-то человек серьёзный» – и между нами вспыхивает доверительно тёплая аура. Оказывается, он всего лишь семиклассник! Однако в народном театре Никита не новичок и уже задействован в массовке спектакля «Прошлым летом в Чулимске». Я в этом камерном театре впервые. Юноша охотно провожает меня к месту предстоящего лицедейства. В свои семьдесят пять, «молодой и красивый», я еле взбираюсь на высоко поднятый над полом «греческого» амфитеатра первый ряд и уютно устраиваюсь, достав ручку и блокнот. Однако ручка, словно ожив, вдруг совершает виртуозную дугу и улетает под многоярусные зрительские подмостки! Словно хрустальная рюмка «на счастье» для молодожёнов. Я достаю запасную ручку – и 5

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год случай, впервые произошедший в моей практике, воспринимаю как судьбоносный счастливый знак покаяния – театр «Факел» теперь и мой виртуальный дом. Писательская же ручка – будто монета, брошенная в реку, чтобы возвращаться на берега. Никакого занавеса: теперь это новое веяние в практике театра. Основные актёры застыли в неподвижных позах. Декорации искусственных камышей между столиками у веранды чайной таёжного посёлка – словно «подводные лодки в степях Украины», как говаривал когда-то мой дед Евтихий. И вдруг всё оживает. Кроме таёжника Еремеева, который продолжает «спать» на скамье в чайной; Еремеева, «вынырнувшего» из тайги в надежде хоть ныне оформить давно запоздалую пенсию. Бывалый актёр Анатолий Процик (Еремеев) играет непринуждённо и мастерски. Создаётся впечатление невероятно реального образа, будто никогда не выходящего из своих театральных ролей. И одежда, и обувь, и жесты, и мимика – всё настоящее, «чулимское», как и речь, размеренный характер, серьёзность охотника. Театральным почерком схож с ним Дергачёв, охотник в исполнении самого режиссёра спектакля Александра Кононова – заслуженного работника культуры России. Процик и Кононов на сцене – два сапога пара, настоящие театральные профессионалы. Их эмоции – показатель истинного таланта, чувственного темперамента. Сценический подиум – их родная стихия, второй дом. А для Александра Кононова – может быть, и главный. При нашем первом знакомстве Кононов поражает меня такой теплотой и открытостью, непосредственностью и скромностью, что первое знакомство с руководителем народного театра «Чудак» Александром Говориным мне кажется теперь полной противоположностью: Говорин, на мой взгляд, «небожитель» реальных отношений, будто он коронованный служитель Мельпомены. Не знаю, возможно, будущие встречи и изменят наши отношения, но я его «взгляд сверху» обнаружил и к зрителю. И всё же несколько слов об актёрах. Валентина – центральный персонаж спектакля. Карина Кацура ещё недавно была премилой девчушкой с веером заплетённых косичек, а теперь она – признанная актриса театра «Факел». Именно вокруг её героини в виртуальном Чулимске вращается вся эмоциональная тусовка. На девушке, ещё не целованной до восемнадцати лет, все мужчины хотят жениться, но она втихомолку и по-настоящему влюблена в женатого следователя Шаманова (парнишка Никита Шаманов здесь ни при чём, он просто однофамилец героя пьесы, что тоже, надо сказать, знаково для будущего актёра). На донышке «греческого» театрального «аквариума» камерного театра Карина в приглушённом свете рампы создаёт флегматичный, а порой и меланхолический, образ девушки-официантки, якобы только и озабоченной каждый раз ремонтом выламываемого посетителями штакетника в палисаднике. Лейтмотив этой назойливой вампиловской мизансцены в чайной говорит о культурно-нравственном падении чулимчан на фоне, казалось бы, несущественного бытового момента. Но Валентина с удивительной настойчивостью преподаёт землякам-таёжникам образец духовной цельности коренной сибирячки в надежде на перевоспитание сверстников: чинит и чинит палисадник, а по сути – нравственное сознание не только чулимчан, но и зрителя. Следователь Шаманов (Николай Казаков), молодой женатый мужчина, серьёзный и привлекательный, получающий как снег на голову признание Валентины в любви, вдруг отвечает на её искренние чувства и пытается освободиться от любовных связей с незамужней сверстницей Зинаидой (Инна Черниговская). Однако Пашка (Глеб Цинкер), приехавший в таёжный посёлок погостить у матери – буфетчицы чайной (Людмила Процик) – давно влюблён в Валентину и угрожает следователю применить силу. Между столиками чайной в летнем Чулимске разыгрывается нешуточный драматический конфликт вплоть до стрельбы из пистолета. Однако режиссёр Александр Кононов вкладывает и в руки отца Валентины – Помигалова (Валерий Лищук) дробовик для семейной разборки. Я сижу в первом ряду амфитеатра – и у меня, грешным делом, вспыхивает мысль: а вдруг у Пашки пистолет настоящий (откуда знать зрителю, проверяется ли перед спектаклем бутафорский реквизит?). Сегодня Глеб Цинкер, Николай Казаков и Валерий Лищук адекватны, а когда-нибудь им на смену придут другие актёры. И не возникнет ли у кого-нибудь психическое желание подменить оружие и пальнуть в коллегу по сцене или по зрителю? Спектакль ведь не кино, у режиссёра Александра Кононова нет обслуживающего штата, как в профессиональном театре. Конечно, драматизм режиссуры держит зрителя в тонусе и не даёт вниманию к происходящему на сцене расслабиться. Это закон развития театрального сюжета и фабулы. И всё же! Я с нескрываемыми эмоциями слежу за актёрами, вроде бы ещё не профессиональными, но на самом деле играющими так мастерски в условиях ограниченной театральной площадки, что зрительские опасения тут же улетают в небытие. Актёрский накал Николая Казакова, Ирины Черниговской и Глеба Цинкера настолько правдив и реалистичен, что их эмоции в разработке сценических образов – как на ладони! Никакой театрализованной фальши. Всё естественно и жизненно – в голосе, мимике, жестикуляциях, даже в напряжении мышц на лице и желваков. Великолепная тройка! Особенно Николай Казаков. А вот Валерий Лищук, на мой взгляд, играет несколько скованно, по-сельски. Он, думаю, выпадает из единства режиссёрской проработки всего ансамбля сценических образов драмы. По характеру движений, заторможенности жестикуляций и речевой медлительности выпадает и из сибирского колорита образов (нет таёжного акцента). Лищук-Помигалов больше походит не на 6

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год сибиряка, а на жителя южнорусской деревни – доброго и неторопливого воронежского, липецкого или курского крестьянина. Даже одежда у него не времён вампиловского героя, а комбинезон сегодняшнего вахтенного северянина. У аптекарши Зины Кашкиной (Инна Черниговская) целый ряд пуговиц на платье на всю длину спины тоже несколько удивляет: вряд ли в те годы был такой покрой платья у молодой женщины из тайги. Там надо было работать, «пахать» с утра до вечера, кем бы ты ни был. Но это на мой взгляд, а вот художнику спектакля Александре Барсуковой, наверно, виднее. – А что тут удивляться? – говорит актёр Николай Казаков. – У кого что есть дома, то и надеваем. Нам даже реквизит приходится пополнять из собственных средств. Народный театр он и есть народный. Если добрый зритель не бросит в общую нашу шапку «лишнюю» купюру, нам и стол в чайной нечем будет хотя бы слегка накрыть по-вампиловски, согласно его ремаркам. Но всё-таки вернёмся к актёрам спектакля. Инна Черниговская – вполне сложившаяся актриса с собственной концепцией поведения на сцене. У неё ясная речевая стилистика, выверенные до мельчайших деталей жестикуляция и мимика, чёткое образное мышление в социальной нише таёжного посёлка, корректные нравственные повороты в борьбе за собственную судьбу. Ещё молодая женщина, она всё же способна отступить перед юностью: соперница Валентина пленяет её цельностью натуры и нравственного начала. В какой-то мере, мне кажется, это равнозначно образу главной героини из кинофильма режиссёра Василия Шукшина «У озера»: образа, мастерски исполненного актрисой Натальей Белохвостиковой. Что касается Людмилы Процик (в пьесе – буфетчица Хороших), то она играет свою роль по выверенным и хорошо накатанным театральным рельсам, но всё-таки на сцене простенькую домашнюю причёску ей следовало бы поменять на иной стиль. А вот франт бухгалтер Мечеткин (актёр Игорь Пашков) – полная противоположность буфетчице. С виду это высокомерный и бескомпромиссный молодой бюрократ райздравотдела, однако в душе у зрителя – милашка, любящий плотненько поесть. В рот летят котлеты и гарниры, кефир и торт, что создаёт такие доверительные мизансцены, будто актёр преднамеренно подыгрывает зрителю. Подобная позиция актёра всегда опасна для профессионального становления, и Игорю Пашкову в этом риске надо быть начеку – не переигрывать в угоду зрителю, потому как зритель может быть разным. Никита Шаманов (в спектакле – бесшабашный участник массовок, а затем – строгий милиционер) сегодня пока ещё школьник. И если он выбирает свою будущую профессию актёра обдуманно, должен ясно понимать: хлеб артиста совсем не сладок – гением театральных подмостков дано быть не каждому. Это иногда и долгое отсутствие ролей по прихоти режиссёров театра и кино (а следовательно – бесхлебица), это и жёсткое противостояние коллег по сцене в борьбе за профессиональное первенство, это и банальные подлости, характерные для любых творческих коллективов. Но отчаиваться не надо (то же самое происходит в производственных коллективах). И потому идти в жизни всегда нужно до победы. Избравшему стезю артиста важно освоить не только все тонкости современного театра, но и историю театра вообще, его специфику и «подводные» камни. Ведь Карл Маркс и Фридрих Энгельс, а тем более – Ленин, предупреждали: жизнь – это борьба, борьба среди людей и в окружающем нас мире. Природа с виду так прекрасна и удивительна, а на деле – коварна и беспощадна. Но настоящий актёр просто обязан быть несгибаемым поборником прекрасного. Как и врач, журналист, писатель – навсегда и без остатка, словно лётчик или моряк! Призвание предавать нельзя никогда. А теперь, как ни странно, о музыке в спектакле. Уж очень она бедна! И при чём тут «какой-то там» композитор Шнитке? У нас своих полно! Вот сидит, например, жестоко обманутая в девичьей жизни Пашкой Валентина на скамейке в чайной и молчит с поникшей головой под приглушенным светом рампы. Мы можем только догадываться об обуревающих ею чувствах. Ну почему не сопроводить эту мизансцену музыкальным отрывком из Георгия Свиридова «Метель» по одноимённой драме Пушкина или сентиментальной музыкой из кинофильма «Мой нежный и ласковый зверь»? При чём тут Альфред Шнитке? Вампиловские герои его тогда и в помине не знали. А вот Георгия Свиридова – да. Постановщику спектакля и музыкальному оформителю должно это знать. Свет рампы в камерном помещении театра чрезвычайно важен. Если аппаратура установлена так, что свет слепит глаза зрителям, это недопустимо. Ведь зрителям приходится отворачиваться от рампы или глаза прикрывать афишками спектакля, обрывками газет. И всё же присутствовавший на спектакле актёр народного театра «Чудак» Влад Удинцев о постановке отозвался с восхищением, заявив: «Я специально устроился на этот раз на театральном заднике, чтобы понаблюдать за актёрами «со спины», перенять от них для себя что-то новое, необычное. И в конце концов получил истинное наслаждение: коллеги по творческому цеху играли великолепно». С такой оценкой спектакля «Прошлым летом в Чулимске» я совершенно охотно должен согласиться и пожелать «Заслуженному коллективу народного творчества Российской Федерации» (театру «Факел») как можно быстрее выйти на большую сцену Ангарска, а не ютиться в репетиционной. Относительно же режиссёра Александра Кононова – заслуженного работника культуры России – хотелось бы хоть на краешек уха намекнуть, чтобы он вернул на театральные подмостки своего бывшего воспитанника Андрея Трусова. В должности недавнего начальника управления по культуре городского округа Андрей прошёл такую «школу жизни», что ни один спектакль с нею не сравним! 7

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год – А что: я и впрямь охотно бы согласился вернуться на театральные подмостки, – заявил мне Андрей. – Театр – это навсегда, Александр Кононов – навсегда тоже. Что ж: в добрый путь на большую сцену! Каждому из нас – на свою. Потому как час покаяния позади. И не только у героев вампиловской пьесы. Явление 3. Полустанки юности О спектакле «Старший сын» Третье воскресенье мая нежданно-негаданно подарило мне тихую радость – радость живой встречи с пьесой драматурга Александра Вампилова «Старший сын». Актовый зал Дворца творчества детей и молодёжи Ангарска вдруг бурей наполнился зрителями в самые последние минуты перед спектаклем. Юность ещё клокотала эмоциями уходящего дня, а молодая женщина, устроившаяся впереди меня в кресле, уже требовательно хлопала в ладоши. «Куда спешит? – подумал я. – Ведь ещё только минута! Театр не шлифовальный станок». Но свет в зале погас, рампа осветила декорации и на авансцену в приглушённом мерцании отблесков вышел режиссёр – постановщик спектакля Тагир Хамитов. Мы впервые встретились с ним полчаса назад. Хозяин предстоящего театрального действа принял меня за приезжего журналиста. Вспомнив об этом, я улыбнулся и зааплодировал. Зал благодарно поддержал уважение к режиссёру. Тагир ответил кивком, наклонился над стоявшим посреди сцены стулом, снял с него пиджак с орденскими лентами фронтовика и объявил зрителям, что премьеру спектакля он посвящает своему отцу. Было это трогательно и искренне: зал с пониманием аплодировал. На авансцене сменился антураж, послышался скрежет колёсных пар электрички, на полустанок выбежали две подружки, за ними – с шумом двое парней с гитарой. Ну, а дальше – всё как в пьесе у Вампилова. Девчонки показали парням «от ворот – поворот», электричка ушла, два студента остались на перроне «с носом», ночевать негде, холод собачий, а следующая электричка – только утром! Но голь, как говорится, на выдумки хитра. В поисках ночлега парни вваливаются в квартиру с освещёнными окнами, и чтобы прохладной ночью вновь не оказаться на дворе, они совершенно случайно, по стечению обстоятельств, сочиняют легенду, что один из них якобы затерявшийся в жизни сын хозяина квартиры. Так завязывается оригинальный для вампиловского времени сюжет пьесы. В молодёжной театральной студии «Родничок» – актёры разновозрастные. Например, роль Соседа в эпизодах играет далеко не «родничок» Сергей Бондарев. Играет естественно для пожилого героя пьесы, достоверно, без фальши, без наигранности, как будто и в самом деле «человек с дачи». Образ Сарафанова тепло и ненавязчиво возникает и проходит в течение всего спектакля в исполнении Олега Пешкова. Он – якобы отец «новоявленного» старшего сына. Я сравниваю Олега Пешкова с Евгением Леоновым из одноимённого кинофильма «Старший сын» – и у меня создаётся очень и очень определённое впечатление, далеко не в пользу Леонова. А в чём, собственно, здесь проблема? Да парадокс заключается в том, что при изумительной игре Евгения Леонова, но лысого и неповоротливого, которому ещё, по вампиловскому тексту, предстоит жениться, я предпочитаю Олега Пешкова – более молодого, в какой-то мере даже импозантного, более совместимого психологически с чудом явившимся отпрыском давно забытой, послефронтовой, победной любви сорок пятого. И хоть ты тут заслуженный – перезаслуженный артист России, мне, как кинозрителю, в серьёзном сценарии как-то не хочется смотреть на Винни-Пуха со стариковской пеной у рта и неповоротливостью языка. По-моему, Сарафанов в «Старшем сыне» – не для Леонова. А вот для Олега Пешкова эта роль на сцене – в самый раз! Наш, доморощенный, актёр создаёт образ своего героя «на сто процентов» адекватно. Здесь Тагир Хамитов как режиссёр не ошибся нисколечко. И ещё одна параллель. В спектакле перед нами Сильва – исключительно родной современник ангарский актёр Максим Клиновицкий. Где успел этот юноша «нахвататься» обворожительной мимики, «подвешенности» языка (молодёжного сленга), тусовочных жестикуляций – в то же время серьёзных и экономных – просто диву даёшься! Ну замечательный актёр! И мне после спектакля на ангарской сцене совсем не хочется смотреть сорокалетнего «студента» Михаила Боярского. Всему своё время – пора мушкетёра с подвесками королевы давно позади. Сильва здесь, на мой взгляд, – не для Боярского. А вот Николай Караченцов (студент Бусыгин) – да! В кино самый подходящий артист для заглавной вампиловской роли. Однако ангарский Бусыгин (актёр Максим Мараев) мне тоже приятен и по-своему привлекателен не только как для городской, но и для региональной сцены. Не буду вдаваться в сценические детали – Максим Мараев роль «ведёт» на подмостках достойно. Его работа актёра над собой предвосхищена даже элементарным требованием, изложенным в системе К. С. Станиславского: Максим не играет на сцене, он на ней живёт, проживает вверенный ему образ. И всё же я в паре с Максимом Клиновицким вижу больше Павла Шинкаренко, а не Максима Мараева: Мараев несколько психологически зажат. Во всяком случае, мне так показалось. А Павел Шинкаренко, ежедневно наезжающий из посёлка Мегет на репетиции – в Ангарск! – уже прошёл несколько отборочных туров на кафедре актёрского мастерства в Высшем театральном училище имени М. Щепкина в Москве. Дай Бог ему удачи и заслуженного признания. 8

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Несколько грубовато играет роль Нины в спектакле Екатерина Войтова. Всё вроде бы хорошо и по-вампиловски соответствует ремаркам, но в тонких деталях сестринской требовательности не достаёт, на мой взгляд, именно доброты. Я имею в виду созданный ею образ в первом действии спектакля. Зато Екатерина Щербакова, актриса, исполняющая роль Наташи Макарской, на сцене – «самэ то!», как заметили зрители в кулуарах антракта. В антракте и я искренне и от души пожал руку актёру Вячеславу Кузнецову (в пьесе – младшему сыну Сарафанова – Васеньке). Вячеслав даже в эпатажных сценах, не предусмотренных Вампиловым, смотрится премило и естественно – Васенька у себя дома! И этим всё сказано. Потому что если таланта нет – простые вещи не сыграешь. А у Вячеслава Кузнецова – талант вот он, на виду! Он – уже сегодня актёр будущего. А теперь о самом главном – о ноу-хау Тагира Хамитова. В премьерный спектакль по пьесе Александра Вампилова «Старший сын» он вводит собственный моноспектакль «Разговор с отцом». Ничего этого у Вампилова нет. И пьеса драматурга очень даже далека от фронтовой темы, а точнее – её там нет, кроме упоминания сорок пятого, когда якобы была первая послефронтовая любовь Сарафанова. Но Тагир Хамитов использует театральную метафору к основному спектаклю – отцовский пиджак с орденскими лентами – и на этом посыле внедряет в действующие лица собственный сценический персонаж. Перед началом спектакля личное театрализованное предисловие режиссёра вполне уместно и вызывает одобрение зрителя. Однако затем, несмотря на очень профессиональные моносцены, насильно и не к месту втиснутые в канву основного спектакля, они воспринимаются сущим аппендицитом. У Вампилова тема и идея пьесы свои – позитивные, молодёжные, современные, у Тагира Хамитова собственные – ностальгические, минорные, вчерашние. И этот искусственно созданный режиссёром – постановщиком сценический диссонанс разрушает восприятие спектакля зрителем, вносит в ауру театрального действа разлад, мешает самим актёрам находиться каждому в своём сценическом образе, пытаясь «угодить» режиссёру. Такие «эксперименты», на мой взгляд, совершенно недопустимы. Хочешь ты создать собственный моноспектакль, как это великолепно делает Евгений Гришковец, – делай, ради Бога, но вне пьесы Вампилова или в рамках театральных постановок «Завтра была война», «А зори здесь тихие», «В списках не значился» по сценариям Бориса Васильева. Здесь же, в спектакле «Старший сын», это воспринимается нонсенсом, чужеродным явлением в инсценировке, атавизмом режиссуры, далёким от вампиловских полустанков юности. Я в л е н и е 4 . Г р а н и ц ы д р а м ы В а м п и л ов а О спектакле «Прощание в июне» Превосходный театральный зал Дворца культуры «Нефтехимик» с бордовыми креслами партера, амфитеатра, ложей и балкона общей вместимостью на восемьсот мест 26 апреля был настолько переполнен, что пришлось везде приставлять венские стулья. Так огромен интерес у ангарчан к творчеству драматурга. Казалось, что вместе с профессиональными актёрами из Иркутского академического драматического театра имени Н. П. Охлопкова к нам в город приехал сам Вампилов! Откуда такой неиссякаемый и всё возрастающий интерес? Он кроется, на мой взгляд, прежде всего в возрасте персонажей – ровесников совсем молодого тогда драматурга. И когда в первые же минуты спектакля «Прощание в июне» на авансцену гурьбой выбегают красивые и жизнерадостные актёры студенческой поры, расставляя на поляне цветущего сада всё, что необходимо для пиршества по поводу окончания очередного курса на геологическом факультете университета, так и хочется воскликнуть: «Здравствуй и моя незабвенная молодость! Здравствуй, дорогой мне филологический факультет вампиловских времён!». Иркутский государственный университет имени А. А. Жданова мы заканчивали почти одновременно, университет классический. Юность привлекает всегда. Как и детство. Но именно с юностью гармонируют восхитительные мобильные декорации цветущего сада, заполонившие сцену дворца. Их по оригинальным авторским эскизам художников-декораторов Л. В. Крайновой и С. А. Корневой мастерски изготовили А. М. Денисенко, А. С. Кушников и И. А. Макаров. Кажется, всё благоухает. Однако в этом благоухании в течение трёхчасового действа разворачиваются такие жизненные стечения обстоятельств, что мало не покажется. И хотя в подзаголовке пьесы значится жанр комедии, я с огромным для себя удовлетворением отмечаю, что режиссёр-постановщик (заслуженный артист России Геннадий Гущин) эту комедийную составляющую несколько приглушает. И правильно делает, деликатно «приземляя» вампиловские эмоции. Как бы ни был теперь вечен Александр Вампилов, временные особенности нашей жизни всегда будут «подправлять» драматурга на театральных подмостках. Потому что Вампилов – не колоритный Евгений Вахтангов и не глубокий Максим Горький в пьесе «На дне»: эпохи разные! Разные психологические и гражданские нюансы развития социума как фактора театра. Наблюдая из затемнённого зала за становлением светлого, честного и по-русски открытого образа Колесова (на сцене – Николай Стрельченко), поражаешься не только яркой креативности артиста, но и феномену цепкой молодой памяти: выучить наизусть невероятно значительный объём литературного текста в рамках диалога и монолога своей роли – это не каждому дано. А у него – ни одной запинки перед зрителем! Да всё так притягательно по стилистике речи, архитектуре жестикуляций, исключительно оправданной на тот или иной момент мимике. 9

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Дизайну одежды, совершенно адекватной литой фигуре актёра, не порадоваться невозможно: в течение спектакля Николай Стрельченко меняет такие костюмы несколько раз. Изменяется его жизненное амплуа и в студенчестве во взаимоотношениях с ректором. Репникова утончённо играет заслуженный артист России Яков Воронов, а дочь ректора – Таню – креативная артистка Кристина Разумова. Но цельность нравственного образа Колесова – центрального героя и персонажа спектакля – всегда остаётся неколебимой, неподкупной, лирически обворожительной. Эмоции Николая Стрельченко, как правило, соответствуют гормонам юности, но постановочный эффект, когда он голой ступнёй с силой пинает металлическое ведро на сцене, думаю, не совсем оправдан с точки зрения охраны здоровья артиста. И это не шутка: сегодня обошлось без травмы, завтра обошлось, а как «аукнется» для здоровья артиста в зрелые годы – неизвестно. И барабанные стуки другого актёра ладонями по пустому ведру на собственной голове – тоже. Поэтому подобные фортеля, сценические эпатажи, не обусловленные необходимостью, недопустимы и должны быть в рамках предела разумного. Да, впрочем, и ректору Репникову как персонажу не стоило залеплять лицо тортом, специально выключая для этого свет на сцене и в театральном зале. Совсем не смешно! Неужели так оправдана каждый раз глупая порча цивильного костюма профессору? Зачем комедийность пьесы, которая в спектакле присутствует и без этого, «разбавлять» никчёмной комичностью? Тем более что в вампиловском тексте её и нет. Это, так сказать, «редактура» фабулы пьесы режиссёром- постановщиком, «соавторство» с Вампиловым. Но остался ли доволен бы такой «правкой» сам Вампилов? Теперь я, наконец, понимаю, кто из обыкновенного молодого драматурга, а точнее – тогда ещё очеркиста Вампилова, сделал, делает и будет делать драматурга – гения: десятки российских и зарубежных режиссёров театра и кино! Вы скажете, я сам себе противоречу, то выступая за право «подправлять» драматурга, то «запрещая» вторгаться в вампиловские тексты. Подправлять нужно, но не по мелочам, как случай с тортом или вёдрами, а по-крупному. Вот, например, Вампилов в комедии «Прощание в июне» языком милиционера делает Колесову упрёк: «Причём нанёс телесные повреждения музыканту Шафранскому». И больше о Шафранском – ни слова! Однако режиссёр-постановщик спектакля Геннадий Гущин не только «дополняет» Вампилова, вводя персонаж Шафранского (его классно играет артист Глеб Ворошилов) в состав действующих лиц, но и глубоко развивает образ шантажёра и взяточника, пытающегося сорвать огромный по тем временам куш со студента, у которого в карманах «не ночевала» даже церковная мышь! Но «расшифрованный» Шафранский – это параллельный образ того ревизора, который когда-то упрятал в тюрьму на десять лет Золотуева только за то, что он, продавец мяса, пытался дать ему мизерную, а не умопомрачительную, взятку за крохотные излишки прибыли. Образ ревизора вытекает из монолога Золотуева, обращённого к студенту Колесову. И дальше идут мастерски придуманные постановщиком диалоги Шафранского с Колесовым и уже теперь не продавцом мяса, а цветоводом – любителем Золотуевым, ремарки Золотуева в контексте собственной судьбы, расплата – «взятка» Золотуева Шафранскому в счёт студента Колесова. И Шафранский пятьсот «тогдашних» рублей берёт! А вот ревизор, посадивший невинного человека за решётку, на этот раз не взял даже двадцать тысяч в обмен на признание, что «я, мол, сволочь – посадил человека ни за что». А разве сейчас не так? Разве режиссёр Геннадий Гущин не прав? Может, такое «дописывание» вампиловского текста режиссёром кому-то покажется спорным, но я всегда готов поддержать Геннадия Гущина: его «соавторство» придаёт спектаклю драматическую новизну, изюминку, вскрывает перед зрителем негативные нарывы в окружающем социуме, расширяет условные границы драмы Вампилова. И мне тогда не жаль, что режиссёры театра и кино превращают драматурга в гения. А правильно это или нет – вопрос сакральный и сакраментальный одновременно. На него нет и не может быть ответа. За Вампилова теперь решает сам зритель. Я – тоже. И поэтому ещё несколько слов о спектакле. Молодой артист Иван Гущин, несмотря на эпизодические роли, создаёт, не побоюсь заметить, художественный образ милиционера, притом правдивый и доверительный по отношению к зрителю. Что касается комедийной составляющей пьесы, то она очень удачно делегирована Гомыре: артист Алексей Орлов воплощает её с блеском! Тут уж, на мой взгляд, ни убавить – ни прибавить. Заслуженный артист России Николай Дубаков роль того самого цветовода-любителя Золотуева играет так тепло и проникновенно, так реалистически достоверно, что именно ему достаются в финале спектакля искренние и дружные аплодисменты благодарного зрителя. В целом спектакль «Прощание в июне», несмотря на некоторые недочёты, о чём замечено выше, – превосходный! Думаю, что губернаторская премия всей труппе спектакля была бы вполне заслуженной наградой. А потому – слово за министерством культуры региона. Вот только хотелось бы, чтобы это слово не утонуло в пыли зелёного сукна. Март – май, 2017  10

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Александр СУБЕТТО г. Санкт-Петербург Александр Иванович Субетто – доктор философских наук, доктор экономических наук, кандидат технических наук, профессор, Заслуженный деятель науки РФ, лауреат Премии Правительства РФ, лауреат всероссийской литературной премии им. Н. С. Лескова «Левша», президент Ноосферной общественной академии наук, вице-президент Петровской академии наук и искусств, Почётный профессор Новгородского государственного университета им. Ярослава Мудрого. Полковник Космических войск СССР (в отставке). У м оз а м е щ е н и е Рефлексия на новый роман Алексея Яшина, или Отражение капиталогенной антропологической катастрофы и предстоящие «роды действительного разума» Известный современный учёный, дважды доктор наук и дважды профессор, Заслуженный деятель науки РФ и не менее известный писатель, главный редактор всероссийского литературного журнала «Приокские зори» Алексей Афанасьевич Яшин опубликовал недавно свой роман-новеллино «Задушевные беседы об умозамещении». Понятие «умозамещение» родилось у него как некий грамматический аналог понятия «импортозамещение». На мой взгляд, это понятие очень удачное, несущее на себя печать сатирического хохота Капитала-Фетиша, воюющего, как и Мефистофель в «Фаусте» Гёте, и затем в одноименной опере Гуно («Сатана там правит бал, люди гибнут за металл»), против человека, вернее против «человеческого» в человеке, и одновременно превращающего человека в свой придаток (по образу и подобного своему – без души и без ума). Николай Александрович Бердяев, известный русский философ, певец свободы, в 1918 году записал: «В частном интересе таится по-видимому безумие». Процесс «умозамещения» в современном российском обществе, как плата за рыночные реформы и как отражение колонизаторской миссии происходящей рыночно-капиталистической контрреволюции (вот уже более чем 25 лет, с 1992 г. по 2017 г.), одновременно есть одно из «измерений» той капиталорационализации человека, которая происходит в мире диктатуры капитала – строя мировой финансовой капиталократии. Этот процесс я раскрыл и проанализировал в своей работе по теории капиталократии в 2000 году «Капиталократия». В ней я ввёл понятие глобальной капитал-мегамашины, «движущей силой» которой выступают деньги (в виде мировой валюты – доллара), и которая пытается капиталорационализировать всё – и человека, и природу Земли, и входит в конфликт с законами природы и с законами бытия человека, породив первую фазу глобальной экологической катастрофы. Теперь уже звучит новая «песня» Капитала- сатаны: «Сатана там правит бал, не только люди, человечество гибнут за капитал, но и гибнет природа Земли». В своих работах по ноосферизму, теории ноосферного социализма, системогенетике и ноосферной парадигме универсального эволюционизма я показываю и доказываю, что любая прогрессивная эволюция, – в том числе прогрессивная эволюция нашей Вселенной (космогоническая эволюция), эволюция биосферы Земли, эволюция социального человечества в пространстве биосферы, то есть история, – подчиняется действию двух метазаконов: (1) метазакону сдвига от доминанты закона конкуренции и механизма «естественного отбора» – к доминанте Закона Кооперации и механизма «интеллекта»; (2) метазакону интеллектуализации или «оразумления» прогрессивной эволюции (как своеобразному следствию действия первого закона). Отражением действия второго метазакона применительно к эволюции биосферы явились: появление человека, человеческого Разума на Земле, закон перехода биосферы в ноосферу В. И. Вернадского. На мой взгляд, первая фаза глобальной экологической катастрофы есть экологический приговор стихийной истории человечества, её последней рыночно-капиталистической фазе развития, который выражает собой экологический конец капитализма, рынка, доминирования закона конкуренции и принципа Гоббса «человек человеку – волк». Возник императив выживаемости человечества в XXI веке – как императив перехода к управляемой («подлинной» по К. Марксу) истории на базе доминирования закона кооперации и механизма общественного интеллекта, но уже в новом качестве самой истории – в виде управляемой социоприродной, то есть ноосферной, эволюции, – единственной модели устойчивого развития человечества, которую ищут лучшие умы человечества уже более 40 лет, в том числе на конференциях ООН и встречах глав государств мира, и не могут найти. Устойчивое развитие и рыночно- капиталистическая система есть вещи несовместные. В докладе, написанном под руководством учёных- экономистов-экологов Гудленда, Дейли и Эль-Серафи по заказу Всемирного банка, ещё в 1991 году, был вынесен вердикт: в экологически заполненной нише, которую занимает человечество, рынок, как механизм развития экономики, исчерпал себя. Я ещё в конце 80-х годах ХХ века в работе «Опережающее развитие человека, качества общественных педагогических систем и качества общественного интеллекта – социалистический императив» (1990) показал, что возникший, под «давлением» глобального экологического кризиса, принимающего катастрофический масштаб, императив выживаемости есть единство социалистического 11

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год и ноосферного императивов, то есть основой выживаемости человечества и его устойчивого развития в будущем является ноосферный экологический духовный социализм, олицетворяющий собой управляемую социоприродную эволюции на базе общественного интеллекта и научно- образовательного общества. Россия, как первая в мире страна и цивилизация, осуществившая 100 лет назад прорыв человечества к социализму, создав, как развитие созидательной функции Великой русской (Октябрьской) Социалистической Революции, Союз Советских Социалистических Республик (СССР), обозначила этим социалистическим прорывом начало новой эпохи – эпохи социалистического преобразования мира, когда человек труда становится хозяином своей исторической судьбы. Один из героев романа Яшина в «задушевной беседе» вспоминает фильм «У озера» Герасимова и замечает, что в нём передана «тогдашняя атмосфера всеобщего духовного, нравственно-этического прорыва, что и составляла сущность интеллигентизации советского общества» (с. 164)*. Советский социализм раскрыл таящиеся в русском народе и других народах бывшей Российской империи огромные творческие энергии, поднял труд и разум человека на небывалую высоту исторического созидания, которых не знала история. В новелле, посвященной младшему сержанту Олегу Александровичу Лаврентьеву – автору идеи разработки термоядерного оружия и идеи термоизоляции высокотемпературной плазмы магнитным полем («токамака»), в романе он – Игорь Алексеевич Прокофьев, Яшин словами своего героя – профессора Игоря Васильевича Скородумова, подводит такой итог-оценку: «– Да-а, были люди в наше время, говоря словами Поэта. Самое главное, сколько таких сержантов в сталинском и последующем Советском Союзе народилось? Тот же сержант Калашников... Великий и мудрый Вождь был дарован нашему, в общем-то несчастливому, отечеству. И хрущевская «оттепель», и расцвет державы при Брежневе – до четвёртой его геройской звезды – всё наследие установки Сталина: прежде думай о Родине, а потом о себе. Что бы там диссидентствующие на кухоньках, а ныне во весь голос вещающая продажная пресса, радио- и телевидение не говорили» (с. 70). Вместе с русским прорывом человечества к социализму 100 лет назад «поток истории» разделился на два «потока»: «планово-социалистический», олицетворяющий собой становящуюся «подлинную» (по Марксу), управляемую историю, на базе доминирования закона кооперации, в которой человек, а значит – его ум и разум, поднимаются на высоту «подлинного» субъекта истории, и «рыночно-капиталистический», а вернее – «колониально-империалистический», – олицетворяющий собой «предысторию» (по Марксу), стихийную историю, на базе доминирования закона конкуренции, частной собственности на средства производства, рынка и власти капитала над трудом – капиталократии, – рыночно-капиталистическую историю, расчеловечивающую человека. «Второй поток» истории, отражавший собой стихийную историю эксплуататорских обществ, начало которой положила неолитическая революция 10–12 тысяч лет назад, в конце ХХ века наткнулся на экологический барьер в виде первой фазы глобальной экологической катастрофы, тем самым отразив собой ещё один барьер – барьер капитало-человеческий в форме глобальной антропологической катастрофы. Рыночно-капиталистический «разум», как я показал в монографии «Разум и анти-разум» (2003), превратился в «анти-разум», то есть «разум», экологически самоуничтожающийся, и поэтому олицетворяющий собой не «разум – интеллект», как эволюционный механизм, сопровождающий действие закона кооперации и олицетворяющий собой управление будущим («опережающую обратную связь»), а нечто противоположное, отрицающее человеческий разум, – направляющий человечество на капиталогенную и рыночно-генную экологическую гибель. И это произошло на рубеже 80-х – 90-х годов ХХ века, спустя 70 лет после Великой русской (Октябрьской) Социалистической Революции, когда наши «либералы-рыночники-диссиденты», так и не усвоив великий урок истории ХХ века – урок двух мировых империалистических войн, для нашей страны – урок Великой Отечественной войны, запечатленной в великой победе советского социализма над немецким империализмом в самой агрессивной форме – гитлеровским фашизмом, во главе с М. С. Горбачевым и Б. Н. Ельциным, и их «свитой» в лице Шеварнадзе, Гайдара, Бурбулиса, Чубайса, Явлинского, Ципко, А. Н. Яковлева и других, совершили рыночно-капиталистическую контрреволюцию, отбросив историю России на 100-200 лет назад. Не усвоили они «урок» истории ХХ века, не осознав величие социалистической истории СССР, что будущее человечества только за социализмом и коммунизмом, потому что началось в их головах «умопомрачение» (погружение в «сумерки спящего или отравленного разума»), переходящее в «умозамещение», замешанное на мелкобуржуазном стремлении к обогащению и наслаждениям для себя. Первый – «планово-социалистический поток» человеческой истории, который только-только зародился, которому в этом, 2017-м году исполняется только 100 лет, тогда как за стихийной историей человечества инерция развития 100-120-ти таких 100-летий, неожиданно, на фоне состоявшейся первой фазы глобальной экологической катастрофы, становится единственным носителем стратегии выхода человечества из «экологического тупика» стихийной, рыночно-капиталистической истории, несущей в себе «ген» будущей экологической гибели, обретая ноосферное содержание – содержание управляемой, ноосферной истории. * Далее все ссылки с указанием страниц – это ссылки на страницы романа А. А. Яшина. 12

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Императив выживаемости – это императив установления на Земле ноосферного экологического духовного социализма, и одновременно это «роды действительного разума» как разума, управляющего социоприродной эволюцией, и «роды», соответственно, действительного человечества, такой разум собой олицетворяющий. Итак, раздвоение истории, 100 лет назад, на два «потока» – «новый», социалистический, делающий историю «подлинной» и соответственно делающий человеческий разум «подлинным», и «старый», рыночно-капиталистический, олицетворяющий собой «предысторию» и «предысторическую форму развития разума», сохраняющий «стихийную парадигму» истории, вдруг столкнулось на рубеже ХХ и XXI веков, в моей оценке, с новой эпохой великого эволюционного перелома, которая ставит экологический предел «старой», в рыночно-капиталистическом формате, истории (и если человечество в этом, «старом», стихийном «потоке» истории «задержится», то, вполне возможно, оно даже не переживёт XXI век), и «пропускает» в будущее «новый», социалистический «поток», придавая ему ноосферное содержание. Первая фаза глобальной экологической катастрофы ознаменовала собой начало великого эволюционного перелома в развитии биосферы в единстве с человечеством, а именно переход биосферы в своё новое состояние (как и прогнозировал В. И. Вернадский), или качество, – в ноосферу. Ноосфера – это не «сфера разума», как многие ее трактуют, следуя воззрениям Э. Леруа и П. Тейяра де Шардена, и, как следовало бы её толковать из этимологии этого слова («ноо», «нус» – разум, «ноосфера» – «сфера разума»), а новое качество биосферы, в котором коллективный разум человечества начинает управлять социоприродной (или социо-биосферной) эволюцией, соблюдая ограничения, диктуемые законами гомеостатических механизмов биосферы и планеты Земля (как суперорганизмов). Ноосферная парадигма истории, которая идет на смену стихийной парадигме истории, есть «подлинная» (по Марксу), то есть управляемая история, но управляемая история, выходящая за пределы своей социальной автономности, то есть за пределы себя как социальной эволюции, становящаяся управляемой социоприродной эволюцией. «Стихийная история» одновременно, таким образом, предстает как «беременность» биосферы «человеческим разумом», который должен стать «разумом биосферы», превращая её в «ноосферу». Это означает, что эпоха великого эволюционного перелома есть эпоха родов действительного разума человечества, как разума ноосферного, как разума управляющего социоприродной эволюцией, когда человеческий разум из состояния «разум-для-себя» переходит в состояние «разум-для-биосферы, Земли, космоса». И обеспечить эти «роды» может только социализм, но «социализм XXI века» как «социализм» нового качества – ноосферный экологический духовный социализм. На этом историческом фоне «умозамещение» в концепции А. А. Яшина есть один из аспектов происходящих процессов капиталогенной и рыночногенной глобальной антропологической катастрофы. Императив выживаемости человечества в XXI веке как своеобразный императив, включающий в себя «роды действительного разума» (или действительный разум появится из «куколки» «предысторического» разума человечества, или человечества не будет на Земле, «анти-разум» мировой капиталократии уведет его с собой в небытие через глобальную экологическую катастрофу), таким образом, несет в себе посыл преодоления процесса рыночно-капиталистической деградации человека и его разума (интеллекта), в ряде своих работ я назвал его «деинтеллектуализацией», и соответственно, как его момента, процесса «умозамещения». Роман-новеллино Алексея Афанасьевича Яшина «Задушевные беседы об умозамещении» состоит из десяти новелл, представляющих собой беседы в «тёплой», домашней обстановке, которые ведут регулярно два друга, советских человека, в прошлом два инженера, успешно работавших на предприятиях оборонной промышленности, в частности – ракетостроения, а теперь, в рыночной, «демократической» России, уже в солидном возрасте, нашедших себе место для приложения накопленных знаний и опыта в Тулуповском университете. Один из них Николай Андреянович – доцент кафедры ракетостроения военно-технического факультета, продолжающий «передавать свой немалый опыт юному поколению оружейников», а другой – Игорь Васильевич Скородумов, профессор, «обремененный всеми мыслимыми званиями и степенями», издающий свой теоретический журнал и работающий «на новомодном факультете с естественно-биологическим уклоном». Друзья они давнишние, ещё со времён работы в научно-производственном объединении «Меткость» (НПО «Меткость»), которое «уже третьим по счёту американским президентом» объявлено «личным врагом Штатов», наподобие тому, как «личными врагами бесноватого фюрера» были объявлены «подводник Маринеско, диктор Левитан и киноактер Крючков» (с. 5). «Задушевные беседы» проходят, куда друзья каждый раз направляются, в гостеприимном пригородном доме Прокофьевича, дальнего родственника профессора Скородумова, из военных моряков, служившего в молодости на крейсере «Киров» Северного флота. В круг «героев» новелл романа ещё входят супруга Прокофьевича Тихоновна и «матёрый кот Мичман – хранитель очага этого дома, пронизанного душевной теплотой» (с. 6). Но главным «героем» романа является «умозамещение» как категория и как предмет постоянных (периодически происходящих) задушевных бесед Николая Андреяновича и профессора Скородумова, в голове которого впервые и появился этот термин. 13

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год «Умозамещение», как смысловой «фокус» рефлексии обоих героев в этих беседах, формирует особый философско-научный «пласт» романа, погрузившись в который, потенциальный читатель задумывается над судьбами мира, судьбой человека в этом мире, над понятиями ума, мышления, разума, интеллекта, интеллигенции, и над тем, куда же «плывёт корабль» под именем «Россия». «Точкой отсчёта», или вернее «базой определения сущности» феномена умозамещения, для А. А. Яшина служит подъём интеллектуально-творческих сил, трудового энтузиазма советских людей в эпоху советского социализма, СССР, строивших новое, невиданное ещё в мире, социалистическое общество, где человек труда приобрёл будущее: строил новые города, новые электростанции и новые заводы, разводил сады; менял климат в засухоустойчивых регионах страны, посадив там лесные полосы (по 15-летнему сталинскому плану создания новых лесозащитных полос в СССР); создавал новые научно-технические отрасли – авиастроение, космонавтику, атомную энергетику и др.; первым запустил вокруг Земли «спутник» в 1957 году, а потом первым послал человека в Космос в лице Юрия Алексеевича Гагарина в 1961 году; ощутил себя творцом нового мира, в котором братство людей, познание тайны мира, созидание, радость трудовых людей становилось былью («мы рождены, чтоб сказку сделать былью»). СССР развивался во «вражеском» капиталистическом окружении, потому что мировая капиталократия в самом его появлении и его развитии, в «чуде» сталинских пятилеток, с помощью которых отсталая Россия превратилась в мощную социалистическую державу, занявшую по развитию промышленности и производимому национальному валовому продукту второе место в мире уже к началу Великой Отечественной войны, видела угрозу для своего существования, своего будущего, – развивался на собственной основе («СССР оставался автаркией, всё и вся производил сам», – замечает А. А. Яшин, с. 123). «Жить своим умом» – этот принцип лежит в основе исторического развития любого народа, самодостаточного в своем коллективном интеллекте. Он материализован в ценностном геноме любой национальной культуры, отражая особенности взаимодействия хозяйствующего человека на Земле с «кормящим ландшафтом», что и лежит в исторической логике этногенеза по Л. Н. Гумилеву. Социализм в СССР, раскрепощая человека труда, открыв ему дорогу к книге и образованию, раскрепостил одновременно ум советского человека, поднял его на такую высоту, которая отразилась в невиданном прогрессе в развитии науки, культуры, искусства, литературы, техники и технологий. Ум, замечает профессор Скородумов, в одной из бесед с Андреяновичем, посвящённой феномену «подхалимажа» как «пьедестала чиновника» (с. 229), есть «категория самодостаточности мышления» (с. 244). И этой самодостаточностью мышления обладал советской человек, потому что она формировалась его ответственностью за будущее своего отечества и мира, ответственностью за качество своего труда и за «качество века» (понятие Н. К. Рериха), в котором он жил, трудился и творил, строя коммунизм. «Умозамещение» или «зануление ума» (в определении А. А. Яшина, с. 159) – феномен многогранный: в нём как в «фокусе», «пересекается» много линий деинтеллектуализации и одновременно «деинтеллигентизации» общества, как выражения рыночно-капиталистической (по источникам) глобальной антропологической катастрофы и как её отражения – первой фазы глобальной экологической катастрофы. И если в СССР, в советском обществе, в советском человеке этот феномен практически отсутствовал, разве что за исключением тех «шестидесятников», которые, взяв за «идеал» американский, заподноевропейский стиль жизни, возненавидели всё советское, назвав советского человека «хомо советикус» или «совком», принялись за «замещение» собственного ума «западным», «рыночным», то в России «ельциновской», «демократической», «рыночной» он расцвёл пышным цветом. «Западничество» как таковое, тем более «обезьянничество» (с. 304) с западной ориентацией («...славны бубны за горами!», с. 13), а вернее, колонизация «Западом» отечественных «умов», имеет в России определённые традиции и всегда находило в русской философии, в русской литературе и русской поэзии достойный отпор: достаточно вспомнить борьбу за русскость науки и за самобытность истории русского народа М. В. Ломоносова, «Горе от ума» А. С. Грибоедова, письма А. С. Пушкина Чаадаеву, «Мёртвые души» Н. В. Гоголя, сатирические произведения М. Е. Салтыкова-Щедрина, «Записки из подполья», «Беседы», «Братья Карамазовы» и «Дневник писателя» Ф. М. Достоевского, философские произведения Н. Ф. Федорова, Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, И. А. Ильина, В. В. Кожинова, А. С. Панарина, И. Р. Шафаревича, С. Г. Кара-Мурзы, А. А. Зиновьева и др. Классическим примером «умозамещения», как оно описано в русской литературе, являются образ Смердякова, мечтавшего превратиться из «противного русского» в идеального француза, и на его основе – понятие «смердяковщина». «Смердяковщина» и есть колонизация сознания русского человека, замещение всего русского, включая и социокультурную, историческую память русского народа, всем нерусским, как правило – или французским, или английским, или немецким, а в современную эпоху – американским (выражаясь «языком» А. А. Зиновьева – «западоидным»). Пример «официозной» «смердяковщины» в России начала XXI века – это слепое подражание («обезьянничанье») «Болонскому процессу» в Западной Европе. Этот «Болонский процесс» 14

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год по-российски де-факто, через рыночные реформы применительно к образованию, доставшемуся «смердяковым» (от образования) от СССР, направленные на его переделку под «бакалавро- магистерские стандарты» англо-американской системы, привел к разрушению традиций русской и затем – советской, системы образования, к уничтожению математической, естественно-научной, русско-литературной педагогических школ в образовании, имевших мировой приоритет, к разрушению фундаментальной подготовки отечественного инженерного корпуса, отраслевого педагогического образования, не имевшего аналогов в мире. Да и как может быть иначе, если процесс умозамещения начался с «голов» некоторых руководителей коммунистической партии и Советского Союза (аналогично тому, как происходило замещение «головы» на «голову болвана», а вернее – «голову-болванку», которая владела простым языком наподобие «Эллочки-людоедки» из знаменитого произведения Ильфа и Петрова, вспомним – знаменитое горбачевское «процесс пошёл», в известном повествовании Салтыкова-Щедрина), с М. С. Горбачева, с Б. Н. Ельцина, с Шеварнадзе, с Кравчука, с А. Н. Яковлева и др. вдруг, под влиянием агентов влияния, возненавидевших коммунистический идеал и всё советское (по их же собственному признанию) и затеявших расчленение СССР и переделку советской цивилизации и советского народа под эталон «западной колонии». «Умозамещение» в руководстве КПСС и СССР началось уже тогда, когда решили отказаться в пользу рынка от революционной новации, которую внесла история советского социализма – СССР, – планирования социального экономического развития на базе Госплана, сталинских пятилеток, создавших, как убедительно показано В. Ю. Катасоновым в работе «Экономика Сталина» (2014), советское, сталинское «чудо» – стремительный рост экономического могущества советского государства. Здесь уместно вспомнить оценку этой революционной, всемирно-исторического значения, инновации, которая в XXI веке становится важнейшим основанием ожидаемого ноосферного прорыва из России к управляемой истории, в виде управляемой социоприродной эволюции, которую дал знаменитый французский писатель и одновременно коммунист Анри Барбюс в начале 30-х годов ХХ века в книге «Сталин»: «Гигантская система «планирования», охватывающая своей сетью целые страны и большие периоды, есть порождение советской власти. Но эта идея распространилась по всему миру. Если конкретное своё осуществление она получила в СССР, то в других местах она существовала абстрактно, на словах. Советский Союз никогда не имел возможности заимствовать что-либо у других стран. Но другие страны сделали у него немало заимствований, в том числе это. Они даже извлекли из идеи планирования понятие управляемой экономики, прикрываемое кое-какими претензиями интернационального порядка... Да, да, управляемая экономика. Для человечества нет другого выхода из положения. Это действительно универсальное средство... Управляемая экономика подобна миру между государствами: если ее начать резать на части, то она существовать не может... Само собой, очевидно, что именно в материалистических планах всего более разума. А если мы учтём рациональность всех форм социализма, непосредственность и простоту его связей со всем многообразием действительности, то точнейшее выполнение заданий плана окажется вполне естественным, как бы круты ни были намеченные кривые. Это было бы чудом, если бы это не было социализмом, – говорил Сталин» (А. Барбюс. Сталин, 1997, 188 с.; с. 95–97; выдел. мною, С. А.). «Рыночные реформы» в России, в соединении их с западничеством, по своей внутренней сути, поскольку они, как и в целом рыночно-капиталистическая контрреволюция, как стратегия глобального империализма мировой финансовой капиталократии, изначально несли с собой «умозамещение» и колонизацию экономики России, то есть превращение её в экономическую колонию, в первую очередь США, и в первую очередь по линии захвата «командных высот» в системе финансовой власти (банковского капитала) и в системе приватизации по схеме Сакса-Чубайса, а также «вестернизации» образования и науки, то есть на простом языке – превращения их «в видимость» или «в кажимость» образования и науки. Деиндустриализация и деинтеллектуализация России, выражаясь языком одного из «героев» книги А.А. Яшина – «деинтеллигентизация», – сопутствующие этому процессы. Их можно назвать колонизацией общественного интеллекта России, интеллекта политической («либеральной») элиты, одним из «измерений» которой и выступает «умозамещение». А. А. Яшин в своём романе в первую очередь «умозамещение» связал с глобализмом по-американски, то есть с тем, что Н. Н. Моисеев назвал, в связи с созданием Нового Мирового Порядка по-американски, «Pax Americana». Французскими идеологами нового мирового порядка он назван «мондиализмом». Видный идеолог мондиализма, в прошлом возглавлявший Европейский банк развития и реконструкции, Жак Аттали назвал этот «новый мировой порядок» «строем денег» или «цивилизаций рынка». В этом новом мировом порядке будут сняты все «перегородки» между странами и локальными цивилизациями, люди будут переработаны в «новых кочевников», кочующих по миру вслед за долларовыми потоками. Для этого должны быть уничтожены национальные государства с их суверенитетами, национальные культуры, как хранилища социокультурной памяти этих народов – памяти их истории, то есть произведена рыночно-мировая унификация всех людей мира, с «оцифровкой» их паспортов, тотальной чипизацией и «замещением» их интеллектов, умов, как самостоятельных, на подчиненных указаниям капиталократии, то есть с превращением их в капиталороботов. 15

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год По А. А. Зиновьеву этот вопрос в системе западного капитализма уже давно идёт: европеец превратился в «западоида», то есть в капиталоробота, исповедующего только «цифровые» ценности – ценности денег и только денег (на это, между прочим, указывает и Дж. Сорос в монографии «Кризис мирового капитализма», 1998). В шестой новелле «Зеркало эпохи растеряевщины», в воображаемом диалоге между редактором журнала и графоманом Порфирием Дормидонтовичем, Яшин устами «редактора» отмечает: «Душа истинного читателя и автора, конечно, противится пользованию «гаджетами» в виде компьютерного экрана или электронной книжки, но – против лома нет приёма, раз в настоящую эпоху глобализма Тайным (пока) мировым правительством взят жёсткий курс на «оцифрование» всего человечества, ибо так легче всего сделать человечество придатком телекоммуникационных сетей, то есть винтиками мирового человейника (моё замечание: – одновременно и глобальной капитал- мегамашины, С. А.) – очень удачный термин нашего выдающегося учёного-логика А. А. Зиновьева: по аналогии с пчельником, муравейником, термитником и так далее...» (с. 203). Вот и курс нашего правительства на создание «цифровой экономики» вполне укладывается в стратегию глобального империализма по «оцифровыванию» российской цивилизации как своей экономической колонии, в которой «умозамещение», как замена «цифирью» действительного качества ума думающих людей и как момент превращения их в «неокочевников» – по Ж. Аттали, – часть этой стратегии. К этому следует добавить следующее. Недавно известный экономист В. Ю. Катасонов, автор разработки теоретической концепции «денежной цивилизации», опубликовал в «Советской России» статью «Государств скоро не останется. Их заменят банки» («Советская Россия» от 9 сентября 2017 года, №103(14486), с. 1), в которой фактически подтвердил наш исторический диагноз, что Россия превратилась в экономическую колонию Запада, а российская финансовая (банковская) капиталократия – механизм колонизации России под вывеской «рыночных реформ». Он пишет: «...ЦБ РФ не входит в состав правительства*, он от него всячески дистанцируется. Достаточно сказать, что Федеральный закон о Центробанке России прямо гласит, что ЦБ не отвечает по обязательствам государства, а государство не отвечает по обязательствам ЦБ (моё замечание: это уже означает, что этот «Федеральный закон» разрабатывали «эксперты» с уже происшедшим «умозамещением» под контролем мировой финансовой капиталократии, С. А.). В 2013 году Центробанк получил статус финансового мегарегулятора. Его функции и полномочия в сфере экономики становятся безграничными... ЦБ – это государство внутри государства. Государственные банки России также получают полномочия, выходящие далеко за пределы того, что необходимо обычному коммерческому банку... На проходящем сейчас Восточном экономическом форуме (ВЭФ) вице-президент Сбербанка Андрей Шаров заявил, что Сбербанк начнёт выдавать россиянам паспорта и водительские права, то есть будет выполнять функции МФЦ (муниципальное казённое учреждение «Многофункциональный центр предоставления государственных и муниципальных услуг»)... Заявление Андрея Шарова лично я расцениваю как проявление полного правового беспредела в России и как яркое проявление того, как частные банки участвуют в приватизации государства... Сбербанк не относится даже к разряду государственных банков... среди иностранных акционеров преобладают организации США. Доля компаний из США составляет 33% общего числа акционеров». «Умозамещение» в России, как в «цивилизации рынка» (по Жаку Аттали), со времени отказа от плановой советской экономики и нанесения десяти «ельциновских ударов» по уничтожению самостоятельности России и русского народа (см.: А. И. Субетто. Эпоха Б. Н. Ельцина: десять ударов по уничтожению самостоятельности России и русского народа, 1998, 2017), с отказом «России демократической», в отличие от СССР, от установок в развитии на собственный интеллект, науку, образование, собственные природные ресурсы, а также на технологический и экономический суверенитет, приобрело всеохватный масштаб. И это хорошо показано в «задушевных беседах» двух друзей, профессора и доцента, оставшихся верными своему советскому прошлому, которое продолжает «питать» их человеческое достоинство и самостоятельность их научно-философского и критичного мышления, в книге А. А. Яшина. Одним из механизмов «умозамещения», как показано в романе-новеллино, стали: исчезновение с интеллектуального пространства России массового чтения (чем славился СССР, который даже назвали цивилизацией массового чтения, или «читающей цивилизацией»), массового издательства доступной, хорошего качества, научной и художественной литературы; замена чтения бумажной книги «интернетовским», «компьютерным» чтением, в котором исчезает культура познания глубоких смыслов человеческого бытия; фактическое уничтожение сети библиотек и массового посещения библиотек, чем опять славилась советская цивилизация. За этим возникает метафора «невидимого вселенского костра», в «пламени» которого сгорают книги знаменитых писателей и учёных, во всех странах мира, как в своё время сжигалась запрещенная литература на разожжённых на улицах городов гитлеровской Германии кострах в 30-х годах ХХ века, и когда процесс «умозамещения» ради создания гитлеровско-нацистского «суперчеловека» носил тотальное содержание. *Символично: только начиная с этого (2017) года на дензнаках, пока на монетах, появилось … название нашего государства и официальный государственный герб (!?) (Прим. ред.). 16

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год В романе, в беседе с Порфирием Дормидонтовичем, редактор журнала «Срединная Россия», приглашённый друзьями «к камину», говорит о себе и о новой эпидемии интернетовского чтения (с. 189, 190): «Я – человек абсолютно далёкий от интернетовского, вообще компьютерного чтения... Прозрение пришло к окончанию деятельного периода десятилетнего издания «Срединной России» в бумажной и электронной формах. Сопоставляя характерные моменты в активной переписке с авторами и читателями журнала, невольно сделал для себя вывод: практически нет отзывов на публикации от авторов и читателей, не державших «бумажный» журнал в руках, это нам легко отследить. Для подкрепления такого неожиданного вывода – на фоне оголтелой рекламы СМИ интернета как всеобщего просветителя – побеседовал (с наводящими вопросами) по «программе-выборке», всё же закончил наш прежний политех по кафедре ЭВМ, с этим самыми продвинутыми пользователями. И выяснил, что из собственно художественной литературы изредка читаются только пасквильные стишата... Конечно, всё это несколько преувеличено, но неоспоримо, что интернет (преимущественно) в части художественной литературы используется не как средство познавательно-эстетического погружения в мир творчества, но, в лучшем случае, как эквивалент «перелистывания журнальчика» (это из телерекламы: «Дэну позвонить или журнальчик полистать?»)». При этом, как показывает А. А. Яшин, происходит замена «слова» «цифрой». И соответственно происходит замена «языка, выстроенного на словах», то есть вербального языка, с появлением которого в антропогенезе и произошёл скачок в развитии разума человека (поскольку вместе с появлением труда и создания с помощью труда простейших орудий производства в стаде протогоминид «сигнального языка» птиц и животных стало не хватать, возник информационный кризис, выход из которого сопровождался появлением вербального языка), – «языком цифр». И этот «язык» стал вытеснять не только «язык слов», но вместе с этим «языком» – и регулярное чтение книг, тем самым запуская инволюцию человеческого интеллекта, его деградацию. Примером такого типа умозамещения, как хорошо показано в романе, стала «хиршемания» в науке, за которой стояло превращение науки действительной в «науку рыночную», «покупаемую», «хиршевую». Сам процесс «хиршевого» умозамещения в науке в какой-то мере нёс на себе печать, по А. А. Яшину, замены «интеллигенции» на «интеллектуалов», – своеобразной «западной» («западоидной») рыночной подмены действительного «интеллигента», рожденного русской культурой, «интеллектуалом». Этот процесс активизировал «главный орган умозамещения (говорит профессору Скородумову его друг Андреяныч в очередной беседе возле растопленного камина), будь он не к ночи помянут, Болонский процесс» (с. 159). И далее следует пояснение в их диалоге по поводу различий в смыслах слов «интеллигент» и «интеллектуал». Приведу этот диалог с купюрами (с. 160 – 169): Андреяныч: «...Чем отличается русский интеллигент от западного интеллектуала? ... на Западе и вовсе нет термина «интеллигент» – только у нас, хотя бы само это слово и не русского корня...»; Скородумов: «...Я же уточню: оба эти слова латинского происхождения, что не совсем чужеродно русской терминологии. Но смысл их более чем прозрачен: интеллект от intellectus, что переводится как понимание или понятие, а интеллигенция происходит от латинского же intellegens, что значит понимающий, или мыслящий... ...с позиции логики (профессор Скородумов сел на любимого конька, согнав собеседника с коня красноречия...) интеллектуал есть человек, способный понимать, а интеллигент – сделавший понимание, мышление основой своего творчества. Чувствуешь кардинальное различие? Вот почему перевод классического русского интеллигента в разряд западного интеллектуала и есть процесс умозамещения. Если, конечно, под умом понимать всю совокупность творческого мышления»; Андреяныч: «С тобой трудно не согласиться, Васильич... Я только по сущности приведённых доводов. Добавлю только: умозамещение в форме обращения интеллигента в интеллектуала ко всему прочему создает элитную касту последних. В отличие от широкого, почти массового интеллигентного сообщества. Не зря в советском бытии интеллигенция декларировалась как прослойка, а на деле была классом, куда мог войти любой способный к творческому труду... хотя бы к труду над собственным совершенствованием»; Скородумов: «Да-да, в шестидесятые – семидесятые годы наше общество... вплотную подошло к той, невиданной ранее и сейчас в мире ситуации, когда всё население страны было готово стать бесклассовым де-факто и де-юре и сугубо обществом интеллигентов: если даже не по образованию, то во всяком случае по канонам этики, морали, главное – стремлению к творческому труду, даже если он был связан с чем-то на первый взгляд рутинным. Обратил, наверное, Андреяныч, что в советское время слово «работа» почти не использовалось?.. Преобладало же, особенно в официозе, где знали, что и как говорить, слово «труд», что терминологически уже полагало осознанное творчество...» (выдел. мною, С. А.). Удивительное, замеченное А. А. Яшиным радикальное различие между советским, почти тотально интеллигентным, обществом, в котором каждый чувствовал себя творцом, вносящим свой вклад в общее дело (если использовать это понятие Н. Ф. Фёдорова) творения прекрасного будущего для всех, и нынешним российским, рыночным обществом – обществом с «элитой интеллектуалов- экспертов» и тотальной рекламой в СМИ праздного, бездумного и «без-умного», образа жизни, в 17

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год котором «пять дней – опостылевшая работа, а затем два дня – гуляй не хочу!» (с. 162), и в котором, сразу же, вместе с «рыночными реформами» Ельцина – Гайдара и приватизацией по Саксу – Чубайсу (в которой именные ваучеры были отменены, и поэтому эта приватизация была экспроприацией общенародной собственности в пользу кучки олигархов, и стоящей за нею – мировой финансовой капиталократии), начался процесс «умозамещения» в единстве с «деинтеллигентизацией» общества. Замечу только, что процесс «умозамещения» сразу же начался с момента становления «гайдарономики» и чубайсовской приватизации с помощью СМИ, которые превратились, после приватизации, в информационную диктатуру новоиспечённой капиталократии, встроенной в диктатуру мировой финансовой капиталократии как механизм экономической колонизации России. Карла Сти, корреспондент Global Research в штаб-квартире ООН (Нью-Йорк), в своей статье «Совесть не оставляет выбора», так охарактеризовала функцию западных СМИ: «Один из величайших успехов в тоталитарном промывании мозгов достигнут западными СМИ, которые влияют на слишком многих людей на Западе и в системе ООН» (Сти К. Совесть не оставляет выбора. КНДР противостоит варварским действиям Совета Безопасности ООН, «Советская Россия», от 24 августа 2017 года, №96(14479), с. 3). А для чего «промывают СМИ «мозги» своих слушателей и зрителей? – Для умозамещения, превращения их в «марионеток», которыми бы могла управлять капитал-мегамашина. А какого успеха в умозамещении достигли наши, российские СМИ, после их приватизации, свидетельствует жительница села Ермаковское, депутат районного совета Галина Новикова, рассказав об «учителе-историке, проживающем в селе, которое деградирует, разрушается, где царствует безработица, нищета, пьянство, из которого бежит молодёжь», заявлявшем, «что лучше такой капитализм, чем социализм». И Галина Николаева задаёт вопрос «Это что? Социальная, политическая неграмотность? Или профессиональная некомпетентность?» – Я отвечаю: «Это – умозамещение, сделавшее из этого учителя-историка «куклу-марионетку», живущую ценностями, которые в неё вложили, в том числе – и СМИ, с помощью «технологий умозамещения». «Хиршемания» в науке и образовании в современной России предстаёт, именно как такой процесс «умозамещения» и «деинтеллигентизации» в науке и образовании. «Физик-теоретик по образованию Хорхе Хирш» начал свой путь в науку «в мясомолочной сельскохозяйственной Аргентине» и, чтобы как-то обеспечить себе научную карьеру, «устроился в Калифорнийский университет в Сан-Диего» (с. 166). Именно он в 2005 году («на пятом году после миллениума») во время конференции Американского физического общества предложил* для оценки научной деятельности учёных свой наукометрический индекс, получивший название «индекса Хирша». Его математическое содержание заключается в особом типе свёртки распределения числа и цитирований работ конкретного учёного «М»: он «имеет личный индекс научной продуктивности q, если q из его статей N цитируется, как минимум, q раз каждая, в то время как оставшиеся (N – q) статей цитируется не более чем q раз каждая» (с. 170). Сразу же возникли критические вопросы по поводу такого подхода к наукометрии? Если француз Эварист Галуа, один из основоположников ряда современных разделов математики («поля Галуа»), успел до своей казни на гильотине опубликовать всего четыре статьи, то он навсегда и останется в памяти последующих поколений «учёным с индексом 4»? А вот Эйнштейн к началу 1906 годов, когда у него была почти готова теория относительности и опубликовано всего пять статей, имел бы индекс «пять»? (с. 171). Но его, Хирша и его индекс поддержал Роберт Хоккинс, сравнив работу учёного с работой бизнесмена, вполне капиталорационально (если вспомнить понятие капиталорационализации из нашей теории капиталократии, которое я использовал выше): «Это как бизнесмен вложил в дело сто долларов, двадцать из которых обернулись каждый не менее чем двадцать раз, а бизнесмен в итоге получил свыше четырёхсот процентов чистой прибыли, даже если при этом первоначальные восемьдесят из ста не то что прибыли не принесли, но и вовсе пропали в неудачной котировке акций. Дело стоящее, господа, предлагаю дать новому индексу имя мистера Хирша!» (с. 171). И «индекс Хирша» был принят и зашагал по планете и дошёл до России, и сразу же «образованцами» в управлении российскими образованием и наукой был принят на вооружение и начался «хирше-умозамещение»: по индексу Хирша стали определять научную продуктивность и статусность учёных, профессоров, академиков, преподавателей высшей школы. «На научный мир», и на научный мир России, «надвинулась эпоха хиршемании», – замечает «герой» яшинского романа – профессор Игорь Васильевич Скородумов. А индекс Хирша, как и положено для капиталорационализированных науки и образования, – достаточно дорогой, потому что он вычисляется по публикациям и цитированию в дорогих американских, западноевропейских и международных журналах, в которых публикация статьи для автора обходится в достаточно большую цену или в долларах, или в евро, и которая остаётся «подъёмной» только для «элиты интеллектуалов» в науке. Иными словами, в точности с циничной ремаркой – сравнением Р. Хоккинса, как она воспроизведена в романе, оценка научной продуктивности, и соответственно – эффективности научных исследований, превратилась в предмет рыночных отношений, в своеобразный сегмент рынка, в котором «интеллектуалы», далёкие от науки, но заправляющие механизмом «хиршевой наукометрии», получают прибыли и не малые. Капитал- сатана в науке правит бал, наука гибнет за металл. Но в рыночной России – «ельциновской» и «пост- * Понятно, это не сугубая фактология, но художественная интерпретация в романе А. А. Яшина (Прим. ред.). 18

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год ельциновской», – на фоне научно-технических прорывов в СССР, на фоне взлёта научного творчества в советском социалистическом обществе, давшего миру таких гениев мирового масштаба, как Вернадский, Циолковский, Чижевский, С. П. Королев, Чаплыгин, И. В. Курчатов, Артоболевский, Е. И. и С. И. Вавиловы, Келдыш, С. П. Капица, Семёнов, Несмеянов, Л. Берг, А. И. Берг, Ж. И. Алфёров, Туполев, В. М. Глушков, Микоян, Сухой, Яковлев, Лавочкин, В. А. Сухомлинский, Н. Н. Моисеев, П. Г. Кузнецов, В. П. Казначеев, Трофимук, Колмогоров, Понтрягин, Б. Г. Ананьев, Выготский, и список этот огромен, – это «хирше-рыночное», направляемое «интеллектуалами» Запада, самоубийство науки и образования, его «умозамещение» как «зануление» в определении А. А. Яшина, особенно заметно. Я, начиная с 1969 года, уже без двух лет почти полвека, занимаюсь философией и теорией качества, в том числе квалиметрией – наукой об измерении и оценке качества продукции, труда, проектов, НИОКР и вообще любых объектов в сфере деятельности и воспроизводства жизни человека, включая и квалиметрию человека. Квалиметрия, как наука, зародилась в СССР в 1967 году, благодаря научным исследованиям и обобщениям в области управления качеством и оценки качества продукции и труда таких советских учёных, как Г. Г. Азгальдов, А. В. Гличев, Э. П. Райхман и др. В этом 2017 году ей исполняется 50 лет. В концепции синтетической парадигмы квалиметрии, или синтетической квалиметрии, разработанной мною, сформулирована система принципов и аксиом теории оценивания качества. Один из принципов называется «принципом соответствия степени формализации методики оценки уровню формализуемости объекта оценки». Если уровень формализуемости применяемой модели оценки намного выше, чем возможный уровень адекватного формализованного описания объекта оценки (вследствие его чрезмерной сложности, нечёткости описания его свойств и признаков, неизученности структуры объекта), то такая оценка будет не соответствовать действительной мере качества оцениваемого объекта, и, будучи применённой в управлении качеством, породит «ошибку ложной цели» (по У. Эшби), будет понижать, если не «занулять» (выражаясь языком А. А. Яшина), эффективность такого управления. Советская наука не знала наукометрического показателя в форме «индекса Хирша», пользовалась традиционной системой оценок, включая системы защит разных диссертаций, участием учёных в конкурсах на звание член-корреспондентов и академиков АН СССР (хотя и здесь бывали непростительные ошибка, так, например, Д. И. Менделеев*, наш гений, открывший периодический закон химических элементов, не был принят в действительные члены Российской академии наук), механизмы научных апробаций на научных семинарах, симпозиумах и конференциях и пр. И, однако, она заняла в мире (как и русская наука в досоветской России) достойное место, превратила СССР в мощную самодостаточную научную державу, с которой считалось и у которой училось всё человечество. В нынешней «рыночной», «демократической», «умозамещённой» России, с «современной» системой индексации научных достижений, заимствованных с «Запада» («индекс Хирша», «индекс Scopus»; о последнем в романе профессор Скородумов поведал Андреянычу следующее: «...Кстати об индексе Scopus недавно узнал. Скопус – это холм в Иерусалиме, где в 1918 году, когда англичане изгнали турок из Палестины, основоположник сионизма Хаим Вейцман заложил первый камень в фундамент будущего Еврейского университета... откуда сейчас и ведают мировой «наукометрией», с. 182), идут процессы сдачи передовых научных позиций, разрушения академической науки как важнейшего социального института, в частности РАН и системы её научно-исследовательских институтов, уничтожение научных школ в академии и в системе высшей школы, именно потому, что подчинили их системе рыночных отношений, а наука, образование, культура относятся к категории общественного блага и в своём воспроизводстве «законам рынка» не подчиняются, как и не подчиняется им природа, предъявившая человечеству «ультиматум» в виде первой фазы глобальной экологической катастрофы. «Умозамещение» в России – явление многоликое, своеобразная пандемия деинтеллектуализации и деинтеллигентизации, охватывающая все сферы «умственной жизни» (а разве может быть жизнь человека «неумственной», «немыслящей», ведь тогда она не есть жизнь человека, а есть жизнь «недочеловека» или «постчеловека», но «постчеловека» не в смысле прогресса человечности, гуманизма как свойства человека, а в смысле его капиталорационализации, замещения его «души» и его «ума» долларом, и через доллар его превращение в «винтик», или «колёсико», «зубчатую передачу», глобальной капитал-мегамашины). Вот, например, умозамещение», которое охватило российскую систему образования, в которой, как указывает профессор Скородумов в одной из бесед, все вузы подверглись менеджеризации: менеджмент – всё, а фундаментальное образование, качество подготовки, творчество учителя, профессора, студента, школьника – ничто. Да, и как может быть иначе, если один из высокопоставленных «образованцев», определяющий образовательную политику в России, сказал, что задача образования – это формирование грамотного потребителя, а рынок весь построен на манипуляции, через рекламу, сознанием потребителя. Вот как Игорь Васильевич объясняет ситуацию своему собеседнику в одной из задушевных бесед: «...Качество контроля обучения подменили учётом количества бумажных баллов, коэффициентов и прочей канцелярщины... не раз слышал, как проверяющая из учебной части *Впрочем, здесь дело «тонкое»: его не утверждал в академиках Николай Второй; здесь много версий, в основном, «конспирологического» характера… (Прим. ред.). 19

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год распинает в чём-то провинившуюся в оформлении ведомости – числа им сейчас нет – доцентшу, затем словесно прощает её оплошность, как женщина женщину, по доброте душевной, добавляя: «Молитесь богу, милочка, что менеджменту эта ведомость на глаза не попалась!» – И бережно поддержала под локоток обморочно побледневшую молодую преподшу» (с. 126). Декан факультета Тулуповского университета, в разговоре по поводу «оцифровки» образовательного процесса: «двусмысленно усмехнулся – станем переводить слова разума в цифру отчётности» (с. 167). Происходит «тотальное умозамещение научного знания цифирью» (с. 165). И опять за этим стоит Его величество «рынок образовательных и научных услуг». На фоне деиндустриализации России, закрытия отраслей высоких технологий, понижения наукоёмкости, интеллектоёмкости и образованиеёмкости, в целом экономики, потому что Россия нужна «Западу» не как могущественная держава, сильный геополитический центр мира, определяющий стратегию его развития, а как «колония» с невежественным. «умозанулённым» населением. Вот одна из описываемых фарсовых ситуаций в современном вузе, ничуть не уступающая такого типа ситуациям в «Мёртвых душах» или в «Ревизоре» Николая Васильевича Гоголя. В одном из вузов «N», в логике новых специальностей или направлений, которые бы пользовались спросом на «рынке образовательных услуг», одна дама – «преподша» «К» решила «в программе новой специальности» остановиться на «менеджменте безопасного секса и средств любовной санитарии» (с. 128). Каково? – Но если бы это было бы писательской фантазией А. А. Яшина! Но ведь в 90-х годах в школах, даже в классах начальной школы, по всей России пытались внедрить «половое воспитание» с обучением безопасному сексу, и сколько было покалечено этим педагогическим нововведением «либералов- образованцев», направлявших образовательную политику страны в нужное «рыночное русло», судеб детей и подростков? «Умозамещение» в системе российского образования – это «умопомрачение» взрослых дядей и тётей, находящихся в «плену» идеализации американской системы образования (в США) и высокомерного отношения к достижениям советского образования, потому что рыночно- капиталистическая контрреволюция в России, какими бы демагогическими либеральными «слоганами» она ни прикрывалась, выполняла тот же заказ глобального империализма по уничтожению СССР, как первой в мире страны прорыва человечества к социализму, какой выполнял и Гитлер, и в целом нацистская Германия, в войне 1941–1945 гг. против СССР. А «умозамещение» в средствах массовой информации (СМИ) и Интернете, как мультипликатор «умозамещения» среди населения, погружённого в экраны телевизоров, компьютеров, планшетов? По мере чтения романа, погружения в содержание великолепных «задушевных бесед» двух друзей, учёных, работников высшей школы, глубоких знатоков русской истории и русской, советской литературы, Андреяныча и Игоря Васильевича, возникает жуткая картина «античеловеческой революции», то есть контрреволюции, – антипода «человеческой революции» Аурелио Печчеи, заявленной им в книге «Человеческие качества» в середине 70-х годов ХХ века, как императива в развитии человечества и базового условия решения глобальных экологических проблем на Земле, – которая спланирована мондиалистами – идеологами мировой финансовой капиталократии, в частности – тайным Мировым правительством, и на это прямо указывается в романе, и которая предстаёт в научно-образовательном и информационном пространствах России как жуткая, скрытая от глаз обыкновенных людей, занятых своим бытом и проблемами выживания, реальность. «Умозамещение» захватывает, как процесс, русский язык и русскую литературу, становясь процессом их своеобразного заболевания, отражается в процессах переименования улиц в городах (в одной из новелл романа: «В зал с криками врываются переименователи, скандируя новые названия улиц: «Колчаковская», «Деникинская», «Тухачевского», «Шкуро», «Атамана Семёнова!..», с. 206, 207), оно проявляется на выборах современной «демократической России», и пр., и пр. Вот как с юмором и сатирическим смехом описывается проблема «голосования» на Руси и в современной России. Цитирую отрывок из рассказа Скородумова о том, как проводил «табельный день коммерц-коллегии», то бишь «министерства промышленности и торговли по-нынешнему», Пётр Первый. «Дойдя до конца повестки, Пётр развеселился, хлопнул штофный кубок анисовой. Дескать, голландские купцы бартер предлагают: они нам корабль презервативов, а мы им пять кораблей с отборным мачтовым лесом из заповедных рощ под Калугой. Ваше мнение, господа? Молодые коммерц- советники, «птенцы гнезда Петрова», обрадовались: вот вольно же теперь будет ночами бегать по светёлкам боярышен, не опасаясь обрюхатить молодиц, – в един голос: «Конечно, Пётр Алексеевич, соглашаться надо на бартер незамедлительно! Пора нам по европейским меркам проживать». Старые же бояре... хмурятся, супротивно говорят: «Нет, надежа государь, не православное это дело, богопротивное, супротив обычаев наших от времен Гостомысла и Рюрика...». «Что ж, господа, – весело топорщит царь свои тараканьи усы, – у нас сейчас всё по-европейски, по справедливости, чинами не считаясь. Значит, будем голосовать!». Свежобритые старые бояре оживились: «Во-во, Петр Лексеич, гòло совать будем. Отцы-деды наши гòло совали и мы будем гòло совать!». – Ха-ха-ха! Всё в точку, Андреяныч! Тем и ужасает людей, самодостаточно мыслящих – на вроде нас с тобой, скажем без излишней скромности, – умозамещение, что фактор «моя твоя не понимай», с одной стороны, разъединяет людей в смысле понимания друг друга, даже в рамках семьи и трудового коллектива; с другой – «объединяет» их в утлом единомыслии, диктуемом через вездесущие СМИ теми, кому нужно общество людей-винтиков огромной глобалистской машины 20

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год человейника – нашего несветлого будущего, а во многом уже и настоящего» (с. 234–236; выдел. мною, С. А.). «Человек-винтик», как результат капиталорационализированного умозамещения, в том числе и с помощью СМИ, в чём-то становится схож с «человеком-мышью» из «Записок из подполья» Фёдора Михайловича Достоевского: «считает себя за мышь, а не за человека» (Ф. М. Достоевский Записки из подполья, и. III, издан. А. Ф. Маркса, Санкт-Петербург, 1894, с. 77). «Человекомышь» – это человек, отказывающийся от сознания – этой «первоначальной гадости», что требуется, уже на языке теории капиталократии, Капиталу-сатане. «Умозамещение» (по А. А. Яшину) – это процесс замещения человека, умеющего мыслить самодостаточно, и поэтому человека опасного для строя капиталократии (с вывеской для прикрытия под именем «демократия»), «человекомышью», для которой такая мыслительная самостоятельность не нужна, поскольку от неё требуется быть «винтиком огромной глобалистской машины человейника» (с. 236). На «рынке человеков-товаров», где покупается «человеческий капитал» и действует закон фальсификации качества (если можно получить прибыль, да ещё при норме прибыли более 100%, вспомним высказывание К.Маркса, что если прибыль достигает 300%, то капиталист готов идти на любые преступления), «умозамещение» становится формой фальсификации знаний, профессионализма, компетенций через купленные на «рынке» «сертификаты ума», например, купленные за определённые денежные суммы дипломы бакалавров, магистров, кандидатов наук, докторов наук и пр. Как это происходит, хорошо рассказывается в четвёртой новелле романа «На цыганском факультете». В ней повествуется история одной энергичной дамы, которая «расширяя и расширяя свой торговый рынок в России и Азии, в то же время неустанно повышала и своё научно-образовательное реноме, хорошо понимая: чем выше это реноме, не в голове, конечно, но на визитке и в официальных анкетах, тем с большим успехом проворачиваются торгово-аптечные дела с солидными, особенно государственными, партнёрами. К тому же крепким женским, что даётся от рождения и младенческо- детского воспитания, умом понимала, какие дни стоят на дворе, улавливая все экономические, политические и иные веяния» (с.130; выдел. мною, С.А.). Интересным механизмом «умозамещения» в среде «интеллектуалов», особенно «интеллектуалов» в СМИ, является «тусовка». Андреяныч в 9-й «задушевной беседе» с Васильевичем, то есть с профессором Скородумовым, по поводу глобальной сущности «умозамещения», замечает: «– Знаешь, Васильич, если главный движитель, опять же выражаясь языком ракетчика, всеобщего умозамещения суть правящий тайно и явно всемирный «клуб глобализаторов», то приказчиками его, то есть сугубыми исполнителями, являются в явной, открытой для всех ипостаси средства массовой информации. Ни для кого не является загадкой; почему они, вроде как принадлежащие к различным государственным образованиям и их блокам, конфессиям, традиционным этическим нормам и пр., дуют в одну дуду. Даже не особенно обременяя себя маскировкой национальным колоритом, степенью тоталитарного или демократического устроения, опять же «прочая»... СМИ давно уже стали транснациональными субъектами глобализации, а значит и умозамещения» (с. 301, 302; выдел. мною, С. А.). И одной из технологий умозамещения в СМИ становится «тусовка» (с. 303), ну, например, это я уже добавляю от себя, – передача «Поле чудес» на телевидении российском. «Другой пример, – говорит Андреяныч профессору, – тусовка, запаренная СМИ, случившаяся в Москве в прошлом году. Помнишь, конечно, эту шумиху с выставкой картин Серова, когда число её посетителей перевалило за всякую мыслимую величину? Как же тему эту муссировало телевидение! Прямо-таки помешательство случилось: люди, в основном, экзальтированные в части общедоступного досуга москвички и пригородные, ночами в музейной очереди стояли... Ну и молодёжи ведь толпы?! Самое же занимательное, или уморительное – понимай как хочешь, я это в какой-то газетке прочитал: некий репортёр приставал к жаждущим вернисажа: на какого они Серова «стоят» – Валентина Александровича, автора «Девочки с персиками» и карикатур на царя «Солдатушки, браво ребятушки», или на сталинского лауреата, вице-президента советской художественной академии, создателя историко-революционных картин навроде «Зимний взят» и «Ходоки у В. И. Ленина» – Владимира Александровича Серова (настоящая фамилия у него другая...)?» (с. 303, 304). И далее следовали ответы стоящих в очереди, в которых звучали, во-первых, изумление, что «Серовых целых два», во- вторых, полное незнание искусства ни того, ни другого. Андреянович задаёт себе вопрос: с какой целью была спланирована СМИ тусовка? И далее отвечает, ведь «вариантов использования принципа тусовки великое множество. Последний органически переплетён с обезьянничеством, двигателем торговли и впаривания обывателю совершенно ненужных вещей» (с. 304). И здесь, даже в мире искусства, рынок всё опошляет и фальсифицирует, и здесь Капитал-Сатана поёт свою «песню», замещая «умы людей» на «болванку»: «Сатана там правит бал, и люди, и искусство гибнут за металл!». Роман-новеллино Алексея Афанасьевича Яшина продолжает сложившиеся традиции сатирического смеха над теми или иными патологиями российского общества, выходками «процветающих мерзавцев» (понятие М.Е. Салтыкова-Щедрина) в России, наподобие олигархических пьянок в Куршевеле с девочками лёгкого поведения, в классической русской литературе – литературе 21

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Ломоносова, Державина, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Чехова, Толстого, Горького, Маяковского, Зощенко, Твардовского, Шолохова, Леонова. «Умозамещение» – это колонизация сознания и интеллекта людей в современной «рыночно- капиталистической» России, как экономической колонии, феномен власти капитала над трудом, как манипуляционной власти, требующей, чтобы подчинённый ей «народ» был «умозамещённым», с «манипулируемым» сознанием (феномену манипуляции сознанием С. Г. Кара-Мурза посвятил капитальную научную монографию). Одновременно, «умозамещение», как и проанализированный мною ещё в 90-х годах феномен «социальной вирусологии», является инструментом войны глобального империализма – информационной, экономической, технологической, духовной, ценностной – против России, вплоть до полного её уничтожения как геополитического противника. Развёртывающаяся «дипломатическая война» администрации нынешнего президента США Трампа в августе – сентябре этого года против России – это только один из индикаторов «конвульсий» империализма США, как отражение исторического процесса его конца. Природа, космос на «старте» XXI века взыскуют к человеческому разуму, потому что начинается ноосферный этап эволюции мира, в котором мы живём, в том числе ноосферный этап в эволюции биосферы и в истории человечества. Этот переход в эпоху ноосферы (понятия Н. Н. Моисеева) и есть эпоха великого эволюционного перелома. Закончилась «предыстория» человеческого разума и наступили его «роды» – «роды» действительного ноосферного разума, которые могут состояться только в единстве с «родами» действительного – ноосферно-социалистического человечества. А это означает, что за «родами», как за метафорой, скрывается ноосферная социалистическая революция XXI века – прорыв человечества к новому качеству своего бытия в виде управляемой социоприродной эволюции на базе общественного интеллекта и научно-образовательного общества. «Роды действительного, ноосферного разума» – это, одновременно, и успешная реализация императива экологического выживания человечества – выхода из экологического тупика истории в форме первой фазы глобальной экологической катастрофы. Русская философия, русская литература, русский космизм, как особое течение русской мысли, направленной на мировидение и мироосвоение, русский ноосферизм, рождённый русским космизмом, всегда были направлены к всечеловечности (по Ф. М. Достоевскому), к раскрытию космического предназначения человеческого разума (об этом писали Ф. М. Достоевский, Н. Ф. Фёдоров, С. Н. Булгаков, В. И. Вернадский, К. Э. Циолковский, И. А. Ефремов и др.), к возвышению творчества человеческого ума. Роман А. А. Яшина продолжает эту лучшую традицию русской мысли. Этот роман «укладывается» в его исследовательский «поток», связанный с разработкой «феноменологии ноосферы», которой он посвятил уже полтора десятка томов научных монографий*. «Умозамещение» – это один из признаков экологической катастрофы рыночно- капиталистической системы как таковой, своеобразная «теневая сторона» капиталократии, которая уже превратилась в «утопию» человечества, которая продолжает жить как «раковая опухоль» на «теле» человечества с помощью империализма, колониализма, расчеловечивания человека, тотальной деинтеллектуализации капиталистического общества. Моё убеждение: Россия первой открыла для человечества историческую «дорогу» в социализм, Россия (в лице СССР) первой открыла для человечеств историческую дорогу в космос, и всё это она сделала за прошедшее 100-летие Великой русской (Октябрьской) Социалистической Революции, – России суждено в XXI веке возглавить ноосферный прорыв человечества. Открыть историческую «дорогу» в ноосферный экологический духовный социализм! И так будет! А «умозамещение» как «мираж» развеется, исчезнет с исторического экрана человеческого бытия вместе с освобождением человечества от «объятий» мировой финансовой капиталократии или «мирового капитализма» (по Дж. Соросу), уже превратившегося в «экологического самоубийцу», – от «объятий» капиталократического анти-разума (каким бы могущественным он ни казался некоторым умам). Правда истории за социализмом, но в новом качестве – ноосферном, – и это подтверждает 100-летие Великой русской (Октябрьской) Социалистической Революции в этом, проживаемом нами, 2017 году! *А. А. Яшин. Живая материя и феноменология ноосферы. Тт. 1–15 (Москва, Тула, Тверь; разные издательства). В Интернете см. по поисковику на разных сайтах, в том числе на сайте «Тринитаризма» (Прим. ред.). 22

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Галина ИВАНОВА г. Рязань Окончила Рязанский государственный педагогический институт (теперь РГУ им. С. А. Есенина) в 1974 году, работала учителем русского языка и литературы. С 1976 по 1996 год была заведующей научно-экспозиционным отделом музея С. А. Есенина в Константинове. В 1996 году в Московском институте переподготовки работников культуры получила диплом по специальности «Музеевед. Специалист литературного музея». Автор более 100 работ о поэтах и художниках. В а с и л ь е в П а в е л – д а р П а в л од а ру Книгу Лидии Бунеевой «Так начинался поэт» (М.: Издательство «Известия», 2014. Составители и авторы проекта Л. Г. Бунеева и С. И. Гронская. Редактор С. И. Гронская. Дизайнер А. С. Лачков. Верстальщик М. А. Кулинченко) я получила в дар от Светланы Ивановны Гронской: «Свободной, удивительной Галине Ивановой – с радостью встречи в Рязани и Москве /В день Концерта в честь Павла Васильева в доме у Шаляпина 16.4.2015 г./ С. Гронская». Это третья книга, посвящённая авторами проекта Павлу Васильеву. Есть книги, которые можно, прочитав, подарить или передарить тем, кому они нужнее, где они необходимее. Есть книги, которые по прочтении становятся тобой, и тогда, представив без них пустую полку, просто физически ощущаешь, как будто из тебя вынули часть тебя. Есть книги, которые не отпускают, и тогда их перечитываешь, а потом сами идут слова, которые нельзя не записать. О книге «Так начинался поэт» нельзя не рассказать, тем более что её тираж всего 200 экземпляров. Книга Л. Бунеевой состоит из двух частей, объединённых очень удачным названием, каждую из которых можно так назвать. Первая часть «Детство и юность Павла Васильева» – Павлодар, Дневник Павла Васильева (1923 год). Из воспоминаний одноклассников – о том, как начинался поэт в жизни земной своими корнями, своим родительским домом, школой, людьми его окружения, своими первыми стихами, написанными в Павлодаре в его родном доме, «в доме деда и бабушки – самых настоящих сказочников», «в котором он родился как поэт», из которого, «окончив среднюю школу в 1926 году, Павел ушёл в большую жизнь, в большую литературу». Вторая часть «Так рождался музей» тоже о том, как начинался поэт, но уже в жизни вечной – любовью и памятью тех людей, которые при его жизни его ценили, знали и понимали и возрождали его творчество, его доброе имя, и тех, кто в жизни земной его не знал, но его стихами дышал и жил и неимоверными усилиями и, конечно, с помощью современников поэта, создавал музей, где Павел Васильев продолжает жить в своём родном доме, в Павлодаре, вот уже 25 лет. В этом доме записано в школьную тетрадь первое известное нам стихотворение Павла Васильева, о Балдыньском ущелье, написанное им под впечатлением поездки с отцом летом 1921 года в бывшее казачье поселение Больше-Нарымское – центр восстания 1920 года (в автографе второго записанного стихотворения – «г. Больше-Нарымск», теперь – село Большенарымское): Алтай! На сопки дикие, Покрытые густым березняком, На камни острые, седым ручьём разбитые, Я первый стих принёс! Лишь здесь под серой вереницей Седых, косматых гор, Лишь здесь, где кроме скал утесистых Ничто не встретит взор, – Я пропою... А эхо перекатное Подхватит, разнесёт, Ответит раз под тысячу И снова пропоёт! (19 24/VI 21 г. Балдыньское ущелье) Этими строками в своём дневнике 1923 года, заменив только строчку «я первый стих принёс» на «я свой рассказ принёс», он начнёт свою «Исповедь», в которой есть такие слова: В глухом сибирском городке родился я, Не знала мать, когда качала в люльке, напевая, Что скоро песню напевать нужда мне будет злая. <…> Три года бурные промчались, то был не сон. Я видел сам: штыки блестящие вонзались в родную грудь то здесь, то там. Зачем их слали умирать? Иль под шинелями сердца не те же бились? Иль не могли они ни мыслить, ни страдать? <…>. 23

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Дневник заканчивается строчками черновика стихотворения «Толпа»: И снова под стопой толпы И красота, и радость погибает. Где захочет, памятник воздвигнет Кумиру своему Из лишь оставшихся углей и Черепов. Потом снесут его как Всем не нужный. Первые строки ещё детских стихов Павла Васильева, написанных в Павлодаре и сохранившихся в школьной тетради 1921-26 годов и дневнике 1923 года, дышат одухотворённостью мира в слове поэта, свободой и смелостью стиха, только Павлу Васильеву свойственной, продолжавшейся в его стихах в дальнейшей его жизни. Эту детскость, свойственную только подлинным поэтам, он пронесёт в душе и слове, поразившем литературный мир, и уже в Москве, полной и безоглядной любви и благодарности поэту, и злобной зависти к его неповторимому и недосягаемому дару, он напишет, сохранив в себе тот «шелест тополиный»: «...Здесь я рассадил свои тополя...». «Как ясен день, как манит даль,/Какая может быть печаль?», – это ранние стихи. А эти строки: «Верю в неслыханное счастье./Попробуй, жизнь, отвяжи/Руки мои от своих запястий», – написаны, когда уже было «тяжело пожатье каменной десницы», как в своё время процитировал эти слова Сергей Есенин при встрече с Александром Безыменским, который вместе с другими безыменскими ломал судьбу и жизнь и Павла Васильева. Дед и бабушка, отец и мама, школьные талантливые учителя Павла Васильева Виктор Павлович Батурин, Иван Сергеевич Чепуров, Фёдор Ефимович Кремнев, Давид Васильевич Костенко развивали и поддерживали его литературные способности. Школьный товарищ Павла, ставший писателем, Анатолий Алексеевич Суров «рассказывал о том, что, когда пронеслась весть о смерти Есенина, Павел обратился к учителю литературы Костенко с просьбой: «нельзя ли сегодняшний обязательный урок заменить есенинским?». И Давид Васильевич, человек тончайшей духовной настроенности, рассказал о Есенине, читал наизусть его стихи». Виктор Павлович Батурин – художник-пейзажист, учившийся в Московской школе ваяния и живописи у В. Е. Маковского, В. Д. Поленова, работал декоратором в Большом театре, был дружен с Ильёй Львовичем Толстым, его картины приобретали коллекционеры Москвы и Петербурга, одну из его работ приобрёл П. М. Третьяков – преподавал в школе в Павлодаре рисование и черчение. А. А. Суров вспоминал его слова: «Рисовать надо не только то, что видит глаз... Художник видит окружающее не только одними глазами, он ощущает мир своими желаниями, нервными клетками, биением воздуха. Ему слышна даже тишина. Её надо изобразить. Поэзия и живопись одно и то же». Васильев «видел себя только поэтом», мечтал о дальних путешествиях, поэтому после окончания школы поехал «на край света», и, «не имея возможности удержать», «родители отпустили его» «с условием и надеждой на поступление в университет, где он получит хорошее образование и профессию». О поездке во Владивосток вместе с Васильевым рассказал впоследствии Константин Павлович Вахнин, ставший педагогом. В поезде не обошлось без курьёза. «На одной из станций перед Красноярском в вагон вошли две женщины и девушка, ладно сложенная, с толстой косой и тёмными глазами в обрамлении длинных ресниц. <…> Павел поспешно подсел к ней и смело завязал разговор. Она односложно отвечала на его вопросы, всякий раз вскидывая на настойчивого собеседника удивлённые глаза. Очарованный юноша так увлёкся, что и не заметил, как перешёл на стихотворную речь. Чем вдохновенней и взволнованней становились слова Павла, тем сильнее возрастало удивление девушки и шире открывались её глаза. После очередной поэтической тирады Васильев с затаённой надеждой спросил: – Нравится? Юная красавица недоумевающе улыбнулась и чалдонским говором ответила: – Чо ли ты, паря, очумел, чо ли чо? – встала и ушла к своим спутницам. Растерянный Павел удивлённо посмотрел ей вслед, затем вопрошающе взглянул в нашу сторону. Увидев моё лицо, с катившимися от смеха слезами, он понял суть происшедшего и тоже залился раскатистым хохотом». Сохранилась в памяти Вахнина и «встреча с чудо-озером Байкалом, терявшимся за горизонтом, окруженным синевой гор» и ответ Васильева, в одной фразе которого отразилась суть характера и суть творчества поэта: «– Тебя вдохновляет Байкал? – Меня может вдохновить только человек, подобный Байкалу! – вполне серьёзно ответил Павел». На следующий день после приезда во Владивостоке, на берегу Амурского залива «Павел написал стихотворение «Бухта». Бухта тихая до дна напоена Лунными, иглистыми лучами, И от этого, мне кажется: она Вздрагивает синими плечами. Белым шарфом пена под веслом, Тёмной шалью небо надо мною... Ну, о чём, скажи, о чём Можно петь под этою луною? 24

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Хоть проси меня, хоть не проси Взглядом и рукой усталой, Всё равно не хватит сил Сделать так, чтоб песня замолчала. Всё равно в расцвеченный узор Звёзды бусами стеклянными упали... Этот неба шёлковый ковёр, Ты скажи, не в Персии ли ткали? И признайся мне, что хорошо Вот таким, без шума и ошибок, Задевать лицом за лунный шёлк И купаться в золоте улыбок. Знаешь, мне хотелось, чтоб душа Утонула в небе или море Так, чтоб можно было не дышать, Растворившись без следа в просторе. Так, чтоб всё растаяло, ушло, Как вот эти голубые тени... ...Не торопится тяжёлое весло Воду возле борта вспенить... Бухта тихая до дна напоена Лунными иглистыми лучами, И от этого мне кажется: она Вздрагивает синими плечами. Вторая часть книги – это запись воспоминаний автора, выполненная дочерью Ивана Михайловича Гронского Светланой Ивановной в квартире Гронских в Москве на улице Строителей 24 ноября 2011 года о том, как создавался музей. К этому времени и Васильев, и Вялова, и Гронский, и Поделков, и некоторые из тех, о ком говорит Лидия Бунеева, уже «ушли, как говорится, в мир иной», и потому тем более радостно о них рассказать, не отпуская ушедших навечно. Светлана Ивановна Гронская – собиратель и хранитель архива отца, архива своей тёти Елены Вяловой, которая была второй женой Павла Васильева, секретарь Комиссии по литературному наследию Павла Васильева, автор документальной повести «Здесь я рассадил свои тополя» о Вяловой и Васильеве, составитель и редактор воспоминаний и книг, посвящённых Павлу Васильеву, Елене Вяловой, своим отцу и маме – Ивану Гронскому и Лидии Гронской. В дар Павлодару в 1977 году всей семьёй в связи с переводом на работу её мужа Лидия Бунеева приехала в Павлодар, и своими первыми стихами, которые она прочитала в книжном магазине в Уфимском издании с предисловием Сергея Поделкова, Павел Васильев её не отпустил: В чёрном небе волчья проседь, И пошёл буран в бега, Будто кто с размаху косит И в стога гребёт снега. На косых путях мороза Ни огней, ни дыму нет, Только там, где шла берёза, Остывает тонкий след. Шла берёза льда напиться, Гнула белое плечо. У тебя ж огонь ещё: В тёмном золоте светлица, Синий свет в сенях толпится, Дышат шубы горячо. Отвори пошире двери, Синий свет пусти к себе, Чтобы он павлиньи перья Расстелил по всей избе, Чтобы был тот свет угарен, Чтоб в окно, скуласт и смел, В иглах сосен, вместо стрел, Волчий месяц, как татарин, Губы, вытянув, смотрел... Она стала организатором и участником встреч, вечеров, лекций о поэте, передач на радио, телевидении, основателем и первым директором Дома-музея Павла Васильева в Павлодаре, членом Комиссии по литературному наследию Павла Васильева, членом Академии поэзии. Поэт и журналист Сергей Алексеевич Музалевский, увлечённый поэзией Павла Васильева, в Театре в Павлодаре проводил «прекрасные вечера». Он «с радостью принял приглашение участвовать в вечере», который организовала Лидия Бунеева, «пришёл с большим чемоданом, в котором принёс накопленные им материалы о Васильеве, читал стихи Павла Николаевича, потом свои, говорил увлекательно, с жаром». 25

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год «Он давно познакомился с Еленой Александровной – второй женой поэта, много рассказывал о ней», дал адрес дома Павла Васильева в Павлодаре, дал телефон экскурсовода Евгении Александровны Ефремовой. После экскурсии Лидия Григорьевна Бунеева написала Елене Александровне Вяловой и получила ответ: «Да, я рада принять Вас у себя». «Пришла в Лаврушинский переулок, дом 17. Вошла в комнату Елены Александровны – портрет, бюст, фотографии, почувствовала присутствие духа Павла Васильева <…>. Всю беседу с Еленой Александровной записала. <…>. Говорит: «Вам нужно обязательно встретиться с Иваном Михайловичем Гронским». Спрашиваю: «Кто это?» – «Он – председатель оргкомитета по подготовке Первого съезда писателей СССР, ответственный редактор «Известий», журнала «Новый мир». Звонит Ивану Михайловичу: «У меня филолог из Павлодара, у неё есть вопросы, хорошо бы встретиться». <…>. «Нашла улицу, не заблудилась, без пяти минут до назначенного времени уже стола на шестом этаже. <…>. Он так прост, а мне казалось, что он – небожитель какой-то. Вижу – обыкновенный, добрый человек и глаза светятся любовью и пониманием. Он со мной говорил, как мне показалось – вечность <…>. – <…>. Павел Васильев – это навсегда! Вы ходили к павлодарским властям? Там будет памятник, будет музей, потому что там его дом, корни, в Павлодаре прошло его детство... – это слова Гронского. <…> Иван Михайлович продолжал напутствовать: «Побывайте в отделе культуры, там сидят люди, которые занимаются историей. Нужно к ним идти». «В Павлодаре есть улица Павла Васильева?» «Есть». «Литературное объединение Павла Васильева есть?» «Есть». «Библиотека? Всё нужно собирать. Пойдут материалы о Павле со всей страны – сборники, фотографии, воспоминания. Соберётся всё и будет богатый музей!» – убеждённо сказал Иван Михайлович. Всё слова его вспоминаю. Он предрёк. «Я уверен, в Москве – сложнее, она его подняла, она его и уничтожила, но со временем будет тоже и в Москве». «В конце встречи Иван Михайлович посоветовал увидеться с Поделковым: «Он – современник Павла Васильева, очень много делает для сохранения памяти о нем. <…> живёт в соседнем доме». «Он был дома один с собакой <…>. Собака огромных размеров, он кормил её, уговаривал съесть мясо, а она не ела <…>. «Поделков поддержал мысль о музее: «Да, давайте создавать музей». «Иван Михайлович посоветовал идти в отдел культуры <…>. Передала пожелания московских литераторов: «В нашем городе нужно создавать музей, работать в этом направлении». – «Павел Васильев. Да. Но... У нас Майра есть». Назвал другие имена людей, которые жили в Павлодаре». (Именем сказительницы Майры в городе на улице Дзержинского названа столовая). «В другом месте тоже очень вежливо разговаривали. «Майре памятник – да! А Павлу Васильеву – кто такой?».<…>. ...Советы, предложения я моментально выполняю, а ничего с места не сдвигается. Иван Михайлович и Елена Александровна ободряют: «Не отчаивайтесь! Не сразу, но всё будет!». Чёткая уверенность Ивана Михайловича – «Будет!» – давала силы, вдохновляла. Я с ним не один раз встречалась. <…>. Силу давали стихи Павла Васильева. Они вдохновляли и помогали... В одну из моих поездок в Москву Елена Александровна передала мне много материалов для Павлодара». «Вспоминая, какие трудности удалось преодолеть, как справиться со всеми нагрузками», Лидия Бунеева с великой благодарностью говорит о тех, кто откликнулся на её зов о помощи. И уже когда «было принято решение о передаче дома музею», через 10 лет, и, как всегда, «у государства на это не было средств», Лина Латышева, поэт, выпускница Литературного института имени М. Горького в Москве, «ученица ученика Павла Васильева Владимира Дмитриевича Цыбина», частный предприниматель, сказала, что она выкупит этот дом и отдаст деньги владельцам – тем, кто в нём жил в то время. Но «у неё пропали накопления», и «долго всё это продолжалось», но Лина выкупила дом для музея, как пишет Бунеева, «кажется, для этого она занимала у кого-то деньги». На 80-летие Павла Васильева в декабре 1989 года Сергей Алексеевич Музалевский пригласил литераторов из Москвы и Владивостока, из Омска и Новосибирска, из Усть-Каменогорска, Рязани и Петропавловска. Прилетели из Москвы Е. А. Вялова и С. И. Гронская, из Рязани приехала дочь поэта Н. П. Васильева, из Омска – брат поэта Виктор Николаевич Васильев. В маленькой книжечке – всего 112 страниц и небольшого формата – обозначено всё рождение поэта не только в печатном тексте, но и в факсимильном воспроизведении выписи из метрической книги и отдельных рукописных страниц с первыми стихами Васильева; в фотографиях его родителей и его самого в 1913 году, его братьев Бориса, Виктора, Льва, его друга Константина Вахнина, его дяди, тёти, нянюшки, школы, где он учился, выпусков школы в Павлодаре 1925 и 1926 годов, видов Павлодара, Владивостока начала ХХ века, улицы Церковной, где поэт провёл своё детство, где стоял «деревянный дом о двух комнатах крытый тёсом при нём прислуга: баня, амбар, завозня и кухня, крытая на один скат, тесовые ворота и двор кругом обнесенный заплотом, находящийся в павлодарском пригородном станичном поселении по Церковной улице населенной земле казачьих жителей вышеозначенного поселения», приобретённый в 1898 году «временно второй гильдии купцом Матвеем Васильевичем Ржанниковым» – дедом Павла Васильева по материнской линии; в современных фотографиях: Дома-музея Павла Васильева в Павлодаре; в Доме-музее, на которой Виктор Васильев и Лидия Бунеева, Ольга Григорьева, Александр Амосов, Алла Кравченко; в фотографии после вечера Павла Васильева в ЦДЛ, в Москве в декабре 1980 года, на которой запечатлены Елена Вялова, Наталья Кончаловская, Сергей Поделков, <…>, Иван Гронский, которого за руку чуть выше локтя обеими руками, стоя сзади и чуть сбоку, бережно поддерживает его дочь Светлана Гронская; в фотографии участников Первых Васильевских чтений, среди которых брат поэта Виктор Николаевич Васильев, дочь поэта Наталья Павловна Васильева, Елена Александровна Вялова, Светлана Ивановна Гронская, и на переднем плане рядом с дочкой и женой Васильева – Сергей Алексеевич Музалевский. 26

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Уместно и ненавязчиво в книге размещены фрагменты гравюр Виктора Федоровича Поликарпова, который «с самого начала... помогал... Отреставрировал кресло, столик, Библию...». Всем миром, с Божьей помощью Дом Васильева создавали (выкупили, разобрали по бревнышку и восстановили, когда стало ясно, что нельзя использовать в новой постройке ни одно бревно, потом снова разобрали и построили как надо, положив брёвна правильно, «в лапу»). «Люди приходили и помогали. Государство не вложило ни йоты». (Что же это за народная власть у нас, при которой поэта 27-летнего, с перебитым позвоночником, с выбитым глазом, поседевшего на Лубянке, выносили из камеры на расстрел, и которая без покаяния всего лишь позволяет вписать поэтов великой страны в золотой фонд России). «Во время поездок в Москву» при встрече Лидии Бунеевой с Владимиром Цыбиным «многое... удалось записать на плёнку»: «Стихи Павла ворвались в меня, не дожидаясь, когда я вникну в них, «назвучусь» их неукротимым звучанием. Слова сами шли на приступ. Такой стих я ещё никогда не слышал в русской поэзии: властный, волновой – в нём чувствовалась яростная, завоевательная сила. Огромное изумление вызывали какие-то особые, великаньи образы, слова – крупные, крепкие, как старинные кержачские избы, необычная звучность ритмов». Олжас Сулейменов, приехав в Павлодар, «нарушил заранее подготовленную программу и, прежде всего, пришёл к Павлу Васильеву». «Со стихами Павла Васильева я впервые познакомился в Литературном институте им. М. Горького, где учился с 1958 года. Влюбился в его энергичный, ярко образный стих, в котором отражался дух, энергия степи. Творчество Павла Васильева – это дар Павла, Павла – дар нам, входящим тогда в литературу», – записал он в Книге почётных гостей. «Неоценима его роль в организации ежегодных празднований Павла Васильева в Казахстане – проведение международных форумов...». Евгений Евтушенко приехал в Павлодар и попросил на встречу в Доме-музее никого не приглашать: «...Я вас прошу потому, что хочу пообщаться с Павлом Васильевым». Зная, что «у Евгения Александровича есть стихотворение «Картошка», директор Дома-музея встретила поэта «букетиком картофельных цветов». И поэт ответил поэту стихотворением в Книге отзывов: Васильев Павел дарит в Павлодаре Цветок картошки мне из-под земли. Я за Россию и за Казахстан. Всех станов я певец. Весь мир – мой стан. Быть может, веку новому удастся Забыть слова «граница», «государство» И сделать человечество одной Безвизной, бестаможенной страной? Не стоит плакать по былым державам. Их не вернёшь. Нас, втягивая в рот, Был полукроликом, полуудавом Громоздкий строй – потёмкинский урод. Но, виноватый перед Павлодаром, Я плачу у Васильевских ворот. (5 августа 1997 г.) И «вот такие сказал слова!»: «Этот мальчик, Павел, написал так, что, живи хоть до 90 лет, а так не скажешь!». P.S. А для меня Павел Васильев начался в День памяти жертв политических репрессий, придя ко мне книгой своих стихов (да ещё с книжечкой о Леониде Енгибарове, о котором Владимир Высоцкий писал: «Шут был вор, <…>. /Он у нас <…> печали / Вынимал тихонько из души»), – наверное, зная, как я буду переживать, что не пришла в этот день в библиотеку его имени, зная, что я не пренебрегла его памятью. В этот день Марк Николаевич Мухаревский позвонил мне вечером и спросил, почему я не была в библиотеке. – А почему я должна была там быть? – Как же, в программе ваше выступление об Иване Приблудном. – Мне никто не сказал... А Павел Васильев сам ко мне пришёл. Я утром нашла его книгу, и этот раз как всегда, на «развале» выброшенных ненужных кому-то книг. На другой день я позвонила дочери поэта Наталье Павловне Васильевой, сказала, что я не посмела бы пренебречь васильевским собранием с объявленным моим выступлением, да ещё в такой день, сказала, что он сам ко мне пришёл вместе с Леонидом Енгибаровым, чтобы своё отсутствие я не переживала, как свою вину. И передала в библиотеку книгу стихов Павла Васильева. Для меня Павел Васильев начался стихами этого своего посмертного сборника, изданного в Уфе. Пронзительной болью отозвались стихи на смерть Сергея Есенина. Васильев написал, как никто о Есенине, и никто ни о ком, только Лермонтов о Пушкине и о том, что «мы всегда так живём». А фамилию «Гронский» я впервые прочитала в Российском (тогда – Центральном) Государственном архиве литературы и искусства, где, начиная с 1978 года, благодаря сотруднику ЦК, приезжавшему в Константиново, выдавали мне все документы, какие успевала прочитать и изучить, без ограничения, так же как и закупки книг в букинистических магазинах и материалы других архивов, в том числе и специального хранения. Я могла и не запомнить эту фамилию, если бы она не была такой красивой и если бы редактор «Нового мира», как я прочитала, не заключил договор с буквально побиравшимся тогда Николаем Клюевым. Теперь я знаю, что Иван Михайлович всегда отличался душевной добротой и отзывчивостью, что ему всегда были дороги люди и просто по-человечески, и как редактору и писателю, и что он всегда был готов помочь, особенно таким талантливым, как Николай Клюев и Павел Васильев. И ещё я узнала, что «доченьки-доченьки» Васильева и Гронского достойны таланта своих знаменитых отцов. 27

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Расскажите любую жизнь, и вы расскажете мир.   Анатолий БАЙБОРОДИН г. Иркутск Член Союза писателей России. Лауреат всероссийских литературных премий «Литературная Россия» (1979), «Традиция» (1995), «Отчий дом» имени братьев Киреевских» (1999), Большой литературной премии России (2007); областных – имени святителя Иннокентия Иркутского (1997), губернатора Иркутской области (2002), имени Алексея Зверева (2007). Лауреат Всероссийского литературного конкурса имени Василия Шукшина (1999). Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни».    К ос оп я т а я с к а з к а Быль В тот час приступиша [апостолы] ко Иисусу, глаголюще: кто более есть в Царствии Небесном; и призвав Иисус отроча, постави его посреди их и рече: аминь глаголю вам, аще не обратитеся и [не] будете яко дети, не внидете в Царство Небесное; иже бо смирится яко отроча, той есть болий в Царстви Небесном; и иже аще примет отроча таково во имя Мое, Мене приемлет… Благая Весть от Матфея, 18:1-5 ...О ту суровую зиму прозябал я в старенькой избе, что таилась в узкой таёжной пади, на отшибе старого байкальского села Култук. Щербатую улочку, коя вилась вдоль студёного ручья, сжимали крутые хребты, где в добрые времена шумела кедровая тайга, а ныне шелестит листвой реденький березнячок и осинничек. Поддужными бубенцами отзвенели Введенские морозы, ночами крались Рождественские, а уж с небес косилась на село Крещенская стужа; зимующие птахи таились в густых сосновых кронах, в дуплецах, и лишь дятел, трудяга, умостившись на ветхом фонарном столбе, лихо молотил сосновые шишки, и снег возле столба усеялся рыжими хлопьями. Близился и Спиридон-солноворот, когда солнце повернёт на лето, а зима на мороз. Солнце со Спиридона нарядится в праздничный сарафан и кокошник, сядет в телегу и тронется в теплые земли. Зима с сего же дня ходит в медвежьей шкуре, стучится по крышам и будит баб ночью: «Бабы, топите печь!..» А коли Зима бродит по полю, то за ней вереницами метели; а коли по лесу, то сыплет из рукава иней; а коли по реке идёт, то на три аршина воду куёт. Бушевал пред ледоставом батюшка Байкал, и, словно в зачарованном царстве Мороза Иваныча, со скал и крутых яров свисали ледяные наплески, мерцали цветами радуги на ярком полуденном солнце, голубовато и призрачно светились в сумерках, рябиново рдели на алых зорях. А Морозко, малое чадо матушки Зимы, в лунные ночи, колонковыми и беличьими кисточками малевал на стёклах синеватые листья и травы. Я грел озябшие руки у чела русской печи, солово глядя, как синеватые, зеленоватые, багровые крылья огня колышутся над жаркими углями, словно девы-плясуньи в цветастых сарафанах; и дрёма, сладкая истома одолевали меня. Но вдруг я спохватился, хлопнул в беспамятный лоб: «Господи Иисусе!.. да завтра же у Маши именины!..» Яро поскрёб лохматую бороду: чем одарить, чем подивить дочь?.. Однажды на Машины именины сочинил корявый стишок «Маша и гречневая каша»: «Папа сказки писал, папа шибко устал и... на топчан упал. А дочь его Маша съела три чаши гречневой каши, папу на руки взяла, искупала в Байкале и каши дала... Папа ожил и стал орать: «Хочу романы писать!..» Дальше про маму, упавшую в грядки, про сестру Алену, упавшую в акварель, и завершие: «Лишь восемь лет девочке Маше, но какая сила в гречневой каше!» Стишком, простым, что три копейки, пытался я привадить Машу есть гречневую кашу, которую дочь на дух не переносила, а за что эдакая немилость к сытной гречке, ныне смутно помню. Кажется, в детском саду перекормили... Написал я стишок и, помнится, домовито прикинул: впарить бы в лавку, где торгуют крупами... реклама же... и, гладишь, ребятишкам на молочишко... И опять у Маши день рождения, опять я чесал затылок, гадая, чем порадовать дочурку. Увы, отлучиться в Иркутск я мог лишь на другой день ближе к вечеру и вряд ли успел бы купить подарок; 28

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год но, может, и успел бы до закрытия книжной лавки, где покупал дочерям русские сказки, да вот беда- бединушка: купил бы накупил, да купило притупило, – в пустом кармане блоха на аркане. Пригорюнился, призадумался, повалился на топчан, укрытый овчинным тулупом, задремал и... цветным чародейным сном привиделась лесная сказка... Я пробудился на закате дня и решил сочинить Маше сказку, где запечатлеть старика, вроде таёжного лешака, а потом – деда Савраску, бабку Малахайку и Алёнушку с Машенькой. Потешная байка про косопятого старика давно и озорно ворошилась в моём дремучем воображении, слёзно просилась на бумагу, но руки не доходили, отвлекали сказы да простушки-повестушки, сочинённые не для малых, а для старых. Сказка не увяла в памяти, но, словно яблонька, укрылась листвой, зацвела белым цветом, налилась сочным яблочком лишь благодаря дню рождения Маши. Себя не похвалишь, кто похвалит; смалу и по сивую бороду любил я русские сказки, паче сибирские, отчего и запев браво выплелся, словно лукошко из тальниковых прутьев, а в лукошке – ягода морошка: «В добром царстве, русском государстве жили-были дед да баба у самого синего леса. Деда звали Савраска, бабу – Малахайка. Жили они, поживали и добра наживали. И нажили под старость лет двух чадушек – Олёнушку да Машеньку... Дивная вышла сказка: в тайгу наладился дед Савраска. Землянику собирать, кости древние размять. Глянул в окошко: у калитки лукошко. Может, ребятёшки подкинули кошку?.. Узнать охота, вот и выбежал дед за ворота. Дивится: чтой-то в лукошке том шевелится?.. Размотал дед пелёнки, а там – девчонки-дарёнки. Обрадел дед Савраска да бабке Малахайке сказал: дескать, Боженька детишков послал...» С натуры... чего мудрить... я и запечатлел характеры Алёнушки и Машеньки, дочерей своих: «Олёнушка послушная росла, и звал её дед Умка. Деду с бабкой подсобляла: грядки поливала, травушку полола, рученьки колола. А после вечёрошней молитвы браво засыпала. Только Машенька не спит. Ножками сучит. Олёнушку дразнит... Стал дед Савраска ворчать и ругаться: «Вот Оленушка-то умка, а ты пошто такая чумка?! Эй, Косопят, борода до пят, забери-ка нашу Машу...» Но Маша потом исправится, глядя на сестрицу Аленушку, ибо мой сказ, молвленный в лад народным сказкам, завершится ласково. На рассвете – густой снегопад, а после полудня запуржило, заметелило, собаку встоячь заносило снегом; и рождалась сказка под вой метели в трубе, когда столь отрадно печное тепло. Вот и опустился с небес студёный декабрь, – воистину, студень, стужайло1. С осени народилась уйма рябины, и волки выли за поскотиной, и дрова горели в русской печи с треском, полыхая не белым, а красным полымем, и кошка, свернувшись клубком, денно и нощно дрыхла на печи, – всё к лютому морозу. А ясными ночами в небе ярко цвели звёзды-души: блестящие – благочестивые, тусклые – грешные. На столешнице, крытой облинявшим зелёным сукном, среди чернильных пятен уложил я стопу писчей бумаги, взял остро очинённый простой карандаш и стал сочинять сказку; писал мелким почерком, словно мышка-норушка вытянула цепочку следов по белу снегу. Сочинил сказочку вчерне, и надо бы довести до ума, переписать набело, но поленился, решил отпечатать на машинке, а уж потом сшить в книжечку, раскрасив цветными карандашами. Глянул на печатную машинку, и вдруг явилась сказочная дума... Под гнётом – стопами дородных книг – покоилась свежая береста, которую я тут же расслоил и разрезал на тонкие листы. Заправляя берестяные листы в машинку, отпечатал «Косопята...»; на полях пробил гильзой дырочки, и заплёл листы берестяной тесьмой. Не угомонившись, тут же докрасна накалил в русской печи гвоздь, и, зажав плоскогубцами, пустил по берестяным полям травяные кружева. Когда посинели сумеречные окошки и заголосили горластые байкальские петухи, на письменном столе красовалась лесная сказка «Косопят – борода до пят», отпечатанная на берестяных листах. Припомнил я сказочную ночь, грустно улыбнулся: голь на выдумки хитра, – родилась самодельная книжка, не с пустыми руками явлюсь на Машины именины, а с лесным гостинцем. Когда отведали пироги с грибами и румяные шаньги с брусницей и творогом, когда спели в хороводе: «Как на Машины именины испекли пирог из глины...», когда снова уселись за стол, я и вручил дочери берестяную книжку. Справили именины, и опять я задумался, почёсывая бороду: «А почему «Косопят...» лишь Машу потешает?! пусть и другие чадушки повеселятся...» И решил я заново отпечатать сказку, но уже на листах писчей бумаги... Скоро сказка сказывается, да не споро дело делается... Отпечатал, изрядно поправив, а затем почитал, вслушался в сказку и чую: там и сям пустил петуха, словно певчий, коему медведь ухо оттоптал, – топтыга же. Глянул на сказку, как на цветастую роспись, вижу: и бедно, и бледно. Стал опять править, и эдак четырежды набело переписал, едва угомонился. Маша осерчало ворчала: мол, берестяная сказка была красивше... А Маша лет с восьми «Косопята...» знала наизусть, от зубов отскакивало; но не зубрила, сказка сама поселилась в душе, – на то она и сказка. «Косопят...» узрел белый свет сперва в журнале «Сибирячок», потом в московском «Роман- журнале для детей». Прозвучал «Косопят...» на иркутском радио, где Косопята и деда Савраску играл артист Юрий Жигарьков, а Машу, Алену и бабку Малахайку – Маша. Вскоре театр поставил спектакль по мотивам сказки, и уж лет двадцать кажет ребятишкам. 1 Студень, стужайло – так в старину называли месяц декабрь. 29

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год И возмечтал я издать сказку цветной книжицей, посвятить книжицу Маше, поскольку Маше и подарил берестяного «Косопята...», Машу и вывел в образе сказочной Маши. Но-о... скоро сказка сказывается, не споро дело делается... Сказочная судьба у «Косопята...» и косопятая: четверть века бился, колотился, чтобы издать сказку, но всё без прока. Уж и Маша заневестилась, а сказка так и не облачилась в книжный сарафан. Уж и художник Фёдор Ясников, лет десять игравший Косопята в театре, намалевал лубочные картинки, где шибко уж красиво вышел Косопят, словно Фёдор, глядя в зеркало, рисовал. Уж и посеяли мы акварели Фёдора, уж и художница Маргарита Марцинечко нарисовала другие картинки; уж и Марк Демидов умудрился поведать «Косопята...» по-британски; уж и готова была книжка к печати, но, увы... Ходил я с протянутой рукой, словно церковный христорадник, но и гроша не выходил. «Косопят...» ещё не обрел книжного облачения, а высоколобые учёные мужи, почитав на русском и английском, уже хлопали по плечу: браво... Помню, сочинил хвалебный отзыв даже американский профессор Майкл Майлам2: «Anatoly Baiborodin has written a wonderful children's story, A Tale: Heel Twister – All-Beard- Mister, that has the feel of a traditional Russian tale. The energy, vibrancy, and playfulness of the language turns the reading into a song. The rhymes are often quite unique, the neologisms witty without being pedantic, and the rhythm carries the tale with a deft lightness. M. Martsinechko's delightful illustrations also invoke the mood and style of the Russian fairy tale. And M. Demidov's translation renders a very creative Russian text into a very creative English… Dr. Michael C. Milam, American Studies Chair, senior professor Irkutsk State Linguistic University»3 Каюсь, прости Господи: гляну, бывало, ночным завистливым оком: в книжных лавках – цветасто наряженные книги писателей-приятелей, сочинённые для малых чад; а рядом – аршинные книжищи в картонных переплётах, на блескучей бумаге, какие о ту пору издать, что пуд золота накопать. А я тоненькую книжицу, перед помянутыми книгами стоящую гроши, четверть века не мог издать. С шапкой по миру бродил и медного гроша не выбродил. Кланялся, гнул спину, – не переломится, с души не убудет, – да так, несолоно хлебавши, и махнул рукой на «Косопята...» Брались иные доброхоты, впадая в детство, но быстро матерели и остывали к детской сказке. Четверть века томился «Косопят...» в ящике стола, словно в сумеречном чулане, где пауки денно и нощно плетут паутину, где шебаршит хлебной коркой мышка-норушка. И когда я махнул рукой на «Косопята...», случилось чудо, словно в сказке. Помню: Входо-Иерусалимский храм, за высокими окнами синеет вешнее небо и желтовато светятся древние лиственницы, а захожане, вроде меня раба Божиего, заросшего грехами ...Боже милостив буди мне грешному... а с ними и оглашенные, и верные прихожане молятся Богу. «Не впервой я в сем храме на молебнах и богослужениях, – писал я в очерке о двухвековой судьбе кладбищенского храма, – но вновь и вновь радостно дивлюсь: под родительской опекой уйма ребятишек, словно в сад-ясли угодил или выбрел на майскую поляну, где солнышками желтеют цветы- одуванчики, колышатся, словно кружатся в хороводе; и вспомнилось реченое Царем Небесным о детях: «Аминь глаголю вам, аще не обратитеся и не будете яко дети, не внидете в Царство Небесное: иже бо смиритеся яко отроча сие, той есть болий во Царствии Небесном; и иже примет отроча таково во имя мое, Мене примет; и иже аще соблазнит единого малых сих, верующих в Мя, лучше есть ему, да повесится жернов осельский на вые его, и потонет в пучине морстей»4. Увы, отвлекаясь от богомолья, невольно поглядывал на счастливые семейные пары, обвешанные чадами; смотрел с душевной отрадой и светлой печалью – не сподобился, с надеждой — будут молиться за нас, грешных, и моления их, смалу боголюбивых, омытые слезной жалью, узрит Господь. Наслышан: четверо – ребята старосты Алексея Дорошенко; видел: светло улыбались богомольцы, глядя, как смело и умело причащалась его малая дочь, коя и под стол бы пешком вошла. А их, отроче младо, к причастию выстроилась вереница, у иных – лики иконные, напоминающие отрока Варфоломея, будущего преподобного Сергия Радонежского, дивно запечатленное живописцем Нестеровым. Ох, сохранились бы их лики от рождения в мир сей до рождения в мир иной, не обратились бы в изморщиненные страстями, святочные хари. Глядя на тех, что от горшка два вершка, забавно осеняющих себя крестным знамением, подумал… Иисус Христос въезжал в Иерусалим на жеребяте, и среди устилающих Его путь одеяниями и пальмовыми ветвями, собрались толпы еврейских ребятишек, бескорыстно и восторженно вопиющих Христу: «Благословен грядый во имя Господне!.. осанна в вышних!..» Се вопили и отцы их, матери, старшие братья и сестры, хотя, спаленные страстями земными, ликовали не ради спасения души, не ради обретения Царствия Небесного, но лишь с ожиданием от Иисуса Христа земных благ и земного величия родному иудейскому народу. И, в отличие от детей, спустя четыре дня евреи уже кричали иное, страшное: «Да будет распят... Кровь Его на нас и на детях наших...»5 2 Майкл Майлам писал о сказке в 2007 году, когда служил профессором Иркутского государственного лингвистического университета и дружил с переводчиком и преподавателем английского языка Марком Демидовым. 3 «Анатолий Байбородин написал чудесную русскую сказку для детей «Косопят-Борода до пят», в которой ощущается дух традиционного русского сказа. Энергия, мелодичность и живость языка превращает чтение в речитатив. Сами рифмы зачастую совершенно уникальны, неологизмы остроумы и лишены назидательности, а ритм ведет повествование сказки с изящной легкостью. Восхитительные иллюстрации Маргариты Марцинечко также порождают настроение и стиль русской сказки. Перевод же Марка Демидова воплощает высокохудожественный русский текст в высокохудожественное английское повествование… Д-р Майкл Майлам, зав. кафедрой американистики, профессор Иркутского Государственного Лингвистического Университета» 4 Евангелие от Матфея, 18:3–6 5 Евангелие от Матфея 27:23, 25). 30

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год После заутрени прихожане пили чай с постными пирожками – дар благодетельного купца; и за чаем разговорился я с Алексеем Дорошенко, что служил в храме старостой и алтарником, а в миру был купцом первой гильдии, говоря на древнерусский лад. После третьей чашки я осмелел, поведал Алексею о горемычной судьбе «Косопята...» и робко показал сказку в цветной распечатке. Повертел Алексей доморощенную, кустарную книжечку, полистал и говорит: – Эх, отпечатать бы сказку на бересте... Ладно, хотя бы уж раскрасить обложку под бересту... А что, брат Анатолий, давай издадим сказку... Я обомлел от радости, а благодетель размечтался: – ...тиражом эдак... в пять тысяч... Я ошалело схватился за голову: – Пять ты-ы-ысяч?! И привиделся мне писатель-пустослов: гостил намедни и, озирая полки с книгами, укорил: «Пушкин, Лермонтов, Гоголь... А я-то где?..» Я не смог покаянно сознаться, что его бедными и бледными стихами, отодрав золочённую корку, растапливал русскую печь на лесной заимке. «Украли...» – соврал я, прости, Господи. «Украли?!» – глаза горемычного сочинителя восторженно округлились, круглое лицо засияло; он даже смущённо захихикал, прикрывая рот ладошкой. Мне хотелось по-деревенски досадливо осадить приятеля: мол, чего ты лыбишься, как сайка на прилавке?! но я кивнул со вздохом: «Украли... Поклонницы, поди...». «А я тебе вторую книгу принесу...» «Опять украдут...» – я пробовал откреститься, но приятель успокоил: «И пусть воруют... – он опять счастливо хихикнул, ладошкой сдерживая смех. – А я другую книгу принесу... У меня же весь тираж на кухне. Жена ругается... «И много?..» «Аж-но тысяча...» Вспомнил я писателя горюна, узрел пачки книг посреди кухни, и ужаснулся, когда Алексей замахнулся на дикий тираж. – Куда такую уйму?! – В детские приюты отвезём, – успокоил Алексей. – А потом Рождество Христово близко, вот ребятишкам и подарим... Так и вышло: во Входо-Иерусалимском приходе издали цветную книжку «Косопят – борода до пят»; в Рождественский сочельник, что накануне Рождества Христова, уложили сказку в праздничные пакеты вместе с печатными пряниками и после божественной литургии малым чадам и вручили. И пошёл «Косопят...» бродить по белу свету, и я следом. Помню, завернул в заснеженный детский сад; читал сказку говорливым детишкам, коих усмиряла детсадовская няня: – Косопят придё-от, а кто шалит, того... заберё-от и в лес унесё-от!.. Прочитал, утёр пот со лба, интересуюсь: – Вопросы есть?.. Вижу, отроче младо трясёт ручонкой. Думаю: любознательный – грядущий книгочей, а может, писатель, и дал слово малышу. – А можно Вашу бороду потрогать? – Бороду?! – оторопел я, но, поразмыслив, согласился: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Согласился на свою шею, вернее, на свою бороду, ибо взметнулся лес ручонок, – все вдруг возжелали потрогать мою бороду. Эдакая честь моей сивой бороде и не снилась... Видимо, в детских головушках слился я со сказочным Косопятом, у коего борода седа до пят... Не поспел я и глазом моргнуть, налетели озорные чада, мурашами забегали по мне, задёргали бороду, зашиньгали, словно шерсть из кудели, примотанной к прялке. Оробел я, стал переживать: эдак и бороды можно лишиться... Чудится, я родился в шёлковой рубашке и с бородой до пупа, ибо, сколь ни щурю глаз, не могу усмотреть далёкие лета, когда бросил скоблить рыло до синевы и дал волю бороде. Помню, летом гостил в прибайкальском селе, бродил в сосновом бору, что за околицей, и помню, возвращаясь с корзиной рыжиков, вывернул из проулка в улицу и столкнулся с мамашей, что вела за ручонку малого. Парнишонка выпучил глаза и кажет на меня чумазым пальчиком: «Дедя...», а деде лишь перевалило за тридцать, но борода до пупа. Знакомец, увидав меня с бородой, неприязненно усмехнулся: «Интересно, у нас писатель в люди выбьется, сразу бороду ростит...», а у меня о ту пору вышла книга повестей. Восьмидесятилетняя мать моей приятельницы, свидевшись со мной сивобородым, укорила дочь: помоложе-то не могла найти?! завела себе кавалера старше меня; а я тогда лишь полвека прожил. И мать моя, за семьдесят лет наглядевшись на гладко выбритых советских мужиков и стариков, ворчала: мол, сбрей ты, парень, бороду; успеешь, находишься стариком... А забородател я лет в тридцать не за идею, от лени-матушки, что поперёд меня родилась, а позже возрос и до бородатой идеи6. 6 В Русское Средневековье православного без бороды батюшка не благословлял, а помрёт – прямая дорога в ад. «Бог создал человека бородатым: только коты и псы не имеют её», – говорил патриарх Адриан. Русские полагали: мол, бритьё бороды и усов ведёт к содомии, ибо лицо мужика становилось круглым и гладким – бабьим… «Митрополит Даниил в двенадцатом поучении сурово осуждает женоподобных парней и мужиков: «... женам позавидев, мужское свое лице на женское претворяеши…» Пострижение бороды, усов в допетровскую эпоху считалось тяжким грехом, уподолялось мужеложеству и прелюбодейству, наказываясь отлучением от церкви. Человек создан по подобию Божию и, следовательно, грешно по-своему искажать божественный облик. Противники Петровского брадобрейства утверждали: «…людей, кто бороды бреет, не велено в земле погребать», а следует «яко же пса кинуть в ров», а посему многие сохраняли свои насильно отрезанные бороды и завещали положить после их смерти в гроб, чтобы предъявить на том свете. 31

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Похлебав киселя, ребятишки гомонящей стаей полетели на заснеженный двор, и я побрёл следом. «Ну, – думаю, – умеете бороду драть, умейте и свою подставлять...» Подумал я эдак, и карапуз, что возжелал потрогать мою бороду, вдруг вообразился бородатым, со старческими, круглыми очёчками, жалобно висящими на переносице... В голубоватом, заснеженном саду запрягли меня в лёгонькие санки, и я катал детишек, а в отместку за бороду взбрыкивал с лошажьим ржанием, круто поворачивал, сваливая в снег весёлых седоков. Увы, вышло, не отомстил, а ублажил: вынырнув из снежных суметов, огольцы с радостными воплями снова лезли в санки. Ух, и упарился же я, и воскликнул: «Эй, Косопят, борода седа до пят!.. угомони-ко малых ребят!..» Притихли чадушки, задумались, а я откланялся: «Храни вас Боже, отроче младо!..» Глядя на ребятишек, что мурашами роились в пышных сугробах, вспомнил: давненько... в обед – сто лет... семья моя обитала в Нижнеангарске, – меня и жену, вчерашних студентов, с годовалой Аленой бросили на Северный Байкал воспевать Байкало-Амурскую магистраль. И воспевали в духе бродячих, костровых песен: Где-то багульник на сопках цветёт, Кедры вонзаются в небо... Возле палатки закружится дым, Вспыхнет костер над рекою... И помню... кажется, на святой седьмице, когда батюшко-Байкал залёг в ледяную берлогу и стихла рождественская стужа... помню, вёз я Аленушку из детских яслей, рысью... с горы же... мчал на санках по накатанной тропе, что тускло посвечивала в дремотном свете изветшавшей луны. В шубейке до пят, увязанная пуховой шалью, дочь, откинувшись на спинку, полеживала барыней, косилась на избяные окошки, откуда лучился тёплый и ласковый свет. Из репродуктора, висящего над почтой, гремела на весь посёлок задорная бамовская песнь: Рельсы упрямы режут тайгу, Дерзко и прямо, в зной и пургу, Веселей, ребята, выпало нам, Строить путь железный, а короче, БАМ... Что греха таить, будучи навеселе, торопясь в дружеское застолье, не вем, сколь и пробежал я с хребта к Байкалу; и вдруг... вдруг учуял: с пустыми санями, паря, бегу; оглянулся: мамочки родны, Алену по дороге потерял. Перепугавшись, рванул обратно в хребет, треть версты отмахал да подле яслей и нашел потерю: укутанная в шубу, словно в тунгусскую малицу 7, сверху повязанная козьей шалью, тихо-мирно полеживала дочь на обочине тропы, задумчиво глядела на мигающие звёздочки. Помнится, с горьким вздохом подумал: поэт либо живописец растёт, и словно в ясную байкальскую воду глядел... Давненько родился на белый свет «Косопят – борода до пят» – рождение сказки заросло бурым и сизым мхом да брусничником, словно таёжная валежина, – и по ветхой памяти забыл я, где в судьбе сказки быль, где небылица про синегривую кобылицу, и ежели чего збрехал, простите, – лепоты ради украшал. Лето, осень 2014 года, осень 2017 года 7Малица (ненецк. мальця) – мужская одежда ненцев и части хантов и коми (оленеводов), длинная без разреза рубаха с капюшоном из оленьих шкур мехом внутрь. 32

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Виталий КУЗНЕЦОВ Северомуйск, Бурятия Кузнецов Виталий Яковлевич родился в 1965 году в Казахстане, детство и юность прошли в Самарской губернии. С 1982 года проживает в Бурятии. Делегат Первого съезда писателей Восточной Сибири (Иркутск, 2008). Учредитель и главный редактор авторского литературного журнала «Северо-Муйские огни» (Северомуйск, Бурятия, 2008). За вклад в укрепление творческих и дружеских связей между литераторами Крыма и Сибири награждён грамотой Крымской литературной академии (Симферополь, 2012). За вклад в развитие и пропаганду литературного творчества отмечен Благодарственным письмом Народного Хурала Республики Бурятия (Улан-Удэ, 2012). За вклад в развитие современной литературы удостоен специального диплома Московской городской организации Союза писателей России (Москва, 2013). Член Европейского конгресса литераторов (Прага, 2013). Лауреат Канадской литературной премии им. Эрнеста Хемингуэя (Торонто, 2015), всероссийской премии «Левша» им. Н. С. Лескова. Стихи и рассказы публиковались в журналах «Сибирь» (Иркутск), «Иркутский альманах» (Иркутск), «Мир жив», «Метаморфозы» (Гомель, Беларусь), «Доля» (Симферополь, Крым), «Журнал ПОэтов» (Москва), «Ренессанс» (Киев, Украина), «ЛАВА» (Харьков, Украина), «Пять стихий» (Горловка, ДНР), «Новый Свет» (Канада), «Крым» (Симферополь), «Иртышь-Омь» (Омск), «Приокские зори» (Тула, 2017), в международном литературно-художественном альманахе «Рукопись» (Ростов-на-Дону), альманахах «Образ» (Москва, 2015), «Литературные страницы» (Германия, 2015/2016), «Манускрипт Крымской литературной академии» (Симферополь, Крым, 2016), «Интеллигент. Русский мир» (2016), «Тарские ворота» (Омск, 2017). Автор книги «Повести» (Канада, 2016 / Россия, 2017). Старик и псы Повесть Давно покинутая людьми старая сибирская деревня, ещё дореволюционной застройки, буйно зарастала молодым лесом. От прежних дворов не осталось и следа. Лишь разросшийся смородиновый кустарник да редкие одичалые яблоньки ранета указывали на места прежних садов и палисадников. Обветшалые и покосившиеся деревянные дома, прогнивая и покрываясь серым мхом, постепенно осаживались в землю. Полуразрушенные, зияя пустотами оконных проёмов, они напоминали тленные черепа огромных доисторических животных, невесть откуда оказавшихся здесь. Некогда процветающее село, с добротными бревенчатыми домами и зажиточным хозяйством, стало вдруг ненужным «новому» миру: в годы советской перестройки разграбленное разгулом безнаказанной преступности и окончательно покинутое селение превратилось в кладбище человеческих судеб. Отдельные дома, с кое-где сохранившимися резными оконными наличниками, могли ещё поведать о характере людей, живших здесь когда-то. Обезлюдевшую деревню ныне занимали брошенные и уже успевшие одичать собаки; словно монгольские кладбищенские псы*, бродили они среди разрушенных строений. И всё же, несмотря на жуткую опустошённость бывшего многолюдного селения, в одном из уцелевших на окраине домов жил старик, забытый всеми, последний житель заброшенной деревни. Он уже давно остался один, и только свора одичалых собак окружала его. Несколько псов, более всего привязанных к нему, жили рядом с домом и всегда неразлучно следовали за стариком – единственным человеком, оставшимся на многие вёрсты вокруг; и псы охотно подчинялись ему, воспринимая его вожаком своей стаи. Высокий сухощавый старик был ещё крепок и жилист. Его широкие скулы, обтянутые высохшей ржавого цвета кожей, напоминали о былой природной силе, а взгляд всё ещё искрящихся задором глубоких серых глаз говорил о твёрдости неистребимого духа. Дух жизни, глубоко засевший в сознании одинокого человека, помогал ему справляться с трудностями в суровых, совсем не приспособленных для старости условиях. Каждое утро, в любую погоду, старик выходил из своего обветшалого жилища и в окружении псов проделывал свой обычный моцион: проходил весь нелёгкий путь по бывшей главной улице села от края и до края. Издали казалось, будто сторож на погосте прохаживается среди надгробий, на что походили некоторые пустующие дома. Но, помимо каждодневных прогулок, у старика было много и других забот, главной из которых на данном этапе являлась подготовка к предстоящей зиме: зима в Сибири, как известно, долгая, длительный холод и бескормица враз одолеют неподготовленного к ней и в два счёта сведут в могилу. Осень уже настойчиво заявляла о своих правах, врываясь холодным ветром в кроны одиноко стоящих желтеющих берёз, срывая первые пожухлые листья и безжалостно унося их в поля. Первые ночные заморозки, покрывая землю серебристым инеем, к утру выбеливали сереющее разнотравье. Но днём ещё всё так же ярко светило солнце, отогревая остывшую за ночь почву и оживляя своим полуденным теплом всякую мелкую живность. Ожившая мошкара, казалось, ещё больше свирепела, не давая покоя собакам, беззащитным перед гнусом. Это утро выдалось особенно тихим и ясным. Безоблачное небо предвещало хорошую погоду. С рассветом, совершив очередной обход безжизненного села и собрав вокруг себя почти всех собак, оставшихся в деревне, старик отправился проверить свой рыбацкий улов. Сразу за его домом начиналось большое озеро, и в нём было много рыбы. С тех пор, как люди ушли из этих мест, рыбы в озере стало ещё больше; вот только ловить её с каждым годом старику становилось всё труднее: восьмой десяток разменял он нынче. Основной рыбой в озере был карась, раньше мелкий и неказистый, теперь же крупный и жирный. Всё лето старик вылавливал этих толстоспинных красавцев: уха у него получалась отменной! Карася стало так много, что порой старику не хватало сил, чтобы вытаскивать тяжёлую сеть, единственную на всём озере. 33

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Вот и сейчас, приближаясь к воде, старик заметил, как подёргивались и притапливались на её поверхности большие деревянные поплавки. – Ну, вот и ладненько, вот и молодцом, – вполголоса произнёс он и мысленно похвалил свою сотню раз залатанную кормилицу. – Только бы выволочить... мать иху... – как бы отвечая на чей-то вопрос, добавил тихо. Собаки тоже почувствовали большой улов и, проявляя беспокойство, первыми помчались к озеру. Они поняли, что сегодня будут сыты, и это взбодрило их. На берегу, опрокинутая кверху дном, лежала небольшая деревянная лодка. По рассохшимся, но густо вымазанным сосновой смолой швам было видно, что хозяин старательно заботится о своём единственном рыбацком судёнышке. Вокруг лодки суетливо вертелись собаки. Размахивая хвостами, поскуливая и повизгивая, они бросали беглые взгляды то на воду, то в сторону неспешно идущего старика: оголодавшие псы поторапливали своего вожака. Приблизившись к своре, старик дружелюбно заметил: – Ну, что, лохматые, не терпица-то, – и, потрепав широкой ладонью холку одного из псов, решительно подошёл к лодке. Перевернув её и спустив на воду, он легко забрался внутрь. Оттолкнувшись от берега единственным веслом и поочередно отгребая им воду с обеих сторон, старик умело поплыл в сторону камышей. Там к торчащей из воды лиственничной жердине крепилась сеть, вернее, один её край. Отплытие хозяина так взволновало молодых собак, что те, повизгивая от нетерпения, забегали по всему берегу. Более взрослые и уже потёртые жизнью псы, степенно рассевшись у кромки воды и вытянув морды, спокойно наблюдали за привычными действиями их человеческого вожака. Подплыв к камышам, старый рыбак отвязал закреплённую на жердине сеть и принялся её вытаскивать. Первый крупный, бронзового цвета, жирный карась шумно плюхнулся на дно лодки – свежий и острый запах живой рыбы и тины ударил в нос старика. На берегу пуще заволновались голодные собаки, даже степенные псы повставали в предвкушении сладкой и жирной рыбы. Некоторые из них, не выдержав, зашли по брюхо в воду и, повиливая хвостами, стали подавать голос. Но старик, не обращая никакого внимания на их просящий короткий лай, спокойно продолжал вытягивать из воды плотно набившуюся рыбой сетушку. Вытащив только половину сети и уже почти наполнив лодку трепещущим карасём, старик поплыл к берегу: всю эту рыбу он сначала скормит собакам и лишь затем вернётся за остальным уловом, чтобы уже оставить его для себя, предварительно заготовив в запас на долгую зиму. Уже у берега старик стал бросать карасей собакам, вызвав среди них настоящий переполох. Те, что первыми успевали схватить рыбину, сразу же отбегали от своры и, жадно чавкая, старались быстрее проглотить добычу. Даже с прокушенной головой, живучий карась, всё ещё продолжая елозить своим широким хвостом, доставлял немало хлопот поедающей его собаке: крупный и сильный, он то и дело наносил хлёсткие удары хвостом по собачьей морде, пачкая глаза и нос тягучей, липкой рыбьей слизью. Так продолжалось до тех пор, пока все собаки не насытились. Рыбы было много, и потому хватило всем. Последний, среднего размера карась достался самому нерасторопному и мелкому щенку, вероятнее всего, больному. Этот щенок в очередной раз получил отсрочку – собаки существовали по закону дикого мира, где слабые должны погибать, и лишь благодаря стариковской заботе они ещё продолжали жить. В предстоящую зиму многим ослабевшим собакам придётся очень туго, и, возможно, этому больному щенку не повезёт – он не доживёт до весны. Но сейчас всё обстояло куда как лучше: наевшись до отвала, собаки разбрелись по своим излюбленным местам, унося с собой в зубах, в запас, по рыбине. Лишь некоторые псы, самые верные и преданные, те, что всегда неразлучно следовали за стариком, остались на берегу. Полёживая, довольные сытостью, они дожидались возвращения своего вожака. Старик же не спешил. Наслаждаясь теплом безветренной погоды этого утра и неторопливо выбирая запутавшихся в последних метрах сети карасей, он вдруг, тяжело вздыхая, протяжно вымолвил: – Да... Дремлющие на берегу собаки, мгновенно приподняв морды и обратив их в сторону лодки, навострили уши: им показалось, что хозяин позвал. Но старик даже и не посмотрел в их сторону. Псы вновь улеглись, вытянув лапы: приятно было растянуться на прибрежном тёплом песочке, пока ещё не повылез остуженный за ночь гнус. Задумавшись, старик вспомнил, как в последний раз навещал его бывший односельчанин, тоже уже преклонных лет мужик. Было это года три назад. Звал он тогда старика. – Собирайся, старый, – молвил он, – не дури. Зима скоро, завалит снегом-то, сгинешь как собака, и схоронить-то некому будет. Но не захотел тот бросать своих верных друзей. – Куда-то я без них, без лохматых-то. Заскучаю и помру раньше времени-то. Тут-то благодать, простор, да и жизнь-то видать глубже. Корни мои здесь, – незатейливо, но верно отвечал ему тогда отказом. Попросил лишь соли да крупы. Не забыл сосед, привёз, но с тех пор уже не появлялся здесь. «Если б не он, не жить бы мне уже-то», – вспомнив односельчанина, подумал старик, а затем, глубоко вздохнув, произнёс своё вырвавшееся вслух «Да». С тех пор никто не навещал старика. Крупа уже кончалась, а вот соли хватило бы ещё года на три: постарался тогда мужик – главным продуктом посчитал, и не ошибся. Правда, слежалась она в мешках, и приходилось старику выдалбливать её. Но это уже был пустяк. 34

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год «Главное-то, есть чем продукт сохранить... Выходит, продлил мне жизни-то сосед мой», – тоскливо размышлял он. – Ну, да ладно-то, ишь раскис, – проворчал вполголоса на себя самого старик и уже нарочито громко окликнул собак: – Эй, лохматые, собачий-то потрох, принимай баржу! Псы, враз подскочив, поняли, что хозяин возвращается и, дружно размахивая хвостами, негромко залаяли в ответ. Поняли, мол, встречаем. Тут же появились и некоторые другие собаки, отдыхавшие где-то поблизости. Они, услышав призывный голос старика и приветственный лай сородичей, вновь прибежали, надеясь, что и в этот раз поживятся рыбкой. Но не тут-то было. Верные старику псы, задав лёгкого трёпа обнаглевшим молодым собратьям, поставили их на прежнее место. Такого рода службу старик ценил очень высоко и всегда поощрял своих привилегированных псов. А иначе было нельзя: в полуголодном диком собачьем сообществе без верного окружения можно и самому стать жертвой. Уже больше десяти лет собаки жили наедине с дикой природой; и много их поколений родилось и выросло, не ведая человеческого общения. В некоторых из них текла уже и волчья кровь: вокруг было много волков, а за каждой сукой не уследишь. Такие псы, взращённые по диким законам, на многое могли быть способны. Одичалые собаки, размножившись, конечно, потеснили волчьи стаи, но в борьбе за пропитание уже начинали конкурировать и между собой. В особенно голодные зимы бывало, что и друг на друга нападали. Только лишь сила и верное окружение могли ещё оградить старика от возможных нападок полудиких, постоянно голодающих, помешанных кровей псов. Вот и приходилось ему каждый сезон подбирать из нового поколения всё новых щенков, чтобы те, когда придёт время, могли заменить состарившихся или погибших: старые и ослабевшие псы однажды могут не выдержать натиска не очень дружелюбно настроенных, голодных чужаков, и тогда им всем не поздоровится. Выбирал старик самых рослых и крупных щенков. Несколько дней он выдерживал их в своём доме, а затем, уже прирученных, выпускал. Вся свора охотно принимала малышей, пахнущих хозяином, и оберегала их как своих. Выращенные в сытости и окружённые вниманием и человеческой заботой, они впоследствии становились верными и преданными старику. Нынче в его своре насчитывалось до пятнадцати псов, в основном молодых, мощных и сильных: сук в стае не было, дабы не ссорить кобелей. Старые псы, жившие у старика с первых дней, ещё с тех пор, когда он остался один в деревне, составляли костяк своры, их было четверо. Преданность хозяину и друг другу возвышала их над всеми остальными. Они никогда не разлучались и никогда не отставали от своего вожака. Много разного и много всякого им пришлось пережить вместе. Лучших друзей, чем верные псы, старику уже не найти теперь. Об этом вот и думал старый рыбак, причаливая лодку к берегу. Он видел, как радостно встречают его настоящие, преданные друзья и верные помощники в этой нелёгкой одинокой жизни. От мысли, что они, и он вместе с ними, уже доживают свой век, старик почувствовал жалость... но жаль ему стало не их и себя, а тех, кто останется здесь жить дальше. И, слава Богу, никто не знает, сколько кому отмерено и что будет завтра; может, всё будет не так уж и плохо. И лишь эта надежда даёт возможность жить. Над озером всё выше поднималось солнце. Его лучи всё глубже проникали в прибрежные заросли камыша и осоки. Пробуждая там всякую мелкую летучую живность, они выгоняли её на свет Божий, заставляя заняться делом: мошка и комар, жаждущие крови, начинали набрасываться на всё живое вокруг. Крупные озёрные комары, сбиваясь в огромные чёрные тучи, создавали над озером зловещий гул. Пока они ещё только разогревались, но уже скоро беспощадно начнут атаковать всем скопом. Закончилась рыбалка. Но день только начинался, и старику предстояло ещё многое сделать. Подведя загруженную рыбой лодку к берегу, он, наконец-то, ступил на земную твердь. Собаки мигом окружили своего хозяина и приветственно завертелись у его ног. Молодые и потому не очень сдержанные псы, выражая свою преданность, подпрыгивали к лицу старика и норовили лизнуть его в нос или в губы. – Ишь ты... заскучали-то, – добродушно выговаривая, мягко отбивался от них старик. – Ну, всё- то, будет вам. Идём уже, – махнув рукой в сторону тропы, сам направился к дому. Собаки же, прекратив ластиться, помчались вперёд; остались рядом лишь четверо псов – эти всегда были рядом. Пройдя несколько шагов, старик вдруг остановился и, развернувшись, подошёл к лодке. Расправив сеть, он прикрыл ею всё ещё живую, трепещущую хвостами рыбу. Теперь другие собаки уж точно не тронут. Хотя... и он, немного засомневавшись, оставил рядом с лодкой одного из своих верных помощников. Полагая, что накрытую сетью рыбу собаки не тронут, старик всё же не хотел рисковать. Бог знает, может, уже завтра такого улова не будет. Послушно оставшись охранять рыбу, серого окраса пёс, больше похожий на волка, но с закрученным, как у лайки, хвостом, забравшись в лодку, затаился. «Ну, серый, ты и хитрец-то», – ласково подумал о верном друге старик и уверенно заспешил по тропе. Рядом со своим домом, в некогда добротной, но уже изрядно прогнившей и покосившейся соседской избе с заколоченными окнами, старик хранил весь свой скудный скарб: проржавевшие топоры, вилы, лопаты, багры, кованые гвозди, куски алюминиевой проволоки, мешки, ящики, коробки с разной ветошью. В общем, всё то, что осталось ненужным в брошенной деревне, и то, что могло бы ему хоть как-то ещё пригодиться. Там же хранились и некоторые запасы провизии: остатки крупы – 35

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год пшено вперемешку с дроблёным зерном, заполнявшие на треть железную двухсотлитровую бочку, закрывавшуюся куском железного листа, – и мешки с затвердевшей солью. За ней-то и шёл старик. Попутно зайдя в свой дом, он прихватил небольшой холщовый мешок и направился к бывшей соседской избе. Ступая по едва заметной тропе, он часто вспоминал, как на этом месте, где некогда был цветущий сад, все дружившие тогда соседи собирались вместе и шумно, под весёлые звуки гармони проводили воскресные дни. От терзающих сердце воспоминаний старику становилось тяжело на душе – он так и не смог привыкнуть к мысли, что уже никогда этого не будет. Но жизнь, несмотря на её суровость и его почтенные годы, всё же нравилась старику. И он продолжал жить, как того требовал Господь. Надолбив железным штырём закаменевшей соли и набрав её в мешок столько, сколько мог унести, старик отправился к озеру. Сопровождающие его собаки тоже поспешили за ним. На берегу когда-то старик выкопал несколько неглубоких ям и, выложив их дно и стены досками, оборудовал под своеобразные хранилища засоленной рыбы. Закрывались ямы так же – сколоченными из досок щитами. Насквозь просоленные доски служить могли ещё долго. Засыпав деревянное дно в одной из таких ям небольшим слоем соли, старик выложил первый ряд уже уснувших крупных карасей: средний и мелкий карась дольше оставался живым. Посыпав солью, выложил другой ряд. Таким способом, наполнив яму доверху, он прикрыл её деревянным щитом и накатил на него лежавший рядом булыжник. Затем накатил ещё один, и рыба слегка продавилась под прессом. Время шло к обеду. Пора и старику было подумать о еде. Зачерпнув озёрной водицы тем ведром, в котором подносил рыбу к ямам, и бросив в мешок двух самых жирных карасей, старик устало побрёл к своей летней кухне. Располагалась она прямо у дома. Сложенная из кирпича печь без трубы стояла под небольшим дощатым навесом, а рядом установленный на ящики деревянный щит заменял разделочный и обеденный стол, стульями служили обычные сосновые плахи, вернее, одна. Вся огромная пустующая площадка вокруг кухни, истоптанная множеством собачьих лап, представляла собою некое подобие маленького футбольного поля. Ещё большую схожесть с полем ей придавала развешанная для просушки рыболовная сеть. Накинутая на стоящие с краю невысокие колья, подпирающие наискосок друг друга, она очень даже напоминала футбольные ворота. Но ещё большее напоминание о футболе являли собой, как это ни странно, сами собаки, просто обожавшие погонять мяч. Делали они это довольно часто, почти каждый день. В забаву для подрастающих щенков старик сшил из кожи округлой формы мешок и набил внутрь сухой травы. Полученный кожаный шар, похожий на мяч, пришёлся по душе молодым псам, и они могли часами резвиться, гоняя его по площадке: шар напоминал им некое живое, постоянно убегающее существо. Подрастающим щенкам такая игра была просто необходима и очень полезна для их развития. Человеку, наблюдающему со стороны за их поведением, могло бы, без сомнения, показаться, что собаки тренируются игре в футбол. Старик тоже любил позабавиться, наблюдая за резвившимися таким образом молодыми псами. Бывало, что и сам он был не прочь разок-другой пнуть импровизированный мяч, но только в том случае, когда тот оказывался у его ног. Такой поворот игры ещё более увлекал собак, и они уже старались специально подкатить свой мяч к старику. В подобные моменты игра казалась настоящей. Но сейчас собакам совсем не хотелось резвиться, и даже больше того, нежась в лучах припекающего осеннего солнца, псы, распластавшись на траве, валялись в разных местах по всей площадке. В такие солнечные часы и гнус не беспокоит: мошка и комар, попрятавшись в кустах и траве, пережидают жаркое дневное время. Над кухней появилось облако копотливого густого дыма, в печи разгорались чуть сыроватые берёзовые сучья. Когда-то над печкой возвышалась железная труба, но старик снял её: в ветреную погоду издаваемое трубой завывание казалось не очень приятным для слуха одинокого человека, да и псы были не в восторге от её заунывного пения. Теперь дым выходил тут же, под навес. Но в этом была и своя польза – чад от горящих дров разгонял назойливую мошку, особенно донимавшую в хмурые дни. Порой стелившийся вокруг кухни густым туманом, дым был единственным спасением от гнуса для собак. Но сейчас распространяющийся по всей площадке едкий берёзовый чад мешал им беззаботно наслаждаться солнечным теплом. Ползущие по земле сгустки дыма, подбираясь вплотную к мордам собак, вынуждали животных менять место. Некоторые молодые псы, те, которые совсем не переносили запаха горящих дров, уходили прочь от площадки, выискивая другие открытые солнцу участки подальше от кухни. В жилах этих собак уже текла и волчья кровь. Они и от гнуса спасались по-волчьи, выкапывая норы в земле и отлёживаясь в них. У каждого из них была своя нора или свой подкоп. Подкоп обычно устраивался под корень дерева, поваленного ветром. Эти собаки знали, что делали: в земляные норы мошка почти не залетала, а комар – тем более. Таким способом они защищали себя от свирепевшего в пасмурные дни гнуса. Остальные же псы в такие дни предпочитали крутиться у дымокура, что устраивал для них старик. Они терпеливо переносили едкий запах, но оставались рядом с хозяином. Так же вот и сейчас они лишь воротили морды, но не уходили. Старик тем временем разделывал карасей. Широким охотничьим ножом, который всегда был при нём, он, счистив крупную жёлто-ржавую чешую, одним лёгким движением острого лезвия вспарывал толстое брюхо откормленных рыбин и вываливал внутренности первому попавшемуся под руку псу. Для собак эти сладкие потроха с хозяйского стола, полученные от самого вожака, означали нечто большее, чем угощение. Желая, во что бы то ни стало, заполучить их, некоторые псы старались подобраться как можно ближе к хозяину, занятому процессом чистки рыбы. Делая вид, что их ничто не 36

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год волнует, они, тем не менее, внимательно следили за действиями рук старика и в нужный момент пытались, как бы невзначай, оказаться рядом. Одним эта уловка удавалась, другим же нет. И когда старые псы вдруг замечали откровенное посягательство одного из своих молодых собратьев на то, что принадлежало им по праву, они сразу же набрасывались на него и учиняли ему лёгкую трёпку. После такой дружеской потасовки пёс долго не пытался заполучить столь неблаговидным путём знак особого хозяйского расположения. Старик же никогда не вмешивался в собачьи разборки, давая им возможность самим устанавливать иерархию. Вот и получалось, что чаще сладкие угощения доставались, конечно же, его любимцам, старым псам, никогда не отходившим от него ни на шаг. Скоренько разделав рыбу и ополоснув её и нож озёрной водицей, старик принялся готовить похлёбку – рыбий суп. По-другому её вряд ли можно было назвать, ведь для настоящей ухи требовались обязательно лавровый лист и чёрный перец горошком. И всё же старику его похлёбка нравилась: наваристый, жирный карасёвый суп, с крупой и настоящей картошкой, заправленный к тому же семенами укропа, был очень вкусен вдали от благ цивилизации. Картофель и укроп старик выращивал сам. Это занятие не было столь трудоёмким, а земля вокруг, богатая чернозёмом, давала хороший урожай. Во многих местах, по всей заброшенной деревне, виднелись небольшие клочки огородов, возделанных руками старика. В начале своей робинзонады, когда старик остался один, а вокруг уже пустовали брошенные земли, он, разбив большие огороды, выращивал на них множество разных овощных и зелёных культур. Но со временем расплодившиеся собаки частенько вытаптывали ухоженные грядки и порою сводили на нет все его труды. Занятие это приобрело бесполезный и хлопотный характер. В итоге старик стал уделять больше времени выращиванию лишь картофеля и свеклы, для которых не требовалось постоянного присмотра, потому и ставших основным источником его пищи. Лишь на некоторых грядках сохранились посадки укропа: островки его высоких стеблей, с широкими и уже пожелтевшими зонтами семян на макушках, тут и там виднелись среди разросшегося бурьяна. Собаки стороной обходили грядки с укропом – уж очень им не нравился его острый, томный запах. Старик же всегда ценил это неприхотливое и полезное растение и заботился о его посадках: каждую весну высевал семенами вновь и пропалывал от сорняка два-три раза за лето, а по осени, когда уже вызревали крупные семена, заготавливал их впрок. Он собирал срезанные макушки в холщовый мешок и вывешивал его в своей избе, в углу за каменной печкой. Запах укропа, густой и пахучий, всё время наполнял его жилище и долгими зимними вечерами напоминал старику о летнем солнце. К тому же, обильно заправляя своё варево семенами укропа, он получал от них ещё и силу, что в его условиях являлось неоценимой пользой. Но не всё из того, что возделывал на своих грядках старик, приносило лишь пользу. На огромной поляне у дома, огороженной досками от набегов собак, до поздней осени пестрило пышное разнообразие красок садовых цветов. Нравилась старику столь хрупкая и чистая их красота. Приятно ослепляя своим великолепием, она наполняла его сердце живым теплом и радовала одинокую душу. Каждый год он высевал семена своих цветов и, проявляя терпеливое усердие в заботе, относился к ним как к малым детям. Он и называл свой пёстрый палисадник не иначе, как детский сад. Всё лето для их ежедневного полива старик носил воду с озера. Раньше в деревне были колодцы, но когда ушли люди, то на следующий год по неизвестной причине воды не стало – колодцы высохли. Теперь вот приходилось старику таскать её издалеча. Но это обстоятельство не сильно печалило его, лишь в одном он испытывал сожаление – не удалось ему сберечь соседский яблоневый сад. Но всё же несколько выносливых яблонек-ранеток сохранилось. Пока ещё они плодоносили и нынче вот тоже принагнулись от плодов: маленькие красно-жёлтые яблочки обильно покрывали ветви деревьев, лишь на засохших макушках не было даже листвы. Из яблок, высушенных на солнце и заготовленных впрок на зиму, старик варил душистый компот, иногда добавляя в него разную лесную ягоду. Шиповник и брусника, малина и красная смородина, клюква и черника, жимолость и рябина, морошка, голубица, дикая земляника и садовый крыжовник с чёрной смородиной в изобилии произрастали вокруг. Старик собирал и заготавливал в запас лишь немногие из них, только те, что можно было просушить под солнцем: по-иному ему консервировать ягоду было невозможно. Получался выбор небольшой: рябина и шиповник, да ещё малина, пожалуй, и всё. Остальная же ягода не годилась в хранение, она быстро закисала и пропадала. Но даже собирать её старику было не по годам. Его зачерствевшие грубые пальцы плохо справлялись со столь нежной работой; старик либо давил ягоду, либо ронял на землю. Малину же он снимал так: подставлял ведро под куст и обивал его – спелая ягода сама осыпалась. Затем долго просушивал её и ссыпал в небольшой тряпичный мешок. Рябину же заготавливал прямо с ветками. Обрубая их вместе с гроздьями ягод и связывая веником, развешивал затем внутри пустовавших домов. Там она и хранилась всю зиму, а то и больше. Бывало, хватало и на несколько лет. Но самой ценной ягодой в запасах у старика была брусника. Её сбор ему давался не совсем просто. Брусника – низкорослый, вечнозелёный, с кожистыми листочками кустарничек – выставляла напоказ лишь несколько верхних ягод, но все остальные, свисающие алыми пучками по пять-семь штук, скрывались у самой земли под прикрытием крепких, густо нанизанных на веточки листьев. Если пройтись по брусничной полянке, стараясь не наступать на пестреющие тут и там ягодные россыпи, то всё равно вдруг окажется, что под следом всё ж таки было много крупных и спелых ягод, теперь уже раздавленных и испачкавших своим багряным соком зелёный покров листвы. 37

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Старику, чтобы взять брусники, приходилось почти ползком, не спеша, метр за метром, приподнимая каждый кустик, обирать крепкую, но всё же иногда давившуюся в грубых руках поспевшую ягоду. Тяжёлым трудом давался ему сбор брусники, но не иметь её в своих запасах старик не мог: слишком полезной являлась эта ягода, многим болезням не давала хода. Всего ведра два собирал он её за сезон, каждым днём понемногу ссыпая в небольшую дубовую кадушку. Несколько дней он наполнял деревянный бочонок. Ягода-брусника не поддавалась порче и могла храниться долго. Всю зиму и всю весну, до самого лета, старик добавлял её в чай и компот, так что острой нужды в витаминах он никогда не испытывал. Сибиряку от рождения, крепкому телом и духом, для поддержания своего здоровья хватало того, что давала вокруг природа. Хруст ломающихся сухих веток разнёсся по всей округе: беря на излом через колено, старик переламывал берёзовые сучья и подбрасывал их в печь. Разгоревшийся жарко огонь уже не дымил так сильно. Вода в закопчённых котелках начинала закипать. В двух алюминиевых кастрюлях разного объёма старик собирался готовить суп и чай. Этим старым посудинам, покрытым снаружи слоем чёрной копоти, вместо обломанных боковых ручек давно и удобно служила стальная проволока, цепляющаяся концами в проделанные отверстия и проходящая дугой поверху. Теперь кастрюльки имели сходство с котелком, но оставались всё же более практичными. Их можно было подвесить на таган над костром и поставить вот так, как сейчас, на чугунную плиту на печи. В котелке, что поменьше, вода уже закипела, и старик, бросив в него горсть сушёных ягод шиповника, висевших тут же в мешочке под навесом, и ещё пучок какой-то сухой травы, отставил его в сторону на сосновый пень. Через мгновение от котелка донёсся тонкий аромат душистых трав. Когда же травы настоятся и сопреет шиповник, то получится ни с чем не сравнимый, божественного вкуса целебный напиток, а проще – лесной чай. Собаки, тоже почувствовав лёгкий аромат вдруг посвежевшего разнотравья, как-то по-особенному заволновались – дух свежей мяты и чабреца напомнил им об уже минувшем лете с его богатой в лугах мелкой живностью. Один из псов, как показалось старику, будто вздохнул даже. Закипела вода и в большом котелке. Кинув внутрь его щепотку соли, старик опустил в воду, одного за другим, двух карасей и высыпал поверх уже нарезанный картофель. С каждой минутой старик острее чувствовал голод – уже больше шести часов он ничего не ел. Но ждать оставалось недолго. Вода, а вернее, бульон, начинал закипать; пройдёт ещё минут десять, и похлёбка будет готова. Синее небо по-прежнему оставалось безоблачно чистым. Солнечные лучи беспрепятственно нагревали воздух и землю. Над озером суетились стрекозы, выискивая свои жертвы. Птицы, довольные неторопливым уходом лета, повсюду насвистывали свои незатейливые мелодии. Прихваченный ночным морозцем лесной мир вновь ожил и засуетился. Вдруг рыжая бабочка, порхавшая над площадкой, внезапно залетела под навес и припала к одному из подпирающих его столбов, а следом какая-то небольшая серая птица тут же взмыла резко вверх. Малое создание это насекомое – бабочка, а понимает, что птица не тронет её рядом с человеком. Многие животные, неведомым нам, людям, чутьём определяют как-то, что в трудную минуту мы сможем их защитить. Вот только нам до взаимности ещё далеко. Где-то у озера запищал кулик, ему вторя, отозвался другой: видимо, их небольшая стайка пролётом завернула на кратковременный отдых. Собаки вмиг навострили уши. Этот свист напомнил им о прежних днях озёрной охоты. Один из старых псов, не выдержав нахлынувшего азарта, лёгкой трусцой поспешил на зов. Вслед за ним стронулись с мест ещё несколько молодых, но через некоторое время остановились – их серый товарищ уже возвращался ни с чем, а в воздухе над озером заметались вспугнутые птицы. Покружив недолго, они, так и не решившись опуститься, поднялись выше и устремились прочь, держа курс на юго-восток. Старик сразу вспомнил свою последнюю охоту на уток. Было это лет двенадцать назад, здесь же на этом озере. Уток в то время водилось множество. По весне в камышовых зарослях и на заболоченной пойме можно было часто встретить полные кладки утиных гнёзд, а по осени, соответственно, становилось ещё больше птицы. Жители деревни знали, когда начинать охоту на них, и стреляли птицу лишь тогда, когда молодь крепко вставала на крыло, перед самым отлётом на зимовку. В остальное же время утки чувствовали себя в безопасности. Но когда последние жители покинули деревню, а брошенные хозяевами собаки начали голодовать, то уткам стало неспокойно. Голод не тётка, а собакам – тем более. Вот и стали они гонять птицу, не давая ей толком вывести потомство. Многие деревенские собаки не боялись воды; превосходно плавая, они доступно и безнаказанно разоряли утиные гнёзда, и не только: успевших вылупиться утят они излавливали уже на воде. В ту первую осень своего вынужденного одинокого существования старик охотился в последний раз. На следующую весну утки вновь прилетели, но было их уже гораздо меньше. Тогда им так и не удалось обзавестись потомством, и они, не дождавшись осенней поры, быстро улетели. Ещё года два- три прилетали они и так же, одни, без потомства, улетали обратно. И вот уже несколько лет не прилетало ни одной. Озеро опустело. Ещё некоторое время его навещали долгоносые кулики. Истаптывая илистый берег в поисках своего излюбленного лакомства – личинок комара, они оглашали заболоченные окрестности своим икающим посвистом. Но собаки не давали и им покоя, гоняя по всему озеру. Такая охота не приносила каких-либо результатов, а лишь забавляла собак и распаляла их охотничий азарт. И всё же кулики давно уже тоже не прилетали сюда. Собакам же пришлось уподобиться волкам и охотиться в лесу, уходя вглубь на много километров от деревни. Истребляя всё живое на своём пути, они становились настоящим бедствием для 38

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год окружающих животных: в отличие от волков одичалые собаки размножались два раза в год, и поэтому им требовалось всё больше и больше пищи. Голод вынуждал собак расширять границы своих охотничьих угодий, но проникать всё глубже в лес не позволяли им волки. Эти дикие и сильные звери, отстаивая свои владения, убивали осмелившихся ступить на их территорию псов: близкие по крови животные вступили в жестокую конкурентную борьбу, борьбу за жизнь, а значит – насмерть. Но с годами одичавшие собаки становились сильнее: слабые и больные, живя по закону дикой природы, погибали, иных пожирали волки, а оставшиеся в живых – сильные псы – объединялись в многочисленные стаи. Таким образом, оттесняя волков, они постепенно овладевали их исконными территориями. Но, несмотря на свою одичалость, собаки всё же оставались собаками. Их инстинкты не позволяли им стать полностью дикими: на протяжении нескольких тысячелетий они жили в зависимости от человека. Псы не могли надолго забираться в дикую глушь, – им необходимо было чувствовать близость человеческого жилья, и потому они всегда возвращались в покинутую деревню. Те же, кто осмелился уйти, уже не возвращались псами – их или принимали в волчью стаю, и тогда они становились волками, или стая убивала их. В любом из этих вариантов от собаки ничего не оставалось. Природа всегда разумна и всегда находит баланс, давая всем одинаковый шанс либо приспособиться к её условиям, либо же покинуть её лоно. И в данное время на уже опустошённых собаками территориях этот механизм заработал в полную силу. Собаки оказались перед выбором: либо жить среди волков и стать волками, либо остаться псами, но тогда уйти к человеку. Был, правда, ещё выбор – умереть от голода, что уже отчасти и происходило. Собачьи ряды уже заметно поредели, и волки, вновь почувствовав за собой силу, стали заново возвращаться в свои исконные владения. Ночами всё чаще стали раздаваться их призывные голоса. Этот вой означал их объединение: волчица-мать, вырастив нынешнее потомство, подавала знак своим переяркам собраться в стаю, а те, всё лето проведшие поодаль от логова матери, в свою очередь отвечали ей приветствием. Соскучившиеся по родительской заботе, за год подросшие и окрепшие, молодые волки жаждали объединения, чтобы начать совместную охоту. Таков был их инстинкт. Почти каждую ночь собаки слышали их далёкие, но уже многочисленные завывания. Вслушиваясь в ночные звуки волчьего хора, псы улавливали в них угрожающие мотивы. Более трусливые, поджимая хвосты и прижимая уши, забивались по углам пустующих домов. И только лишь старые, но ещё крепкие и сильные псы, не ведающие страха перед волчьим братством, ерошили шерсть на загривках. По их виду старик подозревал неладное вокруг деревни, но что именно, долгое время определить не мог: он не слышал отдалённые завывания, которые улавливал чуткий собачий слух, поэтому и не понимал причину тревожного состояния своих ушастых друзей. Но вот однажды, в одну из тёмных ночей, когда его собаки почуяли волков совсем близко и заволновались пуще прежнего, старик смог, наконец, различить приближённый волчий вой. На раздающийся тогда почти рядом с деревней призыв матёрого волка отвечали сразу несколько отдалённых голосов. Давно их не было слышно окрест. Впервые за долгие годы, заслышав той ночью смело перекликающиеся волчьи голоса, старик невольно потянулся к стене у изголовья своей кровати. Там, на вбитом в стену деревянном штыре, стволами вниз, цепляясь широким кожаным ремнём, висела посеревшая от пыли старая охотничья двустволка. Старик не собирался применять её, но сработал охотничий инстинкт. После той ночи старый охотник не раз подумывал о том, что надо бы проверить боеспособность своего оружия – разобрать его, почистить и смазать, да ещё проверить патроны к нему. Но даже в боеготовности его гладкоствольное охотничье ружьё шестнадцатого калибра не могло причинить значительного вреда крупному зверю – мелковат его калибр по волку. А ко всему ещё нужна и хорошая пуля. В запасниках же у старика имелась лишь крупная дробь, да ещё мелкая – на птицу. Вспоминая прошлые события и свою недавнюю тревогу и думая о том, что надо бы выплавить несколько пуль из дроби, старик, похлёбывая карасёвый суп, неторопливо размышлял о предстоящем действе: «Вот и лохматые-то волнуются уже еженощно, чуют зверя. Видать-то много их ноне будет. Ну- ну, что ж, придётся-таки попугать волчью братию». С этаким умозаключением, закончив обеденную трапезу, он плеснул из котелка горячего лесного чая в стальную кружку и, позабыв на какое-то время свои беспокойные мысли, принялся наслаждаться изумительным вкусом целебного напитка. Для старика этот процесс являлся не просто чаепитием, а неким ритуалом здорового образа жизни. Солнце уже давно перевалило за полдень и перестало так пригревать. Можно сказать, что день уже близился к своему завершению, но до вечера оставалось ещё много времени, а у старика ещё хватало работы, но он всё же не спешил. Посиживая на высохшем пне у дома, он продолжал обдумывать предстоящее дело: старик уважал основательность, и окружающая его природа располагала к этому. – И день-то ноне хороший, – прерывая ход своих мыслей, вслух обратился он к окружающим его собакам. Лежащие вокруг псы, повернув морды к хозяину, глазами дали знать, что полностью с ним согласны и, заелозив хвостами по земле, всем своим видом выказывали, что рады поддержать непринуждённый разговор. – Жалко-то будет, говорю, – продолжал старик, – коль пропадёт день-то зазря. Надо бы начать выплавку... Тут он призадумался, затем шутливо продолжил: – А то, может, и не стоит? А, лохматые? Может, и сами-то справитесь, с волками-то? 39

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Обращаясь с вопросами, он не ждал на них ответа: – А то как не одолеете? Тут уж только пуля-то и остановит их, – теперь старик говорил уже серьёзно и уверенно. Собаки, притихнув, внимательно слушали своего вожака. Им нравилось, когда он разговаривал с ними: твёрдость в голосе хозяина придавала псам уверенности в своих силах и решительности в поступках. Дневная духота окончательно сошла. Появился лёгкий ветерок, а вслед за ним появились мошка и комар: таёжный гнус, переждавший дневную жару, вылетел на свою кровавую охоту. За годы жизни в таёжных условиях старик давно привык не обращать особого внимания на снующих вокруг и жаждущих крови насекомых. Ко всему, он легко переносил их укусы, почти не ощущая боли и зуда. И всё же от слишком уж назойливой мошкары старик нет-нет да и отмахивался разлапистой веткой, сломленной с ещё зелёного ольхового куста. Матёрый пёс чёрно-белого окраса, такой же старый, как и сам старик, подрёмывая у ног своего хозяина, тоже почти не реагировал на безжалостные атаки гнуса. Притомлённый солнечным теплом, он лишь изредка проводил огромной лапой по своей испещрённой шрамами морде, снимая с носа прилипшую и разбухшую от крови мошкару. Раздавленный собачьей лапой, гнус оставлял за собой багрово-красный след, так что вся морда старого пса покрылась кровавыми разводами. Старик ценил этого пса и всякий раз проявлял о нём почти отцовскую заботу. Вот и сейчас, держа в руке ольховую ветку, он периодически опускал её на голову своего старого друга. Сшибая упругой листвой облепивших собаку крупных озёрных комаров, старик замечал ответную благодарность своего друга, пошевеливающего в этот момент кончиком широкого, но уже обтрёпанного хвоста. Давняя дружба связывала старика и собаку. Лет двенадцать назад этот пёс, будучи годовалым щенком, сам прибился к старику и с тех пор всюду следовал за ним. Пёс оказался не только верным, но и очень умным, чем не раз удивлял хозяина. К тому же он был весьма храбр, и решителен, и всегда преданно оберегал в таёжных походах своего хозяина. Был как-то случай на одной из прежних охот. Старик и пёс тогда выслеживали огромного лося. Пёс ещё был молод – двухлеток, но гнал сохатого настолько смело и уверенно, что тот, не выдержав темпа, был вынужден остановиться и принять оборону: в таком положении даже волки не решаются напасть на взрослого быка. Но молодой четвероногий загонщик и не собирался нападать, он свою задачу выполнил – поставил зверя. К этому времени подоспевший старик, переведя дух от быстрой лыжной ходьбы и взяв на прицел широкий бок лося, ударил сразу из обоих стволов. Обе пули вошли чуть выше лопатки, но крепкое животное, вместо того, чтобы завалиться набок, даже не припало на колено. Никак не ожидавший такого поворота, старик даже немного замешкался, и в этот момент раненый зверь, не дожидаясь, пока охотник перезарядит своё ружьё, презирая собаку, кинулся на человека. Старик не мог поверить в это и, остолбенев, выжидал – он был уверен, что прошил бок сохатого, и не сомневался, что зверь вот-вот споткнётся. Но бык, с опущенными вниз грозными широкими рогами, продолжал упорно приближаться. Когда до зверя оставалось чуть больше метра, пёс кинулся на спину лося. Одного резкого броска хватило отважному псу, чтобы остановить сохатого: сильный удар крепким собачьим телом подкосил колени смертельно раненного животного. Моментально опомнившись, старик быстро перезарядил ружьё и, направив его стволами уже в голову зверя, нажал на курок... Тогда они могли погибнуть оба, но вовремя сообразивший пёс спас жизнь старику, и только по случайности сам не погиб. Потом выяснилось, что одна из пуль пробила сердце зверя насквозь, но могучий дикий организм оказался способным в агонии продолжать движение: зверь уже не видел, куда шёл, но мускулы и нервы, пресыщенные огромным выбросом адреналина в кровь, выполняли ранее поставленную им задачу – движение на врага. Такое иногда происходит и с людьми. Когда-то, будучи юным, старик слышал рассказ от своего отца, как на фронте, во время Второй мировой, один солдат в разгаре жуткого боя, выскочив из окопа с гранатой в руке навстречу танку, был расстрелян в упор из танкового пулемёта. Крупнокалиберные пули насквозь пробили грудь уже почти не соображающего солдата, но он сделал ещё несколько шагов и, прежде чем замертво рухнуть, успел к тому же швырнуть гранату во врага. Мало кто верил в ту историю, да и сам старик, уже позабывший рассказ отца, сомневался, что так всё и было. И лишь после того случая – на охоте – его сомнения исчезли. Сейчас старик почему-то вспомнил забытую историю, вспомнил и родителя своего, давно уже похороненного на местном кладбище: в километрах трёх от села кое-где сохранившиеся кресты означали могилы бывших жителей деревни, была там и могила его матери, ушедшей ещё раньше своего мужа. Тогда она оставила троих детей – его, он был старшим ребёнком, и ещё двух мальчишек-близнецов, младших его на пятнадцать лет. Вспомнив отца и мать, которых уже почти не помнил, он вдруг почувствовал скорбное желание побывать на их могилах. Давно уже не навещал он деревенское кладбище. «Остались ли кресты ещё-то целы, – печально думал старик, – проведать надо бы». Вспоминая давно минувшие события, старик не замечал ни вьющейся вокруг лица мошки, ни собак, трущих лапами свои покусанные гнусом морды, ни нарастающего порывами ветра и начинающей портиться погоды. Он сидел молча и тихо. Собаки, почувствовав, что хозяин где-то далеко – не с ними, забеспокоились. Один из рыжих, а их в своре было двое, совершенно одинаковых и цветом, и ростом, одного года и одной матери псов, не выдержав не очень понятного ему состояния старика, тихо подал 40

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год голос: мол, что случилось, дружище? И, не дождавшись ответа хозяина, более уверенно залаял басом, уже в паре с братом. Услышав голоса своих собак, старик вышел из оцепенения. – Ну-ну, мальцы! – заговорил он приободряющим тоном и несколько раз повторил: – С вами я, с вами. К своим собакам, не называя их по кличкам, старик обращался по-разному, в основном различая их по окрасу. Псы всегда понимали его и знали, к кому именно он обращает свои слова. Двух рыжих братцев он часто называл мальцами, так же в детстве он называл своих братишек, да и любил их, наверное, так же. Рыжие «мальцы» понимали старика лучше всех его собак, и порой ему казалось, даже лучше, чем он сам себя. Два рыжих пса, щенки одного помёта, отличались лишь белыми пятнами на мордах. Их тесная родовая взаимосвязь друг с другом давала им обострённое чутье по отношению к ближнему. Наверное, поэтому, относясь к старику как к одному из своих, рыжие более всех понимали его. Другие же псы просто служили ему и почитали за вожака. Серый огромный пёс, волчьего обличья, тоже служил ему, но проявлял при этом большую собачью преданность. Потому и был в числе привилегированных. Остальные же его собаки относились к старику всяко: некоторые молодые псы, исходя из принципов животной стадности, подчинялись ему как главному, дающему корм и порядок, а иные, заискивая и ловя каждый взгляд старика, пытались угодить – они желали стать ближе к вожаку. И лишь совсем молодые, полугодовалые щенки, беззаботно и ежедневно резвясь с «мячом» на поляне, при первой же возможности, без соблюдения каких-либо правил этикета, ластясь, накидывались на старика, вылизывая руки и лицо. Для них он не был лидером, он заменял им отца и мать. Потому и возился старик с ними, одаривая щенков заботливой лаской. Так он прививал им любовь к себе. Взрослые псы никогда не испытывали какой-либо ревности к щенкам, но даже наоборот, всегда оберегали их, а некоторые, бывало, и подкармливали. Серый довольно часто излавливал в лесу или в поле какую-либо дичь: зайца или зазевавшуюся птицу – и всегда притаскивал её щенкам. Те, словно волчата, набрасывались на добычу и вмиг разрывали её на части: нехватка еды отражалась на их поведении и вырабатывала в них дикое чувство. В остальном же они по-прежнему оставались домашними. Приближались сумерки, вечерело. Усиливающийся ветер понагнал серых облаков и нахмурил ещё недавно ясное небо. Испорченный внезапным ненастьем день предвещал дождливую ночь. Такая резкая смена погоды часто бывает перед началом октября. Серые облака всё более сгущались в тёмную массу и беспросветно заволакивали небо. В воздухе запахло влагой. Гнус разделился – комары, в преддверии дождя, попрятались по кустам, а мошка, свирепея с каждой минутой, всё яростнее стала набрасываться на собак. Несколько псов, уже не выдержав её напористой агрессии, заспешили укрыться в своих выкопанных в земле убежищах. Старику пришлось отложить свои дела до следующего дня. Вернувшись к кухне, под навес, он убрал котелок с оставшимся обедом внутрь уже давно прогоревшей, но ещё тёплой печи и плотно прикрыл чугунную дверцу топки. Затем убрал всю остальную кухонную посуду в металлический бак, оцинкованный внутри, и закрыл крышкой. В таком баке даже не очень чисто вымытая посуда всегда оставалась свежей: цинк не давал развиться гнилостным бактериям, а потому и не давал испорченного духа. Старик, конечно же, не знал о бактериях, но знал, что его похлёбка даже в жаркое время сохранялась в баке до двух-трёх суток, не закисала. Ценил он это качество бака. Наведя порядок на кухне и прихватив с собой котелок с уже холодным чаем, он отправился в избу. Первые редкие и мелкие капли дождя упали на лицо старика. Оставшиеся у дома собаки в ожидании облепили крыльцо дощатой веранды, пристроенной к дому. Псы ждали хозяина и надеялись на временный, спасительный приют. В такое ненастье старик, бывало, запускал их всех: ему и самому в это сырое и холодное время казалось, что рядом с ними становится намного теплее. Вся свора тесно разместилась на полу маленькой деревянной пристройки. Плотно прижавшись друг к другу, псы, вытянув перед собой передние лапы и уложив на них морды, вслушивались в нарастающий шум дождя. Щенки же, свернувшись клубками, ещё теснее сбились в кучу и, погрузившись в глубокий сон, иногда взлаивали и повизгивали. Они, как и все малыши, уставшие от игрищ, видели свои волнующие сны. Более взрослые, но всё ещё так же молодые псы, не совсем довольные создавшейся теснотой, пытаясь высвободить для себя большее пространство, иногда нарушали благополучный покой. И тогда притесняемые ими старшие сородичи, ворчливо клацая зубами и слегка покусывая зарвавшегося собрата, устраивали между собой небольшую потасовку. – А ну, цыть! Ишь ты, разгалделись, – слышался в ответ на их возню, за дверью внутри дома, наигранно-раздражённый голос старика. И собаки затихали. Но ненадолго. Молодые псы, забывая запрет и нарушая его, вновь пытались заявлять о своём превосходстве. Такова их природная сущность, и старик понимал их: каждый из них, независимо от родства, отстаивал своё место под солнцем. Ближе к ночи холодный ветер усилился. Иногда заглушая шум уже сильного дождя, натужно- задувающие порывы сбивали падающие с неба упругие струи и косо бросали их на мокрую землю. Старик ещё не спал. В прогретой за день под жарким солнцем деревянной избе было тепло и даже немного душно. В совершенной темноте в углу на дощатой, покрытой лосиной шкурой кровати старик лежал и прислушивался к изменениям погоды снаружи. Он не испытывал каких-либо мрачных чувств. Воспринимая мир таким, каков он есть, старик воспринимал всё в нём как необходимое условие жизни. Он любил жизнь, а значит – любил всё, в том числе и скверную погоду. Прислушиваясь к хлёстким порывам мечущегося по сторонам дождя, он думал о завтрашнем дне и предстоящих делах. 41

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год По крупным каплям, барабанящим по крыше дома, старик уже определил, что это ненастье продержится недолго и день грядущий будет солнечным и тёплым. День действительно начался с солнца. Оно внезапно и смело появилось над мокрым лесом, оповещая его жителей о благостном намерении прогреть их и просушить измоченную за ночь землю. С первыми лучами солнца старик, в окружении собачьей своры, появился на крыльце своего дома. – Ну что, лохматые, – приветственно обратился он к собакам, – покажем Богу, что живы-то ещё. Затем потрепал холку рядом стоявшего чёрно-белого пса и, одарив ласковым взглядом всех остальных, отправился по своему обычному утреннему маршруту. Собакам нравились эти ранние утренние прогулки, и они, опережая хозяина, с удовольствием прочёсывали дома в окрест их пути. Пробуждая свою многочисленную братию, псы выгоняли из домов ещё зевавших собак на белый свет. Разномастное множество разновозрастных собак уже окружало старика. Молодые псы, шумным лаем будоража окрестности, носились друг за другом. Мир оживал и наполнялся звуками. Такое весёлое начало дня старику всегда приносило радостное воодушевление, да и собакам тоже. Вернувшись к дому и накормив всех своих подопечных рыбой, старик задымил печь: отсыревшие за ночь дрова плохо разгорались и чадили. Медленно рассеивающийся по площадке дым разгонял скопившуюся вокруг мошкару. Старик не торопился – день только начинался, а больших дел на сегодня не предвиделось. Поставив на очаг котелок с настоянным за ночь чаем и подзакусив остатками вчерашнего обеда, он принялся мастерить инструмент для выплавки свинца из дроби. Пока разгорались дрова в печи и подогревался настой в котелке, старик уже всё приготовил. Инструмент получился нехитрым: кусок стальной проволоки одним краем в обхват прикручивался к железной банке с угловатой ложбинкой по ободку. Похожий на мелкий ковш, инструмент оказался прост и удобен. Но прежде чем приступить к делу, старик должен был испить душистого настоя. Он плеснул в кружку уже горячего травного чая и, чуть обжигая потрескавшиеся губы, мелкими глотками принялся смаковать напиток. Его псы, сытые и довольные, полёживали вокруг кухни и грелись под тёплыми лучами восходящего солнца. Влажная земля, открытая прямому солнечному свету, начинала парить. Белесоватые клубы пара поднимались над площадкой. За создавшейся сизоватой пеленой то и дело проскальзывали силуэты снующих голодных деревенских собак. Они надеялись, что старик и сегодня накормит их рыбой. Собаки крутились вокруг площадки, но ближе подходить не решались, побаиваясь псов старика. Старику было жаль этих ни в чём неповинных, обречённых на погибельное существование, всё ещё домашних животных, но ничем не мог помочь им. Ближе к полудню не получившие еды от старика собаки разбредутся по всей округе. Удачливые ещё смогут найти какую-либо пищу, но те же, кто останется голодным, не найдут пищи и в следующий раз, и уже не смогут добыть её и потом. Истощённые голодом, все они, ослабев к зиме, полягут. К весне останутся в живых лишь очень выносливые псы. Им суждено будет стать прологом в ещё более диком написании будущих генеалогических страниц собачьего существования или же исчезнуть... совсем. Но, может быть, всё будет иначе? Люди вновь вернутся в покинутую деревню, построят новые дома и, прикормив оставшихся полудиких собак, заставят их ещё более рьяно служить себе – делать то, для чего они и были рождены. Пока же всё оставалось так как есть: собаки, гонимые голодом, забредали в самые дальние уголки диких мест, и многие из них уже не возвращались; они становились жертвами уже возросших числом вновь появившихся в округе волков. И, возможно, уже к будущей весне волки смогут-таки уничтожить всех собак. Закончив своё традиционное чаепитие, выпив при этом не одну кружку целебного напитка, старик пошёл в избу. Собаки продолжали полёживать. Некоторые псы, приподняв головы и обратив морды в сторону уходящего хозяина, провожали его взглядами до самого дома. Когда же старик скрылся за дверью, то и собаки, успокоившись, продолжили свой солнечный моцион. Лишь старый чёрно-белый пёс, тихо проковыляв позади хозяина, теперь лежал у крыльца. Спустя некоторое время к нему подтянулись и оба рыжих, а затем им составил компанию уже и серый: как и всегда, эти четверо были неразлучны. Вскоре и остальные, один за другим, переместились ближе к дому; никто не хотел быть в отчуждении. Войдя в избу, старик, поскрипывая рассохшимися половицами, прошёл к своей кровати, освещённой одним-единственным оконцем, расположенным с юго-восточной стороны. Все другие окна в целях экономии тепла были заколочены досками. Дневной свет проникал сквозь единственное окно и прямо падал на изголовье его примитивного ложа. Под кроватью на частично освещённом полу угадывался деревянный, военного цвета ящик. «Вот уж и не думал-то, что когда-то пригодится», – промыслил старик. И, выдвинув ящик на свет, наконец-то открыл его: лет десять он не заглядывал внутрь. В этом, армейского образца ящике, неизвестно как оказавшемся у старика, хранились все его охотничьи боеприпасы. Тут были и льняные мешочки с разной дробью, и пустые латунные гильзы, и уже заряженные – патроны, и готовые войлочные пыжи, и многие другие ружейные принадлежности, среди которых где-то должна была находиться и металлическая форма под литьё пули. За время долгого, непотребного хранения проникавшая внутрь сырость успела покрыть все металлические части содержимого слоем ржавого налёта, а стенки ящика – замшелой плесневелой серостью. – Да-а-а, – протяжно произнёс старик, а затем добавил: – Давненько-то я тут не копался. Многое из того, что хранилось в ящике, пришло в негодность, а в первую очередь – патроны: отсыревший и испорченный порох в гильзах и проеденные окисью капсюля не могли быть уже боеготовыми. Да и с гильзами стоило повозиться: зачистить от желтого налёта, прогнать через 42

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год калибровочное кольцо и, снарядив капсюлями, зарядить заново в патроны. Но всё это ему предстояло позже, сейчас же он, взяв лишь форму для отливки пули и один мешок с мелкой дробью, вышел наружу. Собаки, дожидавшиеся хозяина, вильнув хвостами, поприветствовали старика. Увидев их вопрошающие взгляды, призывающие к какому-либо действу, старик произнёс: – Что, лохматые?.. Заскучали, небось. Долго-то ещё никуда не пойдём. Гуляйте-ка сами. И, указав направление, махнул рукой в сторону леса. Для них сей жест означал: не мешайте, не до вас пока. И собаки спокойно отошли в сторону. У дома остались полёживать лишь самые верные. А щенки уже давно беззаботно резвились. Они с азартом гоняли изрядно потрёпанный кожаный «мяч». Подрастающему поколению, как везде и всегда, было не до взрослых отношений. Глубоко вдохнув свежего, но тёплого осеннего воздуха и немного взбодрившись, старик, скрипя рассохшимися досками, неторопливо спустился с крыльца. Свернув за угол, он оказался под навесом, который, отходя под уклоном от карниза крыши дома, прикрывал от дождя и снега сложенные ровными рядами вдоль стены сухие колотые поленья дров. Тут же стоял деревянный «козелок», сколоченный из сосновых жердин. Он служил упором для распиливания срубленных деревьев на короткие отрезки. Во всю длину «козелка» лежал ещё сырой, недавно обрубленный от ветвей ствол берёзы. С одного края ствола, на расстоянии полуметра, врезанная наполовину, торчала двуручная пила. Рядом на земле лежали уже отпиленные берёзовые поленья: старик топил избу лишь берёзовыми дровами, но иногда, в сильные морозы, добавлял в печь и лиственничные, просмолённые, дающие намного больше тепла. Тут же на земле, рядом с поленьями, лежал колун, прислонённый длинным топорищем вверх к потрескавшемуся от времени сосновому пню. Вокруг пня грудились уже расколотые берёзовые поленца. По всему было видно, что старик ещё не закончил эту работу – заготовку дров на зиму. Пройдя к сложенной поленнице дров и набрав в охапку самых тонких и сухих, он направился к летней кухне. Там в печи уже успели прогореть дрова, но угли ещё оставались жаркими. Когда же старик подкинул несколько сухих полешек в печь и огонь вспыхнул вновь, то он приступил к делу. Первая отлитая пуля получилась шершавой и неровной окружности – старик всего-то забыл прокалить в огне покрытую ржавчиной металлическую форму. Но уже все последующие пули выходили как одна – одинаково округлые и с гладкой поверхностью. Остужая их в корыте с дождевой водой, старый охотник, увлёкшись этим магическим процессом, быстро отливал их, одну за другой. Когда он выбил из формы последнюю пулю, использовав при этом всю дробь в мешочке, то обнаружил, что их получилось больше двух десятков штук. Довольный собственным производством старик подумывал, надолго ли хватит ему этого запаса. «А-то как не хватит?» – и с этаким умозаключением он отправился в избу за новой порцией дроби. Переплавив ещё немного ненужного свинцового добра и изготовив уже до трёх десятков пуль, старик решил, что теперь ему этого запаса уж точно хватит. «Благо-то, пороху в достатке, – размышлял старый охотник, – на все патроны-то хватит». А порох, хороший бездымный порох, старик хранил отдельно в двухсотграммовой банке из-под кофе. Жестяная банка, плотно закрывающаяся крышкой, стояла на самой высокой полке деревянного шкафчика, за печкой, и сохраняла порох в сухости. Тут же в шкафчике рядом с банкой стояла узкая картонная коробка, наполненная медными капсюлями. Не предполагал старик, что придётся ими воспользоваться. «Хороший запас, на многое выйдет», – думал старый хозяин, снимая с полки коробку и банку с порохом. Настроение у старика было боевое, он готовился снаряжать гильзы в патроны. Но всё же одна скверная мыслишка нет-нет, да и появлялась в его сознании, подпорчивая настроение. Что это за мысль была, старик пока и сам не знал. Но она, будучи ещё неизвестной, лишь только угадывающейся где-то далеко в подсознании, уже вселяла в его душу лёгкую тревогу. Раскладывая на столике ружейные боеприпасы, старик пытался разобраться в своих опасениях. Но неуловимая мысль всё время ускользала, сбивалась и путалась с другими, не давая поймать себя. Старик так и не смог найти ей объяснение. Лишь через какое-то время он всё же смог успокоиться. «Что будет, то будет. На то и Бог нам всем. Уж и не знаешь-то, как оно в жизни-то сложится», – на этом он и заключил в покой свои тревожные размышления. В трудах и заботах о приготовлении к долгой зиме прожил старик ещё один месяц осени – октябрь. Сухие и тёплые дни его позволили основательно подготовиться к приближающимся холодам. Наколотые поленья дров, уложенные в ровные штабеля, просыхали под навесом. Вокруг избы, да и во многих других местах по всей заброшенной деревне, чернели убранные огороды. В эту осень старика особенно порадовал урожай свеклы и картофеля: шарообразные, тёмно-бардовые хвостатые плоды свеклы и крупные продолговатые клубни отборного картофеля заполнили весь земляной погребок под домом хозяина. Картофель, заменивший старику хлеб, стал постоянным источником его пищи на протяжении всего года. Первый день ноября принёс с собой и первый снег. Почти весь день, падая крупными хлопьями, снег покрывал ещё не остуженную землю. Сквозь завесу снежинок густо поднимались кверху мутно- белые клубы дыма, исходящие из трубы над домом старика: в избе в печи потрескивали дрова. В закопчённом чугунном котелке, побулькивая кипящей водой, проваривался неочищенный картофель. Старинное русское блюдо, картошку в мундире, готовил для себя старик. В такие минуты жизнь казалась безмятежно-простой и обыденной. У раскрытой топки печи, наслаждаясь исходящим жаром, ожидал он готовность своего нехитрого ужина. Рядом, развалившись на полу у ног хозяина, полёживал давний и верный друг – старый 43

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год чёрно-белый пёс. Его простуженные кости требовали дополнительного тепла, и старик, жалея своего лохматого друга, частенько позволял ему погреться у огня. Седеющий пёс, служивший верой и правдой своему хозяину, воспринимал это как должное: человек и собака, став неразлучными, в суровых условиях становились равными в правах. Годы сделали их ещё ближе – они стали почти одним целым. Привстав с табурета, обтянутого бычьей шкурой, старик испробовал картофель на готовность. Проткнув самую крупную картофелину заточенным краем тонкой щепы, старик понял – картошка готова. Затем он слил воду из котелка и высыпал с десяток исходящих паром, крупных картофелин на стол. Чтобы картошка остыла быстрее, он разрезал каждую пополам: тугой и горячий аромат свежего крахмала разнёсся по избе. За дверью дома на веранде, почуяв запах варёной картошки, просительно заскулили молодые псы. Привыкшие получать от хозяина дополнительные лакомые кусочки, они нетерпеливо ожидали угощения. Но в этот раз старик не спешил угодить им. Он испытывал их терпением. Это воспитывало характер молодых собак. И лишь ближе к вечеру он раздал им своё угощение. Довольные дополнительным пайком, подросшие щенки благодарно крутились у ног старика, а возможно, они просили ещё. Вечерело. Ватно-серые облака, что затмевали небо, вытряхнув весь свой запас снега, расползались по сторонам. Вокруг стало тихо и бело. Пушистые хлопья, покрывшие землю и окутавшие деревья, мягко поглощали звуки. На горизонте в образовавшемся просвете показалась ранняя луна. Её бледно-жёлтый свет, коснувшись заснеженных макушек елей, отразился уже ярким искристо-синим светом. Казалось, что верхушки деревьев превратились в фитили огромных свечей, загоревшихся над лесом. Собаки, покинув свои временные укрытия, казалось, с чувством пронюхивали посвежевший, морозный воздух. Молодые псы, впервые почувствовав под ногами пушисто-мягкий покров, неожиданно для себя затеяли игру. Они, гоняясь друг за другом и кувыркаясь в снежных навалах, явно были в восторге. Лишь взрослые псы не разделяли радости щенков, они понимали, что наступили суровые дни. Округлая белая луна всё выше поднималась над лесом. Где-то на краю деревни завыла собака. Её поддержало ещё несколько голосов: от голода и тоски собаки взвывали к небу. Но кто мог помочь им? В окружении дикой природы животные могли уповать лишь на самих себя. Старик, слыша гнетущее завывание одичалых собак, понимал, что эту зиму многие из них не переживут. И погибель им принесёт не только голод. Волчья стая, уже окружившая со всех сторон деревню, давно ожидала расправы над собачьим братством. Но волки, понимая, что псы ещё пока сильны, не торопились к явной стычке. Они удерживали блокаду и не устраивали набегов. Тех же собак, что выходили за окружение, они отлавливали поодиночке и убивали. С каждым новым днём собак в деревне становилось всё меньше и меньше. И, несмотря на то, что каждый день старик в окружении своры прокладывал многомильные маршруты и периодически постреливал в воздух из ружья, кольцо волчьей блокады оставалось неизменным, и даже незаметно сужалось. Каждую ночь их призывное завывание раздавалось всё ближе к деревне. Волки не могли смириться с существованием на их территории себе подобных, не могли и не хотели. Помня своё постыдное бегство от некогда возросших численностью и обнаглевших собак, уничтоживших всю живность вокруг, волки жаждали мести: они желали уничтожить всех псов. Утром волки, снимая осаду, уходили в глубь леса. Там, объединяясь в огромную стаю, они шли в загон, на охоту, а после, довольные и сытые, вновь возвращались к своим рубежам, блокируя все подступы к деревне. В постоянной осаде прошёл ещё месяц. Но волки пока не осмеливались на дерзкую атаку. По всему было видно – их ещё что-то сдерживало. И, конечно же, то была не свора огромных псов старика. Причиной был сам старик. Напасть на человеческое жильё волки могли лишь в случае большого голода, но никак не из мести, к тому же в их крови сидел врождённый страх перед человеком, а вернее, перед его оружием. Старик старался использовать своё преимущество как можно чаще. Целыми днями он ходил по деревне и, натаптывая тропы вдоль и поперёк, что тоже имело значение, постреливал дробью в сторону опушки леса. Только лишь это обстоятельство ещё, возможно, сдерживало дикую братию. И всё же однажды утром, как обычно проделывая свой маршрут, старик не обнаружил в деревне ни одной собаки; ни один пёс не вышел ему навстречу. Даже его верные псы заволновались. Это означило, что волки были уже совсем близко, но насколько близко, понимали только псы. Завершая обход вокруг деревни, старик заметил на снегу окровавленный след. Он вёл от леса в направлении его усадьбы. Собаки же, обнюхав кровь, не выказали настороженности и, лишь помахав вялыми хвостами, уныло побрели к дому. Уже у самой избы старик увидел огромного чёрного пса, одного из бывших главарей деревенских собак. Бывало, когда-то старик подкармливал его. И вот, попав в беду, израненный пёс вспомнил о старике и решил примкнуть к нему. Тихо и понуро, ожидая встречи, он сидел у крыльца веранды. Как удалось чёрному избежать погибели и вырваться из волчьих лап, осталось загадкой. Но старика сейчас больше заботило не это, а то, как его собаки воспримут израненного чужака. Первым к чёрному подошёл один из рыжих. Он всегда отличался неизменным дружелюбием. Осторожно обнюхав место самой глубокой рваной раны на сплошь изодранной его спине, рыжий понял, что тот – не боец. Следом смелее и более дерзко подошёл братец рыжего и встал с другой стороны израненного пса. Тот никак не реагировал на поведение собратьев, возможно, давая понять, что готов на всё, только бы его приняли в стаю. Опустившись на снег и вытянув лапы, пёс уложил на них свою морду и прикрыл глаза, вернее, один глаз. Второй же, разорванный волчьим клыком, уже почти вытек. 44

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Старик пока оставался в стороне. Он наблюдал за поведением своих собак, оставляя за ними право принимать нужное им решение. Чёрно-белой масти пёс тоже оставался в стороне от своры. Он был мудрее всех и потому принимал любое решение своего хозяина, к тому же годы уже не позволяли ему держать хвост трубой. Свора полудомашних и откормленных собак, окружившая бывшего вожака полудиких и вечно голодных псов, немного раздражала его. Но он мирился с этим обстоятельством, к тому же наверняка считал, что человек, выручавший его не раз, и сейчас не даст в обиду. – Ну, вот и молодцом, – неожиданно громко прозвучал голос старика, обратившегося к чёрному. – А то, Ворон, правильно, что пришёл. Мои-то тебя не тронут. Добродушные нотки в голосе старика сделали окончательный перевес в пользу Ворона, – так называл чёрного старик, и чёрный понял это. Собаки, заслышав одобрение своего человеческого вожака, вмиг расступились, освобождая проход хозяину. Старик не спеша приблизился к раненому псу и, осмотрев раны, понял, что чёрный, хоть и потерял много крови, но скоро поправится. «Несколько жирных рыбин через пару дней оживят тебя, и ты нам ещё сгодишься», – промыслил старик, а вслух сказал: – Терпи, дружище, в обиду-то не дадим. Пока-то потужи здесь, а мы сходим за рыбёхой... к озерцу. С этими словами старик направился к ямам, наполненным рыбой. Чёрный, видя, как свора последовала за человеком, попытался привстать, но не смог, его силы были уже на пределе. Через недолгое время старик, неся в заплечном мешке замёрзшую рыбу, вернулся к дому, а вместе с ним вернулись и собаки. Теперь уже они не окружали чёрного, но, полёживая на снегу поодаль, наблюдали за действиями своего хозяина. Старик же, пройдя под навес с дровами и сняв из- за спины мешок, наполовину заполненный мёрзлой рыбой, вывалил на землю несколько крупных карасей. Взяв в руку одно из колотых поленьев, он принялся слегка отбивать промёрзшую рыбу. Затем вновь собрал её в мешок, оставив лишь одну, самую крупную. Молодые псы сразу же завертелись у ног старика, но скоро поняли, что это угощение не для них, и, успокоившись, нехотя отошли в сторону. «Но кому же всё-таки достанется этакий жирный и сладкий кусок?» – читалось в пытливых глазах недоумевавших щенков. Старик же прошёл мимо всех и, приблизившись к чёрному, бросил карася ему. И в этот момент обескураженные поступком старика щенки завертелись, не понимая, как отреагировать на столь странный поступок своего вожака. И только взрослые псы по-прежнему оставались на месте, опустив морды, дабы не видеть, как чёрный жадно проглатывает оторванные куски крупной рыбины. Они никак не выражали своего беспокойства, так как доверяли своему хозяину и знали, он не обидит своих верных друзей. Не ошиблись они и в этот раз: старик, не дожидаясь, пока чёрный проглотит последний кусок, тут же раздал им всем приготовленную на вечер провизию. Похватав карасей, псы разбрелись по своим излюбленным местам, и лишь только к вечеру они вновь собрались у дома. Чёрный пёс по-прежнему лежал у крыльца. Он никак не отреагировал на их появление, но чуть приоткрыл уцелевший глаз. Псы, наверное, чувствуя его беспомощность, тоже не обращали на него внимания. Проходя мимо, они взбегали по крыльцу и собирались на веранде: дверь в этот день была открытой. Появившись раньше обычного, собаки в этот вечер почему-то решили укрыться в убежище, таковым для них являлась пристройка дома старика. Заслышав их раннее возвращение, хозяин вышел им навстречу. – Что-то вы ноне рано-то, – промолвил он. И уже взглядом будто задал невысказанный вопрос: «Уж не случилось ли чего?» В ответ собаки лишь стыдливо опустили глаза и, как бы виновато, повиливали хвостами. – Ну да ладно-то, сидите уж, – снисходительно-понимающим тоном произнёс старик и, задумавшись, вернулся в избу. «Вот и мои-то лохматые запужались уже. Недалеко-то уж и до беды», – пронзила тревожная мысль старика. Ночь не заставила себя долго ждать. Быстро сгустившиеся сумерки погрузили во тьму окружающий мир. Первые яркие звёзды уже мерцали на небе, но луны ещё не было видно. Невдалеке разнёсся протяжный вой. Волки вновь бросали воинствующий клич. В эту ночь они, гораздо осмелев, приблизились довольно близко к деревне, но всё же не ближе расстояния на выстрел. Старик, жарко растопив печь и подкинув в огонь сырых берёзовых дров, пытался дымом отпугнуть зверьё подальше. Но густые клубы, выходящие из печной трубы, не оседали к земле и не распространялись вокруг. Столб дыма ровно поднимался вверх и уходил в небо: тихая и безветренная погода не позволяла человеку использовать дымовую атаку. Да и вряд ли дым мог бы оказать какое- либо действо на уже привыкших к нему за время блокады волков. Внезапно на небе показалась луна. Возможно, до этого времени её закрывало далёкое серое облако, и вот она, вырвавшись из-за него, осветила ночную землю. Яркий свет упал на белую поверхность и, отразившись от кристаллов промёрзшего снега, высветил самую тёмную часть леса. Меж деревьев вдруг замелькали чёрные силуэты. Волки, почувствовав, что стали заметными, и потому легко уязвимыми, заспешили уйти подальше. Но, отступив лишь немного, они заняли прежние позиции. Волки понимали, что при свете луны напасть на псов, охраняемых человеком с ружьём, не представлялось возможным. Выходит, что луна спасала от набега. Знали об этом псы или нет? Возможно, предполагали. И потому, наверное, всякий раз, когда на небе появлялась луна, собаки 45

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год воспевали ей свои благодарные оды. Возможно, так и было. Но сейчас в деревне не осталось ни одной такой собаки, что могла бы взвыть на луну, внезапно засиявшую на небосводе. В эту ночь впервые за долгие годы чёрному не пришлось держать ухо востро; впервые его отношение к окружающему миру стало безразличным, и впервые он смог безмятежно уснуть. Лишь иногда он просыпался от жгучей боли глубоких рваных ран. Пытаясь успокоить боль, пёс вылизывал проступившую на них кровь. Чёрный совсем не боялся волков и потому всегда смело выступал против них, как и в последний раз, когда он со своей сворой вышел навстречу им. Жестокая схватка была короткой, но жуткой. Из двенадцати псов в живых остался только он один. Но досталось и волчьей братии. Чёрный лично уложил троих тогда, словно бешеный зверь, он разорвал им глотки. Волки, хоть и оказавшись сильнее собак, всё же понесли большие потери. Теперь они, зализывая раны, возможно, долго не осмелятся напасть. Но как знать. Наступало утро. Первые лучи солнца, проглядывая из-за далёких гор, осветили макушки заснеженных деревьев. Постепенно ночь превращалась в день. Волки так и не осмелились напасть в эту ночь. Возможно, им помешала яркая луна, превратившая ночной лес в освещённый тир, где они становились доступной мишенью. Но, возможно, и, скорее всего, на их решимость могла повлиять смертная схватка с псами чёрного, в которой они потеряли много своих; и, может быть, сам бесстрашный дух огромного чёрного пса, доносившийся от избы старика, уже отпугивал их; а возможно, и всё вместе. В это утро старик вышел не как обычно с рассветом, а намного позже. Собаки, уже изрядно проголодавшись, радостно приветствовали его. Энергичные полугодовалые щенки, весело взлаивая, крутились у ног старика и не давали ему прохода. Ласково потрепав собак по холкам, словно извиняясь за позднее появление, он снял с крючка мешок из-под рыбы и вышел на свет. Собаки выскочили следом. Солнце уже высоко взошло над лесом. Чистый морозный воздух, прогреваемый лучами, легко вдыхался и бодрил дух. Вздохнув полной грудью и расправив плечи, старик по ступеням крыльца сошёл на снег. Рядом с крыльцом на том месте, где и раньше, спокойно и тихо полёживал чёрный. Подтаяв собою снег, и окружённый мокрым теплом, он даже и не пытался привстать. – Ну что, Ворон, – мягко и дружелюбно обратился к нему старик, – жив ещё? Ничего-то, терпи... Скоро вот поешь ещё, а там и лучше-то станет. Пёс лишь слегка приподнял морду и единственным глазом тоскливо повёл к лицу человека. Встретившись взглядом со стариком и дав тому понять, что всё нормально – не переживай, мол, выдюжу – он опустил морду и вновь уложил её на лапы. – Ну и хорошо... Силён же ты, – ответил старик и, поторапливаемый собаками, поспешил к озеру. Вернувшись с рыбой и накормив своих псов, старик подошёл к чёрному. Заметив в руке человека здоровенного карася, в этот раз он уже бодрее приподнял морду. – Вот, держи, тебе это, – вымолвил старик, подавая ему рыбу. Пёс ещё более оживился и даже немного привстал, но угощение из протянутой руки человека всё-таки не взял. – Держи. Тебе это, – ласково, но настойчиво повторял старик. Какое-то время пёс, казалось, ещё раздумывал, но, видимо, не выдержав голодных позывов, всё ж таки несмело попытался взять рыбину. Чёрный впервые попытался принять пищу из рук человека. Он не знал, как это бывает, и потому некрепко ухватился зубами за хвост обледенелой рыбины. Выскользнув из пасти, она выпала на снег. Чёрный, опять же впервые испытав смущение, как бы стыдливо потупил морду. – Ну-ну, ничего. Бери, ешь, давай поправляйся... – сочувствующе проговорил старик и отошёл в сторону. Он наверняка понимал, что эта слабость не от ран, а от внезапно проснувшегося у собаки древнего инстинкта, инстинкта преклонения перед людьми. Спустя некоторое время чёрный пёс, справившись с незнакомым ему ранее недугом, уже уверенно отрывал куски от рыбины и проглатывал их. «Ну, вот и порядок», – решил старик и проследовал в избу. В доме он пробыл недолго, а когда появился, то уже с оружием в руках. Собаки поняв, что им предстоит прогулка, суетливо завертелись и забегали по площадке. Некоторые псы, более страстные, урча на хозяина и поскуливая от нетерпения, поторапливали его. И лишь тогда, когда старик произнёс: «Ну, лохматые, пошли-то», – рванулись вперёд. Не спеша, как и всегда, старик ступал по уже выложенной в снегу тропе. Собаки же всякий раз, опережая хозяина, прокладывали себе новый путь. Их любопытство, особенно молодых, привлекал любой предмет, выделявшийся на белой поверхности: интерес к новому и неизвестному всегда являлся первопричиной, определяющей их цель. И лишь рядом со стариком неизменно оставалось четверо: верные старые друзья всегда были рядом. Возможно, они, даже заметив в поле зайца, не кинулись бы за ним прочь от хозяина. Вот и сейчас, окружив старика с обеих сторон, но на некотором расстоянии, они шли по тропе. Достигнув пересечения со вчерашним окровавленным следом чёрного, первыми остановились рыжие псы. Дождавшись хозяина, они как бы спрашивали: «Ну что, дружище, может, свернём? Уж очень интересно, что там – откуда вышел чёрный». 46

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Старик тоже испытывал любопытство и потому, поддавшись старому охотничьему интересу, немного поразмыслив, решил-таки свернуть с тропы. Рыжие, довольные решением хозяина, всё же несколько насторожившись, пошли вперёд вдоль следа. Вдруг уже через несколько метров псы остановились как вкопанные. Шерсть на их загривках моментально вздыбилась – псы почуяли неприятельский дух, оставленный многочисленными следами волков. Волчьи растопки смешивали след, оставленный чёрным. Видимо, этой ночью звери пытались выяснить, насколько далеко ушёл их израненный недруг. Но дальше пересечения с человеческой тропой они не отважились пройти и долго стояли здесь, вытаптывая снег вокруг. Молодые псы, что уже успели отбежать далеко от своры, заметив внезапно остановившегося хозяина и столпившихся вокруг него «стариков», заспешили вернуться. Утопая по брюхо в снегу, щенки напрямую пробирались по целине. Когда же они появились рядом, то почувствовали странный запах, чем-то напоминающий запах чёрного, но более жуткий. Принюхиваясь к волчьим следам, молодые присматривались к реакции старших и пытались правильно отреагировать на неведомый им ранее дух. Они ещё не понимали, насколько опасны те собаки, которые вышли из леса и оставили эти следы. Старик, наблюдая за поведением своих псов и определив их реакцию, немного поразмыслив, перехватил ружьё с плеча в руки и, выдержав паузу, уже решительно направился к лесу. Собаки смело последовали за ним. Забегая вперед, псы, охваченные внезапным азартом, первыми вступили в таёжные дебри. Но в лесу они уже не разбредались, а цепочкой, друг за другом, следовали по окровавленной поволоке, притоптанной волками. Пригибаясь под густо нависшими еловыми ветвями и продираясь сквозь заросли кустарников, старый охотник упорно пробирался сквозь чащу леса. Собакам же было намного легче: их малый вес и вёрткость позволяли им легко передвигаться в густом заснеженном лесу. И потому, часто останавливаясь, им приходилось дожидаться своего хозяина. Уже больше часа шли они вдоль следа. Солнце перевалило за полдень, но старик пока и не думал возвращаться. И вот, спустя ещё какое-то время, он вдруг заслышал голоса своих псов. Впереди раздавалось их настороженно-злобное рычание, а иногда к нему подмешивался и визгливо- пронзительный короткий лай чем-то напуганных щенков. Прибавив шагу, старик заспешил на зов. Заметив ещё издали своих собак, он не увидел ничего, что могло бы их так озлобить, но когда оказался ближе, то был потрясён до глубины души. Посреди огромной поляны, образовавшейся на месте некогда выгоревшего леса, сплошь повытоптанной и залитой кровью, лежало несколько волчьих трупов. Кругом, по всей выбитой в снегу площадке валялись окровавленные куски вырванной с мясом шкуры. По цвету шерсти можно было примерно определить количество собак, погибших здесь. Но их трупов не было видно. Наверняка, волки сожрали их, оставив лежать на месте лишь своих. Дикое зрелище неожиданно предстало перед глазами старика. Такого вида картину он и не предполагал увидеть. Его псы, окружив трупы волков и вздыбив шерсть на загривках, издавали злобное урчание. Но волки не подавали никаких признаков жизни, и потому собаки постепенно успокаивались. Подходя уже ближе к трупам, они осторожно обнюхивали окровавленные части тела и, морщась, медленно отходили в сторону. Некоторые псы с поднятыми кверху хвостами и вздыбленными холками степенно прохаживались по поляне и оставляли рядом с волчьими трупами свои метки. К этому их принуждал инстинкт. Уже возвращаясь в деревню, старик всё время думал о произошедшей дикой бойне. Ему было жаль, и жаль не только собак, но и тех, кто никогда не знал человеческой заботы. И всё же, как бы ни было ему прискорбно, он ничего не мог поделать. Такова есть, была и будет суровая действительность дикой жизни – вечная борьба, вечная боль, вечная кровь. Возвратившись в деревню, старик не обнаружил чёрного на месте, но быстро понял, что тот не ушёл, а лишь переместился под навес с дровами. Его следы уходили туда, и там-то, за кучей хвороста, он и обнаружился в скором времени. Встретив человека уже лёгким вилянием хвоста, чёрный приподнял морду. В ответ старик приветственно произнёс: – Ну что, Ворон, озяб, небось. А я уж было подумал... – тут он сделал паузу, а затем продолжил: – Ну, вот и правильно-то, что решил остаться. Тут-то тебе лучше будет. Слушая человека, чёрный пёс всё время удерживал на нём свой взгляд. И это означало, что пёс идёт на поправку. – Держи вот, витамин тебе, – и старик протянул мёрзлую рыбину. В этот раз чёрный уже крепко схватил поданного человеком карася и, зажав между лап, с хрустом прокусил ему голову. – Вот и молодцом. Ешь, не буду тебе мешать-то, – проговорил старик и, развернувшись, пошёл к дому. Собаки же сегодня не последовали за хозяином, что бывало очень редко. В этот солнечный денёк, уставшие от мрачных впечатлений, они желали погреться под солнцем. Развалившись прямо на снегу, псы безмятежно подрёмывали. Войдя в избу, старик ощутил жаркое тепло: протопленная печь ещё оставалась горячей; только к вечеру он затопит её вновь. Пока же ему предстояла другая работа. Взяв опустевшее ведро и вылив из него остатки воды в рукомойник, старик вышел за дверь. На веранде он прихватил мешок из-под рыбы и направился к озеру. Собаки, повставав с лёжек, в этот раз поспешили за ним. Больше всего им нравились эти прогулки к озеру. Получавшие корм два раза в день, утром и вечером, собаки частенько получали по кусочку и в полдень, когда старик выдалбливал рыбу из ям. И в этот раз каждый из них получил дополнительно по мелкой рыбёшке. 47

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Набрав в мешок двухдневный запас рыбы и пока оставив его на берегу, старик ступил на поверхность замёрзшего озера. Не совсем ещё прочный лёд иногда потрескивал, и собаки в это время боялись ступать на него. Оставаясь у мешка на берегу, они с нескрываемым любопытством наблюдали за действиями их человеческого вожака. Ловя каждый его жест, псы с интересом наблюдали за ним. Они видели, как хозяин делал что-то очень странное, а старик тем временем, сдвинув лежащие на льду доски и обнажив ранее выдолбленную прорубь, короткой пешнёй расчищал уже образовавшийся на поверхности лунки ледок. Затем ведром он зачерпнул чистой озёрной водицы. Отставив ведро в сторону, старик прикрыл прорубь досками и покрыл их куском прорезиненного полотнища. Придавив его ещё одним рядом досок, принялся засыпать снегом края брезента, сгребая его пешнёй с поверхности льда. Собаки, наблюдая с берега за действиями человека, никак не могли понять, для чего же всё это нужно было делать их вожаку. Но, тем не менее, всякий раз проявляя заметное любопытство, они с интересом наблюдали за его непонятными действиями. Бросив пешню поверх досок и прихватив наполненное водой ведро, старик приблизился к собакам. Отзываясь на их приветственное урчание и замечая нескрываемый интерес в их глазах, он радушно произнёс: – Что, любопытствуете? Ну-ну, не всё-то в этом мире вам и понимать-то должно. Старик знал, что никогда не сможет объяснить им многое. И от этого ему иногда становилось чуть грустно: как ни крути, а человеческого общения и понимания старику всё же не хватало. В подобные минуты ему становилось совсем худо, но это были лишь минуты. Старик всегда жил с верой в Бога и знал, что Господь его не покинул, раз до сих пор давал и даёт силу. А сила его заключалась в душе, и дух жизни не покидал её. Декабрь близился к своему завершению. Окрепшая морозная стужа вынуждала лесных жителей подтянуть животы. Корма в лесу становилось всё меньше, и всё труднее приходилось его добывать. Волки, голодающие уже несколько дней, становились наглее. Их дерзость переходила границы. С каждой ночью, сбиваясь всё плотнее, стая голодных зверей всё теснее окружала усадьбу старика. Всё чаще сверкали их огненные взгляды из тьмы. Несколько раз старику приходилось выстреливать из ружья по их мелькающим в ночи силуэтам. Но волки уже не боялись, они всего лишь пока ещё не решались. Их близкий вой порой сводил собак с ума, чего и добивались волки: стоило только одному из псов не выдержать и броситься в их сторону, то все другие последовали бы за ним. Этого и хотела волчья стая, чтобы потом перервать всех. Старик понимал обострившуюся угрозу его собакам и потому вечерами закрывал веранду на засов. Лишь чёрный пёс оставался снаружи, он никак не хотел войти внутрь. Оставаясь во дворе, он давал понять волкам, улавливающим его запах, что им, не позабывшим чёрного с той роковой для них битвы, придётся очень туго, если вдруг они отважатся напасть. Возможно, так и было – чёрный сдерживал их своим явным присутствием. Он совсем не боялся волков, к тому же, поддерживаемый сворой крепких собак, Ворон стал ещё более уверен в себе. Волки, чуя доносившийся запах чёрного, чувствовали его уверенность и, зная его мощь, пока ещё, наверное, всё-таки не решались. Прошло два дня и ещё две ночи. С каждым разом ждать волкам становилось невыносимее. Голод вынуждал их действовать. Старая волчица – вожак стаи, чьих сыновей задушил и порвал чёрный – понимала, что её сородичи, нынче пришлые в стаю, будучи голодными, долго удерживать осаду не смогут. Волки требовали от неё решительных действий, и потому ей предстояло сделать скорый выбор. Перевернув листок старого отрывного календаря, старик примерно знал, какой сегодня день. Листок показывал тридцатое число. Все эти годы старик пользовался одним и тем же календарём, оставшимся ещё с годов восьмидесятых. Он лишь менял ему год, вычерчивая его каждый раз обломком карандаша на лицевом листе. Точную дату, конечно же, календарь показывать не мог, но это не столь важное обстоятельство почти никак не отражалось на летоисчислении жизни старика и вполне устраивало его. На данный момент календарь показывал, что близился к завершению ещё один год. Не самый трудный для одинокого старика, но самый переживаемый, – могло случиться, что этот год оказался бы последним для многих из его собак. Но сейчас старик почему-то не думал об этом. Он вдруг стал уверен, что волки, удерживая столь длительно осаду и до сих пор не решившись напасть даже на чёрного, окончательно оголодав, всё же уйдут на поиск более доступных жертв. И человек оказался прав. Волки ушли. На следующую ночь их не было слышно. Прошло ещё несколько дней. Закончились листы старого календаря. Год новый вступил в свои права, означив собой порог нового тысячелетия. Хозяина заброшенной деревни совсем не пугал этот рубеж. Одинокий старик безмерно благодарил Господа за то, что он позволил ему переступить сей значимый порог его жизни. Прошла ещё неделя, но волки так и не появились. Возможно, они нашли лучший вариант для своего существования. Но как знать, ведь мир дикой природы непостоянен, как непостоянны лучи, идущие с далёкой звезды. Наша жизнь – это вечно изменяющийся процесс, процесс рождения и смерти, как день и ночь, как жар и холод. В этом мире всё может измениться за долю секунды, и никто не может знать, что произойдёт следом. Избежав волчьей напасти в эту зиму, старик понимал, что уже в следующую зиму волки, увеличившись в численности и окрепнув, обязательно вновь попытаются расправиться с псами. И кто знает, что сможет тогда удержать их. 2004 – 2005 гг. 48

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Евгения РОМАНОВА г. Санкт-Петербург Кандидат филологических наук, член Санкт-Петербургского городского Союза писателей. Член Петербургского библиотечного общества. Член Международного союза творческих сил «Озарение» (Россия). Член творческого совета литературно-художественного журнала «Метаморфозы» и региональный представитель журналов «Мир животных» и «Эколог и Я» (Беларусь). Заведующий отделом прозы журнала «Северо-Муйские огни». Не отнимай у меня небо Фантазия Анжела стояла, облокотившись на перила моста, и смотрела на воду. Тяжёлое зимнее пальто давило на плечи, и девушке казалось, что какая-то неведомая сила пригибает её к земле, заставляя сутулиться больше, чем обычно. Долгожданные морозы ударили совсем недавно, и река ещё не успела замёрзнуть. Анжела смотрела на перекатывающиеся внизу волны. В конце концов, у неё закружилась голова, и девушка устало прикрыла глаза. Её уже давно беспокоили слабость и головокружение, а в последнее время к ним прибавилась тошнота, которая накатывала на Анжелу в самое неподходящее время. Во время этих приступов ей почему-то каждый раз вспоминался Максим. Она встретила его морозным зимним днём, когда тусклое солнце едва пробивалось сквозь тучи, но любимое пальто тогда совсем не казалось тяжёлым. Наоборот, у Анжелы было ощущение, что ещё немного, и она, забыв обо всём, взлетит, расправив крылья. Познакомились они в библиотеке, как бы это ни звучало банально. Анжела готовилась к экзаменам, а Макс принёс сдавать какие-то книги. Девушке до сих пор казалось, что в этого атлетически сложенного парня с яркими синими глазами она влюбилась с первого взгляда. В ожидании своей очереди они разговорились, причём Анжела уже даже не могла вспомнить, с чего тогда всё началось. Максим галантно пропустил её вперёд, а потом вызвался проводить до дома, чтобы помочь донести книги, которых она действительно набрала чересчур много. Несколько дней спустя они снова случайно пересеклись в библиотеке, и поскольку книг у Анжелы на этот раз с собой не было, Макс предложил просто погулять в парке, тем более что погода в тот день стояла прекрасная. – Я ведь тебя, на самом деле, нарочно в библиотеке караулил все эти дни, – признался он много позже. – Сначала вокруг твоего дома ходил, а потом решил, что в библиотеке мы скорее встретимся, ведь тебе всё равно придётся когда-нибудь возвращать эти чёртовы книги, вот и сидел там с утра до вечера, – он весело рассмеялся. Анжела не сомневалась, что всё именно так и было. Максим вообще отличался свойством совершать маленькие безумства, которые давались ему с удивительной лёгкостью. Он любил удивлять, устраивать неожиданные праздники и вообще ухаживал так, как любая девушка может только мечтать. У него не было денег, чтобы подарить Анжеле миллион алых роз, но однажды утром девушка обнаружила, что площадка перед окнами её дома завалена цветами красного клевера. Оказалось, что Макс специально мотался куда-то за город на своей старенькой машине, чтобы сделать ей такой подарок на день рождения. Зимний ветер бросил в лицо Анжеле пригоршню колючих снежинок, и девушка непроизвольно поёжилась. Заявление в загс они подали весной, когда по краям крыш начали всё быстрее расти прозрачные сосульки, а потом Макс пригласил Анжелу к себе домой, чтобы отметить это событие. – Я должна тебе кое-что сказать до того, как мы поженимся, – кутаясь в любимый шерстяной кардиган, девушка отошла к окну и отрешённо уставилась куда-то вдаль. – Всё в порядке? – Макс встал рядом и обеспокоенно обнял её за плечи. – Что случилось? На протяжении всего того времени, что они встречались, их отношения не заходили дальше прогулок в парке и невинных поцелуев на задних рядах кинотеатров. Максим не торопил Анжелу, и девушка была ему за это благодарна, но теперь, когда дело дошло до свадьбы, она понимала, что больше не сможет держать его на расстоянии. Рано или поздно Макс всё равно узнает правду. Молодой человек удивлённо наблюдал, как Анжела медленно стягивает с плеч белый кардиган, не вполне понимая, что происходит, ведь именно сегодня он собирался осторожно, но решительно подтолкнуть девушку к следующему шагу в их отношениях. Максим хотел что-то сказать, но в этот момент кардиган, наконец, упал на пол, и в дрожащем свете свечей, зажжённых для создания романтической атмосферы, за спиной Анжелы на полкомнаты развернулись белоснежные крылья. – Что происходит? – с трудом выдавил из себя молодой человек, когда вновь обрёл способность говорить. – Понимаешь, – Анжела смущённо посмотрела на Максима, – я... я... ангел! – Настоящий? – искренне восхитился тот. – Вот это да! Моя невеста – ангел! Кто бы мог подумать?! – и у Анжелы отлегло от сердца. Свадьба состоялась, как и было запланировано, а потом потекли размеренные семейные будни. Максим устроился на хорошую работу, сменил свою старенькую машину на новый дорогой автомобиль и каждый вечер спешил к молодой жене, которая оканчивала институт и с увлечением занималась 49

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год домашним хозяйством. Временами он даже забывал о том, что его жена – ангел, ведь её крылья, надёжно спрятанные под просторными свитерами и затейливыми кардиганами, разворачивались только ночью, когда они оставались наедине. Анжеле же казалось, что она самый счастливый ангел на свете. Она мечтала родить сына с такими же яркими синими глазами, как у Максима, и заранее радовалась, представляя, как её широкие крылья будут обнимать двух самых дорогих её сердцу мужчин, оберегая их от тревог и напастей. Анжела уткнулась лбом в скрещённые на перилах моста руки и тяжело вздохнула, думая о том, что, возможно, её любовь к Максиму не была достаточно сильной, иначе она согласилась бы на то, что он предложил ей спустя несколько месяцев после свадьбы, и сейчас всё бы было по-другому. – Девушка, вам плохо? – прозвучал у неё за спиной встревоженный мужской голос. Обернувшись, Анжела увидела перед собой молодого человека в сером пальто. В карих глазах незнакомца читалось беспокойство. Она хотела ответить ему, что всё в порядке и не стоит беспокоиться, но неожиданно земля ушла у неё из-под ног, и Анжела провалилась в темноту. – Ну, и напугали вы меня, – весело сказал молодой человек, протягивая ей чашку с горячим кофе. – Сколько вы простояли на этом мосту? Ведь так и до смерти замёрзнуть можно. Анжела попыталась сесть и обнаружила, что лежит на диване, укрытая до подбородка пушистым пледом. Поставив чашку на угол низкого журнального столика, она потянулась, с наслаждением расправив крылья, и тут же испуганно посмотрела на сидящего рядом молодого человека. – Меня зовут Дмитрий, – сказал тот, словно ничего не заметил, – а вас? – Анжела, – ответила девушка, осторожно вставая с кровати и делая несколько неуверенных шагов по комнате. Ее кардиган был аккуратно сложен на кресле. Анжела подумала, что Дмитрий уже успел увидеть крылья, когда пытался привести её в чувство, потому-то они и не вызвали у него удивления. Неловко повернувшись, она кончиком крыла смахнула с низенького журнального столика чашку кофе, который тут же расползся безобразным пятном по белоснежному ковру. Прижав ладонь ко рту, Анжела в ужасе посмотрела на Дмитрия. Макс щелчком отправил в форточку недокуренную сигарету и повернулся к Анжеле. Спокойно наблюдая за её безуспешными попытками спасти безнадёжно испорченный ковер, на котором расплылось безобразное коричневое пятно, он ласково сказал: – Золотце, почему бы тебе не избавиться от этих чёртовых крыльев? – Анжела застыла с тряпкой в руках, непонимающе глядя на мужа, а тот невозмутимо продолжал: – Я уже давно обдумываю эту мысль, милая. Согласись, без крыльев тебе самой будет намного удобнее! Ты сможешь, наконец, забыть про эти несуразные кардиганы, которые уродуют твою прелестную фигуру. Ты будешь чувствовать себя свободно и уверенно, особенно ночью. Я ведь вижу, как они мешают тебе! Анжела по-прежнему стояла на коленях с тряпкой в руках. Её крылья испуганно поникли, а в памяти всплыла встреча со Златой и их короткий разговор на уютной маленькой кухне старой многоэтажки. Злата тоже была ангелом. Как и Анжела, она в своё время покинула небеса, потому что хотела найти своё счастье среди людей. Оказавшись впервые в городе, Анжела первым делом кинулась искать подругу. Густонаселённый спальный район и ряды одинаковых многоэтажных домов с непривычки испугали девушку, но она всё же сумела справиться с собой. В конце концов, ей тоже предстояло здесь жить, ведь она сама этого хотела. Злата открыла дверь, кутаясь в лёгкий шёлковый халат. Её вьющиеся золотистые волосы небрежно рассыпались по плечам, а в глазах плясали отсветы внутреннего пламени, которого Анжела не замечала в ней раньше. – Ой, привет! – Злата была явно рада видеть подругу. – Проходи, давно тебя не видела! Как дела? – Всё хорошо, – ответила Анжела, пытаясь заглянуть Злате за спину. Лёгкий шёлковый халат вряд ли мог скрыть роскошные крылья ангела, и Анжела не могла понять, почему не видит их. – Не ищи, – махнула рукой Злата, проследив за взглядом подруги, – их нет. – Как нет? – оторопело выдохнула Анжела. Злата молча повернулась к ней спиной и приспустила халат с плеч. Между лопаток двумя тоненькими ниточками темнели едва заметные шрамы. – Но… как?! – в отчаянии вскрикнула Анжела, хватая подругу за руку. – Скажи, кто это сделал?! Ведь ты так гордилась своими крыльями! – Успокойся, всё в порядке, – Злата обняла девушку и увлекла её на кухню. – Устроившись на высоком табурете, она принялась разливать чай, объясняя: – Избавиться от крыльев мне предложил мой муж. Ой, ты же не знаешь! Я не так давно вышла замуж, и сейчас мы ждём ребенка, – она ласково погладила свой едва заметно округлившийся животик. – Но зачем? – Анжела по-прежнему не понимала. – Зачем нужно было избавляться от крыльев? Разве они могли как-то помешать рождению ребёнка? 50

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год – Они доставляли нам обоим определённые неудобства, – пожала плечами Злата, – вот муж и предложил от них избавиться. Людям довольно сложно уживаться с ангелами, ты же знаешь, а я слишком люблю своего мужа, поэтому согласилась. – Я бы никому не позволила сотворить такое со мной, – прошептала Анжела. – Это ужасно! Ты же больше не сможешь летать. Не представляю, как можно жить без неба! – Я теперь летаю по-другому, – заговорщицки подмигнула Злата подруге и смущённо хихикнула, снова погладив живот, – правда о том, как это происходит, лишний раз лучше не болтать ни людям, ни ангелам. – Я не понимаю, – обескураженно сказала Анжела, которая была на несколько лет младше подруги, да и на землю спустилась совсем недавно. – Поймёшь, когда придёт время, – таинственно пообещала Злата. – В сущности, теперь, когда у меня есть муж и скоро будет ребёнок, крылья мне больше не нужны. Согласись, это справедливая плата за счастье. – Мне так не кажется, – тихо вздохнула Анжела. – Подожди, – улыбнулась Злата, – вот влюбишься, тогда и поговорим. Не ты первая, не ты последняя! – она поднялась из-за стола и извиняющимся тоном сказала: – Прости, скоро муж вернётся. Я бы с удовольствием поболтала с тобой подольше, но у нас были большие планы на этот вечер. Макс выжидающе смотрел на неё, раскуривая новую сигарету. Анжела закашлялась, и, стараясь избавиться от болезненных воспоминаний, тряхнула головой. – Ну, так что? – поторопил её муж. – Я знаю одного хорошего врача. Он всё сделает так, что ты даже понять ничего не успеешь. Если хочешь, я позвоню ему прямо сейчас и договорюсь на завтра, чтобы ты к нему подъехала, – и он потянулся к телефону. – Не надо, – сдавленно ответила Анжела, – я не хочу ехать! – Ладно, – покладисто согласился Максим, – давай отложим до выходных, тогда я смогу сам тебя отвезти. – Ты не понял, – Анжела поднялась, наконец, с колен и аккуратно положила тряпку на край журнального столика. – Я вообще не хочу. Ни завтра, ни в выходные. Я не собираюсь избавляться от своих крыльев! Не отнимай у меня небо! – Ты сама не понимаешь, – вздохнул Макс, пытаясь обнять Анжелу за плечи, но та отстранилась, – чего ты лишаешь себя, цепляясь за эти чёртовы крылья! Разве ты не любишь меня? Позволь мне сделать тебя счастливой! Через несколько дней он вернулся к этому разговору, а потом возвращался к нему снова и снова, продолжая настаивать на том, чтобы избавить её от крыльев, наличие которых, как он считал, отравляло им семейную жизнь. В итоге Анжела не выдержала, и они развелись. – Я давно собирался выбросить этот ковёр, – задумчиво сказал Дмитрий, ставя обратно на стол пустую чашку, – с ним слишком много мороки. Вот и повод нашёлся… эй! Только не вздумай снова падать в обморок! – он встревоженно вскочил, чтобы поддержать Анжелу, у которой опять закружилась голова. – Всё в порядке, – собравшись с силами, та с трудом улыбнулась в ответ, – просто я беременна. Мишка родился как две капли воды похожим на Дмитрия, а ещё через три года у них с Анжелой родилась дочка Светлина. Тёплым осенним вечером Дмитрий стоял на безлюдном мосту и, запрокинув голову, смотрел, как высоко в небе парит большая белая птица. Вот она сделала широкий круг над его головой и начала медленно опускаться, а ещё через несколько минут раскрасневшийся на ветру Мишка бросился в объятия отца, задыхаясь от восторга. – Ему нравится летать, – сказала Анжела, доверчиво прижимаясь к плечу мужа, – не знаю, правда, правильно ли я поступаю. У него же нет крыльев, как он будет обходиться без неба, когда вырастет? – В крайнем случае, станет лётчиком, – улыбнулся Дмитрий и грустно добавил: – Если бы я в своё время пошёл в лётное училище, как мечтал в детстве, то мог бы летать вместе с тобой, а теперь уже поздно. – Ты и так летаешь со мной почти каждую ночь, – покраснев, сказала Анжела. – Теперь я понимаю, что хотела сказать мне Злата. Наверное, влюблённому человеку действительно не нужны крылья, – она помолчала и тихо закончила: – Но знаешь, я все-таки рада, что они у меня есть. – Не бойся, мне они не мешают, – Дмитрий успокаивающе обнял жену, а потом наклонился и вынул из коляски безмятежно посапывающую Светлину. Аккуратно пригладив пёрышки на маленьких белых крыльях, он сказал: – Я знаю, малышка, ты ещё слишком мала, чтобы думать о будущем, но мне уже сейчас хочется, чтобы ты знала: если любовь калечит, то это не любовь. Ни один мужчина не имеет права на то, чтобы отнять у тебя крылья! Ни один мужчина не имеет права на то, чтобы отнять у тебя небо! Надеюсь, что ты будешь так же категорична в данном вопросе, как и твоя мама, когда вырастешь. Анжела счастливо рассмеялась и, расправив крылья, осторожно обняла детей и мужа, загородив их от холодных порывов ветра, дувшего с реки. 51

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Алексей ЯШИН г. Тула Яшин Алексей Афанасьевич – главный редактор ордена Г. Р. Державина Всероссийского литературно-художественного и публицистического журнала «Приокские зори», член Союза писателей СССР, Союза писателей России и Белорусского литсоюза «Полоцкая ветвь», член Правления Академии российской литературы. Доктор технических наук, доктор биологических наук, профессор Тульского государственного университета. Автор многих книг и художественных публикаций в литературных изданиях СССР и России, в частности, в журналах «Уральский следопыт» (Свердловск — Екатеринбург), «Московский Парнас», «Истоки» (Красноярск), «Ясная Поляна» (Тула), «Подъём» (Воронеж), «Приокские зори», «Голос эпохи» (Москва) и др. П е р в ы й п ос л е б оц м а н а Рассказ Большой противолодочный корабль «Адмирал Гремихин»* уже вторую неделю нёс дежурную вахту в Северной Атлантике, выслеживая и сопровождая американские стратегические и ударные атомные подводные лодки. На дворе стояла ещё холодная в этих широтах первая половина мая-месяца, но солнце уже не заходило за небосвод. Довольно занимательное зрелище: огромный крейсерский корабль казался в шесть утра абсолютно безлюдным: ни одного признака жизни на палубах. Тем не менее корабль, с виду безлюдный, мчался по курсу норд-ост со скоростью пассажирского поезда. Во всех внутренних отсеках чётко несли службу матросы, старшины и офицеры дежурной команды, каждый в своей боевой части согласно корабельному расписанию. Гидроакустики прильнули к экранам своих аппаратов. В полной боевой готовности находились торпедисты у атомных и обычных торпед, а также ракетчики у стеллажей с подводными крылатыми ракетами. В кормовом отсеке несли вахту «бомбисты», расположившись вдоль транспортёров с бочками глубинных бомб. В своих рубках на дежурстве находились боевые части всей той «арматуры», что был обвешан корабль для надводного боя с кораблями противника и его же авиацией – всевозможными типами ракет, пушек и систем залпового огня. Со стороны для незнающих людей корабль смотрелся как огромная муха, а точнее – пчела, собравшая полный взяток и возвращающаяся в улей, вся обсыпанная чем угодно. Тем не менее, каждый винт или болт исполнял на корабле свою самую важную для него роль. Вот и появились первые жители корабля. На палубу поднялся из капитанской рубки командир корабля, капитан второго ранга, проще говоря по-флотски, кавторанг, моложавый сорокалетний Евтеев Вадим Сергеевич. Тотчас же строевым шагом со стороны рубки полубака к нему подошёл, отдавая на ходу честь, боцман корабля, или, иначе говоря, главный корабельный старшина Анисимов, в разговорном корабельном языке Анисимыч. Но командир, ввиду безлюдства палубы и давних служебно-приятельских отношений с боцманом, махнул ему рукой: дескать, не козыряй. Командир непонятно виноватым голосом сказал боцману: – Понимаешь, Анисимыч, позволил себе сегодня минуток пятьсот поспать. Устал очень за двое предыдущих суток. Так что старпом за меня отдувался. А ты чего не спишь, тебе по регламенту положено? – Так ведь, товарищ командир, хозяйство-то какое огромное, – и боцман правой рукой обвёл всю палубу, боевые рубки и зачехлённое оружие надводной части. – Дозвольте полюбопытствовать, товарищ командир, что это мы так рано на свою базу идём? Нам ведь ещё неделю дежурить? И хотя боцману не полагалось знать боевых задач корабля, командир всё же охотно рассказал: – Понимаешь, Анисимыч, мы сейчас идём на хвосте «двойного доллара». Боцман понимающе кивнул. «Двойным долларом» называли в советском флоте атомную стратегическую подводную лодку «Джордж Вашингтон», портрет которого красуется на однодолларовой купюре. Если в советском флоте подлодки не имели именных названий, а назывались по трёхзначному номеру проекта, то у американцев лодки все с фамильными названиями. Причем они именовались так: лодка такая-то типа такой-то, причём в качестве типа такой-то указывалась подлодка, первая в данной серии. Причём «долларов» было изготовлено пять штук, а «двойной доллар» открывал эту серию, поэтому именовалась подлодка «Джордж Вашингтон» типа «Джордж Вашингтон». Вот отсюда и название «двойной доллар». До побудки отдыхающего экипажа корабля оставалось ещё полчаса. Командир посмотрел на часы – подарок командующего флотом и, чем-то обеспокоившись, поинтересовался: – А где наш Фёдор? Как он сегодня поработал? Услышав своё имя, из-за первой рубки вышел кот Фёдор: огромный, рысьей раскраски, он почтительно подошёл к командиру и боцману и присел строго по ранжиру справа от боцмана. Он чётко различал своих командиров. Хотя командир и боцман были одеты в одинаковые демисезонные офицерские шинели, на головах имели такие же одинаковые фуражки, оба были в усах, но Федор их хорошо отличал: командир помоложе, постройнее, а боцман — как сундук. К тому же у боцмана на * Название вымышленное. Им мог быть любой из кораблей этого класса. А их числилось в реестре Северного флота на момент описываемых событий, то есть начала 1980-х годов, пять единиц.— Прим. авт. 52

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год погонах было три звезды старшего мичмана, но маленькие и в один ряд, а у командира всего две, зато большие и поперёк погон. Боцман Анисимов похвалил кота Фёдора, как своего непосредственного подчинённого: – Товарищ командир, Фёдор-то сегодня отличился: задавил сразу шесть крыс! Я видел, как наш кот их всех выложил у борта полубака, а потом сбросил их лапами в море. – А кто же его научил так, а, Анисимыч? – Да это, товарищ командир, я его за два года так выштудировал. Помните, в прошлом году, когда метровый снег выпал на палубу? Так он, кошачья душа, через снег повыбрасывал крыс за борт! Как генерал Барбакадзе. Здесь оба рассмеялись, вспомнив анекдот, рассказанный три года назад только что прибывшим на корабль ещё молодым лейтенантом Шалвой Барбакадзе. Когда лейтенант Барбакадзе прибыл на корабль, тот стоял на рейде в Североморске. Именно поэтому командир разрешил «прописку» нового офицера в кают-компании. Шалва расстарался: выставил на стол несколько бутылок коньяка и водки, а кок Афромеич приготовил соответствующую закуску. Выпили, познакомились с новым членом экипажа, а потом перешли, как и принято во флоте, к анекдотам. Барбакадзе порозовел и сказал: – А вы знаете, товарищи офицеры, у меня очень неудобная для Грузии фамилия. – Почему? – заинтересовались офицеры. – А потому, – ответил лейтенант, – что у нас в Грузии после войны появился анекдотический персонаж – комдив генерал Барбакадзе. И возникло много анекдотов о нём. Персонаж этот, конечно, вымышленный, все анекдоты рассказываются якобы от его лица: хвастун, гуляка, любитель застолья и женщин. Вот для примера один анекдот. Генерал Барбакадзе рассказывает: – В феврале сорок третьего года на всём советско-германском фронте выпал трёхметровый снег. Все боевые действия приостановились. Самолеты не летают, танки не идут, пехота не воюет. Я тоже отдыхаю в своём дивизионном блиндаже. Справа на генеральское плечо медсестричка голову положила, слева – связисточка. Я играю на гитаре, пою романсы. На столе генеральский грузинский коньяк и хорошо приготовленная селёдочка. Вдруг – звонок телефона. Я подхожу. Беру трубку и слышу голос: «С вами говорит Поскрёбышев, секретарь товарища Сталина. Сейчас с Вами будет говорить сам товарищ Сталин». Я мигом выгоняю девок в предбанник блиндажа. Становлюсь по стойке «смирно» и, с волнением в голосе, говорю: «Слушаю Вас, товарищ Сталин». И в ответ: «Товарищ Барбакадзе! На вас одна надежда. Надо срочно из первых уст узнать планы немецкого командования на весенне-летнюю кампанию этого года. Об исполнении – доложить». – И Сталин положил трубку. Я за руку втаскиваю из предбанника связисточку и сажаю за телефон: вызывать моих молодцов- разведчиков. Через десять минут являются и они, все в снегу. Объясняю задачу, а они говорят: «Товарищ генерал! Как же мы пойдём, если всё кругом покрыто снегом?» А я им говорю: «Вы только ордена умеете получать и водку пить! Идите... Сам в разведку пойду». Надел я ватные шаровары, валенки, полушубок и шапку. Взял компас, чтобы не ошибиться, где запад, вышел из блиндажа и, как крот, двинулся под снегом, разметая его руками. Сутки ползу, двое, потом счёт времени потерял. Ну, думаю, замёрзну, но приказ товарища Сталина выполню. И вдруг, смотрю – крышка люка. А из-за края крышки виден свет и слышна немецкая речь. Осторожно отодвигаю крышку – ба! Оказывается, дополз до бункера Гитлера. И действительно – в комнате огромный стол, на нем карта Восточного фронта. По одну сторону стола стоит по стойке «смирно» весь немецкий генштаб. Тут же Гиммлер, Геринг, Геббельс... На другой стороне стола ходит Гитлер с остро отточенным красным карандашом. Подходит к нижнему краю карты, спрашивает: «А кто нам противостоит на южном фланге фронта?» Генерал Гальдер, начальник генштаба, с волнением в голосе отвечает: «Маршал Рокоссовский, мой фюрер». Гитлер говорит: «Да, это серьёзный противник. Перебросить туда пять пехотных дивизий, две танковых и усилить авиацию». Гитлер переходит к верхнему краю карты, спрашивает: «А кто у нас на северном фланге?» Гальдер с видимым волнением отвечает: «Маршал Жуков, мой фюрер». Гитлер говорил: «Да-а, это еще более серьезный противник. Перебросить туда две пехотные армии, одну танковую, четыреста «юнкерсов» и полсотни «мессершмитов». Гитлер ходит вдоль карты, делает пометки, задает вопросы. Затем доходит до центрального фланга и спрашивает Гальдера: «А кто нам противостоит около деревни Хрипуновки?» Гальдер плачущим голосом отвечает: «А здесь с дивизией стоит генерал Барбакадзе». Гитлер в ярости ломает свой красный карандаш, садится на стул, обхватывает голову ладонями рук и пять минут молчит. Затем встаёт с бледным лицом, с чёлкой, упавшей на нос, и мёртвым голосом произносит: «Всё, проиграли войну». ...Также и кот Фёдор проползал к борту корабля через метровый слой снега, каждый раз неся в зубах по огромной корабельной крысе. Наступило время побудки отдыхающей команды экипажа. Боцман взял в руки свой знаменитый серебряный свисток с надписью «Броненосецъ Петропавловскъ» и искусно проиграл мелодию побудки. Кот Фёдор, которому не нравился стук о палубу сотен матросских башмаков, тут же пулей помчался в сторону люка в камбуз, где располагался его дневной коврик. Кок Афромеич уже загодя поставил у коврика миску со вчерашней отварной треской. Кот Фёдор съел два, три куска, свернулся 53

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год клубком на коврике и мирно заснул после ночных трудов. С дежурными по камбузу кок Афромеич был занят приготовлением завтрака для обоих команд корабля, но успел одобрительно взглянуть на Фёдора и улыбнуться. Кому, как не ему, ответственному за продуктовую часть корабля, были известны каверзы корабельных крыс. Их не брали никакие яды и отравы. Хитрые и умные животные могли сожрать всё, что угодно. Особенно страдала от крыс разветвлённая корабельная кабельная сеть. Как изощрённо и досконально не досматривали всё многочисленное оборудование, все продукты, которые поступали на корабль, но никто и никогда так и не мог догадаться, каким же образом эти серые бестии проникали в трюм. Боцман Анисимов гордился, что два года назад принёс в кармане своей шинели маленького котёнка из знаменитого семейства особых кошек-крысоловок, которых разводили специально для кораблей в посёлке, или, по-местному, становище Верхняя Ваенга, что на окраине Североморска. Как говорят старожилы, эта порода была завезена сюда из архангельских Соломбал ещё век назад, когда здесь появились пароходные компании и военные корабли флотилии Ледовитого океана. Поэтому все боцманы кораблей и судов брали котят отсюда за умеренную плату – ящик мойвы. С тех пор котов ставили на довольствие, которое те честно отрабатывали. Коту же Фёдору на его коврике снились сладкие сны. Как под вечер, перед ужином и дежурством в трюме, когда корабль вернётся на базу в Североморск, боцман Анисимыч пошлёт его с матросом-порученцем на шлюпке в родную деревню, где кот Фёдор будет неделю отдыхать. Боцману же во время стоянки на рейде не раз вспомнится рысьей раскраски кот Фёдор. Стоя у борта с папиросой в руке, боцман будет напевать старую матросскую песенку: В кейптаунском порту с какао на борту «Жаннетта» поправляла такелаж. Но прежде чем идти в далёкие пути, На берег был отпущен экипаж... Евгений АСТАШКИН г. Омск Асташкин Евгений Иванович родился в 1955 году в г. Уральск. Окончил факультет журналистики Алма-Атинского государственного университета имени С. М. Кирова. Работал ответственным секретарём районных газет «Целинное знамя» и «Колос», зам. редактора газеты «Омский моторостроитель» завода им. П. И. Баранова. В настоящее время является зам. главного редактора альманаха «Тарские ворота». Публиковался в краевых газетах, в еженедельнике «Литературная Россия», в журналах «Нива» (Целиноград), «Складчина» (Омск), «Литературный Омск», «Преодоление» (Омск), «Иртышъ–Омь» (Омск), «День и ночь» (Красноярск), в альманахах «Истоки» (Москва), «Голоса Сибири» (Кемерово), «Тарские ворота» (Омск), в коллективных сборниках. Член Союза российских писателей. Автор 15 книг стихов и прозы. Терентий Рассказ Не в натуре деда Терентия сидеть без дела. Он постоянно чем-нибудь занят. Даже когда ничего не делает. Выйдет, задумавшись, во двор, постоит немного; потом подойдёт к забору, поправит наклонившийся столбик. Поднимет с земли половинку кирпича, отнесёт в укромное место – когда- нибудь пригодится. Даже на лавочке за разговорами Терентий зачастую выстругивает потихоньку ручку для стамески или иную какую мелочь. Терентий уже разменял девятый десяток, но сила в руках ещё играет. Троим своим сыновьям он помог отстроить собственные хоромы. С четвёртым, самым младшим сыном Федькой он жил в одном доме. Не разрешил ему отделяться, когда тот женился. Надеялся передать ему все секреты столярного дела. А мастер Терентий первостатейный – одно слово краснодеревщик. Во многих домах Атбасара стоят вещи, сработанные его руками: комоды, столики, стулья. Проходя с Федькой, как он до сих пор его называет, по городу, Терентий обычно не удерживается, чтобы не сказать: – Мои наличники на этих окнах. А вон, видишь, крыльцо у того углового дома? Тоже моя работа... Фёдор вплоть до своего тридцатилетия помогал отцу в его столярных делах. Уроки Терентия не прошли для него даром. А обучал он круто. Раз заставил Федьку самостоятельно сделать десять оконных рам. Предупредил: – Не шибко торопись. Делай по размерам, а не на глазок. Два выходных дня Фёдор не разгибал спины в домашней мастерской, оборудованной в просторной пристройке, куда вела дверь прямо из дома. Рамы получились ровненькие как на подбор. Фёдор ожидал, что хоть одно скупое слово похвалы нечаянно соскользнёт с губ привередливого Терентия. Явился Терентий принимать работу, видно, специально хотел проверить сына, на что он способен. Поставил первую раму на верстак, осмотрел с профессиональным прищуром. Попробовал раму ручищами наперекос – планки чуть-чуть шатались. Хрястнул раму об пол – развалилась она. Федька едва не заплакал от обиды, но переборол себя: знал, что это не поможет. Взял Терентий вторую раму и тоже через минуту разбил её, отпнув сапогами обломки в сторону. Из десятка рам пощадил лишь две: – Вот эти годятся, не зря тебя учил... 54

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год – Да ведь остальные были не хуже серийных! – не выдержал Фёдор. – Знаю, что не хуже, – согласился мастер. – Только ты не порть мою марку... Терентий взял новый брусок, нанёс размеры. – Вот, смотри!.. Он вырезал лучковой пилой пазы. Провёл рейсмусом вдоль бруска черту. Сделал фальцгеблем выемку под стекло. Постучал немного стамеской и бросил готовую деталь в угол. Принялся за новый брус. Через какое-то время весь угол мастерской был завален деталями. Федька засомневался: – Да ведь они не сойдутся. Надо к одной раме подгонять... – А ты попробуй. Ну-ка, собери раму!.. Федька собрал одну раму и удивился, насколько плотно подошли все детали друг к дружке, не то, что у него – даже не перекосишь, сколь ни нажимай. Терентий довольно усмехнулся, разговорился: – Помню, где-то в тридцатом году пришёл ко мне бывший поп. Говорит, возьми подручным в мастерскую. Я ему: а что ты умеешь делать? Да всё, говорит. Я ему даю заготовку: сделай-ка мне линейку! Он ещё удивился: экое плёвое дело. Через день приносит готовую линейку. Я положил её на доску, провёл карандашом линию. Перевернул линейку другой стороной и рядом провёл другую линию. Они не совпали. Отдал попу его «изделие» и говорю: «Иди!..» Так бы и пошёл Фёдор по стопам отца, но внезапно его потянуло к железкам. Через дорогу от их дома находился ремзавод, куда после сезона пригоняли трактора или комбайны. Запах мазута был для Фёдора словно эликсир, и он устроился работать на завод. После этого Терентий надулся. Два дня не разговаривал ни с кем из домашних, даже со своей женой Анисьей, которая была второй по счёту и младше его на пятнадцать лет. Но обиду свою не высказал, в себе схоронил. На эмоции он был особенно скуп. Жизнь научила Терентия изворотливости, у него был особый нюх на опасность. В те далёкие годы это зачастую было вопросом жизни и смерти. Лишь недавно Фёдор узнал, что бревенчатое добротное здание военкомата в тридцатые годы было домом и мастерской Терентия. Он это очень долго скрывал – в его плоть вошло то, что когда-то за одно неосторожное словечко, за малейший проступок, даже просто за неудачную фамилию могли запросто угробить. Такое было страшное время. У Терентия были наёмные работники в мастерской, обычные подмастерья. Стороной ему удалось узнать, что его собираются раскулачивать, а что это такое, он ведал не понаслышке. Людей в одночасье лишали не только всего нажитого, но ещё и ссылали в дикие места на верную погибель. Ночью Терентий погрузил на подводу всю свою ребятню и махнул в степи к кочевникам-казахам, чтобы его вообще не могли найти. Когда лихолетье прошло, он вернулся в Атбасар. Построил новый дом, а о старом долгие годы даже боялся упоминать. Маска непроницаемости стала для Терентия вторым лицом. Фёдор всегда с удивлением припоминал случай, когда он единственный раз заметил следы растерянности на каменном лице Терентия. Дело было так. ...Во дворе залаял Полкан. Терентий (он сидел на веранде за столиком) отложил газету и вопросительно глянул поверх очков на Фёдора, собиравшего снасти к своей обычной воскресной рыбалке. Фёдор выглянул на улицу. – Тебя спрашивают. – Когда уж, наконец, оставят меня в покое, – заворчал Терентий, впрочем, с лукавинкой. – Сколько раз отказывал, нет, по старой памяти всё идут и идут со своими заказами... На веранду зашёл старик неопределённого возраста, одет он был в дублёнку, несмотря на то, что на дворе стояло бабье лето, и пчёлки в саду брали последние взятки у пожухлых цветов. – Добрый день! Это вы будете Терентий Санин?.. – День добрый! Если насчёт заказов, то я их давно не принимаю. Не те уже годы. – Терентий решил не затягивать ненужного разговора. Незнакомец, взглянув на висящие по стенам полочки с плотницким инструментом, понял, к чему таков ответ, и сказал: – Я не за этим приехал с Камчатки. Я – Дмитрий Санин. Говорит вам это о чём-то?.. Вот тут-то Терентий чуть не выронил из рук снятые очки. Он, не моргая, смотрел своими выцветшими глазами на неожиданного гостя, а тот, не дождавшись ответа, стал говорить более подробно: – В Атбасаре я жил в детстве, примерно до десятилетнего возраста. Отца звали Гаврила. Помню, у меня был старший брат, звали его Терентий. Я приехал с Камчатки уточнить свой возраст и заодно поискать родных, может, кто найдётся. В паспортном столе мне дали ваше имя. Вот я и пришёл сюда... – Я действительно тоже Гаврилович, – недоверчиво произнёс Терентий. – И у меня был брат Дима. Но он утонул в Иртыше ещё в гражданскую, когда белые отступали. Его мать, а она мне мачехой приходилась, написала, мол, Дима утонул при переправе... Фёдор, забыв про свои снасти, ловил каждое слово гостя. Вот это да! Явился с улицы человек и называет Терентия своим братом. По рассказам отца он помнил, что Мария, мачеха Терентия, во время интервенции сошлась с белым офицером, который жил у неё на квартире. Её муж Гаврила в это время служил в Красной Армии. Когда белые отступали, вместе с ними подалась в бега и Мария. Она боялась расплаты. Спустя несколько лет она прислала письмо из какого-то далёкого сибирского села. О себе ничего не сообщила, лишь про Диму написала, что утонул при переправе через Иртыш. Наконец, Фёдор догадался поставить гостю табурет. Анисья выглянула в веранду и застыла в дверях, женским чутьём угадав, что разговор идёт о чём-то далеко не второстепенном. Незнакомец опустился на табурет. Видно, ему были в новость слова Терентия. Некоторое время он не мог прийти в себя. Пожевал губами, стал рассуждать: – Не помню никакой переправы. Помню только, что мать оставила меня в Семипалатинском детдоме. Обещала позже забрать, но больше я её не видел. А в детдоме мою фамилию переврали, 55

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год записали неправильно: Санкин. Теперь вот хочу и фамилию выправить, если найдутся в архивах какие документы... Фёдор заметил, что Терентий и верит, и не верит словам пришельца. Вглядывается в лицо человека, называющего его своим братом, и, видимо, не находит в нём каких-либо родственных чёрточек. И действительно, незнакомец чернявый, а Терентий – русый. Наконец, Терентий оглянулся и скомандовал Анисе: – Мать, собирай на стол!.. Через четверть часа вся семья сидела за самоваром в зале. Анисья расспрашивала гостя о камчатском житье. Терентий настоял, чтобы Дмитрий не возвращался в гостиницу, чемодан заберут оттуда завтра. Пусть здесь останавливается, места много. Дмитрий только попросил никому не говорить, что он с Камчатки, люди разные, ещё подумают, что у него куча денег. Под вечер Анисья, столкнувшись в дверях с Фёдором, шепнула ему: – Ты всё-таки посматривай за ним. Шут его знает, что у него на уме. Может, проходимец какой. Ишь, говорит, чтобы никому про Камчатку не сказывали... Фёдор покачал головой: – Не похож он на проходимца... А гость, видимо, чувствовал некоторое смятение домашних. Тон его рассказов стал каким-то извиняющимся: – Во время войны я работал на лесосеке. Потом обосновался на Камчатке. Каждый год собирался съездить на родину, а сподобился только на пенсии... На следующий день Терентий с Дмитрием отправились в архив. Пошёл с ними и Фёдор, какая теперь рыбалка, к чёрту! Тут вон какие дела, даже во сне не приснится. Фёдор сразу заметил, что Терентий выбрал не самый короткий путь, а просто так он ничего не будет делать, он всегда себе на уме. И тут до Фёдора дошло: они же будут проходить мимо военкомата. Терентия на мякине не проведёшь, хочет испытать приезжего. Хоть и было ему тогда десять лет, дом-то свой должен помнить. Дом добротный, его и не надо было перестраивать, лишь вывеску прикрепили к стене, да забор меняли несколько раз. Вот и военкомат по левую руку. Терентий молчит, хитёр. А сам посматривает на спутника. Фёдор видит: Дмитрий сбился с шага, приостановился. – Постой, постой!.. Жадно оглядел бревенчатое здание: – Вот он, мой дом!.. Терентий прослезился, обнял Дмитрия: – Прости, брат, не признал ведь я тебя сначала... Артур ГРЮНЕР г. Кёльн, Германия Артур Рейнгольдович Грюнер родился в Донецкой области Украины в немецкой семье, которая с началом Великой Отечественной войны была эвакуирована в Восточный Казахстан. Здесь он окончил школу и после отмены спецпоселения получил возможность поступления в вуз. После окончания медицинского института работал врачом на Урале, пройдя путь от рядового хирурга до руководителя хирургической клиники. Выйдя на пенсию и переехав на жительство в Германию, опубликовал книгу и ряд очерков и рассказов. Дипломант (2 место) Международного литературного конкурса, посвящённого 100-летию со дня рождения Константина Симонова и 70- летию Великой Победы, член Литобъединения российских немцев в Германии. П ов е с т и п е р в о й л ю б в и Истории из жизни Из этой книги, представляющую собой своеобразную энциклопедию жизни немецкой диаспоры вначале в царской России, затем в СССР и снова в России, повествующей о радостных и трагических событиях в судьбе народа, автор выделил три новеллы, отмеченные тем, что в серую повседневность яркими вкраплениями вошли события, расцвеченные особыми душевными качествами и красками – чувством первой любви. По повести «Слепой мальчик» читатель знает семью российской немки Амильды, переселённой с началом войны из Украины в горный и лесистый Восточный Казахстан, по природным условиям – настоящее преддверие Сибири. После того, как семье было разрешено перебраться с лесоповала в сравнительно большое русское село со школой-десятилеткой и мать вместо работ по выгрузке леса из воды получила чистую работу преподавательницы швейного дела для старших воспитанниц детского дома, да к тому же семья смогла купить избушку, хотя и вросшую по окна в землю, но зато с огородом и сараем для коровы, которую тоже вскоре удалось приобрести, то семье, в которой четырнадцатилетний старший брат уже тоже работал, жизнь стала вполне сносной. Доверие матери к нам, детям, было, казалось бы, безграничным. Нет, оно не было слепым и попустительным, оно было основано на вере в то, что дети, выросшие в постоянной нужде и видевшие каждодневные усилия матери по поддержанию семьи на плаву, воспитанные не нравоучениями, но собственным примером по преодолению ежедневных трудностей, выросли, или растут, не эгоистами, не завистниками, а дружными членами семьи. О том, что наш старший брат постоянно заботился о младших, сейчас приходят на память много житейских эпизодов. Это, например, последний кусочек сахара там, на лесоповале, сохранённый им для маленького, подвешенный на нитке к потолку и преподнесённый ему как «дар с неба, если хорошо попросить Господа Бога». 56

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Трудно сказать, поверил ли наш младший братик, которому в то время было четыре года, что именно Господь Бог послал ему этот кусочек сахара, но мы замечали, что все дни до получения матерью следующего пайка, когда чай не был сладким, он всё же украдкой посматривал на потолок. Представляется также, что мама могла бы нас с маленьким примерно наказать, когда мы с ним как-то незаметно ополовинили банку с мёдом, которую мать, по-видимому, получила от кого-то за шитьё. Но когда мы признались ей в содеянном, она не только не ругала нас, но сказала: «Надеюсь, вы от такого переедания сладкого не заболеете, а если так, то хорошо уже то, что вы хоть раз в жизни наелись этим лакомством досыта». И предупредила нас, чтобы мы два дня не выходили на улицу без рубашек, а то «от солнца мёд выплавится на животиках». Похоже, что наш теперь уже пятилетний малыш, снова поверил серьёзно сказанным словам матери и с опаской поглаживал живот под рубашонкой. А мать, хотя и хотела приберечь лакомство для праздничного дня, нашу провинность превратила в шутку, показатель её извечной доброты. А однажды мне, Альберту, среднему из братьев, удалось убедиться в безграничной вере матери в нас, трёх подростках, в то время обычных деревенских мальчишках. Шёл четвёртый послевоенный год. Прибежав с улицы домой, я остановился в сенях, так как услышал разговор матери с неизвестной посетительницей. Привыкший к тому, что к матери приходили женщины-заказчицы, которые вынуждены были раздеваться для примерки, хотел немедленно повернуть обратно, но услышал, что разговор идёт о другом. После нескольких фраз понял, что речь идёт о декаднике, который проводит в нашем селе районный врач- венеролог по выявлению вензаболеваний. Голос девушки принадлежал медсестре, ходившей по домам и приглашавшей всех жителей на специальное обследование. Девушка убеждала в чём-то мать, а мать с её доводами не соглашалась. «Мне это не нужно, – говорила мать, – я уже десять лет живу без мужа и поэтому не нуждаюсь ни в каком обследовании, и мои мальчики тоже в этом не нуждаются». «Что же, – говорила девушка, – вы хотите сказать, что ваши сыновья не ходят вечерами на улицу и не встречаются там со своими друзьями, в том числе и с девушками?» «Да, они ходят вечерами на улицу и встречаются со сверстниками, но не так, как вы себе это представляете», – отстаивала свою позицию мать. А когда девушка начала приводить новые доводы, у матери, очевидно, лопнуло терпение, потому что я услышал из её уст такую грубость, которую я от неё никогда не ожидал. «Нет, нет и нет, - говорила мать. – Я знаю, что моим мальчикам это обследование не нужно. Что же вы думаете, если мои ребята выйдут вечером на улицу, то все девушки тут же попадают на спинку и поднимут ноги вверх?» Такого не свойственного матери ужасного выражения я от неё не ожидал и почувствовал, что покраснел до корней волос. Я поспешил скорей удалиться. Никакого обследования нам проходить не пришлось, даже разговора на эту тему в семье не было, но я часто думал о том высоком доверии, которое мама имела к своим сыновьям, со всеми их шалостями и озорством. Хотя надо признать, как положительное явление того времени, что в селе все знали друг друга и моральной распущенности, кажется, не было. Но дети росли и менялось время. В жизнь каждого из нас по мере взросления врывалось новое красивое чувство – весна молодости и неистребимое влечение к противоположному полу, чувство под названием первая любовь. Как маленькое зёрнышко степного ковыля, занесённое ветром в микроскопическую щель на асфальте, способно весной поднять и искорёжить дорожное покрытие, так поднимается в душе подростков это чувство первой любви, способное, казалось бы, преодолеть любые преграды. Современная девушка, эта медсестра из районного вендиспансера, очевидно, имела всё-таки больше опыта в круговороте чувств и любовных отношений подростков и молодых людей настоящего времени, чем мама со своими целомудренными представлениями о нравственности поколения людей начала века. Пройдёт ещё четыре года, и это чувство поглотит нашего старшего брата. Потеряв на лесоповале два года школы, он ни за что не захотел садиться в пятый класс вместе с детьми, которых он перерос на целую голову, кроме того, он убедил мать, что должен работать или быть учеником на производстве, чтобы получать какую-никакую зарплату и, главное, хлебные карточки. Матери пришлось уступить. И вот теперь ему уже двадцать, и он, перебрав за последние годы несколько специальностей, которые ему мог предложить местный промкомбинат, от ученика сапожных дел мастера до рабочего кирпичного завода и гончара по изготовлению глиняной посуды, на предприятиях, которые постоянно кончались тем, что ликвидировались ввиду нерентабельности, он второй год работает на вновь созданной фирме, лесозаводе, специализирующемся на продольной распиловке брёвен на брус и доски, а попросту – на пилораме. На пилораме системы «Болиндер». Он рамщик высшего седьмого разряда. Управление пилорамой требует особого чутья в регулировании скорости пиления в зависимости от толщины бревна и плотности древесины, а также сноровки в настройке пил, которые должны быть установлены строго параллельно с помощью специальных брусочков, закладываемых у верхнего и нижнего концов ленточных пил, закрепляемых потом с помощью большого накидного ключа. Вот благодаря тому, что юноша делал эту операцию лучше других рабочих, и у него пилы не заклинивало, он был назначен мастером и ему был доверен заграничный агрегат. Мне было уже четырнадцать, и я на время летних каникул из-за своего значительного роста и веса уже не был принят дядей Семёном в качестве погонщика лошади на выгрузке из воды леса молевого сплава, поэтому подался на лесопилку, рабочим по подкатке брёвен в смене старшего брата. И вот здесь-то и начинаются обещанные читателю истории о первой любви. История первая Комета Бурятии К брату, стоявшему у грохочущей пилорамы, державшему в руках рукоять управления скоростью пиления, подбежала, мне показалось, припорхнула, незнакомая девчушка, к которой он склонился, чтобы слышать её в грохоте лесопилки. Она ему что-то говорила, чего не было слышно нам, рабочим, сидевшим на подкатанных брёвнах и ожидавшим, пока железный монстр расправится с очередным бревном, сунула ему записку в руки и так же внезапно убежала, упорхнула. Видение было изумительно красивым, просто сказочным. Я пытался вспомнить всех девушек обоих наших сёл, Лесной пристани и Малеевки, но ни одной по стройности фигуры, по быстрым движениям и тугой чёрной косе ниже пояса, вспомнить не мог. Лица её я в этот первый раз просто не видел. До обеденного перерыва она прибегала ещё два раза и каждый раз говорила что-то на ухо рамщику, подавала бумажку и быстро исчезала. В одно из следующих появлений, когда она повернулась, чтобы опять упорхнуть, кто-то из рабочих окликнул и что-то спросил у неё. Она легко, словно танцуя в воздухе, перебежала к нам по накатанным брёвнам и, спрыгнув с последнего, села в 57

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год наш круг. При этом подол расклешённой юбки её сшитого по талии платья из плотного, кремового цвета полотна, взлетело так высоко, что оголились крепкие, мускулистые бёдра до самых белых трусиков. Мне, выросшему в исключительно «мальчуковой» семье и никогда не видевшему девочек обнажёнными выше коленок, что-то обожгло ниже пояса, словно тазиком горячей воды в бане. Поглощённый этим новым для меня чувством, я не слышал, о чём говорили с ней мужчины, я был поражён её своеобразной красотой. У неё было правильное овальное лицо, чуть вздёрнутый носик и маленький аккуратный рот, но особенно поразили меня её глаза, тёмно-коричневые и круглые, как у белки. Лишь когда она засмеялась в ответ на что-то сказанное собеседником, её глаза чуть сузились и приобрели характерную для лица монголоидность. Чёрные, как смоль, волосы были гладко зачёсаны назад и сплетены в одну длинную косу. Кроме глаз и улыбки меня поразила вся её фигура, миниатюрная, мускулистая и словно выверенная во всех пропорциях. В этом отношении она напомнила мне фарфоровую балеринку, привезённую ещё из дома, только вместо светлых локонов эта строгая прическа с косой. Когда она снова вспорхнула на накатанные брёвна и запрыгала по ним, у меня это сравнение с предметом прикладного искусства ещё более усилилось, вплоть до чёрных туфелек на низком каблучке с ремешком и пуговкой. Я глядел ей вслед, как она побежала в сторону конторы, по- детски подпрыгивая на каждый второй шаг, на её болтающуюся из стороны в сторону косу и пытался вспомнить, мог ли я видеть её раньше в нашем селе, но ничего подобного на ум не приходило. Поэтому я принялся за своего брата во время обеденного перерыва. Как и другие работники, мы уселись на брёвна, достали каждый свою краюху хлеба и бутылку молока, заткнутую газетной пробкой, и я приступил к нему с расспросами. – Слушай, братик, что это за девушка бегает к тебе? – Из конторы. Приносит распоряжения, что и как пилить. – Что? По десять раз на дню? – Ну, не по десять, может быть два-три раза, – возражал тот, загадочно улыбаясь и запивая свой хлеб хорошим глотком молока. – И... чего ей надо? – Чего ей надо? Хм, трудно сказать, – и он, довольный, осклабился теперь уже всей своей физиономией. – Так скажи мне, кто эта казашка? – обратился я к нему. – Не казашка, а бурятка, вернее, бу-ря-точ-ка, – ответил он. – Не видишь, что ли, как она хороша? – Бурятка? – поразился я. – Откуда? – Как откуда? Кто из нас ходит в школу, ты или я? Кто должен из нас лучше знать арифметику с географией? – Причём здесь арифметика? – Арифметика просто так, к слову, а то, что у нас есть Бурятская Автономная Социалистическая Республика, ты должен знать лучше меня. – Да, знаю я это, но это далеко, за Байкалом. И зовут её конечно, Синильга? – Что? Какая Синильга? – Да так, эпос. – Что ещё за эпос? – Ну, народные легенды, сказания, а один писатель, Шишков, описал этот эпос с красавицей и колдуньей Синильгой, заманивающей молодых парней в болота, в своей книге «Угрюм-река. – Ладно, не морочь мне голову. Её зовут Оюна, что по-русски означает Бирюза, и она родом действительно с Байкала. Ты дядю Арслана, казаха, конюха нашего лесозавода ведь знаешь. Так, вот у него жена бурятка. Она родная тетя этой девушке Оюне. Она сбежала из своего села, как раньше когда-то тётка. Только тётка сбежала по любви к своему Арслану, а Оюна, вопреки любви, потому что её кто-то из своих сильно обидел. После окончания школы взял её силой, чтобы она вышла за него замуж. Такой, мол, у них обычай. А она его не хочет, вот и сбежала сюда. Живёт у тётки уже полгода. – И откуда ты всё это знаешь? – Она рассказывала. – Так вы уже давно встречаетесь? – Почти с самого начала, как она сюда приехала. – Так вот почему ты так поздно приходишь домой после работы, а я-то думал, ты действительно пилы настраиваешь... – Ладно, не груби старшему брату, и пойдём, пора работать. Ещё два месяца, пока длились каникулы, я работал в бригаде брата. Всё это время я мог наблюдать их трогательный, как теперь бы сказали, «служебный роман». Но каникулы кончились, и я снова пошёл в школу. О Синильге, именно так она врезалась мне в память, я на время забыл. Вторгаться в личную жизнь старшего брата в семье было не принято. Но однажды зимой, в праздничный день, я увидел их, гуляющих на улице недалеко от нашего дома. Когда брат часа через два пришёл домой, я не удержался и, улучив момент, когда мы остались вдвоём, сказал ему: – Я видел тебя с Синильгой недалеко от нашего дома и думал, что ты приведёшь её к нам домой, чтобы познакомить с мамой. Или до этого дело ещё не дошло? Брат ожёг меня взглядом и прошипел: – Во-первых, не Синильга, а Оюна, а во-вторых, всё не так просто, как ты себе представляешь. 58

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год – Да ты не сердись, – пытался успокоить я его. – Она мне очень нравится. Такая изумительная восточная красавица с такими круглыми глазами, это просто изумительно. Я уверен, маме она тоже понравилась бы... От кого они у неё, я имею в виду глаза? Но брат был не в духе, и разговор не поддержал. Однако через несколько дней он сам вернулся к начатой теме. – Понимаешь, – говорил он, – она изумительная девушка, и лучшей спутницы жизни, как я её узнал, кажется, не найти, но наши отношения бесперспективны. Она привязана там, а я в силу нашего положения – здесь. Вот тебе и арифметика с географией, – приплёл он понравившуюся ему поговорку. А затем без перехода сказал: – А глаза... Да, глаза. Круглые глаза у неё, как она полагает, от русского прадеда, основателя их рода. Прадед был ещё в царское время служилым конным казаком при крепости. Когда срок его службы закончился, он женился на местной девушке – бурятке, которую выкупил у её клана и склонил к оседлой жизни. Он получил от местной общины в надел несколько гектар земли и на окраине посёлка построил дом, завёл хозяйство и хорошо преуспевал, сеял рожь, овёс и пшеницу, имел лошадей, много овец и коров. Дом и двор построил как настоящую крепость, с забором из стоящих частоколом брёвен. Постепенно и другие отставные русские солдаты стали строить такие же дворы. Как рассказывали ей родители, хозяйство процветало, однако, основатели рода, прадед и прабабушка, умерли ещё до революции. Дед Оюны тоже был зажиточным крестьянином, но после революции был раскулачен. Зная, что его арестуют, он ушёл в тайгу и сгинул. Бабку с шестью детьми Советы не тронули, только отобрали скот, пашни и покосы, оставили только дом, корову и подсобное хозяйство. Позднее в семье стали преобладать бурятские обычаи, хотя уже на основе оседлой жизни, заложенной русским прадедом. У прародителей, как и у деда и бабушки, было много детей. Следующему поколению, то есть её родителям, с детьми не везло, четверо умерли во младенчестве. Выжила она одна. Отец, как она говорит, в ней души не чаял, воспитывал как сына, с юных лет брал её на рыбалку и охоту, ходили даже на медведя. Затем отец воевал, ей одной с матерью приходилось вести всё хозяйство. Отец вернулся после войны и стал работать механизатором, жить стало легче. Она смогла учиться. После выпускного вечера её и подловил тот воздыхатель, после чего она уехала из села. Брат помолчал, прогружённый в свои мысли, а я старался не мешать ему. Мы, как всегда, когда выходили из тесной комнаты подышать свежим воздухом, лежали на сеновале, вдыхали свежий запах сена и неспешно обсуждали наши дела. – Уговаривает меня поехать с ней в их деревню, которая стоит не на озере, а на одной из многочисленных рек, впадающих в Байкал, и они полны рыбы. Всё население – рыбаки и охотники. – Ну, а ты? – не удержался я от вопроса, хотя знал, что он, конечно же, нас одних с матерью не оставит. Брат только посмотрел на меня и улыбнулся, мне показалось, посмотрел покровительственно, как старший и мудрый на младшего и несмышлёного. – Да... просит поехать к ней, – заговорил снова брат. – Отец и мать, говорит, будут рады, если она привезёт им такого зятя, как я. А она, мол, обучит меня и рыбалке, и охоте, да и лесопилка у них такая же есть... Он снова помолчал, потом энергично сел и сказал, как-то решительно и зло: – Ничего не поделаешь, неразрешимая проблема у нас у обоих. Ей нужно вернуться к престарелым родителям и перенять двор и хозяйство, а я привязан комендатурой. – Какой комендатурой? – Как, какой? Советской. Тебе когда шестнадцать будет? Через два года? Вот тогда и узнаешь, доброго старлея Воронина, который сидит в сельсовете вместе с милиционером капитаном Трубниковым. Так вот, Воронин специально там сидит, сторожит всех нас немцев, чтоб не смели куда- нибудь смыться, а уедешь куда, тебя беспаспортного, сразу поймают и дадут пять лет лагерей. Мы с матерью каждый месяц ходим отмечаться, тебе ничего не говорили, чтобы заранее не расстраивать, но вот теперь ты знаешь, что ты ссыльнопоселенец и за тебя несёт ответственность мать*. И снова я долгое время не видел красавицу-бурятку. А старший, по-видимому, постоянно встречался с ней. Не знаю, где происходили их свидания, наверняка за детдомом, где было несколько дворов сотрудников этого учреждения, а также дом конюха и конюшня лесозавода, совсем в другой стороне от клуба и тополевого парка, где обычно вечерами собиралась молодежь. Затем как-то ранней весной, когда на обочине дорог и в полях ещё лежал снег, я снова увидел их вдвоём. Снова они гуляли недалеко от нашего дома. И теперь-то я был уверен, что он уговаривает её зайти к нам, чтобы представить её, наконец, нашей маме. Но ничего подобного не произошло. Когда вечером мать напомнила мне, сидевшему за книгой, что пора пойти задать корове сена на ночь, и я вышел во двор, то сразу услышал разговор на сеновале, их разговор. Она что-то ворковала ему, вроде как: «Ну, иди же ко мне». А он озабоченно спросил её: «А ты не боишься?» «Ах, нет, – отвечала она. – Даже если я рожу, то мои родители будут только рады, им нужны внуки, и чем больше, тем лучше». Я понимал, что присутствие моё сейчас нежелательно и что корова должна подождать. В дом вернуться я не мог, поэтому повернулся через двор к калитке, чтобы прогуляться по улице. Пока проходил по двору, ещё услышал его вопрос: «Значит, завтра, рано утром?» и её ответ: «Да, дядя отвезёт меня на станцию». Далее пошли возгласы: «Ах, мой милый, как я тебя люблю, ах, ах...» И было слышно его, как мне показалось, довольное пыхтение. 59

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Когда я вернулся с вынужденной прогулки, их не было. Задав сена корове, вернулся в дом. Мать подняла глаза: «Что, мол, так долго?» «Так, подышал воздухом». Я понял, что она уехала домой, что дядя увёз её к утреннему поезду на станцию Зубовка, что роман брата с прелестной буряткой закончился без участия матери. Через несколько дней я всё-таки решил уточнить детали несостоявшейся любви и как бы невзначай спросил брата: – Что-то не видно Синильги, уехала, что ли? – Оюна? Да, уехала. Получила письмо, что обидчик её женился. Теперь он для неё не опасен. Будет приставать, как раньше, когда проходу не давал, то братья жены его проучат, а могут с ним посчитаться и в тайге. С тех пор прошло ровно полвека. Через два года после смерти Сталина отменили спецкомендатуру, можно было свободно передвигаться по стране, но прошло ещё много лет, пока разрешили российским немцам выезд на родину предков. К этому времени все сыновья немки Амильды женились. Женились на русских девушках, создали семьи, средний и старший переехали в Германию, мать до этого времени не дожила. Однажды, когда я в очередной раз пришёл в гости к брату, я застал его, как всегда, за чтением. Увидев, что он читает «Угрюм-реку», пошутил: «А... вот теперь ты читаешь про свою Синильгу!» Он приложил палец к губам, молчи, мол, дурак, не доводи историю до домочадцев. А затем, улучшив момент, прошипел: «Не Синильга, а Оюна, и не обязательно трубить об этом на всю Ивановскую!» Я понял, что эта история его первой любви ему дорога и сейчас ещё, через много лет, и он хочет сохранить её только для себя. История любви к красавице бурятке, как комета пронёсшейся на небосклоне его жизни, истинной «звёздочке» Бурятии, девушке по имени Оюна, означающем волшебный камень изумруд – символ надежды. Несбывшейся, для брата, надежды. У меня она тоже часто возникала в памяти, правда, под другим именем – Синильга. _______________________________ *Когда через два года мои 16-летние сверстники получали паспорта, комендант объяснил мне, что мне он не полагается, так как дальше пяти километров за пределы села мне всё равно удаляться запрещено. И ещё одно: штраф за побег к этому времени подняли с пяти лет лагерей до двадцати. Николай МОСКОВСКИХ г. Братск, Иркутская обл. Родился 6 декабря 1947 года в с. Московское Братского района Иркутской области. Окончил филологический факультет Иркутского государственного университета. Работал на студиях Братского и Иркутского телевидения. Член Союза писателей России. Книги Рассказ Я расположился с книгами возле центрального выхода на светло-коричневом диване, пока ещё не истёртом задницами отдыхающих, за таким же, сияющим новизной, журнальным столиком. Секьюрити лениво посмотрел на меня, то ли решив, что мною получено разрешение на торговлю в фойе, то ли от природной лени (надо полагать, молодые трудолюбивые люди в охранники не подадутся). Сегодня это были другие персонажи. Вчера, когда мы заехали в комплекс, я первым делом поинтересовался у охраны, которая не то оберегала покой отдыхающих, не то – свой собственный, где здесь библиотека? – Здесь нет библиотеки, – как что-то государственно-важное сообщил один из них, наверное, самый главный. – А в каком корпусе она есть? – В ЛОО вообще нет библиотеки. То есть? В оздоровительно-развлекательном комплексе, рассчитанном на две тысячи человек нет библиотеки? А что же в таком случае здесь делать? Я не мыслю свой отпуск без двух-трёх детективов в день. Конечно, это не будет приятно Тане, так как, по её мнению, я мало буду уделять внимания ей и сыну. «Самый главный», видя моё замешательство, высокопарно произнёс: «Если хочешь читать, купи в магазине книгу». Звучало это примерно так: есть ещё идиоты, которые читают книги. Итак, я начал охоту, увлекательную охоту на покупателей. Могу похвастать, что никогда не ошибаюсь в людях. Ведь лицо человека – его зеркало добродетелей и пороков. И меня всегда поражает, когда какой-нибудь деятель, облечённый властью над людьми, будь то директор, милиционер или священник, говорит: «Ой, мы ошиблись в нём...» Извините, как можно ошибиться, если посмотреть на его морду. Может, вы и не ошибались вовсе, может, он – это ваш духовный близнец? Но я никогда не могу угадать, купит ли мою книгу тот или другой человек. Как никогда не знаю, куплю или не куплю я сам ту или иную вещь. И уже потом, совершив покупку, начинаю мучиться: а зачем мне это было нужно. Правда, надо добавить, что покупаю я всегда у людей, приятных мне. А то, что я приятный 60

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год человек – сомневаться не приходится. Имея небольшой опыт барыжничества, я уже наловчился мимикрировать в зависимости от ситуации: то делаю задумчивое лицо, то начинаю перелистывать странички, как будто что-то забыл, то листаю книжку с ручкой наперевес, словно хочу выписать гениальные мысли. При нерешительности покупателя, нужно произнести одну из заготовленных фраз: «Купите – не пожалеете», «Читается легко», «Вдруг я стану знаменитым, у вас будет моя первая книга с автографом». Но бывают и проколы. Одна интеллигентная женщина, окинув меня взглядом, сказала, что ей уже не дожить до этого времени. А один мужчина, не очень интеллигентного вида, на моё замечание: «читается легко», требовательно спросил: – Сам писал? – Сам, – растерянно произнёс я. – Сам написал – сам и читай! – и захохотал своей остроумной шутке. Грохнули и его попутчики. «Вот прикол так прикол». Вдруг я заметил двух девушек в джинсах и кедах. Сразу повеяло чем-то родным, я как будто перенёсся на двадцать лет назад в томское студенческое общежитие. Не успел я принять нужные для торговли выражение лица, как одна из них уже листала книжку, обильно сдобренную фотографиями прототипов героев. – Сколько стоит? Цену тоже нужно назвать умеючи: «да сущие пустяки»... – Семьдесят пять рублей. Её подруга с нетерпением ждала окончания торгов. Видимо, здесь они проездом. Купили – начало положено. Обычно я беру двадцать штук, но продаю не больше десяти в день. Однажды установил рекорд – это было на выборах в городскую думу – шестнадцать экземпляров, но, правда, мне помогал мой друг – зазывал покупателей. Рядом со мной расположилась женщина с билетами на Красную Поляну и посмотрела на меня как на личного врага. Господи, с таким лицом – кто у неё купит? Но что странно, к ней сразу же выстроилась очередь, хотя билет на экскурсию стоил столько же, сколько десять моих книг. «И что там интересного на Красной Поляне?»... Люди из очереди от нечего делать листали книги и, как я ни строил умное лицо, ни твердил свои заклинания, ничего не покупали. Мои мучения прерывает уборщица, которая из половой тряпки делает конверт и любовно одевает им швабру. Кто она в прошлой жизни – почтовый работник, учитель, воспитатель в детском саду? – Что вы рекламируете? – сочувственно спрашивает она. «Странно, разве не видно, что я не рекламирую, а торгую». Добрая женщина натолкнула на мысль. Наверное, без рекламы сейчас никто ничего не продает. А кто мне может помочь в этом деле кроме жены и сына. Не могу придумать, как использовать Сашку, тем более, что он ещё читать не умеет, а Таню прошу отложить в сторону женский роман и взять на пляж мои рассказы, это должно привлечь внимание отдыхающей публики к книге с яркой обложкой, на первом плане которой – развалившаяся изгородь, на втором – деревня с избами, банями, амбарами – ностальгия в чистом виде. Любой человек, а каждый, если не родом из деревни, обязательно был там однажды, должны захотеть прочитать такую книгу. Пять экземпляров к тому же я разместил в газетном киоске. Никого книжного магазина в обозримом пространстве не оказалось. Таня берётся за моё творчество, которое знает чуть ли не наизусть. Я терпеливо оглядываю пляж: безмятежные люди, ничем не заняты, кроме тех, кто постоянно что-то жуёт. Всех отдыхающих кормят в ресторане, где всё включено. Ешь, пока не вспотеешь, пей, пока успеешь добежать до туалета. По пляжу, как бездомные, бродят продавцы пахлавы, кукурузы, пива, копчёной рыбы и прочей снеди, все в пыли, как в вакуумной упаковке. Люди покупают и жуют дальше. Рядом ни одного читающего книгу или хотя бы какую-нибудь завалящую газету. Я встаю и ради эксперимента прохожу весь берег. Никого, кроме бедной Тани со сборником рассказов. Проводя мозговой рекламный штурм, я на следующий день занял пост в «Парадизе», где обитает более состоятельная публика, и предался любимому занятию – созерцанию праздных людей. Сколько достоинства в походке отдыхающего человека, на работе, надо полагать, никчёмного специалиста, да и работа его, по большому счёту, никому не нужна, кроме его самого: какой-нибудь отдел по работе с корпоративными клиентами, брокерская контора, а то и вовсе – рекламное агентство по рекламе мыльных пузырей. Тружеников села, надо думать, здесь нет. Какие все толстые и самодовольные. Не люди, а желудки. Желудок в цветном сарафане; желудок в морской фуражке, приобретённой для поездки на море; желудок в шортах... 60-го размера; женщина в платье, на котором вместо пояса, куча верёвок, наверное, по замыслу кутюрье – это хвосты, которыми она может вертеть перед зазевавшимися идиотами, улыбка как у Ксении Собчак; девушка в трусах и с пирсингом в носу... Нет, такие не купят, такие читать не будут. Мутант килограммов двести – нет, читать не будет – ему будет мешать живот. Интересно, а как он обувается? Впрочем, это его проблема. Вдруг замечаю мужчину в сером костюме: неуверенная походка, затравленный взгляд – какой-нибудь созидатель, не то инженер, не то учёный, но и он, видимо, по творческой рассеянности не обратил на меня внимания. После созидателя шествует пара. Впереди маленький и толстый, откинув корпус назад – большой начальник, вслед за ним – худой и длинный, согнувшись как бы в полупоклоне, – маленький 61

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год начальник. Вечная классика! Люди, знающие себе цену, которую сами себе и назначили. Посторонний посмотрит на них и ничего не поймёт, подумает: очередная пирамида. В стране объявлена цель – воспитание обывателя, никому не нужного, даже ему самому человека. Ничего изобрести или открыть он не может, даже не имеет на то права, в этом случае это будет диверсия против государства, государства обывателей и потребителей. Не созидать духовное или материальное, а созидать отдых. Отдых – главная цель в жизни обывателя. Гордость не за то, что построил, вырастил, открыл, изобрёл, написал, а за то, где и как отдыхал. «Ты где в этом году отдыхал?». «На Мальдивах». «А ты?». «На Гаваях». Отдых один раз в год, два раза, три раза, отдых круглый год. Отдых на море, отдых в горах, отдых в саванне. Отдых с ракетой, с подводным ружьём, с горными лыжами, с клюшкой для гольфа. Отдых с семьёй, отдых с друзьями, отдых с тёлками... Отдых как производство, где бывает конфликты, аварии, несчастные случаи. То вулкан накроет пеплом аэродром с вылетающими на отдых, то ротозей водитель пустил под откос автобус с туристами, то безмозглая акула выберет себе на завтрак не рыбу, а пловца-дилетанта, то местное туземное население устроит народные волнения, а то и целую революцию. Все немцы и прочие шведы сразу наутёк, а наши нет: путёвка ещё не закончилась, и никакая революция со стрельбой, взрывами, пожарами не поднимет их с лежаков. «А ты сам-то, умник, где отдыхаешь?». «На даче». «А где твоя дача?». «На Моргудоне». «А это где?». «В санитарной зоне металлургического завода». «А-а-а, понятно, – экстрим». «И как ты отдыхаешь?». «Полю сорняки, подрезаю кусты, окучиваю картошку». «А-а-а, понятно – лох». «Парадиз» опустел, все ушли есть. Стоп! Есть? Зачем покупать книгу, если её всё равно не съешь. Ай да Петя, ай да сукин сын! Не зря ты дуриком провёл три дня отпуска. Ты ведь закончил великую триаду: ТАЛАНТ НЕ ПРОПЬЁШЬ, РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ, КНИГУ НЕ СЪЕШЬ! Наталия КАРЕТНИКОВА г. Москва Руководитель литературно-музыкального объединения «Талисман», родилась и живёт в Москве. Член МГО СП России. Автор 5 книг, составитель и редактор 3 коллективных сборников стихов. Лауреат нескольких конкурсов поэзии и поэтических переводов в России и Болгарии, организатор международного литературно-музыкального конкурса «Душа моя, как птица…» им. Сергея Клычкова и детского фестиваля «Первоцветик». Награждена медалью «М. Ю. Лермонтов» (2013), юбилейной медалью «60 лет МГО СП России» (2014) и золотой медалью «А. Т. Твардовский» (2015). Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». Из цикла «Папина дочка» Кладоискатели Рассказ Каждое лето для меня и моих подруг начиналось с цветочных «секретиков». Для них мы собирали разноцветные прозрачные стекляшки от разбитых бутылок. Особенно ценились стёклышки коричневого или синего цвета. Ещё нам нужны были цветы. Идеально подходили некрупные цветки маргариток и флоксов, особенно, если они были двухцветными, что и хорошо смотрелось под стеклом. Чтобы собрать «секретик», надо было сделать небольшое углубление в земле, положить туда листик с какого-нибудь дерева или кустика, а на него поместить цветок. Сверху всё это накрывалось цветным стёклышком, присыпалось сырой землёй и плотно утрамбовывалось. Потом надо было слегка припорошить это место сухой земелькой, чтобы кладка была незаметной для чужого глаза. Мы втыкали в землю небольшую палочку или клали сверху камушек, чтобы не забыть, где зарыто «сокровище». Как интересно было на следующий день отгрести верхний слой земли и смотреть на свой «секретик»! Мальчишки смеялись над нашими «секретиками», иногда даже разоряли их. – Все ваши цветочки под стёкляшками просто ерунда! Вот бы настоящий клад найти! Вот это другое дело! Однажды утром я услышала громкие крики с улицы. – Точить ножи, ножницы! Точить ножи, ножницы! Так всегда кричал угрюмый усатый дядька, который раз в месяц приходил на нашу улицу. На плече он нёс видавший виды самодельный станок. Хозяйки выходили к нему со своими тупыми ножами 62

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год и ножницами, становились в очередь. Дядька обвязывал голову линялой косынкой непонятного цвета и становился похож на злого разбойника. Работал он основательно: скрежет и визг его станка был слышен на всю округу. Искры от заточки рассыпались в разные стороны огненными брызгами. Мальчишки прибегали посмотреть на работу точильщика. А я от этого дядьки всегда пряталась, когда он подходил к нашему дому. Уж очень он был страшный, прямо настоящий Бармалей, только серьги в ухе ему не хватало! Вот и на этот раз я спряталась на нашем небольшом семейном огородике, где мама выращивала кое-что из овощей. Присев, чтобы меня не было видно, я возилась в земле. Вдруг мой совок ударился обо что-то, издав звук, похожий на удар о стекло. Я выкопала небольшой камень. Освобождённый от налипшей земли, он был прозрачным, серовато-коричневого цвета, с золотистым оттенком, размером чуть больше перепелиного яйца. Со своей находкой я, позабыв про страшного точильщика, сразу побежала к папе. – Папа, папа! Посмотри, что я нашла! Папа осмотрел мою находку и сказал: – Дочка! Да это же настоящий уральский самоцвет! Он называется раухтопазом, что в переводе с немецкого языка значит дымчатый топаз. Какая огранка у камня интересная, старинная, в виде овала. Папа любил читать книги и знал много всего интересного, в том числе и о разных о камнях. – Где-то я читал, что этот природный минерал, дымчатый кварц, обладает магическими свойствами. Он очищает человеческую душу, избавляет её от старых обид, зависти и злобы. Папа опустил камень в миску с солёной водой и подержал его там несколько минут. Потом велел мне взять камень, сжать его в руке и вообразить, что камень втягивает в себя и удаляет всё плохое, что скопилось у меня на душе. Через некоторое время раухтопаз в моей руке потеплел. Почувствовав какую-то умиротворённость и покой, я разжала руку и отдала камень папе. Сколько мы с папой ни копались потом в огородной земле, ничего ценного больше там не нашли. Когда и как этот камень туда попал, никто не знал. Был ли он из какого-то клада и его обронили, когда выкапывали этот клад? Это так и осталось тайной. Много лет спустя я попала на выставку в Алмазный фонд СССР и там в одной из витрин увидела точно такой же и по размеру, и по окраске раухтопаз среди драгоценных камней Урала. Мои друзья и подруги узнали от меня об этой удивительной находке. И что тут началось! На окраине Москвы, в бывшем дачном посёлке Лианозово дети начали искать клады. Перекапывались сады и огороды, палисадники и придомовые территории... Кропотливые поиски чего-то ценного и интересного дружно велись нами на чердаках и в сараях, в чуланах, кладовках и погребах. Чаще всего находили мы всякую рухлядь. Родители были в ужасе, когда возвращались вечером с работы домой, а там их ждали стихийно появляющиеся возле домов большие кучи хлама. За это нас постоянно ругали. Но мы не сдавались! В наших горах мусора были старые пыльные керосиновые лампы; чугунные утюги разных конструкций и размеров; кастрюли без ручек; треснувшие фаянсовые ночные горшки, которые бабули по старинке называли ночными вазами; помятые жизнью жестяные бидоны и чайники; тарелки и чашки с выщербленными краями; шкатулки с отбитыми уголками, с цветными ракушками на крышках; почерневшие и погнутые вилки и ложки. Иногда попадались и пузатые самовары; облезлые балалайки и гитары; старые треснувшие лыжи с мягким креплением и ржавые коньки «снегурочки», которые когда-то хозяевами привязывались к валенкам. Копаясь в земле, мы находили позеленевшие монеты с орлами, разные пуговицы и всякую другую мелочёвку. На чердаках пылилась сморщенная старая кожаная обувка дореволюционных модниц, высокие чёрные мужские сапоги и штиблеты «шимми» с белыми вставками и кнопками сбоку. А ещё мы там находили кипы газет и журналов начала века. Наш посёлок начали застраивать пайщики – состоятельные любители отдыха на природе. Дачные дома у них были в основном деревянные, с мезонинами и печным отоплением. В редких каменных домах, где достаток хозяев был высоким, они устанавливали собственное паровое отопление. Красивые печи голландки с кафельными изразцами стояли во всех комнатах. А те, кто не был таким зажиточным, довольствовались печками-шведками, не такими красивыми, но более практичными и недорогими. Их просто белили раз в год, обычно перед Пасхой. Старые хозяева после 1917 года разъехались кто куда. Новые власти расселили по брошенным дачам остро нуждавшихся в жилье москвичей и специалистов с ближних строящихся заводов. Мой дед и был одним из таких специалистов. Ему пришлось с Арбата везти свою семью в Лианозово на постоянное жительство ещё до войны, в тридцатые годы, когда там началось строительство секретного оборонного предприятия, с кодовым названием Почтовый ящик № 31. Семья поселилась в двухэтажном доме напротив Лианозовского парка культуры и отдыха. Бабушки и матери сначала нас ругали за нашу кипучую деятельность, а потом даже были рады, что мы освободили от хлама дома и сараи и перекопали много земли, которую можно было использовать для каких-то посадок. Кто больше всех был рад нашим раскопкам, так это старьёвщик дядя Боря. Он каждое утро к нам стал приезжать и громко кричал: «Старьё берём! Старьё берём!» Потом останавливал свою повозку и копался в наших кучах. Пока он там рылся, его конь Мальчик смирно стоял, запряжённый в старенькую тележку, и лишь покачивал головой и прядал ушами. Ребятне за хорошие находки старьёвщик выдавал замечательные призы: пищащие шарики «Уди-уди», маленькие прыгающие мячики на резинке, обёрнутые в разноцветную фольгу, копеечные колечки для девочек и пистолеты с пистонами для мальчишек. И все были очень довольны! Для растопки домашних печей пригодились старые газетные подшивки, найденные нами на чердаках. А вот журналы мы отдали не сразу. И хотя в тех журналах были тексты со старорежимными 63

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год буквами, нам они были интересны. Принесла и я как-то парочку журналов домой и стала их читать, с большим трудом разбирая слова, напечатанные замысловатым шрифтом. Я показала эти журналы папе. Он читал интересные статьи и подписи под рисунками и фотографиями. Особенно меня привлекла реклама шоколада фабрики Эйнема, пастилы Абрикосовых, духов парфюмера Брокара и многих других товаров, известных в прошлом фирм. Это были прелестные картинки, на которые хотелось смотреть снова и снова. Большим везением мы считали находку моей подружки Вали из соседнего дома. Она на своём чердаке обнаружила большую красивую коробку, в которой лежала старинная фарфоровая кукла в прекрасном нежно-голубом наряде и в шляпке с кружевами, как у барышни прошлого века. Оказалось, что эта кукла была привезена из Парижа и подарена на день рождения Валиной бабушке Марии Сергеевне её родителями, когда она была ребёнком, ещё до революции. Потом кукла вместе с другими вещами переезжала с места на место, и в результате оказалась на чердаке, в доме на Ленинградской улице, где поселилась семья молодого инженера-путейца и выпускницы Смольного института. Это и были Валины бабушка и дедушка. Увидев Валину находку, бабушка была так растрогана, что даже прослезилась. Она разрешила внучке играть в старинную куклу и попросила её беречь, как настоящий семейный раритет. У старшеклассников, уже взрослых ребят, примерно в то же время начитавшихся книг о пиратах и сокровищах, начались поиски жемчуга в наших малых речках Чермянке и Самотышке, да ещё в Алтуфьевском пруду. Это была та ещё эпопея! Где-то в дальних уголках садов, за густыми зарослями крыжовника, чёрной смородины и малины, втайне от всех, речными раковинами заполнялись оцинкованные металлические детские ванночки и большие тазы. Раковины вскрывались искателями жемчуга на горе несчастным моллюскам. Никаких жемчужин, конечно, там не водилось. Все эти горы дурно пахнущих ракушек только сильно привлекали внимание огромных навозных мух, местных кошек и ворон. Бабушки и матери, в очередной раз, всплеснув руками, требовали убрать это зловонное безобразие с глаз долой. После серии скандалов все добытые «сокровища» пришлось срочно закапывать в укромных местах за сараями. Долго потом над нашими недорослями незло посмеивались соседи. За лето мы все успели подружиться, занимаясь интересным общим делом. Стихийное наше кладоискательство прекратилось лишь с наступлением осени. Начались занятия в школах. Дети, приехавшие из центра Москвы на отдых в Лианозово, разъехались по своим городским квартирам. Я уже тогда стала понимать, что не клады и сокровища важны в нашей жизни, а настоящая крепкая дружба и готовность делать добрые дела. Об этом всегда мне говорил мой папа. На память о том весёлом и счастливом времени у меня остался уральский самоцвет – раухтопаз, найденный мной на огородной грядке. Он и сейчас лежит у меня в шкатулке. Иногда я беру его в руки, согреваю своим теплом, заряжаюсь от него позитивом и с улыбкой вспоминаю далёкие детские годы. Яков Шафран г. Тула Член Академии российской литературы, член Союза писателей и переводчиков при МГО СПР, лауреат всероссийских литературных премий «Левша» им. Н. С. Лескова и «Белуха» им. Г. Д. Гребенщикова. Заместитель главного редактора, ответственный секретарь литературно-художественного и публицистического журнала «Приокские зори», главный редактор альманаха «Приокских зорь» «Ковчег». Случай в лесу Рассказ Было восемь часов ещё тёмного зимнего утра, когда, надев спортивную форму, вязаную шапочку и шерстяные рукавицы, обув ноги в толстые шерстяные носки и кроссовки, Виктор вышел из дома на длительную воскресную пробежку. Он и в будние дни бегал вечером после работы, но на менее длительные дистанции. Бег трусцой был во многом полезен для Виктора. Во время неспешного и ритмичного бега сбрасывалось нервное напряжение, мозг и весь организм наполнялись энергией, возникало и поддерживалось в течение двух-трёх дней хорошее настроение и работоспособность. Шёл небольшой снег. Мороз был довольно крепок, но ветра не было. Поэтому Виктору в движении было не холодно. Он бежал не по самой улице, где уже, несмотря на воскресное утро, двигался непрерывный поток машин, а дворами, чтобы не дышать выхлопными газами. Отсюда было недалеко до пригородного леса, через который шла дорога. На северо-востоке заалело, и поднялся небольшой ветерок. Когда Виктор подбежал к лесу, поднялся сильный ветер. Он выбежал на дорогу, которая тянулась через лес вдаль километров на тридцать. За ночь она была уже основательно занесена снегом. Бежать по ней было тяжеловато, но выбора не было, так как возвращаться обратно Виктор не привык. В будни заполненная машинами, дорога этим утром зимнего воскресного дня была пуста. Ветер со снегом дул в лицо. В основном это был снег, поднимаемый с дороги, потому что сверху падал лишь мелкий снежок. Часы показывали тридцать минут бега. 64

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год «Значит, пробежал пять километров», – подумал Виктор, зная свою среднюю скорость. Остановившись, он снял рукавицу, сунул её под мышку и, повернувшись к ветру спиной, положил два пальца на запястье другой руки. Оголённая кисть была повёрнута так, чтобы видеть циферблат часов. Виктор засёк время и подсчитал количество ударов за десять секунд. Затем он умножил их на шесть – это и было значение пульса, количество ударов в минуту. «Двадцать два... так, значит, сто тридцать два... Чуть больше, чем следовало бы, но, если учесть занесённую снегом дорогу и ветер навстречу, то нормально», – и он продолжил бег. И всё же периодически возникала мысль – вернуться. Но Виктор не давал ей одержать верх. Этому способствовала и принятая им система тренировок, по которой даже единичная уступка себе могла вызвать за собой вторую, третью... Итак, уступки могли войти в привычку и разрушить стройную с точки зрения физиологии, логически выверенную систему. Он знал, что хаотичные и бессистемные занятия никогда не могут привести к формированию тренированности как к физическим, так и к психологическим нагрузкам и создать запас энергии в организме, столь необходимый в наше время ускоряющихся ритмов. Когда Виктор говорил об этом, многие люди не верили. Особые сомнения у людей вызывали его утверждения о выработке психологической тренированности при длительном беге трусцой. Но свою правоту он черпал не из книг, а из собственного опыта преодоления трудностей не только физического, но и психологического плана во время занятий. Такими трудностями были и монотонность бега, и реакция окружающих, и погодные условия, и настроение. Поэтому Виктор никогда не поворачивал назад и все трудности принимал как дополнительный тренирующий эффект. Вот и сейчас он продолжал свой бег по дороге. И ему оставалось пробежать ещё километра три до памятника воинам, погибшим в Великой Отечественной войне, который стоял на расстоянии чуть более двенадцати километров от его дома. Это будет как раз половина запланированной на сегодня дистанции. Уже было светло. По-прежнему шёл небольшой снег. Ветер был не таким сильным, так как дорога постепенно повернула почти на девяносто градусов и лес частично смягчал порывы ветра. Вокруг дороги стояли высокие покрытые снегом сосны и ели. Над ними висело низкое светло серое небо. Тишину нарушали лишь скрип снега под кроссовками, резкие вскрики птиц и лёгкий свист ветра, сдувавшего с веток сухой мелкий снег. О настоящей же силе ветра говорили лишь шатающиеся из стороны в сторону верхушки деревьев. Но вот послышался какой-то посторонний звук. Виктор обернулся и где-то в трёхстах метрах от себя увидел фигуру бегущего человека. «Быстро бежит, – оценил он. – Спортивный бег, минуты три на километр. Тоже тренируется, к соревнованиям, наверное, готовится». Спортсмен заметно приближался. Ранее, особенно в первый год занятий, когда Виктора догоняли и перегоняли, у него всегда возникало желание ускориться. Но сейчас, будучи уже опытным физкультурником, он на дух соревновательности не попадался. А раньше из-за этого были и срывы, и возвращение занятий чуть ли не к самому началу. Виктор бежал, любуясь окружающей снежно-еловой сказкой, изредка вглядываясь в даль – не виден ли среди деревьев памятник. Вдруг он заметил на дороге какую-то черную точку. «Похоже на пень, – подумал он, оценив расстояние. – Может быть, спилили дерево? Да, но деревья на дороге не растут». Вглядевшись повнимательнее, Виктор заметил, что точка двигалась, и двигалась навстречу, постепенно увеличиваясь в размерах. Он оглянулся – спортсмен был уже практически рядом с ним, но «точки», видимо, не видел, так как бежал опустив голову. Дистанция между Виктором и движущимся объектом, который он вначале принял за пень, сокращалась, и он мог уже рассмотреть голову, мерно опускающуюся и поднимающуюся в такт бегу, и семенящие по снежной дороге ноги. «Собака... Но собаки вдали от жилья по дороге не бегают. От города я отбежал уже на приличное расстояние, а до села было ещё далеко. Что тут делать собаке? – размышлял Виктор. – Волк?! Только этого не хватало. Что делать?..» Он обернулся. Спортсмен, похоже, увидел движущийся по дороге объект и семенил за спиной Виктора, вглядываясь в даль. – Что это? – прокричал он. – А я знаю?!.. – А если волк? – Тогда будем вдвоём держать оборону. – Может, там среди деревьев ещё волки бегут? – спортсмен поравнялся с Виктором, но смотрел не на него, а на дорогу. – На дерево залезешь – замёрзнешь через час в такой мороз да в спортивной форме. И огонь развести нечем – зажигалок и спичек у людей, занимающихся здоровым образом жизни, с собой не бывает, – ответил Виктор и потрусил вперёд. – Да уж... – вслед ему проговорил спортсмен. Между тем «объект» приблизился настолько, что его уже можно было рассмотреть. Он был не собакой и не волком. Это был кабан – худющий, бока впали почти до самого хребта, щетина на загривке торчком. Он бежал, чуть пошатываясь, заплетающимися ногами, слегка загребая снег. Спортсмен остановился, семеня на месте, видимо, не решаясь ни бежать навстречу голодному кабану, ни убегать от него. Виктор тоже немало перетрухнул, особенно, когда увидел кабаньи клыки и маленькие жёлтые глазки, уставившиеся на него. Он ещё раз оглянулся на спортсмена. Тот по- прежнему топтался на месте... У Виктора засосало под ложечкой, забилось сердце, но он продолжал по 65

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год инерции двигаться вперёд. Кабан бежал строго по прямой, и эта прямая упиралась своим концом в Виктора. «Что-то нужно делать... Это – испытание», – подумал он и вспомнил, как поступает, когда видит во время бега собаку. Нужно сказать, что от собак он натерпелся достаточно, особенно, когда только начинал заниматься бегом. Тогда бегуны были редки и непривычны как для людей, так и для собак. И всякая собака считала своим долгом, если не кинуться на бегущего человека, то, по крайней мере, залаять на него. Виктор вначале шарахался от собак, останавливался при виде их и переходил на ходьбу. Но вскоре он нашёл метод, который помог ему избавиться от этой проблемы. Однажды, увидев во время бега собаку, он стал думать о ней что-то хорошее, типа того – какая она красивая, добрая и умная. И произошло чудо. Собака, вместо того, чтобы повести себя как обычно, опустила голову, стала обнюхивать землю вокруг себя и завиляла хвостом. Виктор проверил метод ещё несколько раз и понял, что тот действует. С тех пор он, завидев собаку, применял его всегда. «Но это собака, а тут кабан, да ещё изголодавшийся. Вон, уж и слюна капает с клыков», – Виктору стало не по себе. Спортсмен остался метрах в ста позади и не двигался ни вперед, ни назад, видимо, наблюдая, что произойдёт дальше – нападёт ли кабан на попутчика, убежит в лес или двинется на него самого. Виктор решил – была не была. Он и кабан продолжали трусить навстречу друг другу. Виктор, опустив голову и не глядя на кабана, приказал себе: «Я – спокоен!» – и стал с любовью думать: «Хороший, хороший кабанчик! Смотри, какой красавец! Молодец, хороший, красивый, добрый, умница!..» – и всё в том же духе, не поднимая глаз и не меняя маршрута. Кабан продолжал двигаться всё так же навстречу. И Виктор тоже не сворачивал. Он боковым зрением видел клыкастую морду кабана, обонял запах близкого животного... И произошло чудо! Кабан почти в метре от Виктора резко повернул вправо и обогнул его. Виктор, повернув голову, чтобы видеть животное, продолжал двигаться вперёд, не переставая всё так же с любовью думать те же мысли. Кабан, пробежав еще метров пятьдесят, свернул вправо и, видимо, учуяв тропинку, углубился в ели. Спортсмен моментально нагнал Виктора и в течение нескольких минут удивлённого и в то же время почтительного молчания бежал рядом со скоростью «трусуна», как иногда спортсмены полупрезрительно называли бегунов-физкультурников. – Что вы с ним сделали? – спросил он в конце концов. – Ничего особенного... – ответил Виктор. – Людей губит злоба и страх, а спасает любовь. Просто я был спокоен и думал о нём хорошо... Елена ДУМРАУФ-ШРЕЙДЕР г. Гезеке, Германия Член литературного общества «Немцы из России». Дипломант Международного литературного конкурса им. В. Шнитке (2012), лауреат Международного литературного конкурса им. Р. Вебера (2013), дипломант международного конкурса «Лучшая книга года – 2014» (Берлин). Редактор и оформитель тематического сборника стихов и рассказов «Строки, навеянные осенью...». Автор 9 книг прозы. Консультант по международным литературным связям журнала «Северо-Муйские огни». К о р з и н а с л ю б ов ь ю … Рассказ Как приятно в сибирском небольшом городке заснеженным предновогодним вечером получить полную корзину живых красных роз. Достать между цветов небольшую записку и полушёпотом прочесть: «Дорогой Танюше, с любовью!» Сделать удивлённое лицо, расписаться в получении, сердечно поблагодарить курьера, доставившего цветы, и в знак благодарности вручить ему коробку конфет. А в завершении улыбнуться и пожелать счастливых новогодних праздников! Прекрасно оформленную корзину всегда приносил один и тот же курьер в костюме Деда Мороза – сотрудник фирмы, постоянно предоставляющая цветочному магазину услугу «Доставка товаров на дом». Вручая подарок, он поздравлял с наступающим Новым годом, желал здоровья и личного счастья, глядя на клиента улыбающимися, очень выразительными тёмно-серыми глазами с тоненькими морщинками возле них. А уголочки широкой приветливой улыбки прятались за аккуратно спадающими на подбородок седоватыми усами. Уж точно, такой Дед Мороз – не настоящий, но Тане он нравился. За окнами завывала вьюга, наводя страх на нежные лепестки роз, красовавшихся в витрине цветочного магазина. Дед Мороз, защищаясь от ветра, повыше поднял воротник своей меховой куртки и торопливо вошёл в цветочный магазинчик. Пряча от холода хорошо упакованные тепличные растения, букет за букетом торопливо выносил из уютного здания со сверкающей вывеской «...любовь, улыбки и цветы!», загружал в машину и развозил в назначенное время по указанным адресам. Последние три года Татьяна Павловна получала такие новогодние подарки. Каждый раз простившись с курьером – Дедом Морозом, тихо закрывала за ним входную дверь, рассматривала всё ли в порядке с букетом, тяжело вздыхала и ставила корзинку на журнальный столик. Это она сейчас – Татьяна Павловна, заведующая единственным цветочным магазином в их городке. А пятнадцать лет назад, была просто Танюха-косоглазик. После смерти матери, когда она решила уехать из деревни Солонцы в город учиться, соседки предсказывали ей тяжёлую судьбу, разочарование и скорое возвращение домой. А старшая сестра Зоя слёзно умоляла не покидать её с 66

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год ребёнком, за которым некому будет приглядеть, когда муж Васька пьяный спит, а ей надо бежать на работу. Танюха хоть и статная деваха с шикарной копной русых волос, но куда ей с раскосыми глазами ехать в город? Туда рвутся другие деревенские красавицы с личиком Мальвины. Зоя жалела сестру, чувствуя свою вину. Ведь глазёнками косить начала после падения с лестницы, куда малышка полезла вслед за ней на голубятню. Но Таня мечтала не о городском приволье, она мечтала о никому доселе в деревне не известной профессии, под чудным названием флористика, которую местные бабы и выговорить-то толком не могли. Не понятно им было, что за декоративно-прикладное искусство нашла Танюха в городе и хочет ему, этому искусству, выучиться. Лучше бы шла учётчиком на ферму, и толку от неё было бы там больше, ведь в школе математику на отлично знала. Да и за родительским домом присматривала бы. Хозяйка она хорошая, и для неё со временем жених нашёлся бы тоже. Несмотря на все уговоры, девушка всё равно покинула родные Солонцы. С трудом нашла место учёбы, поступила, выучилась, открыла своё дело: сначала ларёк, а потом и цветочный магазин в городе. Нелегко было, но сама, своим умом и усердием добилась успехов. Теперь под её руководством на полставки ещё работали четыре садовые помощницы, и Валентина – продавец в магазине, заменяющая Татьяну Павловну в её отсутствие. Время шло, и прежнее увлечение переросло в настоящий бизнес, приносящий удовлетворение и доход. К этому времени наша героиня стала очень привлекательна: высокая, стройная фигура с осиной талией, с лица исчезло косоглазие, и на посетителей магазина смотрели красиво подведённые зелёные глазки в очках с элегантной оправой. Улыбалась она всегда, была внимательна и приветлива. Но к тридцати годам ежедневно обслуживая десятки мужчин, Татьяне Павловне стало понятно, что в её сторону они смотрят и одаривают ласковой улыбкой только в знак благодарности за удивительные букеты, мастерски приготовленные её руками для их возлюбленных. И понятно, влюблённый молодой человек никого и ничего вокруг не замечает, а ходить на танцы и различные вечеринки, чтобы завести новые знакомства, у неё не было времени. Вот тогда, она и придумала сама себе в приятное утешение делать подарки: отправлять с курьером из своего магазина корзину самых красивых роз с запиской. Уж этим она могла себя порадовать! Завершался очередной год с уходившими в историю событиями, трудностями, заботами и хлопотами. Новогодняя ночь не предвещала ничего особенного. Единственная подруга Марина, извиняясь и застенчиво улыбаясь, сказала, что не придёт к ней встречать Новый год. Её друг Павел настойчиво приглашал пойти к друзьям. Жаль, рушилась многолетняя традиция. Да тут ещё загрипповала и не вышла на работу Валентина. Выполняя одна многочисленные предновогодние заказы и сама обслуживая всех посетителей, Татьяна не успела оформить для себя корзину цветов и сделать заказ на курьера для доставки на её адрес. Чем лишила себя приятного удовольствия, пусть даже и краткого общения с курьером и получения из его рук необыкновенного подарка. Ведь цветы она любила больше всего! «Да, как-то печально всё складывается, в новогоднюю ночь – и совсем одна. Нехорошо!», – размышляла девушка о предстоящем празднике. – «Можно было бы успеть на электричку и уже через три часа быть у сестры, которая была бы ей несказанно рада. Но совсем не хотелось весь вечер смотреть на подвыпившего Ваську с раскрасневшимся носом и слушать его нравоучения по поводу женского предназначения, данного ей природой. Нет, отвезу им подарки к завершению новогодних каникул, в день Рождества Христова. К этому времени Васька устанет от ежедневного принятия большой дозы алкоголя, как он всегда говорил, для душевного равновесия и нормализации земного притяжения. А то и равновесие и притяжение в праздничные дни у него почему-то катастрофически нарушались, с чем он усиленно и боролся». Думая так, Татьяна стояла у окна своей двушки на третьем этаже четырёхэтажного дома, разглядывая сверкающую на площади города новогоднюю ёлку. Ей было видно, как вокруг неё, зажигая бенгальские огни, веселились люди. Кто-то громко что-то кричал и разливал по разовым стаканчикам шампанское; кто-то, раскинув руки в стороны, громко хохотал и падал в снег, а кто-то пытался обнять девушку и, как будто нечаянно, поцеловать. Наверное, приятные ощущения, но... Если на работе среди девчат заходил разговор о поцелуях или ласковых отношениях между мужчиной и женщиной, она, никогда не испытавшая этих чувств, отмахиваясь, говорила: «Да не люблю я этого до смерти!», и сразу уходила, оберегая себя от ненужных расспросов. В комнате было темно: свечи не зажжены, не включены большие и малые звёзды, не горела гирлянда на наряженной ёлке, всё выглядело мрачно, хотя она три вечера подряд усиленно украшала квартиру. На кухне ждала размороженная утка. Осталось натереть её специями и поставить в духовку. Но для себя одной что-либо готовить не хотелось. – Вот и подкралось ко мне одиночество! – заметив, что произнесла эти слова вслух, она рассмеялась. – Неужели?! Я – одинокая и никому не нужная, но целомудренная девушка! Кошмар! Мне 33! Неужто и, правда, никому не нужна? Да, тоскливо! – и в груди что-то защемило. Но не хотелось сегодня, в последние часы уходящего года, который был удачным и успешным в её бизнесе, раскваситься до слёз. Шмыгнув пару раз носом, она удержалась от желания себя пожалеть. – И чего это я? Кончай, Танюха! Так, сейчас разберёмся в чём причина? Первое – достойных кавалеров нет. Ну и ладно, им же хуже. Я – неплохой вариант! – и улыбнулась. – А те мужичонки, что заходят занять денег и объясняются в любви – не в счёт. Второе – очень жаль, что нет Маринки. Но не навсегда же? Обещала после двенадцати заглянуть. Третье – мне скучно. Не хандри! Нужно включить музыку. Четвёртое – отвратительное настроение! Да!? Но и это исправить можно! Надо срочно выпить вина! А может быть, водочки? Нет, пока достаточно вина! Там видно будет... 67

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Она открыла бутылку полусладкого и с ощущением жажды осушила полный фужер. Почувствовав душевное облегчение, прошла по всем комнатам, включая гирлянды, мигающие звёзды, лампочки и зажигая свечи. Всё засияло! Вскоре заработал телевизор, показывая какую-то юмористическую передачу. – Ну, вот! Уже лучше! Стол накрою в зале перед телевизором. Ощущение, что я не одна, всегда кто-то на меня смотрит с экрана, – и пошла в кухню. – Утку я сегодня жарю в духовке с яблоками и картошкой целиком, – продолжала она комментировать свои действия. – Два салата: один с морепродуктами, с креветками, и второй – со свежими овощами, мне будет достаточно. Оливье и селёдку под шубой я не люблю, поэтому традиционные блюда подвиньтесь – переживёте, вас готовить не буду. Вами и так вся страна украшает новогодний стол. Можно ещё сделать салат с печенью трески, тем более, что есть варёные яйца, – заглядывала она в холодильник. – Так, шампанское лежит уже со вчерашнего дня. Хорошо! Фрукты помыть и на стол... – проговаривая вслух каждое своё движение, быстро и умело справилась с кухонными делами, прошла в спальню и переоделась. Стол был накрыт, ваза с фруктами украшала свободное место подруги. Часы показывали 23:00. В это время они с Мариной благодарили Старый год за успехи и добрые дела и провожали его уже в историю. Садиться одной за стол не было желания. Где-то в душе она ждала чуда, пусть даже с Павлом, но Маринка появится ещё до двенадцати, и они вместе встретят Новый год! Их дружба и общность – негласный талисман везения. Да, Маринке в этом году повезло... Таня всё чаще подходила к окну и вглядывалась в торопливо идущих по тротуару редких прохожих. Надежда на то, что они появятся, с каждой минутой угасала всё больше. Она понимала, что уже сегодня дальнейшая жизнь потечёт одиноко, без неугомонной и весёлой подруги. Как оно всё будет? Беспокоилась и за Маринку, она моложе и такая доверчивая. Но надежда была на Павла, он старше и рассудительнее. Да, и кажется, любит он её, этот Пашка! Если бы он только знал, сколько Маринка по нему сохла, начиная с третьего курса. Дождалась, сам обратил на неё внимание. Вдруг взгляд опустился на двигающееся красное пятно в начале квартала. Приближаясь, оно останавливалось возле каждого дома. «Господи, так это Дед Мороз с мешком идёт и в темноте разглядывает номера домов», – подумала она. Дедушка подошёл ближе и, убедившись, что это нужный ему дом, вошёл. «Интересно, это кто из нашего подъезда сделал заказ на Деда Мороза!?» – удивилась Таня. – «Наверное, Рязановы решили от души повеселиться, больше некому. В этом году у них молодёжь гуляет! Да! А я – уже не молодёжь?» – с досадой посмотрела в стоявшее на книжной полке зеркальце и поправила пышные волосы. А через минутку в её дверь позвонили, и она вздрогнула. – Ох, кто это может быть? Да это же Маринка! – от радости вскрикнула она и побежала к двери посмотреть в глазок. Перед ней стоял высокий Дед Мороз во всей своей красе, а возле ног на полу – большой мешок. «Это не подруга! Ох, нет! Мало ли кто мог надеть костюм Деда Мороза? Воры, жулики или шантрапа всякая», – недоверие и боязнь сразу охладили её душу. Дед Мороз не прятался, но показался Татьяне совсем незнакомым человеком. Звонок повторился дважды, и она спросила: – Кто там, и к кому вы? – Фирма «Доставка товаров на дом». Это квартира 12? Татьяна Павловна? – Я ничего не заказывала, – выпалила испуганная девушка. – Но Вам прислали цветы! Нет, целую корзину цветов! – Этого не может быть. Уходите. – Почему не может быть? – Потому что... Я, я, не... не заказывала. – Извините, вы – Татьяна Павловна? – Да! Но цветы не мне, – и она судорожно потёрла виски. – Если вы Татьяна Павловна, значит, всё-таки вам! – он открыл просторный мешок, вынул корзину с огромными белыми хризантемами, осыпанными блестками, и поднёс к глазку. Таня отшатнулась, ей даже показалось, что она ощутила их слабый горьковатый запах. – Ой! Хризантемы не мне, вы ошиблись. Мне розы... – Роз нет, но здесь есть записка, – сказал Дед. – Какая ещё записка? От кого? Я ничего не писала, – и очнувшись, что говорит что-то не то, произнесла: – Извините. Пожалуйста, прочтите записку, – не зная, о чём думать, и кто мог прислать ей такой дар, она нервно вспоминала покупателей, приобретавших сегодня хризантемы и услышала: – Дорогой Танюше, с любовью! – ласково прочёл он и замер в ожидании. Таня вспомнила, как вечером, уже перед самым закрытием магазина, высокий мужчина в норковой шапке с седыми висками и усами на бледном лице, выбрал девять крупных хризантем, оплатил и забрал с собой. Доставку на дом он не заказывал. Правда, он просил розы, но их уже не было. Через глазок разглядеть Деда Мороза в колпаке, с искусственной бородой было сложно, но он точно был безусым. Она прищурилась, и на мгновение выражение его глаз показалось знакомым. Щёлкнул один замок, потом другой, и дверь распахнулась. – Дедушка Мороз, а... а где ваши усы? – не дожидаясь, что скажет курьер, первая выпалила девушка, пытливо изучая его лицо, стараясь представить без бороды и усов из ваты. – Сбрил, – замешкался он, удивляясь, что она это заметила. Ведь всего полчаса назад, он закончил с этой колючей порослью. – Татьяна Павловна, фирма получила заказ на доставку цветов по 68

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год этому адресу. Получите! – и он протянул большую корзину с аккуратно составленными еловыми веточками, а среди них ярко выделялись белые хризантемы с блестящей мишурой. – Входите, что же вы стоите за порогом. А где нужно расписаться? – Нигде! – пожал он плечами. – Тогда поторопитесь, снимите пальто и проходите в комнату, а то мы не успеем встретить Новый год и останемся навсегда в Старом, – пошутила она и побежала в кухню взять для гостя фужер и столовые приборы. Возвращаясь, заметила в прихожей на вешалке красный халат, колпак, бороду на резинке и остановилась. «Вот это да! Дед Мороз висит на вешалке, а кого же я пригласила в комнату? Му-жи-ка! А его-то я совсем не знаю!?» Возле стола стоял мужчина неопределённого возраста с бутылкой шампанского в руке. – Татьяна Павловна, вы меня извините за вторжение, пожалуйста, – с весёлой ноткой прозвучал его басовитый голос. – Это я, ваш знакомый Дед Мороз! Узнаёте? – и его тёмно-серые глаза сузились, разбросав паутинки тоненьких морщинок, и Таня, узнав гостя, ахнула. – Татьяна Павловна, если честно, то этот раз на ваше имя не было заказа, и я подумал, что вы огорчитесь и всё равно будете ждать. А мне, одинокому, делать нечего, и я решил... – стараясь подобрать нужные слова, он смотрел на отражение звёздочек, светящихся то ли в её глазах, то ли отражаясь в очках, и крутил в руках бутылку шампанского. Вдруг в дверь позвонили. Сияние звёзд исчезло, появилось удивление вперемешку с огорчением, и она спросила: – Ой, кто это может быть? – Я думаю, ещё один Дед Мороз! Мне лучше уйти? – Нет-нет, что вы? Извините, я пойду открою? – А может быть, мне открыть? – и, увидев её кивок, мужчина подошёл к двери, посмотрел в глазок. – Там стоят два Деда Мороза, открывать? Таня подбежала, посмотрела в глазок и почти завизжала: – Открывать, конечно, открывать! Дорогие мои, я знала, что вы придёте! Торопитесь! Шампанское в холодильнике! По телевизору уже президент поздравляет страну с Новым годом! – и снова убежала в кухню за фужерами и посмотреть утку в духовке. А в прихожей стояли два Деда Мороза и с непонимающим изумлением смотрели на третьего, висевшего на вешалке, и стоящего рядом незнакомого мужчину, всё ещё крутившего в руках бутылку шампанского. – Маринка, Павел, знакомьтесь, – крикнула из кухни Таня. – Это Дед Мороз! – а потом только сообразила, что даже не знает, как его зовут. Секундное молчание... По телевизору зазвучал бой курантов. И вдруг «Ба-ба-ц!!» Неожиданно для всех из бутылки шампанского, которую так долго крутил в руках незнакомец, с шумом выстрелила пробка, угодившая в красивую лампу на потолке. Осколки разбившегося плафона, к счастью никого не задев, со звоном разлетелись по всей прихожей. – Вот это да! Извините! Я не хотел! Пробка сама вылетела, – оправдываясь, прошептал хозяин бутылки, глядя на одиноко подмигивающую лампочку. А в следующее мгновение она потухла, предоставив освещение комнаты цветной гирлянде. – Ура! С Новым годом! – закричал Павел. – Танечка, фужеры! – Танька, как здорово! Осколки – это на счастье! – ускользая в кухонную дверь, пищала Марина. – Ну, Дедок, ты кто такой? – заметив исчезновение своей девушки, Павел резко повернулся к седоволосому мужчине. – Что-то я тебя раньше здесь не видел. – Я? Я – курьер. – Что, курьер, другого объекта не нашёл? И не староват ли ты для нашей Татьяны? – Вообще-то я инженер, а курьер – в свободное и праздничное время. Не переживай, дружище, мы с Татьяной Павловной, как раз сегодня знакомы четыре года. И не так уж я и стар. В своё время Афган мои чёрные волосы в седые покрасить помог. – Ну, что ж, тогда с Новым годом! Девчата, вы где пропали? Из кухни донёсся девичий смех удовлетворения. Радостная вернулась в прихожую Марина и начала снимать костюм Деда Мороза. – С Новым годом, дорогая! – прошептал ей на ушко Павел, ласково обнимая и целуя в щёку. – Я люблю тебя! – Ой, Павлик, и я... – донёсся до его уха счастливый шепот Марины, а потом громкий возглас: – Кто сказал, что чудес не бывает? Вот оно – Новогоднее чудо! Танечка, поторопись! Счастье упустишь! – Не шуми, подруга! Вот она я. Не может быть, что упущу, – рассмеялась хозяйка. – А Вам Дедушка, придётся задержаться и отремонтировать лампу, – стоя в дверях весело сказала Татьяна, держа в руках фужеры. – С великим удовольствием, – разливая остатки шампанского из бутылки, смущённо произнёс Дед, снова заметив сверкающие звёздочки в её глазах. – Меня зовут Валерий. С Новым и счастливым годом! 69

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Александр БАЛТИН г. Москва Член Союза писателей Москвы, автор 84 книг (включая собрание сочинений в 5 томах). Н ов ог од н я я ё л к а Ёлочные базары пестро темнели в черноте декабрьских вечеров; и ёлки казались таинственными, как зачарованные страны. Острый и славный аромат хвои дарил ощущение счастья; и на истоптанном снегу, когда выбирали чудное новогоднее древо, суммы ветвей и чёрно-зелёные, мягкие иголки давали причудливый орнамент. Выбранную и купленную везли на санках, причём верхушка её, равно и нижние ярусы пружинили от движения, покачивались. Город плыл и играл огнями, переливался движеньем людей и машин, и всё время кто-то входил и выходил из дворов, как из бесчисленных коридоров. Важные троллейбусы проплывали мимо, неспешно везя скарб различных судеб. Сворачивали, и шли вдоль огромной стены старого, коммунального, многоквартирного дома, шли, замедляя шаги, точно искусственно удлиняя путь, ибо запах снега, мешавшийся с упоительной хвойной струёй, были великолепны. А жили тогда на первом этажа, и широкие окна были посажены низко к асфальту, но забраны белыми, в пандан снегу, решётками. Ёлка вносилась торжественно и важно, нижние ярусы её ветвей слегка корректировались при помощи ножниц, доставалось ведро, наливалась вода со специальными добавками, и устанавливалось древо, медленно поднималось оно, упиралась главою в потолок. – Вот там держи, – говорил отец, и мальчишка держал, и лёгкие уколы были нежны, как ласка. – Осторожно, Лев, привязать надо, – мама вставляла реплику. – Да, да, – соглашался отец, точно привычный ритуал терял детали, год ожидая в запасниках радости. Привязанная и установленная между двумя окнами ёлка виделась роскошной и без украшений, но доставались они; из недр антресолей изымалась старая, с ободранными боками и крышкой коробка, – важная, как старинный ларь; и крышка снималась так, будто врата распахивались... Мишура мерцала серебром, играло розовым и синими цветами сверху, потом, завёрнутые в фольгу, или бумагу доставались – являлись на свет – игрушки... Их доставали осторожно, освобождали от обёрток, раскладывали, думали, какую куда лучше повесить. Верхушек было две – на выбор; отец забирался на стремянку и украшал ёлочную вершину яркой звездой. – Болгарский гномик разбился. Жаль, – говорила мама. Знакомые болгары подарили чудесные игрушки: тонкие, хрупкие, брать надо было – с замиранием сердца, не дай бог уронишь, и тогда хрусткие брызги, криво отражающие реальность комнаты, лягут на пол, оставив оттенок грусти в душе. Ёлка одевалась постепенно, игрушки вешались густо, сверкали; важные, как вельможи шары, поворачивались слегка, играя выпуклыми боками; и гирлянды, пропущенные меж ветвей, точно соединяли дорогами фантастическую страну. – Последний штрих, – говорила мама и приносила вату. – Ну, сынок, давай. И мальчишка, отделяя от плотного рулона кусочки, кидал их на лапы, старался попасть поглубже, в таинственную зелёно-чёрную глубину; он кидал вату, чувствуя сладкое, волшебное умиленье в сердце сознанья, он предвкушал новогодний праздник, ожидать который так долго, что не хотелось бы его завершенья; и он, мальчишка, разбрасывая искусственные снежинки вполне уверен, что может быть бесконечным мгновение, может, что вырастать – необязательно, а если захотеть, то спокойно можно навсегда остаться в детстве, с папой и мамой, в пределах чудного новогодья... Ольга ГОЛОВИЗИНА г. Липецк Поэт, прозаик, фотохудожник. Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». В Р ож д е с т в о В Рождество случаются Чудеса! Может быть, кто-то и не верит в это, но только не дети! Каждый ребёнок ждёт, что его самая тайная мечта обязательно исполнится. Вот и Тима, ложась ночью спать, загадал, чтобы мама и папа вновь жили вместе, с ним вместе. Как же это здорово, проснувшись, слышать голоса самых родных и любимых! Они сидят за столом и пьют чай с ватрушками, а потом зовут: «Тимоша, вставай, пора в садик собираться!» И папа за руку отведёт его в группу, все ребята увидят, какой он большой и сильный!.. А после вместе они пойдут на горку... Завтра Рождество, а послезавтра Тиме исполнится 4 года! Так пусть же его мечта исполнится!!! Ведь нельзя жить без веры в Чудо!!! 70

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных. С е р г е й Е с е ни н Поэзия принадлежит к народному воспитанию. В а с ил и й А н д ре е в ич Ж у к о в с к ий Сергей ШИЛКИН г. Салават, Республика Башкортостан Шилкин Сергей Васильевич родился 29 марта 1954 года в городе Салават. Окончил Ленинградский технологический институт имени Ленсовета. Дипломант II международного конкурса переводов тюркоязычной поэзии «Ак Торна», обладатель специальной награды – «Диплома министерства культуры Казахстана» за перевод казахских поэтов, финалист VI Республиканского конкурса поэтического перевода 2014 (г. Уфа), лауреат премии литературного журнала «Сура» в номинации «Поэзия» (2013). Нефертити В стране песков, где жили фараоны, За кроткий нрав и царское величье Царила дочь их с мужем в годы оны. Я с ней пойду хоть к ляду на куличье, Нёс к морю воды Нил который год. Или в Непал на гору Эверест. Земля своё лицо давно сменила. «О, старый шут! На что это похоже? Следы веков смывают воды Нила. В твои года тянуться к ней негоже!» – Остался лишь твой лик из терракот. В лицо и спину недруги вопят. В весьма пустынном найденный местечке, Меня ожёг, хоть я не Отче Сергий, Кусочек глины, обожжённый в печке, Огонь Любви Божественных энергий, Расписан нежным прикасаньем рук. Пронзив насквозь от темени до пят. Взметнулись вверх сурьмяные ресницы, Разряд любви с ударом Зевса сходен! Как два крыла парящей гордо птицы, И жгучий взгляд – один из тыщи сотен – Зашедшей в небе на последний круг. Меня мечтой несбыточной увлёк! Так дух её над миром спозаранок Я от неё жду с трепетом ответа. Взлетел и сгинул, как птенец-подранок, «Не погаси – ведь песня не отпета – Попавшийся в безвременья силок. В моей душе надежды уголёк!» Крепки времён невидимые звенья, Ни да, ни нет... Чуть поднятой рукою И, чтоб душе не испытать забвенья, Махнула мне. И не бывать покою... Она портрет оставила в залог. Остался в сердце девичьем секрет. Ушла в полёт, но чародейка-память По лесенке, увитой облаками, Её с былым скрепила, словно камедь. Наверх, звеня своими каблуками, И так коснуться хочется земли... Ушла к себе на башню-минарет... Молись душа порою неурочной По духу древних сказочных традиций Молитвою бессменною, бессрочной. Моя любовь сияющей жар-птицей Молись за возвращенье. Не дремли! Мне осветила многотрудный путь. А чтоб дошла молитва понемногу И, райских птиц души внимая пенью, К твоей земли неведомому богу, К тебе, мой друг, ступенька за ступенью, Ты руки-крылья к небесам воздень. Я доберусь – поверь! – когда-нибудь. Очнись душа. Вздохни во всю грудину. Биясь в сетях чарующего змея, Стряхни с себя безвестья паутину – В самом себе преодолеть не смея Грядёт второго воплощенья день. Твоей души мистический гипноз, И вот свершилось! День настал грядущий. Свою любовь под вечным небом скифов Так по молитвам получает ждущий. Я вверх тащил, как тяжкий груз Сизифов, Она к земле вернулась свысока. Пока к тебе на башню не принёс. Но мир иной. В ночи сиянье окон! В глазах седых, с каёмкой голубою, И бездна лет прошедших сжалась в локон Цвет изменился, будто сам собою, С серебряной спиралью волоска. Когда с тобой остались мы одни. Через моря, леса, по горным грядам Твоих очей бездонная запруда Она пришла и, встав со мною рядом, Мерцала тайной цвета изумруда. Пугливо осмотрела всё окрест. Что мне сулят зелёные огни?.. 71

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Никита БРАГИН г. Москва Член Союза писателей России. Доктор геолого-минералогических наук, главный научный сотрудник Геологического института Российской Академии наук. Публиковался в журналах «Российский колокол» (Москва), «День и ночь» (Красноярск), «Подъём» (Воронеж), «Чайка» (Балтимор, США), «Голос эпохи» (Москва), и др., а также в многочисленных сборниках, выходивших по итогам литературных конкурсов. Автор 8 книг стихов. Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». « ... ни п а мя т и, н и се р дц у , ни ум у» М ос к ов с к а я с и л ь ф и д а роняли пепел. Струйки серой пыли Ты, смиренная, ты, простая, покрыли все – асфальт, металл, траву, над ночной Москвой пролетая, цветы Земли – покрыли и убили. что ты видишь в горящих окнах? Сквозь иллюзию наших уютов И небо потеряло синеву, прорываются гнев и смута, и море, остывая, умирало, тянут нервы свои волокна. а ветер гнал опавшую листву, Наплывает странное чувство, гало слепое солнце покрывало, словно в области сердца пусто, как глаз бельмо. Движенье корабля а в виске стучат молоточки, – бесшумным было, или нам казалось? приближаются стрелы и сроки, Я не могу ответить. Но земля и уходят слова и строки, была реальной – плоская, нагая, оставляя пробелы и точки. пустые бесконечные поля, По грибы собираться не надо, – где снежным воем север настигает миновала пора листопада, и гонит сквозь безликость городов, на траву опадает иней, холодными порывами стегая... да и всё моё поколение на ходу сменило миллениум, Вот и проплыли льдины вдоль бортов, проблуждав по родной пустыне. открылась гавань. Здания, как глыбы, из голых плоскостей, прямых углов, В общем, пожили в разных эпохах и познали совсем неплохо ни завитка, ни одного изгиба, все достоинства той и этой, повыстрижено всё. В какой стране но, увы, мы всё недовольны, мы оказались? В Нидерландах, либо нам и тошно, и просто больно на границе меж тьмой и светом. на Готланде? Тонули в тишине скрещенья улиц, и везде стояли Ну, а ты, ночная летунья, размытые, как тени на стене, полюбуйся на полнолунье – всё приятней, чем видеть лица беспамятные люди. В их печали неприкаянных и незрячих сквозило ожидание конца (мы не каемся и не плачем, и страх страданий. Все они молчали, мы пытаемся веселиться). но на вопросы с видом простеца И хотя возгордиться нечем, нам каждый встречный отвечал по-русски, время судит, и время лечит, и опадала серая пыльца проводя через искус к ответу, с бесцветных губ и глаз, как пепел, тусклых. и, свершая свой вечный праздник, Чего вы ждёте – я спросил тогда, струны старые щиплет и дразнит и отвечали мне – к началу спуска этой песенкой недопетой. пора готовиться. Вот-вот спадёт вода, и успокоится холодный ветер, Лимб и мы уйдём, и в нас умрёт беда... I had a dream, which was not all a dream Lord Byron Какое безразличие в ответе, покорное смирение в глазах – Мне это снилось, или наяву никто на умирающей планете случилось, не узнаю я вовеки, лишь помню, как покинули Москву, не помнит о любви, листая страх! Разлюблена, покинута, забыта, как стылой рябью покрывались реки, проспорена, пропита на пирах и неподвижность ледяной воды напоминала сомкнутые веки Россия. Вы сошли с её орбиты, и ждёте наползающую тьму, покойника... и пепельные льды и жизнь уходит, словно прах сквозь сито – в морскую тишину стадами плыли как антиподы облаков. Сады ни памяти, ни сердцу, ни уму. 72

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Сергей ЧЕПРОВ г. Темрюк, Краснодарский край Член Союза писателей России. Автор 6 книг стихов. Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». У вы ! Н е в к а ж до й – же мч у г а.. . *** Д в о й н ое г ра ж д а н с т в о А может ли быть иначе В преддверии долгой ночи?! Как будто две жены... Вот это да! Сомненья мои – всё ярче. Всё по закону. Может, и по вере. Стихи мои – всё короче. Не в жёнах дело. В том, что никогда Он ни одной из них не будет верен. Н а ч и н а ю щ е м у п оэ т у Иуда Стих написав, открыл Пандоры ящик Кто? Гений иль души калека? – И вирусом навек подпортил кровь. Моим ли здесь скрипеть челом, «Оставь надежду всяк сюда входящий». Коль рядом с Богочеловеком Здесь только боль. И слёзы. И любовь. Он за одним сидел столом?! И на лице его улыбка *** Полукрива-получиста... С каких, не ведаю, времён, Продать... не птичку там иль рыбку... Терпимей стал ко лжи да боли. А, надо ж! самого Христа! И, как душой ни окрылён, Не выпускаю чувств на волю. *** Сгорбатившись и просолев от пота, Уже во сне иль наяву Задумался... И вывод был таков: Не вязну в строчках и куплетах. Всех денег никогда не заработать. Спасибо, Господи, за это! – А все пропить – да пара пустяков! Хоть человеком поживу. И под души нежнейшие свирели Взял не «пузырь», как водится, а – три. *** Зачем бежать к недостижимой цели, От ума или от лени Коль достижима вот она – бери! Обезумел этот мир. Мне наколку дал Малевич, *** Гениальный Казимир. Стекались ум, краса да сила В столицу. И тогда Москва А потом судите сами: Решила: я и есть Россия. Кто я? Псих или не псих? А что за МКАДом – татарва. Книгу с чистыми листами Назову я «Белый стих». Гордыня – грех. И уповать Бессмысленно на власть да силу. Как прежде выгорит Москва. *** Как прежде выстоит Россия. За жестокость упрекая предков, Мы совсем не думаем о том: *** «Занавес железный» был не клеткой, Не «тормоз» вовсе. И совсем не плут. А от разложения – щитом. Мир для него, как день июльский, ясен. «Слышь, Петь, а души под землёй живут?» «Естественно! А кто ж редиску красит?!» В ч е р а и с е г од н я Раньше проще общались друг с другом. *** Можно было и на слово верить. Сохраняя собственные нервы, А протянешь в приветствии руку – Ублажаю собственную лень: Каждый стих не может быть шедевром, Распахнутся и души, и двери. Как воскресным – каждый божий день. Время новые правила пишет. А пока в корзину ль, в стол, в корыто, Стало в мире немеряно фальши. Да пока хоть к чёрту на рога... Как узнали друг друга поближе – Много будет раковин открыто. Так послали друг друга подальше. Но, увы! Не в каждой – жемчуга. 73

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Татьяна МИХАЙЛОВА г. Тверь Переводчик, журналист, автор девяти книг. Член жюри международного поэтического конкурса «Согласование времен» (Германия, 2012: председатель жюри Кирилл Ковальджи). Обладатель памятной медали Министерства обороны РФ за участие в конкурсе «Герои Великой победы» (2016). Стихи печатались в журналах «Связь времен» (США), «Север» (Петрозаводск), «Юность» (Москва), «Южная звезда» (Ставрополь) и др., в сборнике «Лауреаты литературных премий. Поэзия» (серия «Классики и современники, Москва, 2017). Статьи публиковались на английском языке, стихи – на польском (переводчик Александр Навроцкий, гл. редактор журнала «Poezja dzisiaj» («Поэзия сегодня»), Варшава). Го рс ть т епл а д ля х ор о ших л ю де й Доктору Евсееву Скажу им, и в Твери герои есть – Здесь, за больничным стареньким фасадом. Языки слабаков – как хвосты обезьян: И улица Ефимова, что рядом, Благодарность, увы, – не вселенский удел. Здесь названа отчасти в Вашу честь. Город наш и в ушедшем году поредел, И теперь за спиной – високосный Касьян. « Г о ри з о н т ы » Но послушный Ваш скальпель, Навстречу музыке – меха, штиблеты, спокойствие вежд Свет, декольте, немало юных пар. Не отпустят до срока мужчин в мир иной. За окнами – стареющее лето. И из этой юдоли тревог и надежд На стенах – лета нестерпимый жар. Пациенты другими вернутся домой. Милейший Маркус разослал билеты Ваши руки – работа такая! – в крови, Всем тем, кто даром видеть наделён. Но вернувшихся взгляд и осмыслен и мил. Его живым теплом согрето лето. В коридорчике узком под танец бахил Виновник торжества сегодня он. Голубых – многоцветные танцы любви. Вот Джон. К лицу и фрак, и эполеты, Хронология, логика – всё хорошо. Но, как хирург, в поту сегодня он: Убелённость седин. Пуще снега халат. Он к горизонту рвущееся лето А под ним – человек с нестерильной душой, Проводит через свой аукцион. Теплокровный, живой, без цинизма и лат. С кирпичных красных стен глядят на это Суровые сенатора глаза. Я в приёмной Касьяна весь день отсижу, И на в комочек сжавшееся лето Пережду все людские стенанья и плач: Карая, низвергается гроза. Я его упрошу, убедю/убежу Триста шестьдесят шесть подарить Вам удач. Я не без зависти смотрю на это. Душа рыдает (где платок и зонт?!). Так личное, в летах преклонных лето *** Уходит в осень (тоже горизонт). А мои ведь куряне – славные воины… «Слово о полку Игореве» *** Из Курска Вам в подарок соловья А. Иванову Не привезла я: не поют в неволе. Но десять дней практически без боли ...И был спектакль. За чичиковской бричкой В руке с курянами общалась я. Клубилась пыль сценических веков. Герой, играя словом, как отмычкой, Там было пекло. Правда, в Сейме мне Прикупит мёртвых душ – и был таков. Макнуться не пришлось: гипс – та же гиря. И всё неслось... быстрей Земли в пространстве. Но памятников штуки три-четыре У режиссёра был удачный клёв. Там наваяли новых по весне. И был прекрасен в буйном постоянстве Едва ль рифмуемый герой – Ноздрёв. Там воздух чист и мягок, как фланель. Там безогляден и безматен вечер. О, как его колбасило умело, И многотонный Жуков там на плечи Как истово неслась по коже дрожь, Чуть сдвинул с орденов своих шинель Как пело тренированное тело: «Нас голыми руками не возьмёшь!» (Не нашему чета, скажу я Вам. Война, конечно, дело не из чистых, Теперь уж и в ежовых рукавицах Но как считали местные артисты Вас не возьмёшь, простец Вы милый наш. Жертв подо Ржевом, не считали там). Бессонниц вместо долго будет сниться Мне этот фантастический кураж. Там есть святой Георгий на коне, И бездыханный зритель в целом зале, Победы арка (детище Руцкого). Где были сотни молодёжных ртов, Однажды снова мартобря какого- И как две чутких тётеньки страдали – нибудь туда случится ехать мне. Затем, что притащились без цветов. 74

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Лев РЯБЧИКОВ г. Симферополь, Крым Президент Крымской литературной академии, директор региональных отделений в Республике Крым Общероссийского литературного сообщества и Литературного сообщества писателей России. Заслуженный деятель искусств Крыма, лауреат международных премий имени Шолохова и Домбровского, лауреат литературного конкурса «Доброе слово» МВД РФ, кавалер международного виртуального ордена «За верность Мечте». Автор двух десятков книг прозы, публицистики, поэзии. « ... Ту м ано в б е л а я во лн а. ..» И м п р е с с и он и з м И в платочке том же, но девичьем, По-снегирьи ярким, расписным. Из-под колёс летит осенний прах. Каждый осень наряжает лично, Земля туманами потеет. Вспоминая ситчик юных лет, Но зеленеет озимь на полях, Из какого шили сарафаны, Трава вдоль рельсов зеленеет. Чтобы с бала выйти в них В вагонных окнах держится пейзаж. в рассвет, И лишь небес меняется подсветка, На июнь проливший Поскольку тучи, над землёй кружась, свет свой Не пропускают свет нередко. рано. В средине дня – то сумерки, то ночь, Осень в нас творит воспоминанья То луч сквозь пелену прорвётся, И готовит снегирей прилёт. Смахнув туман с озимых прочь – С осенью у нас всегда свиданья И всходы впитывают солнце. С видом на восход и на заход. Для живописцев, как подарок, день: На карусели впечатлений – *** То рыжая, то вымокшая тень, А в Петербурге – листопад! То ярость вся зелёной тени. Круты ветра с кронштадтских рейдов, Пиши, покуда держишь кисть, И гость, который в город въедет, Пока глаза не побелели, Озябнув, Пока не схлопотал ты криз выедет назад. На безнадёжном этом деле Пусть едет гость: он – гость случайный, Запечатлеть весь мельк цветов, Пусть в путь его благословит Мгновенные их переходы. На полке дребезжащий чайник Коль к невозможному готов, Да за окном мелькнувший вид: Тогда не жди другой погоды. Домов неловкие громады, Как бабушкины сундуки, В которых светские наряды, *** Мундиры, фраки, сюртуки. Очень поздно в лес вошёл рассвет, Я тоже гость. В неважно сшитом Осветил фонариками входы, Костюме, На траве и листьях мокрый след с плащиком плохим От ночного гульбища природы, Я молча делаю визиты Промотавшей летнее тепло, Каким-то тётушкам глухим. Расшвырявшей золото повсюду... Я пью их чай. Ломаю сушки. В рот текло и мимо рта текло, Какое-то варенье ем. Вызывая кашель и простуду. Не удивлюсь, коль скажут: «Пушкин Осень тут, уверен, ни при чём. Бывал здесь мальчиком совсем». В тонком своём ситцевом наряде, Я удосужился: «А с Блоком Только зябко поведёт плечом, Вам приходилось говорить?» Под платок по-бабьи спрячет пряди. Старушки поняли, но плохо: Скромница, любимица всех нас! «Блокада? Блок...» И слёзы лить. Каждый год в неё влюбляюсь снова Так вот каким неблизким светом И любуюсь, сколько хватит глаз, Светились лица тех старух, Восхищаюсь, в сердце выбрав слово. И не от светской моды это Но сказал я сам себе: «Замри!», – Холодное свеченье рук... Повернув в прохладную аллею: Я поклонился виновато Снегири, как образки зари, И вышел. И пошёл сквозь сад... На ветвях в ней пламенно алели. В туманы, как сосуды в вату, Утро было розовым от них, Был спрятан на ночь Петра град. А улыбка осени – карминна. Как были бережно укрыты Птичьи стаи складывались в стих, Фонтаны, портики дворцов! В строки обращая свои клинья. И все дома. Цветы. И плиты, Будем их с земли навзрыд читать, Где имена его бойцов. Пока тучи с неба их не смоют. ...Я долго шёл. Меня сносила Хватит ли у времени чутья Туманов белая волна. Ощутить, что осень в нас – иное: Зашло полночное светило. В ситчике таком же, но весны, Светилась только тишина. 75

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Николай ЕРЁМИН г. Красноярск Ерёмин Николай Николаевич родился 26 июля 1943 года в городе Свободном Амурской области. Окончил Медицинский институт в Красноярске и Литературный им. А. М. Горького в Москве. Член Союза писателей СССР с 1981 г. и Союза российских писателей с 1991 г. Автор многих книг стихов и рассказов. Выпустил в свет Собрание сочинений в 6 томах. Публиковался в журналах «День и ночь», «Новый Енисейский литератор», «Истоки», «Приокские зори», «Бийский вестник», «Интеллигент», «Вертикаль», «Огни Кузбасса», «Доля», «Русский берег», «Вовремя», в альманахе «Дафен» (г. Синьян, на китайском языке, в переводах Хэ Суншаня), «Флорида» (г. Майами), в «Журнале ПОэтов» (Москва). Из но вых с т их ов ( 20 17 ) Н а т ом б е р е г у *** Все связаны друг с другом общим слогом... Переплыть не могу... Мы разные... Я один этим летом... Но все равны пред Богом. Все – на том берегу... Никого нет на этом... *** Небосвод недалёк... С т р у к т у р а с он е т а Выхожу за порог, Каждой радуясь птице... Учитель мне давал советы, Всё время, – как писать сонеты... Упаси меня Бог И как не нужно их писать... Оказаться в больнице, Позабыв небосвод... И все вопросы и ответы (О, Муза вдохновенья, где ты?) *** Он заносил к себе в тетрадь, Чтобы потом трактат издать: Ты уже похож на фараона – И уже почти что вне закона «Структура вечного сонета» – Веры, и надежды, и любви... С подзаголовком – «для поэта, Желающего мэтром стать» Над тобою каркает ворона Возле сквера у ж/д перрона: Вот эта книжица его. Кому она? И для чего? – Что глядишься в зеркало? Живи! В сонетах нынче мало проку, Эта осень нам с тобой – Карр-Карр- Все пишут Хайку, или Хокку... Обещает щедрый гонорар! Наш дом Кариатида Светит солнце в окне В рабском Риме – жуткая система: До скончания века... Стать кариатидой – И в тебе, и во мне – Не проблема... В каждом – Полчеловека... А проблема – как, Другим под стать, Или два человека? Каменно-бесчувственной не стать... Понимаю с трудом, Я, моральный калека, И – хранить в душе, Покидая наш дом... Воскресшей вновь, Веру в жизнь... Надежду... И любовь... Чтобы вновь – Благодать! – Возвратиться опять... *** Ни при-зывать, Ни от-зывать не стану – *** Ни Магомета, ни Христа, ни Будду... Припомнишь – и на сердце жутко... Как, в самом деле, без прикрас, В груди моей – То барабашка, Неведомые страны, То анчутка Покорные и солнцу, и верблюду... Пытались объегорить нас... О, каждый день и каждый час! Свободный путь, А мы смеялись Священная святыня... Каждый раз... А впереди – Возлюбленное Имя... 76

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Игорь ЕГОРОВ г. Омск Егоров Игорь Владимирович родился в 1951 г. в г. Омск. Окончил Омский политехнический институт, Международную академию менеджмента. Автор ряда книг стихов, прозы, переводов с английского. Дипломант областного литературного конкурса Министерства культуры и Союза российских писателей «Лучший рассказ ХХI века». Член Союза российских писателей. Редактор-составитель альманаха «Тарские ворота» и журнала «Иртышъ–Омь». « И п р ир о д а щ е др а н а м ол ч ан ье .. .» *** *** Солнце... Золото озёрное. Как тогда – снегопад... И над золотом – камыш... В мыслях сплошной разлад. На приколе лодка сонная Да и слова невпопад. Прорастает мачтой в тишь... Нам опять по пути! А я рад в душе, рад: Нам уже *** от себя Глядишь – и осень на носу. не уйти!.. И чайки криком на мысу Торопят непогоду. *** И дело не в суете. И время, точно на весу, – А дело ведь в нас самих. Сорвалось каплей в воду!.. Вот встретились, те – не те, А жизнь – одна на двоих!.. *** День – отраженье неба – *** Задумчив и высок... А помнишь? Берег светлеющий, лодка Снежок, летящий слепо И обломок весла – находка! – На воду и песок... В нашей ссоре загадочный друг! И уверенность, что мы вдруг... И в одинокой дымке, Над синью ивняка, О с е н н и й т ри п т и х Лишь чайка-невидимка Мелькнёт издалека... 1 Осень, хмурая осень настала. Отшумели густые леса. *** По заголью листву разметало, И падал снег на виадук – Смолкли с холодом птиц голоса. Снег ожиданий и разлук... И каблуков спешащий звук... Над лощиной, где лёгкая просинь, И проносились поезда... Паутина, как луч на стекле, И только зыбкий, беглый стук Дышит блеском под пение сосен, Берёг, как память, виадук... Словно памятью о тепле... 2 *** Редеет лес, омытый тишиной. Ты сидела в пол-оборота ко мне на стуле, Не дрогнет ветка, не прольётся звук. И казалось, руки твои уснули, Лист потемнел, лежалый и сырой, Обняв, словно память, шаль... И дёрн под ним, как зимний наст, упруг... Не прячу нежности и печали, Уходит осень. Зреют холода. Но мы с тобой опять промолчали, Равнинам снится снежная печаль. А жаль!.. И неба синь сгорает без следа, Но тёплый свет ещё тревожит даль!.. *** 3 Вечерний воздух околдован Вот и холод недвижный, осенний, Морозной стылостью ветвей. Точно воздух безветрен и пуст. Я голос твой по телефону Всё в природе намёком течений, Ловил, как память быстрых дней, Отголоском – шаги или хруст... Дней, не успевших воплотиться В счастливейшее забытьё, И ложится листва на прощанье В то, реющее лёгкой птицей, На уже прибывающий снег, И не моё и не твоё!.. И природа щедра на молчанье, Как постигший себя человек... 77

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Сергей ИЛЬГОВСКИЙ г. Москва Научный работник. Автор 4 книг стихов. Первая публикация состоялась в журнале «Северо-Муйские огни» (№1/59/2017). Из р азн о го *** Я так же, ноги унося, Ты подожди меня! Я отлучусь на время. могу над лужей. Я только от побед чуть-чуть передохну. Пускай достоинство моё Посплю, поем котлет, сгоняю чай с вареньем, раз в сорок старше, без цели, по привычке подойду к окну. но продолжаю житиё Ты подожди меня! Я только на немножко, победным маршем. под небом постою, к делам не торопясь, И кто-то, видя без прикрас пока охрипший пёс испуганную кошку мой колер сивый, не выгонит туда, где капает и грязь. а так же – в профиль и анфас – Ты потерпи! Уже подсказывают стрелки, привычку к пиву, чтоб не забыл билет, взял чтива и лекарств. подумает: забавный чел! Я уберу постель и вымою тарелки, Из той эпохи, мы встретимся с тобой и полетим на Марс. когда был цел СССР, где жили лохи. *** Какая-то белиберда Там запрещали рок, стриптиз, Течёт по мозгу, вдоль извилин, царя ругали. Напоминая иногда И верили в социализм Поток пустых автомобилей, двумя руками. Напоминая листопад А вместо видео-утех Опустошённостью прихода стихи и книги Зимы, где каждая тропа – они читали больше всех. Всего лишь хорда в круге года. Так были дики. Уютной жизни закуток Ещё – колхозы, лагеря, Столь хрупок, что боятся руки война, гулаги, Его прибрать: вдруг потолок парад седьмого ноября, На темя рухнет? Заварухи медали, флаги... Наш дом обходят стороной. Как долго длится мир! Тревожит И вечный бой по всей земле, Не заработанный покой до всех пределов, И будущего бездорожье. пока у них там, на столе, свеча горела. Прислушаешься, бросишь взгляд Вокруг: семья, дела, предметы, Часы на тумбочке твердят *** Секунд ненужные советы. Куски колонн, лом статуй и песок – Прыть слов, галоп карандаша, прекрасная и горькая Пальмира. Бумаги тёплая жилетка Ты снова центр взбесившегося мира, Для слёз, не льющихся. Душа где крик «зачем!?» давно к губам присох. О Боге помнит. Только редко. Где белозубость пламенных речей Вопрос, как встарь: зачем писать? с видавших виды берегов Евфрата К чему с твоим ненастьем спорить? улыбкой и оскалом Халифата Тоскуют наши небеса, сзывает на джихад бородачей. Как на гравюрах в коридоре. Война! На бурый холм вползает танк. Как свечку – точку сгоряча Рисует пируэты истребитель. В блокнот поставишь. И – с начала: И журналист – не воин он, не зритель, Хулить, любить, рубить сплеча. но репортаж его – почти игра ва-банк. И всё нам мало, мало, мало. Звук голосов и взрывов глушит пыль. *** Геополитика – покой с ней только снится! – Какой же молодой и жалкий! – безостановочней, чем в прошлом кобылица кот серый с рыжим. сминает всё: дома, людей, ковыль. Он сиганул, как из-под палки, Но ты не в списке жертв, моя страна! но только тише, Нет больше «храбрецов», чинить тебе обиду. не огласив окрестный мир Твой путь отныне – звёздная орбита, истошным воплем. где силой Света ты одарена. И пешеход, жуя пломбир, И древние запомнят города, причмокнул: во блин! как Русь взмахнула мощными крылами, И мне подумалось, друзья, и, опаливши шерсть о наше пламя, а чем я хуже? поджала хвост заморская орда. 78

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Борис ФРОЕНЧЕНКО г. Харьков, Украина Родился 9 мая 1941 г. в Харькове. Окончил факультет древней истории ХГУ, участвовал во многих археологических раскопках: на Украине, в Крыму, в Грузии, в Средней Азии. Основную работу совмещал с профессиональным туризмом. Участвовал в создании харьковского клуба туристов, работал инструктором и участником горных спасотрядов. Один из инициаторов конкурсов «туристической песни» и организации «Клуба самодеятельной песни» в Харькове. Открывал первый харьковский фестиваль КСП и был членом жюри. Публикуется с 2009 г. Член Конгресса литераторов Украины, Межнационального Союза писателей Украины. С 2012 года является членом Союза писателей России. Автор 3 книг стихов и книги прозы. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. « Мы – д е ти у П р и ро ды в к олы б ел и » *** И по-осеннему прозрачен Чуть слышен вдалеке грозы раскат, Сентябрьский холодный воздух... В лучах вечерних тускло рдеют кровли И тополь, как клинок, пробив закат, Ещё земля листвой одета, Окрасился небес застывшей кровью... Но осень станет править миром... Граница осени и лета Одета даль в кольчугу серых туч Легла по сентябрю пунктиром... И слышен грозный голос непогоды, И плащ дождей повис с тяжёлых круч, Как с плеч, уставших в битве, воеводы... *** Чуть слышен вдалеке ветров клаксон, День или ночь, закаты иль рассвет, Луна на ситце неба как лампада... И лунный плод, порезанный на дольки - Деревья, предвкушая зимний сон, Дней ручейки и реки бурных лет, Застыли в ожиданье листопада... Всё это – жизнь! Умей увидеть только... В остывших берегах течёт река, Уставшая за пламенное лето П ос л у ш а й т е , л ю д и , п р и р од ы с т и х и И нить годов сплетается в века, Приладясь на последний лучик света... Минуты текут, ускоряют свой бег, Но времени ухо в заботах не внемлет... Паук развесил сети на лугах, Послушайте, люди, как падает снег – Почти созрела гроздь рябины красной, Песчинки зимы на остывшую Землю... А где-то близко, рядом, в двух шагах Уже таится хмурый день ненастный... Сор прошлой зимы непременно сметёт Скрип мётел – привычный, Как птица, завершившая полёт, как в сырость – простуда... Прославив песней солнца плод упругий, Послушайте, люди – фиалка цветёт, Осеннее гнездо сентябрь вьёт, Рождается листьев великое чудо! Чтоб высидеть птенцов январской вьюги! Дождями отмытое небо от туч, И лето лежит на ступеньках вагона... М ы – д е т и у П ри р од ы в к о л ы б е л и Послушайте, люди, как солнечный луч Ласкает жарой опалённые кроны... Табун веков скакал во весь опор И человек – нагой, убогий, сирый, Унылых ветров нестихающий свист Из камня грубый вытесав топор, Так скучен, досадлив и просто несносен... Вдруг возомнил себя владыкой мира... Послушайте, люди, как кружится лист, Так может неразумное дитя, Огнём расцветив неприглядную осень... Почувствовав прохлады дуновенье, И снова зима на тропинках глухих, Ступить на топкость берега, шутя, И след от снежинки узорчато-белой... И утонуть в пучине самомнения... Послушайте, люди, природы стихи – Безоблачен пустынь небесный свод, У каждого времени Слово и Дело! Но мы всесильны! Мы цари и боги!!! И вот смертей, трудов и горя плод – Великой пирамиды холм убогий... *** Возведено не на один лишь век Уж календарь тепла не прочит – И пусть дивятся времена, народы... Год клонится к зиме устало Но всё, что в мире создал человек – И зябко кутаются ночи Лишь жалкое подобие Природы... В листвы поникшей одеяло... Парча лесов, степей цветной ковёр, Узор снежинки, грациозность лани К реке склонились низко ветлы, И храмы, ввысь струящиеся, гор – Стараясь дно достать бесплодно, Вот красоты и совершенства грани! И диск луны монеткой светлой А луч звезды, в ночной летящей мгле, Полощется в воде холодной... А строгий конус новогодней ели? Знак гороскопа обозначил Мы не цари, не боги на земле, Омытые дождями звёзды, Мы – дети у Природы в колыбели! 79

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Марк ПОЛЫКОВСКИЙ г. Ашдод, Израиль Литературный редактор издаваемого в Ашдоде журнала «Начало». Окончил физико-математический факультет Петрозаводского университета, затем – институт патентоведения в Москве. Заведовал патентным отделом в Карельском филиале Академии наук. В 1991 году репатриировался в Израиль. В 2009 году выпустил первый сборник стихов «Ашдодский дневник». Автор 10 книг стихов и переводов. Публиковался в журналах Израиля и за границей. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. « И з а п ах ю н ос ти уж е н е в оз вр а т и т ся.. .» Гиперборея В этом городе в марте взорвалась сирень, Здесь бренчат переливчато звуки капели, Я думал, эта ночь прошла, Запах марта смешался со звоном апреля, Но нет, она лишь начиналась, И кружится в моей голове дребедень. Луна, как пьяная, качалась... А на озере густо гудит теплоход – Из труб карельского села В этом городе поздних сиреневых вёсен, Давно уже дымки не вились – Я вхожу в этот город задумчивых сосен, Знать, жители угомонились, Только сосны не те, да и город не тот... Хоть ночь была, как день, светла. Гудком пронзило тишину – *** Товарный рвался к полустанку, Я помню, мягко падал первый снег Сверчков ночную перебранку И сразу таял, Стремило в бездну, в вышину, Зима уже готовила разбег, Вдали уключины скрипели, И где-то лаял И рыбаки протяжно пели, Простуженно, с надрывом старый пёс... Да псина выла на луну*. Неумолимо Стремглав катило время под откос, Как все бездомные, она Но мимо, мимо... Любила истово свободу, Да ночь, да тихую погоду*... Легонько скрипнула сосна, Зимний вечер Пиликнула вдали гармошка, Ты налей-ка мне чайку, Зудела монотонно мошка... Да погорячей, покрепче, Я погрузился в ночь без сна. Вот бы снова нам у печки Приглядеться к огоньку, В такую ночь глаза закрыть Как играет в печке пламя, И отдаваться только звукам: Как стреляет береста, Полночных дятлов перестукам, И сливаются уста Каким-нибудь фюить-фюить... В жарком поцелуе сами... Здесь, в северной Гиперборее, Все чувства капельку острее... За окном белеет снег, Собаке ж остаётся выть... В комнате тепло у печки, Не зажжем сегодня свечки, Нам простится этот грех. В э т ом г о р од е И заварим вновь чаек, Жаркий, крепкий и пахучий... В этом городе пусто и жутко без грёз, В этом городе снега как будто не видели вовсе, Месяц спрятался за тучей, Разлохматились по ветру девичьи косы – Остальное – между строк... Под набатную музыку мартовских гроз. З а п а х ю н ос т и На дрожащем мосту через море мечты Я ловил в этом городе мартовский воздух, Ты помнишь, голубели васильки, Промелькнувшим прохожим Белели желтоокие ромашки, в немыслимых позах А на полянке в пойме у реки Удивлялся – и плакал, что это не ты. Пестрели бело-розовые кашки, И пахла горечью цветущая полынь, Не броди ты за мной по пятам, пилигрим, Стрижи и ласточки порхали в поднебесье, Нет в блужданьях моих никакого порядка, Шустрили зайцы где-то в мелколесье, В этом городе жизнь бессловесна и кратка, И разливалась нежная теплынь Этот город весенний – не Вена, не Рим... Российского простуженного лета... Тогда ещё был запах у цветов, В этом городе грозы гремят без конца, И, вспомни, сколько песен было спето, И дожди заливают и сердце, и душу, Никто пока не предъявлял счетов... Я – один на Земле и, наверно, не струшу, Мелькнули и исчезли чьи-то лица, Если вдруг ты коснёшься ладонью лица. И запах юности уже не возвратится. 80

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год ПОЭЗИЯ ДОНБАССА………………………………………………………………………………………………… Александр РАК Владимир ПРЕДАТЬКО г. Макеевка г. Северодонецк Член Межрегионального союза писателей, Макеевского Член Межрегионального союза писателей. городского литературного объединения им. Н. Хапланова. *** Е щ ё од и н о с е н н и й в а л ь с Некоторые историки склоняются к версии, что дружина Вот и осень ушла, князя Игоря погибла в мае 1185 г. в бою с половцами в Подмела за собою аллеи. местности, которая находится между городами Кременная и Сватово у речки Красной или у Донца. И закончился бал, И уехали гости на юг – Опустели дворцы, Холмы да степь, да волны разнотравья: Клёны жёлтые сняли ливреи... Полынь, чабрец, ромашка и пырей. Так зачем же с тобой Открытый ларь сказаний стародавних – Задержались мы в осени, друг? Места разгула кочевых людей. В путь-дорогу пора Орды голодной перекати-поле Запрягать невесёлую тройку – Стремилось с юга за волной волна, Пара старых одров И разносили по степям неволю Да бескрылый Пегас коренным – В седле лихом шальные племена. И курить и вздыхать, Вспоминая хмельную попойку, А у беды один и тот же почерк, И виски серебрить, Что по степям набегами хлестал. И глотать горькой осени дым... И жаворонка трепетный комочек То падал, то стремительно взлетал. У х ож у я в т в о и с т и х и . . . Здесь были сечи силачей былинных У переправ рубежного Донца. Что ж дела мои так плохи... Но снова зрела к радости пчелиной Когда осень грехи отпустит, Сквозь звон копыт янтарная пыльца. Ухожу я в твои стихи По знакомой тропинке грусти. И воронцов мохнатые постели И сухая листва шуршит, Напоминанием о битвах тех знобит... Под ногами о чём-то шепчет. Здесь русичи характером твердели, Я готов зарыдать навзрыд На крепость проверяя меч и щит. Под её невесёлый лепет. Я по земле ступаю осторожно, Мне расскажет она, грустя, А время мимо ручейком бежит... Недосказанным не оставит, И где-то здесь, в полыни придорожной, Всё про осень и про тебя... История под травами лежит. А потом про меня добавит: Что давно под забором умер-то, *** Что давно схоронил убитых... Земля без границ, бесконечность дороги, Что уже не сыграть мне Гумберта, Кибитки татарской таинственный след... Как тебе не сыграть Лолиту. Почудился в воздухе запах тревоги, Едва уловимый за давностью лет... Да-а-а... Не дремлет дозорный, стреножены кони Возьму-ка я посох, суму, да собаку, И фыркают смачно в душистой траве, Да хлеба краюху, да горсточку соли, Потеет клинок в заскорузлой ладони, Да самую старую в доме рубаху; И хищное что-то в ночной синеве... Записку оставлю... и вырвусь на волю. Стою. Фантазирую... Тихое лето... Пойду я на юг, вслед за речкой журчащей Гадай, не гадай, только где он, ответ? Такой же неспешной походкой степенной, Но помнит далёкую древность планета, Пойду по полям, буеракам да чащам... Счастливый закат и тревожный рассвет. Когда-нибудь точно пойду. Непременно. И кто я средь поля, и где мои корни? Когда-нибудь точно пойду. Обещаю. Запрятан надёжно истории клад... Оставлю дела и оставлю заботы. Но видятся чётко усталые кони ... А завтра с утра – выпью чашечку чаю И пленной татарки испуганный взгляд. И с этой мечтой побегу на работу. 81

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Василий ТОЛСТОУС Константин КОВАЛЬ г. Макеевка г. Дзержинск Член Межрегионального союза писателей, Макеевского Член Межрегионального союза писателей. городского литературного объединения им. Н. Хапланова. Однажды *** Смущаясь, дети попросили: Однажды мы покинем наши замки, «Присядь, попей. Припомни, дед – Открестимся от прадедовских лат, ты был когда-нибудь в России? Привыкнем забегать в фастфуд на завтрак, Ведь прожил, чай, немало лет. Планировать детей, бранить ноябрь. Скажи: она вообще какая? Забудем крепость слов и алкоголя, Такие ж хаты ли на ней?» Махнём на притязания к меже, Ответил дед: «В ней нет окраин. Не будем заводить ночные споры Земель немилых нет, верней. В винительно-предложном падеже. В ней было место и Донбассу, и прерий крымских ковылю. Устанем замечать косые мины, Я понимал всегда и сразу, И зеркало не станем укорять. что на Дону её люблю, Прилипнем к распродаже на витринах, что я люблю её на Волге, Проникнемся к чужим календарям. и на Днепре, и на Неве, был не чужим в Москве нисколько, Приучимся бездельничать в субботу, ведь с детства думал о Москве». Усвоим все чужие языки, «Ну что молчишь? Ты озадачен? Купируем хвосты, обрежем когти. Бывают лучшие края?» И станем теми, кем не стали мы. «Я не молчу. Я просто плачу: Россия – родина моя». Однажды... всё случается однажды. Сегодня, завтра, через сотни лет, Когда как будто наши, но не наши *** Приспустят флаги дедовских побед. Под тихий плеск вечернего прибоя, под жёлтый свет загадочной луны, струила можжевеловая хвоя А люди где? разлив благоухающей волны. Цикады захмелевшие шумели, Я ходил по городу без улиц, их песни долетали до небес, Без домов и, даже, без людей – и ты на самом краешке постели Изучал нелепую окружность, И никак не мог привыкнуть к ней. сидела в ожидании чудес. Всё в ней было: вывески и флаги, Окно раскрыто. Штора недвижима. Негромко кто-то пел на берегу. Зебры на проезжей полосе, А время, пролетающее мимо, Глупые и важные бумаги, легко касалось плеч твоих и губ. Папки под завязку для досье. И мягко можжевеловые лапы Не было людей. Зато собаки касались подоконника слегка, Жались к недо-улицам/домам, Стерегли заброшенные баки где в свете бело-лунном очень слабо И в луну вгрызались по ночам. твоя светилась белая рука... Шли за мной на должном расстоянье То рыча, то дёргая хвостом, *** Упреждая лязганьем и лаем Берегами Лукоморья Каждый недо-квартал, недо-дом. недовольная волна Иногда они сбивались в стаи. разливается, и солью И тогда, немного осмелев, метит всё вокруг она. Подходили ближе, удивляясь: Ветер хлёсткий, ветер дикий, «Разве этот тоже из людей?» волны с пеной в три ряда, Люди где? Куда девались люди? и пронзительные крики Псы бежали от вопросов прочь – белых чаек в никуда... К жерлам раскуроченных орудий, Сизых туч барашки мчатся, К окнам, перехваченным на скотч. закрывая солнца диск. К лестницам в разбитые подвалы, Лету хочется остаться, К брошенным квартирам и узлам, и волна зовёт: «Вернись!» К надписям о том, что всё оставив Время пойманное бьётся... Каждый человек остался сам... В небе стайка диких птиц Круг замкнулся. Вот она, окружность – обещает, что вернётся Аксиома точек-площадей... из далёких заграниц. Я ходил по городу без улиц, Без домов и, даже, без людей... 82

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год Сергей КРИВОНОС Иван НЕЧИПОРУК г. Сватово г. Горловка Член Межрегионального союза писателей. Член Межрегионального союза писателей, Союза писателей России, членкор Крымской литературной академии. *** Всё с годами приходит – умелость и зрелость, *** И, казалось, сидеть бы на печке в тепле, Дитя во мрак сорвавшихся годов, Но вливается в чувства опять ошалелость, Груздём назвался – значит будь готов Когда ты на родимой земле. К нападкам голосящей псовой стаи... В деревья, на которых нет плодов По любым лабиринтам пройдёшь здесь Ни палки, ни булыги не метают. на ощупь. И хотя нынче тем, кто с деньгами, почёт, Спокойствия ты не считай по дням, Заходя в соловьиную светлую рощу, Пусть будет путь не лёгок и не прям, Ощущаешь себя богачом. Не бойся и спеши смелей за светом По лезвиям, по стёклам, по углям, Дым костра у реки, запах ландышей вешний, Собою будь назло любым приметам! Скрип калитки в саду и ромашек букет... Можно жить и об этом не думать, конечно, Но без этого родины нет. Кто не скачет Ещё вчера кричавшие: «Осанна!», *** Сегодня перекрасились нежданно, Одни напасти при новой власти, Благоразумия уже не сохранить, Вот взять украсть бы кусочек счастья, Когда в загуле и в угаре пьяном, Но не умеем, однако, красть, Злой дух толпы, витая над майданом, Прекрасно это умеет власть. Рождает крик, взывающий: «Распни!» В тревоге люди: а что же будет? И хмурый день становится кровавым. Дела покуда вершат иуды. Народ кричит и требует расправы И в рай закрыты давно врата, (Найдут виновных, ведь никто не свят)... Пусть есть надежда, но нет Христа. Зигуя небу жестом ультраправым, Мечтаем с другом, переживаем, Толпа, как зверь, рычит: «Отдай Варавву!», – Терзая строки, стихи слагаем, И скачет... И знаем, льдистая ждёт стезя... Кто не скачет – тот распят! Скользить нам можно, упасть – нельзя. А л е к с а н д ри я *** Быть может, ради песен и стихов В тенистом раю, среди жаркого лета В саду листва скользит по безголосию. Плыву не по реке – плыву по осени, Укрыться от боли, от груза обид. По осени большой, без берегов. Здесь льётся вода изумрудного цвета, И струны лучей дарят музыку света По кронам лип, что выстроились в ряд, И всё это тайны Вселенной хранит. По неподдельно светлой листопадности, Где, всех прохожих наполняя радостью, И август плывёт, ни о чём не жалея, В багряность октября вросла заря. И кажется мир не таким уж плохим. По полю, где уснули ковыли, Здесь Пушкин когда-то бродил по аллеям, Припав к холмам покатым обессиленно, Строку стихотворную тайно лелея. По золотому, что – на фоне синего, Я верю, что здесь зарождались стихи! И по туманным выдохам земли. И в этом эдеме, с источником звонким, В дворах – костры. Беснуется огонь. Легко стать частицей житья-бытия. В лугах, как островки, стога разбросаны. Здесь смотришь на время глазами ребёнка, А я межсосенно плыву по осени, И соснам молитвы читаешь негромко, По осени большой, без берегов. С надеждой вернуться в родные края. *** *** Через тысячу лет снова встречу тебя. Жизнь непосильным кажется крестом Расстелю облака, успокоив метели, Без запаха колосьев и полыни. И, скупые мгновения не торопя, Я уговариваю сам себя с трудом – Я в стихи превращу звон весенней капели. Смириться с обстоятельствами злыми... Позабытые дни возвратит нам строка, Но каждый день, сомненьями ведом, Потеряют значение все огорченья. Не тороплюсь домой – который мне не дом. Я ведь знаю давно – ты лишь с виду строга, Дышу чужой землёй не первый год, А за строгостью скрыта готовность к прощенью. А сердце рвётся зверем на свободу. И никто из соседей не станет роптать, Душа с судьбой не в унисон – вразброд, И внезапно пойму, только сблизятся лица: Идя во тьму, черствеют год от года... Мы – две птицы с тобой. Нам пора улетать. Но не сдаюсь, предвидя наперёд, Но так страшно на тысячу лет разлучиться. Что новый день нас, словно камни, соберёт. 83

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год ... обличение злонравия подлинно не осудят любители добродетели. От злонравных ничего не ожидаю, хуление и хвалу, гнев и любовь их равно презираю. А. Д. Кантемир – величайший поэт-сатирик первой половины XVIII века, зачинатель русской басни. Константин ЕМЕЛЬЯНОВ г. Александрия, США (штат Вирджиния) Родился в 1966 году в Алма-Ате. С 1997 года живёт в США. Публиковался в местных СМИ и журналах «Каскад», «Чайка», «Новый Журнал», «Русский Глобус», а также в российских и казахстанских изданиях. Морщинин и другие (Московская быль . Продолжение, начало в №5/63/2017 ) Морщинин и Фантастика Морщинин очень любил перед сном почитать отечественную фантастику. Правда, иногда не мог понять, о чём же книга, и засыпал уже на пятой странице. Забывался коротким страшным сном и всю ночь ворочался, борясь с кошмарами. А когда под утро просыпался, то чувствовал себя совершенно разбитым и, еле-еле передвигая ноги, шёл на работу. Однажды он, на ночь глядя, собрался перечитать очередной роман известного фантаста Наплевина. На заре туманной юности журнал «Пламя» первым напечатал его опус «Чапаев и Простота», сделавший писателя знаменитым. Хотя настоящей фантастики в романе было немного, а в основу просто легли анекдоты из жизни Василия Ивановича, перенесённого волею автора в современную российскую действительность. Что, опять же, само по себе было в литературе не внове, но читающей публике тогда такой ход понравился. Пошедший в «гору» Наплевин быстренько прикинул что почём и набросал продолжения в виде новых романов «Петька и Босота», «Анка-пулемётчица и Красота» и вышедший совсем недавно «Фурманов и Суета». Хотя и читались продолжения публикой не очень, но, благодаря известности фантаста, всё-таки были изданы большими тиражами и продавались за большие деньги. По старой памяти и на правах давшего автору путёвку в «Боллитру», Морщинин тоже иногда их перечитывал. Как обычно, потеряв идею и сюжет где-то на пятой-шестой странице, главред привычно забылся в полубреду-полусне. И привиделось ему, что он и не главред вовсе, а Верховный Главнокомандующий. И сидит не у себя в глубоком кресле, а лежит в окопе, где-то посреди дымящихся воронок и траншей. Кругом бахают разрывы, тянется к небу чёрная гарь, а позади, в огне, видны развалины Брестской крепости. А вокруг Морщинина, в таких же окопах и траншеях, сидят и лежат сотрудники «Пламени» и главреды других «толстых» журналов. «Не иначе, как перед последним боем за Большую Русскую Литературу», – решил про себя Морщинин и начал ожесточённо чистить свой крупнокалиберный пулемёт. Где-то недалеко, в одном из окопов, раздался женский смех и отчётливо запахло свежим шашлыком. Похоже, там собралась перед боем редакция журнала «Дружба при Родах». Очень популярный гинекологическо-географический толстый журнал. «Ишь, развлекаются! – неприязненно подумал главред, натягивая каску поглубже на голову. – Тут такое сражение намечается, а им, как всегда, лишь бы позубоскальничать!» Несколько раз сон прерывался, и Морщинин, шаркая тапочками, брёл на кухню, пил холодную воду из-под крана и возвращался в постель. Как только забывался, опять в голове возникала какая-то каша. Где-то стреляли, кричали и бежали. То чудилось главкому, что они все разбиты и немцы уже на всей нашей территории. Вроде, все остальные журналы уже сдались или разбежались. Оставался только Морщинин да ещё несколько верных сотрудников его редакции. Потом, наоборот, казалось, что всё поменялось и, ура, мы ломим, гнутся шведы! В размышлении, немцы, всё-таки, или шведы, Морщинин чуть было не проснулся. «Ерунда!» – вовремя одумался главред и дал по наступающим врагам оглушительную длинную очередь из пулемёта. По ползущим в литературу немцам, шведам, а может, и просто графоманам с постмодернистами. – Буду до конца защищать ту литературу, которая важна для меня! – отважно выкрикнул из окопа Морщинин. – Хоть от тех, хоть от других, хоть от чёрта лысого! При этом ему почему-то вспомнился первый союзный президент, с которым главреды встречались в перестроечные годы не реже раза в квартал. Последующие-то президенты редакторов толстых литературных журналов не жаловали, предпочитая им телевизионщиков. 84

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год И такая обида вдруг охватила Морщинина, что он взял да проснулся с расстройства. И закинул роман Наплевина далеко под кровать. –Тьфу ты, чтоб тебя! – в сердцах выругался главред. – Ты бы перестал муру всякую на ночь читать! – пожалела Морщинина за завтраком супруга. – Всю ночь спать не давал, кричал что-то про последние патроны, рубежи, да всё крепость какую-то вспоминал! – Да ну её к бесу, фантастику эту, – согласился главред. – Хорошо, что и в журнале мы её почти не печатаем. Лучше уж родная литературная критика. Или, на худой конец, стихоплёты отечественные! Морщинин и Ходоки Морщинин любил после обеда немного поспать в своём кабинете. Уже к часу дня начинали слипаться глаза, дрожать руки, а изо рта неслись свистки и то ли хрип, то ли храп, то ли ещё что непотребное. Обычно для сна годилось и служебное кресло. Но когда хотелось вытянуться, Морщинин залезал в два приёма на свой редакторский стол, сметал на пол бумаги и «надавливал» так часика полтора. Только улёгся и отяжелели веки, как с грохотом распахнулась дверь и в кабинет ворвалась первый зам Нателла Петрова-Сидорова. – Вот старый дурак, – выругал себя Морщинин. – Забыл на ключ закрыться! – Ну как же! Как же это? – засипела замша. – Там ходоки ждут, а вы... В редакции Нателлу побаивались. В отличие от мягкого и пугливого Морщинина, его первый зам носилась по коридорам и кабинетам, наводя ужас на литработников и фотоцех и без устали споря с авторами. Когда-то Нателла была советским идейным критиком, защищала соцреализм. Теперь она так же рьяно отстаивала постмодернизм, концептуализм и все остальные «-измы», которые могли принести надбавку к зарплате. Морщинин охнул и приложил кисть руки к груди. – Вот, – с трудом двигая враз побелевшими губами, сказал главред. – Сердчишко прихватило. И он беспомощно заморгал, исподволь зорко следя за коллегой. Замша расслабилась. – Может, врача вызвать? – спросила она. – Вам здоровьичко беречь надобно, Сергей Иваныч. А то мы с вами так до пенсии не доживём. На самом деле, они оба давно уже получали заслуженную пенсию по возрасту, но Нателла была помоложе Морщинина и ещё надеялась порулить журналом самостоятельно. – Кофейку, Нателлочка? – робко предложил главред. – Я вам не секретарша! – опять взвилась, не разобравшись, Петрова-Сидорова и покинула кабинет. – Спасибо! – смиренно сказал главред, соскочил со своего ложа-стола и тоже пошёл в коридор. Посмотреть. «Ходоками» в редакции называли авторов, приходивших в приёмные дни, вторник и четверг, и приносивших свои опусы. Приходили они не с пустыми руками, так что в редакции их любили. Кого только не встретишь в такие дни в коридорах «Пламени»! Вот расселись кружком узбеки или таджики (Морщинин их не различал) и уже соорудили мангал для приготовления душистого плова. Вот казаки, в сапогах и с нагайками, пьют, не спеша, самогон и переговариваются, поминутно сплёвывая. А вот недвижно сидит и играет на своём горловом инструменте чукча-писатель. Пока его жена, чукча-читатель, укладывает спать прямо на редакционном линолеуме разошедшегося чукчу-младенца. Встречаются среди «ходоков» и знакомые лица. Морщинин узнал склонившегося над лаптопом рифмоплёта Тимура Шкодирова. По всей Москве ходили когда-то его легендарные: Выкипел чайник. Доели калач. Жить мне осталось так мало. Хоть плачь! Или вот ещё, историческое: Они сидят, обнявшись на тачанке, Его рука на ней, Её – на кобуре. Лишь после долгой и жестокой пьянки Возможно думать об этой мишуре! Шкодиров, даже с женой в рифму говорить пытался, за что она постоянно устраивала ему недельные бойкоты. Сегодня на поэте был надет потёртый мундир и штаны с лампасами. 85

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год «Не иначе, вторую часть «Генерала» притащил», – тепло подумал о госте Морщинин. Затем, приглядевшись, заметил главред, что погоны-то на мундире не настоящие, а как будто из золотистой бумаги ножницами вырезанные. Генеральские же звёздочки вообще карандашом нарисованы. Были и другие знакомые среди гостей. Не успел главред подойти поздороваться с кртитикессой Мостовой из дружественного журнала «Ноябрь», как опять раздался грохот и распахнулась дверь кабинета Нателлы. Из неё выскочила, как ошпаренная, первый зам «Пламени» и потным колобком выкатился известный критик, писатель, поэт и вообще литературный вундеркинд – Дмитрий Рыгов. Он и книжки написал популярные: «Я и Пастернак», «О Есенине и обо мне», «Горький моими словами», и шоу на радио и ТВ вёл, и литературу преподавал, и в Америке лекции о Мандельштаме читал, и даже колонку в стихах сочинял в одном столичном еженедельнике. В общем, и жить торопился, и чувствовать спешил, как однажды ему Морщинин заметил. – Значит, договорились, – с улыбочкой сказал Рыгов первому заму, – на август, сентябрь и декабрь. Не обманете? Знаю я вас! Казалось, в голосе писателя послышалась угроза. Морщинин обомлел. С Рыговым предпочитали не связываться, так как был он очень злопамятен, отслеживал любое упоминание о себе в Живом Журнале и в Фейсбуке, и если оное не нравилось, устраивал публичные разбирательства со скандалом. Главред уже с тоской подумал, что придётся вмешаться, когда Нателла «вырулила» ситуацию сама. – Ну о чём речь, драгоценнейший? – непривычно сладко заворковала она. – Да вы у нас вообще всегда без очереди, о гениальнейший! Рыгову похвала понравилась. Он опять улыбнулся и с улыбкой покатился к выходу. Но этого Морщинин уже не видел. Окрылённый влетел он в свой кабинет, чтобы продолжить послеобеденный отдых. Ведь если народ в редакцию валом валит, то за будущее Большой Русской Литературы беспокоиться не стоит! Тогда и поспать часа два нет причины отказаться! – Нет, не заросла ещё народная тропа! – бормотал главред, устраиваясь поудобнее на жёстком столе и кладя под голову, вместо подушки пачку свежих номеров родного журнала. До вечерней планёрки оставалось ещё часа четыре. Морщинин и Неожиданность Морщинин очень любил напевать потихоньку. Он и в компании любил и даже всё время пытался, пока жена не запретила. Стоило ему запеть, под гитару или без, как гости начинали срочно собираться домой, а маленькие дети – плакать. Так что пел он теперь преимущественно в одиночку, вполголоса, и только на службе. – Мы начинаем КВН! Для чего? – как-то раз пел он, углубившись в составление портфеля журнала на новый календарный год. – Для чего? – вдруг начала подпевать, заходя в кабинет главного, первый замред журнала Нателла Петрова-Сидорова. – Чтоб не осталось в стороне никого? – улыбаясь, продолжал уже петь громче главред. – Никого! – последнюю строчку они оба почти прокричали. – Уф, хорошо! – удовлетворённо откликнулся на творческую спайку в верхах Морщинин. Как всегда, в минуты душевного подъёма его повело на разговоры и фантазии. – Я вот тут подумал, Нателлочка, пора бы нам начать объединяться творчески с другими «толстыми» журналами. Всё-таки одно дело делаем, боремся, так сказать за чистоту писательских рядов. Так что, будем их главных редакторов и замов с завотделами у себя в «Пламени» печатать, а сами у них публиковаться! – Да давно пора! – радостно согласилась Нателла. – Я, например, давно уже в «Звезде» и «Москве» не печаталась. Надо ведь начинать поднимать планку их качества... – Вот-вот! – продолжил главред. – Завтра позвоню в «Сибирские угли», пущай присоединяются. Хватит этим «валенкам» на отшибе у себя в тайге отсиживаться. И Женьке Стаканову тоже позвоню! – Ой, этому-то как раз и не надо, – осторожно начала было Петрова-Сидорова, но тут зазвонил главредовский мобильник. – Жека! Ну и нюх у тебя! А я как раз тебя вспоминаю! – восхищённо завопил в телефон Морщинин. Первый заместитель его радости не разделяла: – Вспомни чёрта, а он уж тут как тут, – недовольно пробормотала Нателла и вышла из кабинета. Чего Морщинин и не заметил. – Старик! – тоже обрадовался приятелю Стаканов. – А у меня для тебя такая новость! Ну такая новость! – Что случилось-то? – слегка насторожился трусоватый Морщинин. – Посадили, что ли, опять кого? 86

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год – Да нет, старик, всё путём! – успокоил Евгений. И не в силах больше удержаться, бабахнул о главном: – Я «Новый мир» выкупаю! То есть, собрался выкупать! Только ты пока Ваське Себялюбскому, редактору ихнему, не говори ничего! И тут Стаканов, совершенно неожиданно для ошеломлённого Морщинина, завопил в трубку знакомое: – Мы покупаем «Новый мир»! Для чего? Для кого? – А? – опешил главред «Пламени». – Чего? – Да ты не очкуй! – продолжал ошеломлять приятеля Стаканов. – Как говорится, мы за ценой-то не постоим! Будем теперь там главного редактора и заведующих отделом всем коллективом избирать. На пять лет! И чтобы никакого поэтического самоуправства и личного творчества среди членов редколлегии! Только читательские массы! – Подожди, Женя, а нынешних-то главреда и завотделами куда? – Морщинина аж пот прошиб от таких известий. – Как куда, старик? – продолжал бесноваться в трубке председатель Союза Писателей «XX век плюс один». – На свалку истории! В канализацию, так сказать, прогресса! В анналы цивилиза... Тут ликование Стаканова само собой прекратилось, и он уже деловито, как на одном из своих семинаров по поэзии, спросил: – Вы сами-то продаваться ещё не надумали? Могу по старой дружбе хорошую цену устроить! С включением социальных пакетов для всей редакции! – Евген... – Морщинин старался говорить как можно спокойнее, несмотря на трясущий его нервный озноб. – Давай... я... тебе... пере... перезвоню! – Да ты что, старик! Ты ещё разве не понял? – не унимался Стаканов. – Новый день наступает в журналах! Да что там день, новая эпоха! Казалось, ещё немного, и он ликующе вылезет из телефонной трубки, и так же возбуждённо вопя, начнёт трясти за грудки бедного Морщинина. – Жень, мне тут из Кремля звонят по «вертушке», – из последних сил, задыхаясь, промолвил главред. – Я перезвоню... Позже... – «Вертушке»? – искренне удивился голос в трубке. – А разве их не отменили? – Передаём сигналы точного времени, – стальным голосом диктора Центрального ТВ произнёс в телефон главред «Пламени». А потом добавил, с одышкой, уже своим голосом: – Всё, больше не могу говорить. Президент на проводе! И не дожидаясь ответа, отключился. А потом сел за свой большой редакторский стол и обхватил мокрую голову дрожащими руками. «Ну как же это! – с тоской подумал Морщинин, оглядывая свой большой и кажущийся сейчас таким родным кабинет. – Неужели отберут? И кабинет этот, и кресло, и стол? И славу, и почёт? Всё, что нажито непосильным трудом на благо Большой Русской Литературы?» – И ты, Брут, – только и молвил вслух, опустошённо. – А я вам тысячу раз говорила, не водитесь с этим прохвостом Стакановым, – в дверном проёме опять показалась голова Нателлы. – Он же всех нас сожрёт и не подавится! Похоже, она догадалась, о чём был разговор. Впрочем, Морщинину сейчас это было абсолютно безразлично. – А знаешь, Нателлочка, – устало решил Морщинин, – не буду я звонить никаким редакторам. Пусть всё остаётся как есть! От добра большего добра не ищут! И с того дня начал главред своего бывшего приятеля всячески избегать. К телефону не подходил, не перезванивал, а на приёмах и собраниях всё норовил за спины других спрятаться. Евгения сначала такое поведение удивляло, потом забавляло, а потом начало просто бесить. И где-то через месяц он, как человек творческий, сам, наконец, всё понял и тоже перестал с Морщининым общаться. Кстати, с «Новым миром» у него так ничего и не выгорело. Как это у нас случается, нашлись в городском суде разные буквоеды и крючкотворы, где-то раскопавшие про второе гражданство Стаканова. Потихоньку, тихой сапой, так весь процесс купли-продажи и застопорился. А Морщинин и Нателла, успокоившись, не раз ещё распевали дуэтом, громко, от души, на всю опустевшую редакцию, оставшись после работы для вечерней читки: Пусть не решить нам всех проблем, Не решить всех проблем, Но станет радостнее всем, Веселей станет всем! 87

Северо-Муйские огни №6 (64) ноябрь-декабрь 2017 год    Творческий совет журнала  Александрова Александра Александровна (Красноярск) Астраханцев Геннадий Дмитриевич (Ангарск, Иркутская обл.) Буров Юрий Николаевич (Санкт-Петербург) Березенков Николай Васильевич (Ангарск, Иркутская обл.) Белавинский Николай Алексеевич (Санкт-Петербург) Головизина Ольга Павловна (Липецк) Гутовская Елена Николаевна (Северомуйск, Бурятия) Долбышева Ольга Николаевна (Черемхово, Иркутская обл.) Дроздов Сергей Дмитриевич (Серпухов, Московская обл.) Ефимова Тамара Владимировна (Северомуйск, Бурятия) Жилкин Анатолий Михайлович (Иркутск) Забарова Светлана Викторовна (Санкт -Петербург) Зяблова Елена Викторовна (Усолье-Сибирское, Иркутская обл.) Каретникова Наталия Владимировна (Москва) Линник Ольга Владимировна (Омск) Левшина Любовь Фёдоровна (Северомуйск, Бурятия) Моргунов Юрий Михайлович (Шушенское, Красноярский край) Мирошникова Галина Николаевна (Усть-Муя, Бурятия) Медведев Иннокентий Петрович (Братск, Иркутская обл.) Никифоров Сергей Гаврилович (Ангарск, И ркутская обл.) Нефёдоров Николай Парфентьевич (Иркутск) Подзарей Анатолий Иванович (Протвино, Московская обл.) Попов Иван Сергеевич (Северомуйск, Бурятия) Попова Елена Алексеевна (Усть-Кут, Иркутская обл.) Попова Евгения Владимировна (Новосибирск) Рославский Павел Викторович (Москва) Сайферт Ирина Алексеевна (Таксимо, Бурятия) Смирнов Михаил Иванович (Салават, Башкортостан) Ткаченко Михаил Петрович (Ангарск, Иркутская обл.) Шерстнёв Анатолий Юрьевич (Северомуйск, Бурятия) Эхтибаров Фархад Гюлаббас-оглы (Северомуйск, Бурятия)   Секретарь правления Совета П е р е м и т и н а ( Г а л ю т е в а ) Л и л и я А л е к с а н д р о в н а Председатель правления Совета Л о г и н о в а Т а т ь я н а Б о р и с о в н а  Из Устава журнала «Северо-Муйские огни» Общие положения к Уставу  Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества.  Цели Журнала полагаются в публикации и широком распространении подобного рода литературных произведений как известных писателей, так и начинающих, акцентирующих своё творчество на укреплении отношений природы и человека.  Журнал «Северо-Муйские огни» создан в соответствии с действующим законодательством Российской Федерации и является некоммерческим изданием, объединяющим физических и юридических лиц, занимающихся литературным и другим творчеством, признающих Устав и цели Журнала. 1. Основные цели и задачи  1.1. Основные цели: •всестороннее развитие культурных связей, сотрудничества между писательскими организациями и союзами на основе развивающихся литературных процессов в России; поддержка и развитие литературных процессов; •укрепление взаимного сотрудничества и участие в процессах, происходящих в сферах культуры, искусства, образования, спорта; •участие в процессах укрепления духовных ценностей гражданского общества; •оказание творческо-практической помощи различным литературным объединениям, содействие в становлении гражданского общества и утверждение принципа социальной справедливости, содействие утверждению равноправия представителей разных национальностей, проживающих в России, взаимного уважения их интересов и ценностей; • создание необходимых условий для свободного развития новой высокодуховной литературы на основе многонациональной языковой культуры; •развитие и укрепление возможностей литературной деятельности для начинающих писателей.  1.2. Основные задачи: •осуществлять любую незапрещённую законодательством России деятельность для выполнения уставных целей; •осуществлять издательскую деятельность; •участвовать во всех литературных процессах в любых формах их интерпретации; •осуществлять периодическую публикацию всех форм литературных произведений; •сотрудничать с литературными объединениями, писательскими союзами, обществами. 88

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями
Prev
Next

Отзывы