Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 г

Учредитель и издатель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаѐтся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная» Главный редактор: Виталий Кузнецов Зам. главного редактора по связям с общественностью: Татьяна Логинова Зам. главного редактора по литер... больше
5
Просмотров
Журналы > Творчество
Дата публикации: 2017-04-29
Страниц: 89
1

ISSN 2500-0276 №2 /60/ март-апрель 2017   

Если даже всего два человека, разные – по возрасту, призванию, религии и духу, приходят к одной идее, то эта мысль уже заслуживает внимания. / В. Кузнецов/ I S S N 25 00 - 0 2 76  № 2 (60) март-апрель 2017 Учредитель и издатель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаѐтся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная»    Г л а в н ы й р е д а к т о р : В и т а л и й К у зн е цо в Зам. главного редактора по связям с общественностью: Т а т ь я н а Л о г и н о в а Зам. главного редактора по литературной критике: В а л е р ий К и р и ч е нк о Зам. главного редактора по международным литературным связям: Н и к о л а й Т и м о хи н Консультант по международным литературным связям: Ел е н а Думрауф-Шрейдер Заведующий отделом публицистики: А л ек с а н д р Ш е р с т ю к Заведующий отделом прозы: Ев г е н и я Р о м а н о в а Заведующий отделом поэзии: А л е к с ан д р К о б е л е в Заведующий отделом культуры: Т а т ь я н а Л а п а х т и н а W E B - м а с т е р с а й т а : П а в е л Р о с л а в с к ий  Литературный экспертный совет Б а й б о р о д и н Анатолий Григорьевич, прозаик, публицист, член Союза писателей России, исполнительный редактор альманаха «Иркутский Кремль» /Иркутск/. Б а т р а ч е н к о Виктор Степанович, поэт, публицист, кандидат технических наук, доцент ВГПУ, зам. председателя правления общероссийского Союза военных писателей «Воинское содружество» /Воронеж/. Б и л ь т р и к о в а Елизавета Михайловна, поэт, член Союза писателей России /Улан-Удэ/. Б о р ы ч е в Алексей Леонтьевич, поэт, член Союза писателей России, кандидат технических наук /Москва/. Б р а г и н Никита Юрьевич, поэт, член Союза писателей России, доктор геолого-минералогических наук /Москва/. З о р к и н Виталий Иннокентьевич, профессор ИГУ, Заслуженный работник культуры РФ, член Союза писателей России, Союза журналистов России, действительный член Петровской академии наук и искусств /Иркутск/. К о р н и л о в Владимир Васильевич, поэт, прозаик, публицист, член Союза писателей России, Союза журналистов России, Международной Гильдии писателей /Братск, Иркутская обл./. Н е ч и п о р у к Иван Иванович, поэт, член правления Межрегионального союза писателей и исполкома Международного сообщества писательских союзов, Союза писателей России /Горловка, ДНР/. О р л о в Максим Томасович, поэт, член Союза писателей России / Братск, Иркутская обл./. Р у м я н ц е в Андрей Григорьевич, поэт, публицист, член Высшего творческого совета Союза писателей России, Народный поэт Республики Бурятия, действительный член Петровской академии наук и искусств /Москва/. С к и ф Владимир Петрович, поэт, секретарь правления Союза писателей России /Иркутск/. Х а р и т о н о в Арнольд Иннокентьевич, публицист, прозаик, член Союза российских писателей, Союза журналистов России, Заслуженный работник культуры РФ /Иркутск/. Ч е п р о в Сергей Васильевич, поэт, публицист, член Союза писателей России /Темрюк, Краснодарский край/. Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества. Редакция вступает в переписку только с теми авторами, материалы которых приняты к публикации. За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с мнением редакции. Фото на страницах обложки: из архива редакции. Подписано в печать 15.04.2017. Адрес редакции и издателя: Формат А4. Стр. – 88. 671564, Бурятия, Северомуйск, улица Геологическая, 2. Печать офсетная. Бумага офсетная. Тираж 500 экз. Тел.: 8 9024582889; 8 9246503603 Отпечатано в ООО ПЦ «КОПИР», г. Новосибирск, улица Ленинградская, 102. Сайт: http://smogni2008.ru/ Е-мэйл для общих вопросов: catalog3@yandex.ru © Северо-Муйские огни, 2017 Связь с главным редактором: vitalicatalog3@yandex.ru

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Содержание Приветственная страница Г о р ь к о е в и н о п о б е д ы ………..………………..……………………………………………………………....…3 Гордимся своими дедами…………………………………………………………………………………………4 Светлана Забарова. Это нужно молодым: чтобы поняли – чтобы помнили………………………………….5 Д о н б а с с . П р о з а ………..………………..………………………………………………………………………10 Ирина Горбань, Сергей Таран, Владимир Карлов ------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Лев Рябчиков. Первые жертвы войны……………...………………………………………..…………………14 Константин Емельянов. Фронтовое танго……...………………………………………………………………17 Татьяна Михайлова. Экзамен на бессмертие……………………………..……………………………………20 Анна Маякова. Драгоценная книга. Жуков…………………….……………………………………………….25 Валентин Кривчиков Вот так, волей войны………………...………………………………………...…………………………………27 Проза Игорь Безрук. Призрак из прошлого. Рассказ.…………………...………………………………..……………29 Геннадий Кузнецов. Рассказы………………...……...…………………………………………………………32 Михаил Смирнов. Друг ситный. Рассказ………………....………………………………………………………35 Галина Стеценко. Выстрел. Рассказ……………………………………………………………………………..38 Фѐдор Ошевнев. Билет на тот свет. Рассказ…………………………………………………………………….41 Наталья Елизарова. Наши деды, наши бабушки. Эссе………….………………………….………………….53 Евгения Романова. Зачем ты вспоминаешь о войне (дилогия)…….…………...………………………………55 Райнгольд Шульц. Ветераны. Рассказ.……………………………………………………...……………………62 Ольга Мальцева-Арзиани. Эльза, Эмма и Генрих…………..…………………………………………………66 Галина Дроздовская. Переправа (рассказ моего отца)………………………………...…………………………71 Николай Мацак. Слово ветерана. Рассказ……………………….………………………………………………72 Поэзия Лев Рябчиков.………………………...……....………….…………………………………………………….…74 Ирина Силецкая…………………………………………………………………………………………………75 Владимир Шемшученко…………………………………………………………………………………………76 Сергей Кривонос……………………..………………………………………………………………………….76 Сергей Овчаренко……………………………………………………………………………………………….77 Людмила Шарга…………………………….……………………………………………………………………78 Илья Рейдерман…………………………………………………………………………………………………79 Юрий Харламов………………………………………………………………………………………………….80 Светлана Казакова……………...……………………………………………………………………………….80 Николай Егоров………………………………………………………………………………………………….81 Инна Варварица…………………………………...…………………………………………………………….82 Герман Кузнецов-Валин………………………..……………………………………………………………….82 Светлана Донченко…………………………………………...…………………………………………………83 Татьяна Хатина………...……………………………..………………………………………………………….84 П о э з и я Д о н б а с с а …………………….……………………………………………………...……………..……85 Виктория Полякова, Иван Нечипорук, Александр Товберг, Наталия Ковальская, Оксана Егорцева, Николай Новиков, Елена Мищенко, Наталия Мавроди, Наталья Бугир, Владимир Спектор 2

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Литературе так же нужны талантливые читатели, как и талантливые писатели. Самуил Яковлевич Маршак ГОРЬКОЕ ВИНО ПОБЕДЫ Они живут рядом с нами всю жизнь. Они всегда жили и живут в другой стране, которая называется Война. Самые молодые из них старше меня всего на каких-нибудь десять-пятнадцать лет. Но они неизмеримо старше – на целую войну. Значит, между нами – вечность. Я помню, как они возвращались. В семью приходил праздник. Садились за столы, пили, пели… А фронтовик сидел между своими счастливый, в чистой рубахе, с блестящими глазами, пьяный не столько от вина, сколько от того, что он выжил. Уцелел. Пережил это страшное время. Один из тысяч. Помню, как к моему дружку-якуту приехал дядя-фронтовик. Он, наверное, был совсем молодым, этот красивый черноголовый офицер с раскосыми глазами. На кителе блестели ордена и медали. Он много смеялся – блестели белые зубы. Когда же снял китель – обе руки заблестели от запястий до локтей: они были сплошь покрыты часами. Для меня, девятилетнего, это было весѐлое зрелище – он снимал их с рук, как маленьких зверьков, и раздавал направо и налево. Может быть, ради этого момента он их и набрал. Но и после раздачи на столе осталась внушительная сверкающая и тикающая горка. Набивать карманы часами на войне – плохо? Не знаю. Не мне судить. В той стране была другая мораль. Было ещѐ такое страшное слово – «инвалиды». Даже в нашем маленьком северном городке их было много. «По Ярославской не ходи – там инвалиды», – говорила мне мама, но я всѐ равно шѐл именно по этой самой Ярославской. Там была какая-то столовая или пивнушка, где они собирались – кто без руки, кто без ноги, иной вообще обрубок на тележке с колѐсиками. Они пили водку, громко разговаривали, пели, а потом начинали драться – почти каждый день. Дрались с криками, со стонами, со слезами, били друг друга кулаками, протезами и всем, что попадалось под руку. Милиция их разнимала и куда-то увозила. Я только потом, много позже, с ужасом осознал, что часть каждого из этих людей где-то уже похоронена, зарыта в землю. Может быть, они никак не могли смириться с тем, что их руки, ноги лежат в чужой земле, а им уже никогда не побежать босиком по росной траве, не ударить по тугому мячу, не надеть хромовый сапожок, сдвинув его книзу лихой гармошкой. Как это должно быть страшно – жить человеку, часть которого уже упокоилась в земле! Может быть, во сне она приходит к инвалиду – его крепкая, молодая нога, которая покоится где-то у Одера или Шпрее… Так к нам приходят навсегда ушедшие друзья и близкие. Однажды я ночевал в бамовской заежке, где в одной комнате, кроме меня, спало ещѐ человек десять. Приехал я поздно, соседей рассмотреть не успел и сразу упал спать. Под утро же был разбужен криком, который раздался откуда-то из угла: «Впе-е-ерѐд! В атаку!» Из другого угла разнеслось зычное «У-р-ра!». Два пожилых человека разом вскочили и кинулись бежать неведомо куда. Потом вдруг остановились, посмотрели вокруг дикими глазами и… поникшие, побрели обратно. Какой-то молодой здоровяк оторвал от подушки тяжѐлую голову, пробурчал недовольно: «Чѐ, отцы, всѐ воюете?» Солдаты сели на одну койку, закурили. «Ты на каком фронте был?» – услышал я, засыпая… Парень был прав, сам того не понимая – они всѐ воюют. И будут воевать, пока живы. «Я не участвую в войне – она участвует во мне…» «Мы за ценой не постоим!» – поѐтся в песне, написанной мудрым фронтовиком. И не стояли… Вспоминаю свою единственную встречу с генералом Белобородовым. Мы говорили с Афанасием Павлантьевичем долго, несколько часов. Генералу шѐл девятый десяток. Время подумать о душе… Он вспоминал горькие часы и минуты войны… Как гнал своих солдат в студѐную воду декабрьской Истры, потому что не мог иначе – такой был приказ, а приказы не обсуждаются… Как брали города – не всегда уменьем, часто и числом… Мука мученическая отражалась на лице старого солдата, который видел в жизни такое, чего простому смертному видеть – не дай Бог. «Много, ой, много народу отправил я на смерть, – говорил он горько, – можно было бы меньше». Наверное, можно было… Но опять же – не нам его судить. Это они выпили до дна горькую чашу победы, это их радость и их неизбывное горе… Это с ними беседуют по ночам души павших друзей. Они уходят. Их – всѐ меньше. Может быть, и там, в иных мирах, они вскакивают с криком «Вперѐд, в атаку!» и вспоминают кровавые бои. Но, может быть, хотя бы там им дарован покой. Они его заслужили. Ар но ль д Х АР И Т О Н О В , г . И р к у т с к . Заслуженный работник культуры РФ, член Союза журналистов России, Союза российских писателей. Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». 3

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Гордимся сво ими дедами Сегодня, накануне Дня Великой Победы (ВОВ 1941-1945гг.), мы хотим рассказать вам о своих предках, которые защищали нашу Родину от врагов. Ещѐ наш прапрадедушка, Кобец Антон Никонович, участвовал в Русско-Японской войне (1904-1905). А потом в Первой мировой войне (1914-1918). К сожалению, теперь уже не узнать подробностей, но ещѐ наш папа, когда был маленький, часто слушал рассказы о тех войнах. Запомнилось ему из рассказов Антона Никоновича, что: «япошки были роста невысокого, но храбрые». Хотя против нашего казака выстоять не могли. Войны в ту пору в основном велись холодным оружием (шашка, сабля), и от умения им владеть зависела жизнь. Антон Никонович храбро воевал и имел награды. Наш прадедушка Когут Иван Трофимович (февраль 1921г., Украина, Винницкая область, село Пирогов) участвовал в Великой Отечественной войне с самого еѐ начала. Вначале был распределѐн в кавалерию, но позже попал в авиацию. Он был стрелок-радист. В его обязанности входили связь с землѐй и защита самолѐта. Много фашистских самолѐтов уничтожил прадедушка Ваня со своим экипажем. Но в одном из боѐв в конце войны прадедушкин самолѐт был повреждѐн. Почти весь экипаж погиб, а он сам получил сильную контузию. После госпиталя врачи не разрешили ему летать. Но прадедушка Ваня не мог расстаться со своими боевыми товарищами – лѐтчиками, и стал авиамехаником. Кто смотрел старый советский фильм про лѐтчиков «В бой идут одни старики» – помнит немолодого механика, которому командовали «От винта!» и который с отеческой заботой относился к молодым лѐтчикам... Прадедушка Ваня дошѐл до самого Берлина и в день победы оставил свою подпись на поверженном Рейхстаге. Много у прадедушки медалей: и «За Взятие Берлина», и «За взятие Варшавы», и многие другие. Но две самые главные медали – «За боевые заслуги» и «Орден отечественной войны». После победы он решил остаться военным, поступил в военное училище и стал офицером ВВС. Служил он в разных городах Советского Союза и даже за границей – в Австрии. Последним местом службы был город Бобруйск, в котором дислоцировалось много военных частей, в том числе и авиационный полк. После увольнения со службы Иван Трофимович работал в районном военном комиссариате, был активным участником Совета ветеранов Великой Отечественной войны. Поскольку прадедушка был сирота, он очень любил детей, пытаясь дать им то душевное тепло, которого он был лишѐн сам. И после выхода на пенсию он пошѐл работать в детский сад в Ленгородке. Возле его сарайчика-мастерской постоянно крутились малыши. Кто-то помогал ему подержать деталь, кто-то тѐр наждачкой ручку швабры... И каждый за помощь получал «приз»: магнит от мопедного двигателя, самодельный поплавок для рыбалки и т.п. Но особенно приятно, что наш прадедушка участвовал в освобождении нашего города Бобруйска, участвовал в разгроме немецкого штаба и захвате знамени, за что и был награждѐн. Второй наш прадедушка Подзоров Владимир Иванович (13 января 1925 г. Украина, Донецкая область, г. Макеевка) тоже был лѐтчиком (штурманом). Семья у него была большая – он был 13-м ребѐнком, и, чтобы не «сидеть на шее» у родителей, в 16 лет он ушѐл из дому. Он уехал в Казахстан (а жили они на Украине) и пошѐл учиться в специальную лѐтную школу, а после окончания еѐ – в Челябинское военное училище. Там он учился на штурмана и бомбардира – изучал лѐтную навигацию и бомбометание. Учиться тогда было сложно – не было даже калькуляторов, и все вычисления приходилось делать в уме. Прадедушка умел быстро делать расчѐты в уме даже с трѐхзначными числами. После окончания учѐбы он был зачислен в действующую армию. В мае 1945 наступил мир. Но и после войны нужно было защищать мир и покой нашей Родины. Многим странам не давал покоя свободный Советский Союз с его природными богатствами. Никто не решался прямо нападать на СССР, но по всему миру возникали локальные военные конфликты (а фактически войны) за право первенства на мировой арене. Прадедушка Вова участвовал в боевых действиях в Республике Йемен, в Анголе и других местах. Летал на землю Франца-Иосифа, вместе с товарищами оборудовал ледовый аэродром, испытывал новую технику и виды вооружений, осуществлял тренировочные беспересадочные полѐты с дозаправкой в воздухе. Прадедушка Вова был лично знаком со многими космонавтами, в том числе и с первым Космонавтом – Юрием Алексеевичем Гагариным. Дело в том, что отряд лѐтчиков дальней авиации, где служил Владимир Иванович, проходил тренировки вместе с отрядом космонавтов. Уже в мирное время он получил несколько высоких правительственных наград, самые главные из которых – «Орден боевого красного знамени» и два «Ордена красной звезды». Службу свою наш прадедушка Вова тоже заканчивал в Бобруйске. У него была возможность выбирать любой город на карте Советского Союза, но ему понравился Бобруйск, тут он и остался жить. Наши дедушки – Фандо Александр Афанасьевич и Подзоров Сергей Владимирович – так же служили в армии. Один – в Мотострелковых, другой – в Зенитно-ракетных войсках. Мы очень гордимся своими дедами. Все они настоящие Мужчины, которые в любой момент были готовы к защите нашей Родины! И сейчас для всей нашей семьи ДЕНЬ ПОБЕДЫ – один из самых главных праздников! А н д ре й П ОД З ОР О В ( 9 л е т ) и А н т о н П О ДЗ ОР О В ( 16 л е т ) , г . Б о б р у йс к , Ре сп у б л и к а Б е л ар у с ь 4

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Светлана ЗАБАРОВА г. Санкт-Петербург Член Союза писателей Санкт-Петербурга. Автор книги малой прозы «Тень беркута». Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». Т р е т ь я , з ак л ю ч и т е л ь н а я ч а с т ь о ч е р к о в « Б е с с м е р т н ы й п о л к » Это нуж но молодым: чтобы по няли – чтобы помнил и... «...ни деревца – ни кустика» Из чего складывается историческая память народа? Из памяти каждого – о своих предках. Из чего складывается отношение к сохранению этой памяти – из отношения каждого к могилам своих предков, своих дедушек, бабушек, родителей. Из сбережения семейных реликвий, фотографий, историй, передаваемых по цепочке поколений изустных рассказов, писем, дневников. Нет в мире ни одного народа, который был бы так варварски отторгнут от своих могил, как русский народ. Понадобилось около ста лет, чтобы осознать эту горькую истину. Это тема большая, скорбная, и требует отдельного разговора. Поэтому я ограничусь только замечанием, что и сейчас многие тысячи русских и «бывших» советских людей, рассеянные по всему миру, не имеют возможности добраться до могил предков. У меня папа и его родители схоронены в далѐкой, но родной казахстанской земле, папа – на чимкентском кладбище, а бабушка по маминой линии там же, в Казахстане – на кентауском. Помню я об этом и со стыдом сознаю, – что, может, уже и могил этих не найти и никто за ними долгие десятилетия не ухаживал. А единственное, что может вернуть народу самоуважение – возвращение человека к могилам своих ближних, к воспитанию душевного и духовного радения о своих предках, к устремлению в будущее, через прошлое. О пути к одной такой на долгие годы одинокой могиле я и хочу поведать. «...Могила находится в безлюдной степи на кладбище на заволжской стороне Волгограда в двухстах километрах от центра битвы и в десяти километрах от железнодорожного узла Верхний Баскунчак. Кладбище огорожено бетонными столбами с колючей проволокой. Ни деревца, ни кустика. Кладбище стихийное, неучтѐнное. Все могилы каменные, это могилы казахских пастухов, и только две могилы оформлены деревянными столбиками – подобием обелисков. Это лежат железнодорожники – старший кондуктор Михаил Шерстюк с Унечи и его коллега поездной вагонный мастер Гончаров Антон, неизвестно откуда...» (Из очерка А. Шерстюка.*) Деревянный столбик за колючей проволокой, в безлюдной степи с такой щемящей пронзительной панорамой: «ни деревца, ни кустика», – вот к нему пролегла дорога через время, через долгие семьдесят лет; целая жизнь – дорога младшего брата Шуры Шерстюка, к могиле старшего – Миши Шерстюка. Мы привыкли, что героизм на войне – это когда с гранатой под танк, или грудью на амбразуру, или воздушный таран. Но не меньший героизм в повседневной жизни войны, в простоте формулы – делать необходимое дело, не щадя живота своего. Таким вот не героическим героем был Миша. Ушѐл семнадцатилетним юношей, сказав на прощание вовсе не героическое, а совсем простое: «Меня ждут». И канул в безвестие. Только спустя годы семья узнала о гибели Миши, и помогла случайная вагонная – в поезде, встреча сестры с девушкой, знавшей Мишу и видевшей его гибель от прямого попадания бомбы. «Достучаться до небес» бывает проще, чем достучаться до чиновничьих сердец. Как-то так выходит, что получив даже маленькую архивную власть над бумагами – душа чиновника костенеет, покрывается панцирем, через который уже никак не пробиться человеческому горю. Так судьба кондуктора военного эшелона, судьба простого железнодорожника, разорванного в клочья под Сталинградом, никак не заинтересовала «отписчиков», – так я называю тех, кто вместо того, чтобы заняться своим делом просто и ответственно, как когда-то занимался своим делом Миша – послужил делу войны своей короткой семнадцатилетней жизнью, – отбиваются подлыми отписками; а ведь от них жизни-то даже никто не требовал, а только мгновения этой жизни, несколько часов времени из их «драгоценной» для них самих жизни, для простого выполнения служебного долга, но и этот «подвиг» им оказался не по силам. Будто долг их вполне укладывается в «прокрустово ложе» формальной справки, даже и не справки, а отлупа от настойчивого просителя. И ни кончика совести, ни мизинца стыда из этого ложа не высовывается. Вот вздумалось какому-то там одному Шерстюку искать какого-то там другого, вовсе не Героя Советского Союза, а рядового солдата войны. Да мало ли на той войне народу загибло, каждого искать, ради каждого с архивов пыль стрясать, да еще, не приведи господь, запросы посылать, в переписку нудную втянуться... Равнодушием и ленью оббита душа, как дерматиновая дверь, сквозь которую ни звука, ни шороха, ни стона – не услышишь. И пошла безнадежная, казалось, борьба между оказавшимся на редкость упрямым живым братом и мѐртвой чиновничьей машиной. Это было тоже похоже на войну, на попытку взять неприступный со всех сторон, покрытый бронѐй равнодушия и цинизма – чиновничий бастион. 5

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Но есть в природе русского человека бесконечность упрямства, когда он стремится к справедливости высшего порядка, когда в нѐм разгорается такая ярость к преодолению неправды, что рушит любые преграды, и эта энергия веры, всегда являлась самым верным залогом победы. Это ли не война? Война! – на заданном направлении: направлении к могиле брата, к восстановлению истории его гибели, как одного из сокрытых в горьких клубах военного хаоса эпизодов грядущей победы, и помогло то, что можно назвать «народным ополчением», таким же, как когда-то под Москвой, из обычных граждан, просто людей остающихся людьми, обычными русскими, точнее, «нашими» людьми. «Наши» люди, это те, кто вопреки новым современным цивилизационным доктринам, сохраняют самое главное – душу народа, в которой искони заложено сострадание, человечность (слово как-то подзабытое), способность бескорыстного служения без подсчѐта выгод и невыгод, людей с необуржуазившимся сознанием, не поглощѐнных эгоизмом потребления, именно такими и остаются обычные простые граждане Отечества, то есть – «наши». В 1939 г. вышел в прокат фильм «Машенька», и в этом фильме есть эпизод, когда герой пишет письмо Машеньке, и потом его содержание передаѐтся от одного солдата к другому, его заучивают наизусть, чтобы, если будет случай, встретить на военных дорогах эту неизвестную Машу, – рассказать содержание. Так и в случае с Шерстюками получилось, что люди передавали через интернет информацию, подключались, принимая историю поиска – как свою собственную, а неведомого им Мишу воспринимая как своего брата, как родственника, близкого человека. В старой кинематографической истории – Маша, в нашей подлинной – Миша. А движение народа в помощь и там и там одинаково – хоть минула целая эпоха. Об истории поиска и встрече с могилой брата снят пронзительный документально-художественный получасовой фильм. В фильме есть потрясающая метафора-рефрен: в общем серо-дымном мареве на переднем плане через равные промежутки, как застывшие и вбитые намертво звуки военного метронома – полуметровые железобетонные столбы-шпалы забытого в степи кладбища и сиротливая металлическая оградка чьей-то могилы. А вдали, по линии горизонта, ниткой тянется эшелон с военной техникой. И постепенно наплывает на тебя надпись «один из миллионов», так называется фильм – «Один из миллионов», – хронология одной военной судьбы, открытая братом через семьдесят лет. Этот военный эшелон – есть нитка памяти, сквозь зыбкое марево времѐн, этот состав неуклонно тянет сквозь настоящее в будущее, и нет силы, которая могла бы остановить его ход. Фильм силѐн своей правдой и очень нужен сейчас, молодым: чтобы поняли, чтобы помнили – как это было в каждой семье. Почему же его никто не видит? Почему такой фильм не видит массовый зритель? Ответ прост: у создателей фильма просто не оказалось таких денег, чтобы купить эфирное время – в этом горчайшая суть нашей эпохи... А что нужно, чтобы увидели: может, так же обратиться к людям, может, на народные пожертвования показать народу фильм? Как собирают всем миром на операцию больному ребенку, или жертвуют на восстановление храмов и монастырей... – коль власти «сраму не имут». В чѐм единение нашего народа – ломают голову на публичных ток-шоу политологи и социологи, «профессора» экономических доктрин и новомодных философских концепций, а вот в этом – в сопричастности чужой беде как своей собственной, в желании помочь, посодействовать всеми силами. В неравнодушии! Есть одно обстоятельство, которое кажется мне чрезвычайно важным для понимания некоторых процессов наметившихся в обществе, и что внушает чувство надежды и веру в его окончательное, пусть и нескорое оздоровление. Не только движется поезд, движется сознание, или осознание, двинулись души и сердца... Народ стронулся, даже вот народы... Очень много говорится о вандализме по отношению к нашим павшим в странах так называемого бывшего «восточного блока», где в авангарде выступает Польша. Но почти ничего или мельком говорится о тех, кто в этих странах не разрушает, а сохраняет, а ведь им приходится тяжелее всех и именно этим благородным людям, не утратившим память, устоявшим против пропаганды, нужна наша поддержка и благодарность: благодарность должна порождать ответную благодарность. А об этих людях очень редко снимают сюжеты. Замечательный человек, красивый, сильный, мужественный Ежи Тыц, создал общество «Курск», в память о Курской битве, к нему стекаются простые граждане Польши, кому горько и стыдно за поруганную память, за осквернѐнные на их земле могилы тех, кто отдал свои жизни за жизнь Польши, и всѐ больше благотворителей и волонтѐров принимают участие в восстановлении памятников. Война с памятниками, война с памятью, пока одни крушат, другие – сохраняют. Трогательная до слѐз история мелькнула в одной из новостных программ: о пожилом поляке, который у себя на дачном участке схоронил (от слова схрон), по-партизански прямо, от уничтожения памятник нашему воину, и теперь он стоит на участке у поляка и тот за ним ухаживает: раньше жители оккупированных немцами территорий так прятали раненых советских воинов, а теперь так же прячут их памятники: только вот под чьей тогда оккупацией сейчас находится Польша? За последние годы Ежи и его «единоверцы», я бы так сказала, восстановили пять кладбищ, и 25 памятников и «много-много отдельных могил советских солдат»; а есть два молодых вполне себе парня, два брата: Владимир и Яцек Лойко – чинят обелиски, могилы, монументы... – сами, вот просто такая у них работа души. Довелось бы увидеться с Ежи или Владимиром и Яцеком Лойко или с тем поляком, обняла бы их, расцеловала и сказала: «Спасибо вам, братья, спасибо, друзья, от меня и от России». И в других странах есть свои Ежи Тыцы... 6

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Сайты, сообщества волонтѐров, добровольцев, – всѐ это огромное и невидное замыленному селфизмом глазу – движение во все стороны и в разных направлениях поперѐк и вдоль меридианов и параллелей – вовлекает всѐ больше и больше людей в самых разных частях света: и вот уже не двадцать стран, участниц Бессмертного Полка в 2015, а 42 страны в неюбилейном 2016, и, чувствуется, что движение только набирает обороты: в нѐм ощущается страшная энергия распрямляющейся пружины, – потока, в который вливаются всѐ новые и новые живительные свежие источники. Нет плотины, которая бы могла перегородить это разливающееся море памяти, благодарности и любви. То есть, именно так, – по всей стране группы поисковиков, простые люди, собираются в экспедиции и едут по стране в поисках безымянных могил, в поисках фамилий и имѐн павших воинов, которые не являются ни родственниками, ни близкими для этих поисковиков, а просто так они видят свое гражданское служение Отечеству – с возрождения имѐн, историй, возвращения солдата его родным, потерявшим надежду узнать правду о гибели. Как-то ко мне зашѐл в гости известный актѐр Шерхан Абилов**, мой земляк: родом из моего города Кентау, в Казахстане. Казалось бы, ну всѐ у человека есть: почѐт-уважение, заслуги-регалии, можно уже не суетиться, а кушать «пахлаву». Но... несколько часов он мне рассказывал не о новых ролях, не о своих творческих удачах, а о своей общественной работе по восстановлению и увековечению памяти погибших воинов. Об Алие Молдагуловой, о мемориале на Пискарѐвском кладбище, о Синявинских высотах и своем участии в движении поисковиков. И тоже всѐ время в боях: с консульством, с диаспорой, с отдельными администрациями, с отдельными людьми, с общей ленью души, нежеланием вылезать из комфортного уютного «сейчас». Стыдит, увещевает, договаривается, ругается, «согласовывает», пишет Назарбаеву, разруливает – просто чтобы помнили! Чтобы «не позорили» Казахстан небрежением к памяти павших в ВОВ. «Знаешь, меня все консулы боятся, вот на мобиле у них «пик-пик» – смотрят – ой, блин, Шерхан, не-е – не будем трубку брать, опять работать заставит!» Консул, допустим, чай пьѐт, казинак грызѐт. Тут Шерхан: – Ты чего тут сидишь? Тебя поставили Республику Казахстан представлять, а не штаны просиживать! – А чѐ случилось? – Ты на Пискарѐвку ходил? У тебя стыд где? – ??? – От всех республик там мемориальные плиты стоят, от Казахстана – нет! – Да-а? А я и не знал! – Ты мне что тут вкручиваешь? Два года тут сидишь, не знаешь?.. А потом в газете появляется строгая бесстрастная и очень вежливо написанная статья журналиста Ш. Абилова, о том, как в торжественной обстановке делегация Республики Казахстан установила мемориальную плиту на Пискарѐвском кладбище. Одно дело сделано, а сколько ещѐ: Участие в патриотической акции в Новооскольниках – посвящѐнных Герою Советского Союза, 18-летней девочке, ушедшей на фронт со школьной скамьи Алие Молдагуловой. Или поездка в Старую Руссу (четыре часа туда, четыре – обратно), принять участие в митинге, посвящѐнном годовщине гибели Героя Советского Союза (посмертно) Тулегена Тохтарова, – в тех боях за Старую Руссу погибло много казахов из прославленной Панфиловской дивизии... Особенно плодотворным является многолетнее (более двадцати лет) сотрудничество с бойцами и командирами поисковых отрядов общественного объединения «Мемориальная зона» из Евразийского Национального Университета им. Л. Гумилѐва г. Астана и «Майдан жолы» Павлодарского электролизного завода. Под руководством Майдана Камековича Кусаинова бойцы ежегодно работают на Синявинских высотах, занимаются поиском безымянных могил, установкой мемориальных плит, привезѐнных их Казахстана, проведением торжественных церемоний перезахоронений останков найденных солдат. А Шерхан Абилов все эти годы встречает-провожает в аэропортах, печѐтся об их быте, утрясает сложности то с таможней, то с муниципалами, то с родным консульством. Шерхан, человек неистощимой энергии (причѐм, эта энергия всегда четко организована и направлена к одной цели – установлению справедливости), однажды так разругался в консульстве на военно- патриотическую тему, что генеральный консул Республики Казахстан в Санкт-Петербурге Бехетжан Жумаханов чуть полицию не вызвал: – В наручниках от меня выйдешь, – орал взбешѐнный ответственный человек. – Давай, давай, надевай, – вытянул вперѐд руки Шерхан и сел покрепче в кресло. А предыстория такова. Приехал в Санкт-Петербург Чрезвычайный и Полномочный посол Республики Казахстан в России Оразбаков Галым Избасарович. Встретились у памятника Джамбулу Джабаеву во время возложения цветов. Поручкались. Посол пригласил всех в ген.консульство. На приѐм. – Я не в контакте с вашим генеральным консулом, поэтому туда не пойду, – насупился Шерхан и собрался уходить. Действительно, отношения с нынешним генеральным консулом, Бекетжаном Жумахановым, в последнее время обострились до крайности: и из-за «проволочек» с поездками по памятным местам, и из-за чествования ветеранов ко Дню Победы, но, главным образом, из-за конфликта, связанного с торжественным открытием мемориальной плиты на Синявинских высотах. Вопрос об установке мемориальных плит на памятных местах поднимался при участии Ш. Абилова*** ещѐ в 2006 году, во время приезда предыдущего посла Туймебаева Ж.К. – тогда об установке плит на Невском пятачке и Пискарѐвском мемориальном кладбище: при тогдашнем генконсуле Нуртаеве С. Н. и установку и открытие решили быстро, при следующем генконсуле, Жумабеке Кеншимове, в ноябре 2010 г. 7

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год установили плиту и на Синявинских высотах, но тут Кеншимова отозвали в Астану, а на его место и был назначен Б. Жумаханов, и началось: обещания, согласования, на все обращения выставлен железобетонный шлагбаум – «вопрос прорабатывается». В общем, открытие плиты «зависло» намертво. А открыть надо – без этого плита не считается официально «мемориальной» и беззащитна от вандалов, никем не охраняется – любой может сковырнуть, как простой булыжник. Больше года с теперешним консулом, как в поговорке: «либо падишах помрѐт – либо ишак сдохнет». То транспорта нет, то водитель болен, то консул прячется по кабинетам - нет его, то «завтра же поднимем вопрос». «Объелся уже твоими «завтраками», – как-то в сердцах воскликнул Шерхан... – Я вас лично приглашаю, как посол, – улыбнулся Галым Избасарович и приобнял Шерхана. На приѐме приглашѐнные поочередно выступали, обращались с просьбами: то надо, сѐ надо. Шерхан постепенно накалялся: «о своем говорят, о главном – помалкивают». Наконец, его черѐд настал: – Мне – ничего не надо, у меня всѐ есть, у меня вопрос к вашему генеральному консулу. – Да, пожалуйста, – заинтересовался посол. – Вам не стыдно? – ??? Генконсул пошѐл пятнами. – Какое вы, как генеральный консул, представитель Казахстана, провели мероприятие в честь Дня Победы? Если бы не ветераны Великой Отечественной войны, не было бы и вас, не было бы и меня. А какой вы подарок сделали ветеранам? Бутылку водки «Путинка», триста грамм сыра, триста грамм колбасы, шоколадку «Казахстан», игрушечного тигра, который на домбре играет? И ещѐ хвастаетесь кулаком об грудь – «я сделал такой подарок», – передразнил консула Шерхан. Тот дѐрнулся вскочить, но был удержан на месте послом: – Сиди, слушай... – Когда был генеральным консулом Республики Казахстан, – окончательно разошѐлся Шерхан, – Нуртаев Сергей Нуртаевич, он всех ветеранов войны из Казахстана, которые стояли на консульском учѐте, с жѐнами и сопровождающими, в ресторан «Гюльчатай» приглашал, который возле Техноложки, с восемнадцати до двадцати четырех часов, с культурной программой: артисты театров, – Сергей Кудрявцев, театр Ленсовета, им на гитаре песни играл! Наши казахстанцы, которые из Казахстана в Петербурге учатся, они на домбре играли, на гитаре и баяне играли, песни военных лет с ветеранами пели, студентки в национальных костюмах танцевали, ветераны танцевали, а потом ветеранов домой на заказанной машине отвезли, и тогда уже подарок от имени консульства: коньяк, шампанское, кофе, цветы. Вот как надо мероприятия проводить – а ты подарил бутылку водки и раздулся от самодовольства! Мемориальную плиту на Синявинских высотах два года назад установили – вместе с кыргызстанцами заказывали: те уже давно открытие сделали торжественное, теперь под охраной, а наша плита два года стоит, – ждѐте, пока еѐ кто- нибудь раздолбает? Генеральный консул тык-мык... – только глазами бешено вращает. – А что нужно? – спросил посол. – Транспорт, местные власти чтобы все были, венки от консульства, курсанты, военная часть из Мги с палаткой и фронтовой кухней – гречневая каша с тушѐнкой, чай, пироги, и чтобы военный оркестр, почѐтный караул – залп по погибшим... муфтий коран прочтѐт, протоиерей плиту освятит, – все помолятся... – Надо сделать, – подвѐл итог встречи посол. Из зала заседаний выходили молча, не глядя на генерального консула, и посол на него не глядел. Шерхан Абилов после всех тоже двинулся к выходу, тут генконсул Жумаханов ему дорогу преградил: – Вы находитесь на территории Республики Казахстан, вы мне, генеральному консулу, при исполнении обязанностей нагрубили, я сейчас вызову милицию и сдам вас! – А я никуда не тороплюсь, я подожду. А чего я такого нагрубил, я вас никак не обозвал – только правду сказал. Делать нечего, пришлось генконсулу выпустить на всю страну известного актера. То есть, всѐ равно ничего человек не захотел понять: трясся только за своѐ кресло, и что перед послом «прокатили». А торжественное открытие мемориальной плиты на Синявинских высотах состоялось ещѐ едва не через два года и только после письма Нурсултану Назарбаеву, которое Ш. Абилов написал, устав сражаться с консульством, и их бесконечным «вопрос прорабатывается». «Конечно, если бы не мои обращения к нашему президенту, неизвестно, сколько бы стояла без торжественного открытия мемориальная памятная плита воинам-казахстанцам на Синявинских высотах», – завершает статью «Свой долг я выполнил» Шерхан Абилов. И с застаревшей горечью, устало, в разговоре добавляет: «Да и то, тяп-ляп – на 50% провели, для «галочки»: Почѐтного караула не было, залпа не было, муфтия с протоиереем пригласить позабыли – так и стоит плита – неосвящѐнной...» Вот ведь как просто, надо осознавать, что есть этот долг, который надо просто выполнить и больше ничего. А ещѐ история, что называется, с «душком», в данном случае – «табачным дымком», приключилась с генеральным консулом Республики Казахстан во Франкфурте. Он там был пойман за торговлю сигаретами. Неделю пасли, взяли с поличным, оскандалился весь дипкорпус, имиджу государства урон... Генеральный консул, представляющий страну, которая в составе общесоюзного государства эту Германию, тогда фашистскую, победила! Он об этом и не вспомнил: сколько казахов на земле Германии свои головы сложили, и что бы они сказали своему потомку, который обретаясь в таком представительском звании, как простой рыночный барыга спекулирует сигаретами; а современники высказались: обозвали «бешбармачником» и кляли-ругали, 8

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год плевались на чѐм свет стоит. Вот этот человек, Ахат Алпысбаев, красивый, с гладким налитым сытостью лицом, не знал, видимо, в чѐм его долг. Чиновники разных государств отличаются друг от друга не этническими признаками, а этическими. Почему одним людям не всѐ равно, а другим – до лампочки... даже бывает и тем, чьи ближние родственники воевали: Как-то Шерхану позвонили из Кентау: – Хотим узнать, где наш дедушка, погибший во время войны, захоронен, плачем, семьдесят лет ищем, нам дедушка каждую ночь снится. Если узнаем, приедем, барашка зарежем, поминки устроим. Нашѐлся дедушка. Звонит Шерхан этим людям: так и так, там-то и там-то ваш дедушка захоронен. – О-о, дорогой земляк, спасибо, спасибо. Теперь знаем, где дедушка похоронен. И тишина: так никто барашка не зарезал и на могилу не приехал – перестал, что ли, дедушка сниться? «В Кентау своих родственников спросил, как там эти – живы ли? Живы-живы, – сказали, – хорошо себя чувствуют, золовку их вчера видели. Понятно, да? Хоть бы отзвонились: так, мол, и так, не получается – диаспора бы помогла», – огорчался Шерхан. Так что вопрос, почему одним – так, а другим – эдак, не вовне обращѐн, а вовнутрь всего общества, и вовнутрь каждого из нас. Эпилог Когда-то очень давно, в детстве, в бабушкином, Александры Максимовны Ившиной, той, что сейчас покоится на кентауском кладбище, в семейном альбоме я наткнулась на две фотографии, помещѐнные рядышком на одной страничке. Очень красивой девушки, то ли узбечки, то ли татарки, с чѐрными тончайшими лукообразными бровями, длинными чѐрными лучистыми глазами и в гимнастѐрке. А рядом – очень молодой русочубый юноша в лейтенантских погонах. – А это кто такие? Тоже – родственники? И бабушка мне рассказала, что девушку звали Роза, была ученицей в еѐ классе, а родом из какого-то аула, то ли Пахтааральского района, то ли – Иканского, даже одно время Роза жила у бабушки дома, а закончив восемь классов, пошла учиться на медсестру, а юноша – еѐ жених, но пожениться они не успели – началась война и в первые же дни Роза – санинструктор, а еѐ жених, молоденький лейтенант – ушли на фронт. И оба погибли, почти так же сразу, в первые дни войны. Запомнилось, как бабушка с печалью смотрела на эти фотографии, и я глядела, глядела на Розу и еѐ лейтенанта, и не могла оторвать взгляд от их лиц, казалось непостижимым, что такие красивые молодые счастливые люди – погибли. Вот такая короткая жизнь, короткая любовь, и две фотографии – даже без фамилий. Шли годы. После смерти бабушки еѐ альбом хранила уже мама. А после мамы он перешѐл ко мне, вместе с этими двумя фотографиями. И до сих пор они, Роза и еѐ лейтенант, рядом на странице альбома, а теперь, я думаю, раз можно не только своих близких родственников понести на шествие «Бессмертного Полка», то в следующем году и Роза и еѐ лейтенант, пусть и без фамилий, но займут свое достойное место в строю, а понесѐм их портреты мы с дочерью вместе со своими. Никто не забыт – ничто не забыто. Где-то: может, возле Гданьска или Пловдива, волонтѐры Ежи Тыца восстанавливают очередную могилу советского солдата, в другом месте братья Лойку красят наново обелиск и возвращают на него свергнутую красную звезду; где-то, в какой-то семье, горе мешается с радостью: получили письмо от павлодарских или каких-то других поисковиков и теперь доподлинно знают о последних мгновениях жизни своего близкого в его последнем бою, и знают, куда приехать, зарезать барашка (и приедут, и зарежут) возложить цветы, оплакать; Шерхан с консульством «прорабатывает очередной вопрос» к очередному мероприятию ко Дню Победы, байкеры Залдостанова уже взнуздывают своих «железных коней» для мотопробега 9 Мая, ещѐ в одной семье, или десятках семей по всей стране и за еѐ пределами, достают фотографии, чтобы влиться в многоводную реку народной памяти – Бессмертный Полк. Сквозь время тянется нитка военного эшелона... И отстукивает бессмертие метроном на Пискарѐвском Мемориальном кладбище. 0 5 . 0 3 . 2 0 1 7 г. Комментарии: *Александр Шерстюк – г. Москва (Зеленоград), член Союза писателей России. Автор нескольких книг стихов, прозы и словаря «Говор Стародубья». Дипломант ХIII Волошинского конкурса (Коктебель, 2015). Заведующий отделом публицистики журнала «Северо-Муйские огни». Очерк-эссе «Навстречу летящей бомбе» опубликован в «СМОг» №4, 2014. ** Шерхан Абилов – г. Санкт Петербург, уроженец города Кентау, Казахстан. Российский актѐр, более 90 ролей в кино, член Гильдии актѐров кино, член Союза кинематографистов РФ, член Союза писателей России, член Санкт-Петербургского Союза журналистов, профессор Университета в области театра и киноискусства Оксфордской образовательной сети. Академик Петровской академии наук и искусства. Автор более 15 книг, имеет множество публикаций в российских и зарубежных СМИ. С 2010 – почѐтный гражданин г. Кентау. Награждѐн отечественными и зарубежными орденами (9) и медалями (15). Дипломант и лауреат международных и российских кинофестивалей. *** Обязанности Атташе по культуре Шерхан Абилов выполнял при Генеральном консуле Нуртаеве Сергее Нуртаевиче (2005-2008). 9

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год ДОНБАСС. Проза …………………………………………………………………………………………………… Ирина ГОРБАНЬ г. Макеевка Саур-Могила Подножие Саур-Могилы встретило нас ярким обжигающим солнцем и лѐгким дуновением ветерка. Где-то далеко, практически на вершине холма, передвигались люди-лилипуты. Всѐ находится так высоко, что теряется чѐткое видение фигур. Но мы-то знаем, что это не сказка. Выйдя из машины, решив размять свои тела от долгой езды через несколько городов в неудобных позах (с нами на заднем сидении толклись две девчушки восьми и двух лет), мы спокойно привыкали к окружающей действительности. Вокруг простиралось поле с изумрудными оттенками. Где-то поодаль виднелась лесополоса, а слева от нас стояла разрушенная подсобка для смотрителей, круглосуточно работающих у подножия Саур-Могилы. Раньше я думала, что это кафе. А почему бы нет? Здание в два этажа с пластиковыми окнами, красивым фундаментом и металлической дверью всем своим видом говорило о том, что это не пивная и не забегаловка. И почему я никогда и никого не спросила об этом здании? Наверное, не было в этом необходимости. Рядом, у крыльца, приходит в чувства груша. Верхушка дерева срезана снарядами, нижняя часть кроны тоже не сохранилась, за исключением одной ветки, на которой краснеют искусственные цветы. Приготовившись фотографировать, я попросила старшую внучку подняться на пару-тройку ступеней, а сама отошла подальше, чтобы в объектив вместился весь сюжетный вид. Как страшно это звучит. Как неловко делать снимки на фоне разрушений. Но каким образом научить детей любить свой город, страну, родителей? Да просто жизнь. Пока дети маленькие, они думают, что всѐ вокруг вечно: и родители, и дома, и кошка. О себе они даже не подозревают. – Бабушка, а что это за здание? – Думаю, сторожка. Может быть, место для встречи гостей из разных городов и стран. – Вы правильно думаете, – вышел из-за ограждения незнакомый мужчина. – А вы кто? – Можно сказать, смотритель Саур-Могилы. – И как давно вы смотрите? – Лет шесть, поди, смотрю. И бой первым принял. – Вы? А как же ополченцы? – Ополченцы были потом... *** – Николай. Николай Здержко, – представился мужчина. – Ирина. Бабушка этой девочки. – Сам я из Степановки. – Из той самой? – Из той. Сейчас я здесь вместо сына. Времена такие, что надо зарабатывать деньги на строительство. Я ведь раньше бульдозеристом работал. В Донецке, на стройке. А теперь мы с сыном ищем любую подработку, только бы на ремонт дома хватило. – Из Степановки ездили на смену? – А что здесь удивительного? С транспортом было отлично. А потом начались проблемы с сердцем. Бросил не только водочку, но и курить перестал. Вы не подумайте, что я увлекался пьянкой. Так, в редких случаях. Сидеть без дела не люблю. Только немного оправился от болезни, устроился смотрителем. Меня сюда привел сосед – Перепелица Григорий. Работа здесь какая? Чтобы порядок был на территории, деревья обрезаны по правилам, документация велась. А главное, трезвость ума и действий. Сюда ведь и делегации приезжают, и старики – ветераны войны, и школьники. – Работа мне нравилась, – продолжает Николай. – Пойдѐмте за мной. Хочу показать здание изнутри. – Лиза, пойдѐм со мной, – позвала я внучку. – Пусть идѐт. Ей надо знать, что здесь сейчас находится. Жаль, что от такого крепкого здания остались руины. *** – Это было 12 июня 2014 года, – начал свой рассказ Николай. – Мы с Григорием заступили на смену в восемь утра. Приняли журнал посещений, обошли территорию, заглянули в мусорные баки. С передачей смены у нас никогда не возникало проблем. Работа для каждого была в удовольствие. Здесь было тихо, как дома. И тут прозвенел звонок из Снежного, который поверг нас в шок. – Мужики, на Саур-Могилу идут танки. – Какие танки? Война в Славянске. Оттуда до нас не добраться, – выругался Григорий. 10

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год – Все блокпосты уже в курсе. Танки прут через Степановку, Алексеевку, Тараны. Мужики, вы там в подвал на всякий случай падайте. – Какой подвал? А он есть у нас? – В щитовую, мать вашу! – И тут мы увидели. Вон там, вдоль той лесополосы, к нам шли танки, – махнул рукой в сторону Николай. – Это были солдаты? – Это были «грады», шесть штук, двадцать восемь штук БМД, восемь пушек и машины с солдатами. Думаю, штук триста солдат было. И тут заговорила рация, где спрашивал кто-то: «Бес, где ты есть?», «Еду перекрывать дорогу на Снежное». У нас с Гришей было время всѐ разглядеть и посчитать. Кто мог подумать, что вся эта дура прѐт на нас. Мы с Николаем прошли по разбитой лестнице. Всюду валялись кирпичи, мусор, пыль, пустые пакеты от сухпайков. – Это наши солдаты питались? – спросила я, повернув к себе зелѐного цвета пакет от провизии, на котором было чѐтко написано на украинском. – Нет. У наших тушѐнка была. Я так думаю. Хотя, когда им было есть... Ополченцы примчали быстро. Представляете, с одной стороны наши, с другой – укропы. – Гриша, нам хана, – заорал я. – Бегом в щитовую! Что тут началось! Мы вжались в углы щитовой, прикрыв головы руками, и матерились изо всех сил. Мне казалось, что перед глазами летают мухи. Я пытался отогнать их от себя, а потом понял, что это штукатурка летала вокруг нас от осколочных попаданий. Я не знаю, что нас спасло. Мы ждали своей кончины. А потом в дверь кто-то постучал. Не знаю, наши были, или нет. Один солдат, весь в кровище, открыл дверь и выгнал нас. Как мы бежали, не помню. Я ведь не боец. Сердце. Это уже без нас с Григорием «градами» разрушили крышу. Нет, крышу ещѐ при нас. Остальное... Вон, металлическое перекрытие прогнулось. Видите? Это такая температура здесь была во время обстрела. Знаю, что наши почти всех положили. – Эти разрушения в один день были? – Нет. Это потом ещѐ здесь были смертельные бои. Через два дня после первого боя начался ад на Саур-Могиле. Мы уже не дежурили. Опасно. Ничего не удалось сохранить. Вся документация сгорела. Кухонька какая-никакая была, и ту разнесли. Да что кухня! Ребят наших сколько положили. А через два дня в мою Степановку вошли каратели. Я только так их называю. Я в это время сгребал сено за двором. У меня две коровы. Их кормить надо. И тут начался обстрел. Я всѐ бросил и помчал домой. Схватил жену и потащил еѐ в подвал. По наводке, или от нечего делать, из танка пальнули в мой дом... Весь сгорел. Ничего не осталось. Даже иконы погорели. Не выдержали испытания. Только кусочек моего старого военного билета, как предупреждение. Осталась во дворе кухонька в пять квадратов. Мы впятером в ней ютимся. Мы не знали, что стреляли в наш дом. Все тогда по подвалам прятались. Мы с женой нырнули в бурячную. Знаете, что это такое? Мы на зиму заготавливаем своему скоту корм. Вот и вырыли подвал для овощей. Так и называем бурячной. Сидим мы в бурячной, слышу, задыхаться начала Люба. Она у меня астматик. Я ей нашѐл банку от противогаза и приставил ко рту. Так и дышала моя Люба. Когда всѐ стихло, мы выбрались наверх. А там... Дом горит, огород в руинах. И тут к подвалу подбежал солдат и бросил в него гранату. – Ты что же, гад, делаешь?! – заорал я, ещѐ толком не понимая, что остался без всего нажитого. – Так вийна, – зарыготал ублюдок. Потом я ходил искать своих коров. Останки одной нашѐл. От второй – нога валялась. Или это от Зорьки. Не знаю. Вот так к нам пришла война. А вы не стесняйтесь. Фотографируйте. Надо на века оставить память детям и внукам о фашизме. Разве это не фашизм – заживо уничтожать всех безоружных. А коровку мне потом наши солдаты привели. Где они еѐ нашли, – не знаю. Я сказал, что не моя. А мне сказали, что теперь будет роднее родной. Как только освободили Саур-Могилу, я вернулся работать. Ничего пока не ремонтируем. Это здание, как обелиск памяти, стоит и встречает всех приезжих. – Спасибо вам огромное, Николай. Вы разрешаете мне открыть ваше имя для всех? – А чего мне бояться. Пусть теперь фашисты боятся. Вон сколько положили наших ребят, но зубы обломали. Саур-Могила не сдаѐтся. Еѐ ещѐ наши деды-прадеды отстояли. А вы приезжайте. Правильно делаете. Здесь у нас тихо, только ветерок играется, словно ангелы летают. Я почувствовала щекой прикосновение ангела. Ребята, низкий поклон вам от нас, живых. Помним. Не забудем. Не простим. 11

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Сергей ТАРАН г. Горловка, ДНР Родился в 1960 году. Окончил Батумское мореходное училище и Горловское медицинское училище. Автор книги стихов «Детство моѐ, постой» и книг прозы «Рождѐнный свыше», «Сила искусства», «Падение в бездну». Лауреат городской литературной премии им. Евгения Легостаева. Член литературных объединений «Забой» и «Стражи весны», Межрегионального союза писателей. Эхо во йны Летом 2014 года в городе-герое Волгограде праздновали День Военно-Морского Флота. В воздухе витали мелодии строевых маршей и песни фронтовых лет. Повсюду развевались разноцветные шары и флаги. На Мамаевом кургане проводились экскурсии. Одну из них вела молоденькая девушка-гид по имени Виктория. Контингент группы – в основном женщины с детьми. Судя по виду и диалекту – приезжие с Украины. «Перед вами памятник-ансамбль Героям Сталинградской битвы, созданный выдающимся скульптором-монументалистом Евгением Викторовичем Вучетичем, – продолжала свою пояснительную речь Виктория. – Композиция, возле которой мы находимся, называется «Стоять насмерть». Автор талантливо изобразил патриотическую решительность советского воина-богатыря. Видимо он приготовился к своему последнему бою. Выражение лица защитника родины передаѐт такую непоколебимую смелость, от которой возникает впечатление, что он готов погибнуть, но врага не пропустит». Ознакомившись с произведениями искусства на площади Героев, группа экскурсантов направилась в Зал Воинской Славы, где огромный фрагмент бетонной руки держал факел с Вечным огнѐм. Голос невидимого диктора перечислял имена и фамилии советских солдат, которые погибли при защите Сталинграда. Дети слушали очень внимательно. – Какие воспитанные ребята, – экскурсовод Вика шѐпотом выразила своѐ удивление одной мамаше с ребѐнком-дошкольником. – Они не по годам серьѐзные. Прямо как взрослые. Родительница взволнованно перевела дыхание и ответила тоже шѐпотом: – Всѐ не так просто, как вам кажется. Я потом вам всѐ объясню... Затем группа экскурсантов приблизилась к скульптуре «Скорбь матери». Не успела девушка-гид начать своѐ очередное пояснение, как раздался оглушающий залп – гремел праздничный салют. Вечернее небо озарилось вспышками ослепляющего света. И вдруг, как по команде, дети упали ниц и закрыли головы руками. – Что случилось? Чем они так напуганы? – Вика, потрясѐнная увиденным, спросила у знакомой мамаши, которая склонилась над лежащим на земле сыном и, пытаясь успокоить, заботливо гладила его по голове. Смахнув слѐзы с глаз, женщина ответила: – Этих детей привезли с горячих точек Донбасса. Они пережили бомбѐжку и не понаслышке знают, что такое «воздушная тревога». Для одних салют – символ праздника, для других – эхо войны... Завершающим этапом экскурсии был колоссальный монумент в виде женщины с мечом в руке под названием «Родина-мать зовѐт». Величайшая в мире статуя вселяла уверенность в победе. И взрослым, и детям хотелось надеяться, что справедливость восторжествует... …………………………………………………………………………………………………………………………………. Владимир КАРЛОВ г. Дзержинск (Торецк) Изнанка во йны Детство моѐ пришлось на непростое послевоенное время. Много было вокруг безногих и безруких инвалидов. Гремя колѐсами самодельных тележек, катили по городу человеческие обрубки. Присматривать за мной было некому, и я целыми днями околачивался у матери на работе – в пивной на базаре. И на расположившейся рядом «толкучке». На которой в то время можно было купить всѐ, от самосада до пистолета. Не раз видел, как безногий помогал безрукому выпить бокал пива, а иногда и справить малую нужду. В общем, насмотрелся я и наслушался всего. Пусть простят меня наши ветераны, я ничем не хочу их обидеть или оправдать тех, от кого слышал эти истории. Просто, что слышал, то и перескажу. Чтобы не умерло со мною, как не умерло с теми, кто рассказывал. Рассказывать буду от первого лица. I Шла война и меня прямо со студенческой семьи забрали в армию. На краткосрочные курсы младших лейтенантов. Три месяца подготовки и я, вчерашний мальчишка, уже командир взвода. После курсов попал я в отведенную для переформирования, потрѐпанную в боях воинскую часть. Сам из офицерской семьи, с детства приученный к армейской дисциплине, я сразу же взялся наводить порядок в своѐм взводе. Никакого панибратства, никаких «лейтенант угости папироской». Отдание чести строго по уставу, а не лѐгким взмахом руки. А если в движении – только строевым шагом. Мои подчинѐнные сначала смотрели на меня с некоторой иронией, а затем и с затаѐнной злобой. А я, по глупости своей, щедро раздавал им наряды вне очереди и 12

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год сутки гауптвахты. Но вот, попали мы на передовую. Впереди был мой первый бой, а пока что мандраж в коленках. И тут проходит мимо меня один из моих рядовых, отдаѐт честь, всѐ, как положено. И уже за моей спиной, чѐтко так произносит: «Ну всѐ, пацан, допрыгался ты. В первом же бою убьѐм». Я, от неожиданности потерял дар речи и молча проглотил угрозу. Потом, не зная, что делать, пошѐл к своему ротному. И, как бы, между прочим, с ухмылочкой, рассказала ему о случившемся. Ротный посмотрел на меня, покачал головой и начал говорить что-то типа «Слуга царю, отец солдатам». А потом посоветовал просто поговорить с людьми по душам. Пораскинул я мозгами. Выбрал момент, чтобы оказаться с тем солдатом наедине и попросил: «Дяденьки, не убивайте меня, пожалуйста. Не надо». Не убили, слава Богу! II На фронт я попал в сорок третьем. Когда освободили наш шахтѐрский городок. Годков не хватало, но парень я был рослый, да и просился очень. За чужими спинами не прятался. С боями прошѐл пол Европы, войну закончил в Румынии. Началась демобилизация, а мой возраст, как раз был призывной. И отправили меня служить в российскую глубинку, в захолустье. Гарнизончик наш стоял в деревне, а на отшибе, в лесу, были склады с оружием. Толи с нашим, толи с трофейным, не знаю, не смотрел. Вот эти-то склады мы и охраняли. Ну, как охраняли, война кончилась – кому они нужны, склады эти. Вокруг, на местах боѐв, оружия осталось… Многие, как и я бывшие фронтовики, заступив на пост ночью, откровенно говоря – спали. Но вот прислали нам нового замполита. Лицо среднеазиатской национальности, не нюхавшее пороха. И завѐл он такую моду. Ночью прокрадѐтся на пост, вынет у спящего часового затвор из винтовки. А потом – Стой, кто идѐт? Стой, стрелять буду! А стрелять то нечем. И часового под арест. Обидно фронтовикам. А тут ещѐ забрали одного нашего, слишком разговорчивого. Замполит стуканул, больше некому. В общем, достал он нас. В начале зимы выменял я в деревне за два куска мыла обрез трѐхлинейки. Затвор взял себе, а обрез утопил в проруби. Заступил я в очередной раз на пост ночью. Держу свой затвор в кармане, а «левый» вставил в винтовку. Винтовку поставил рядом, завернулся в тулуп, лежу – жду. Через какое-то время вижу – крадѐтся. Вынул из винтовки затвор и ушѐл. Я молчу. Идѐт на пост опять, кашляет, ногами топает. Я встаю, беру винтовку и по уставу: «Стой, кто идѐт?» Он идѐт. «Стой, стрелять буду!» Он идѐт. Вставил я свой затвор в винтовку и – прямо в лоб. А второй выстрел в воздух. Подошѐл к нему, забрал «левый» затвор и забросил подальше в снег. Смотрю – мелькают вдали фонари, караул бежит. Почему стрелял, в кого стрелял? Да вот, говорю... Посветили фонарями – Да ты же замполита убил! Арестовали меня, началось следствие. Опять почему, да как? Не признал, говорю, а он молчал. В общем, прикинулся я эдаким простачком. А что? Ночь, лес, часовой, всѐ по уставу. Промурыжили меня месяца четыре. Ничего пришить не смогли и отправили дослуживать в другую часть. Но оружие больше не доверили. И награды не вернули, крысы тыловые. III Войну я прошѐл в сапѐрном батальоне. В атаки не ходил, мины не ставил и не снимал. Ремонтировал шоссейные и железные дороги. Наводил переправы, восстанавливал мосты. Работа была не пыльная, в основном по пояс в воде. И летом, и зимой. Дошѐл я так до самого фашистского логова. Война закончилась, отгремел салют Победы. Поручили нашему батальону обслуживать участок железной дороги, с мостом через реку. Охраняли мы его, естественно, тоже сами. Мост был километрах в трѐх-четырѐх от ближайшего городка. Возили нас на пост на дрезине. И вот, заступили мы как-то с сослуживцем на пост ночью. Он с одной стороны, я – с другой. Река текла через лес, но у моста, метров на сто от берегов, лес был вырублен. Ночь была довольно тѐмная. Стою я, о будущей жизни мечтаю. И вдруг слышу какой-то гул, и как будто со стороны леса ползѐт по земле чѐрная туча. Присмотрелся повнимательнее – мать моя! да это же немцы к мосту бегут. Молча бегут – ни выстрелов, ни криков. Из окружения выходят. Сотни бегут, а может, и тысяча. А я один, с карабином отечественным в обнимку. Стою и думаю: ну стрельну я пару раз, ну убью пару немцев. И всѐ? А услышат ли эти выстрелы и когда помощь придѐт? Не удержать мне их и какой толк будет от моей смерти? А война ведь уже закончилась, дома жена с двумя малолетними детьми ждѐт. Письмецо уже отправлено – жив, здоров, ждите. В общем, упал я на дно окопа, лежу – вижу, как немцы через меня перепрыгивают. Минут десять бежали, наконец, стихло. Что дальше делать? Тут слышу – с той стороны моста, сослуживец меня по имени зовѐт. Оказалось, что он так же, как и я поступил. Стоим – тишина кругом, нигде никакого боя не слышно. Подумали мы, подумали и решили никому ничего не рассказывать. Потом уже узнал я, что те немцы без боя ушли к союзникам и сдались американцам. Вот такие истории. Да, читать это тяжело и неприятно. Но это горькая правда войны, которую нужно знать и помнить. Чтобы не повторялось это всѐ вновь и вновь. А если кто-то не верит, то для таких не было миллионов наших пленных. И РОА не было. И читал он только газету «Правда». Это про таких пели: Смерть не страшна Если пули свистят вдалеке И сидишь ты в глубоком тылу, В блиндаже в три наката. 13

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Лев РЯБЧИКОВ г. Симферополь, Крым Президент Крымской литературной академии. Член исполкома Международного сообщества писательских союзов – правопреемника Союза писателей СССР. Директор регионального отделения Республики Крым Общероссийского Литературного сообщества. Вице- президент Клуба детских писателей Крыма. Заслуженный деятель искусств Автономной Республики Крым. Лауреат Международной литературной премии им. А. И. Домбровского (2004, за философскую лирику и сохранение традиций А. И. Домбровского в деятельности Союза русских, украинских и белорусских писателей АРК), Международной премии им. М. А. Шолохова в области литературы и искусства (2008, за книгу «Радость грусти»). Автор двух десятков книг прозы, публицистики, поэзии. Первые жерт вы войны Первыми жертвами развязанной Гитлером войны против Советского Союза стали два десятка мирных жителей Севастополя, погибших при бомбежке ещѐ до того, как фашистские солдаты открыли из-за кордона огонь по советским пограничникам. Сброшенная с вражеского самолѐта мина взорвалась в 3 часа 15 минут 22 июня 1941 года на улице, которая тогда называлась Подгорной. Немцы, встреченные прицельным огнѐм орудий противовоздушной обороны ЧФ, освобождали от смертоносного груза свои бомбардировщики где придѐтся. Расчѐт на внезапность налета не оправдался. Маршал Советского Союза Георгий Жуков позднее в своей книге «Воспоминания и размышления» отметил, «что Черноморский флот во главе с адмиралом Ф. С. Октябрьским был одним из первых наших объединений, организованно встретивших вражеское нападение». И как же всѐ было? Пока войска вермахта коротали время, ожидая приказа о начале вторжения на советскую землю, в ночное небо поднялись немецкие бомбардировщики. Лѐтчикам было предписано сбросить на парашютах донные мины особой конструкции, которые должны были заблокировать выходы из Севастопольской бухты и запереть в ней Черноморский флот. Немцы были осведомлены, что на флоте только что завершились учения, корабли вернулись на стоянки, и в субботу 21 июня моряки получили увольнение на берег. В такие дни в городе зажигали все огни иллюминации, что, по расчѐтам агрессоров, должно было способствовать точности при сбросе мин. Но пока их загружали в бомбовые люки самолѐтов, в штаб флота поступила вводная от наркома ВМФ СССР Николая Кузнецова: «Оперативная готовность № 1 немедленно». И несколько минут спустя были объявлены «большой сбор» и боевая тревога, по сигналам которых военнослужащие немедленно вернулись на корабли и в наземные части, а город погрузился во тьму. Через час радиолокационная станция на Тарханкуте засекла неизвестный самолѐт. А скоро поступили сообщения о шуме моторов других самолѐтов, направляющихся к Севастополю. И вот уже лучи прожекторов высветили ХЕ-111, который у входа в бухту сбросил на парашютах два предмета. Посчитали, что это диверсанты и приказали их поймать. Но на самом деле это были мины. Ещѐ один самолѐт, засечѐнный прожекторами, оказался в скрестье залпов зенитных батарей и, охваченный пламенем, уронил мину возле Памятника затопленным кораблям, где она и взорвалась. Третий ХЕ-111 был сбит на высоте 1000 метров. Ещѐ один «незваный гость» оказался под огнѐм над Южной бухтой. Он поспешно сбросил на парашюте мину, упавшую на улицу Подгорную, и попытался скрыться. Но не ушѐл от возмездия. Как свидетельствовал в своих воспоминаниях командующий ЧФ Ф. С. Октябрьский, когда по ВЧ он сообщил наркому Н. Г. Кузнецову о бомбѐжке, трубку взял нарком внутренних дел Берия и грубо закричал: «Вы с ума сошли! Какая война? Вас свои бомбят, а вы не знаете, что у вас под носом делается!». Когда Октябрьский доложил, что в Севастополе насчитывается уже с полсотни раненых и десятки убитых, сбиты несколько неизвестных самолѐтов, Берия бросил трубку. Но, так или иначе, первой бомбѐжке в этой беспощадной войне подвергся Севастополь. После неѐ долгое время, почти полвека, первыми еѐ жертвами называли пятерых жителей города – Анну и Бориса Годуадзе, их 9-месячного сына Виталика, Варвару Соколову и еѐ племянницу Лену Каретникову. Мина упала во двор их дома. На следующий день их похоронили на городском кладбище. После войны за могилой ухаживали рабочие Севастопольского Морского завода, на котором работали Анна и Борис. Спустя многие годы благодаря расследованиям, проведѐнным севастопольскими журналистами, удалось установить, что на Подгорной и соседней Греческой улице, в Матросском переулке погиб 21 человек, в том числе, кроме названных, из семей Мангупли, Бабаевых, Ковриги, Ухановых-Поповых, Деминых, Макухи, Панелоти. Их имена, кроме троих, оставшихся неизвестными, названы в Книге памяти города-героя Севастополя. Чуть позже их выбили на памятнике, установленном на месте гибели первых жертв Великой Отечественной войны. Но не исключено, что перечень неполон. Взрыв мощной мины разрушил несколько домов. В суматохе первых дней войны, возможно, не все погибшие были найдены под развалинами, как, вероятно, не все из них были занесены в книгу регистрации смертей. Ещѐ долгое время действовала система перестраховки, в соответствие с которой лучше было что-то скрыть, чем вызвать неудовольствие начальства. Эта история повторилась и с первыми жертвами Великой Отечественной на море. А они тоже были из Севастополя. Немцы в первый налѐт сбросили в Севастопольскую бухту и на фарватер незнакомые нашим минѐрам неконтактные и магнитно-акустические морские мины. На поиск их, как предполагают, и направили 22 июня буксир СП-12. Этот морской спасатель был построен перед войной на Морском заводе и считался достижением советского буксиростроения. Он тоже только что вернулся с учений Черноморского флота, и весь его вольнонаѐмный экипаж, сошедший на берег, возвратился на судно по сигналу «большой сбор». К вечеру буксир был послан на задание и не вернулся. В официальной сводке о его гибели сказано весьма лаконично: «В первый день войны при входе в Большую Севастопольскую бухту в 20 часов 30 минут подорвался буксир 14

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год СП-12. Погибли 26 человек, спасти удалось пятерых». И – всѐ. Потому как скоро наступили дни, когда число погибших в боях с осаждающими Севастополь фашистами достигало и сотен, и тысяч. И всѐ же удалось установить, что в сумерках на траверзе бухты Карантинной буксир застопорил ход, чтобы пропустить подводные лодки, а когда снова запустил двигатели, раздался мощный взрыв, разломивший судно на две части. Спустя 60 лет родственники погибших моряков получили в ответ на свой запрос из Центрального военно-морского архива полный список первых жертв войны на море – 26 фамилий членов экипажа СП-12. Все они теперь внесены в Севастопольскую Книгу памяти. И всех их, погибших на суше и в море в первый день войны, каждый год в Севастополе поименно вспоминают 22 июня у памятника первым жертвам Великой Отечественной на улице Подгорной (ныне Нефедова). Это стало традицией, которая, будем надеяться, сохраниться на долгие времена. Севастопольский вальс Герой Советского Союза Мария Байда в последнее годы жизни не расставалась с Библией. Перечитывая страницы Священного Писания, всѐ больше утверждалась в мысли, что еѐ поколение прожило жизнь по Божьим заветам. От этого, говорила она мне, у неѐ утихала боль в сердце, вконец износившемся. Помню, как эта седая женщина, сохранившая былую красоту, заставляла плохо слушающиеся ноги распрямиться и подходила к окну. Из него видно немного: крыши соседних домов в пятнах весеннего солнца, группки деревьев с набухшими почками. А дальше – панорама синих бухт. Это – Севастополь, город славы и памяти, в который она вросла всей своей жизнью. И в котором она упокоена. С в е т пам я т и А когда ей, севастопольской героине, предложили переехать жить в этот город, она долго колебалась. А ведь после войны она только о нѐм и думала и на каждую встречу его защитников ехала с трепещущим сердцем, с одновременным ощущением радости и тревоги. Он в ту пору чаще всего вспоминался ей в развалинах и дыму, остро пахнущий порохом, кровью, потом и яростью. Переехав в Севастополь, она первым делом побывала там, где воевала, чтобы вызвать в памяти то, что было, и тех людей, с которыми была рядом в дни и ночи севастопольской обороны. Она словно получила боевой приказ: вспоминай, вспоминай, вспоминай... Потом Мария поняла: своей памятью об оставшихся в севастопольской земле, засыпанных в окопах и неопознанных, она обязана поделиться с их родными и близкими, ничего не знающими о последних днях жизни и смерти отцов, мужей, братьев, сестер. Ещѐ ей казалось очень важным, чтобы все погибшие были погребены по-людски, по-христиански. И она этим занималась вместе с другими фронтовиками. Торжественная церемония символического захоронения состоялась на кладбище солдат Великой Отечественной войны. Со всеми воинскими почестями, с ружейным салютом. На мраморных плитах, которыми накрыли три могилы, были высечены имена командиров и солдат, погибших и расстрелянных. Теперь сюда поклониться им могут прийти их вдовы, дети и внуки. – Я начала их искать, отправляла письма, – говорила Мария Карповна. – Отозвались одни, другие... Потом они стали приезжать в Севастополь. Вместе со мной ходили на кладбище, вместе вспоминали, вместе плакали. Дети всегда рядом с нами были. Им это передалось. А для человека, наверное, нет ничего важнее, чем передать свою память новым поколениям. Теперь, после развала СССР, многие связи оборвались. Да и границы, к сожалению, пролегли не только между новыми государствами, но и между людьми и даже внутри людей. Р а зде л ѐ н н ый го ро д В прежнем Севастополе у неѐ была самая праздничная работа. Она заведовала Дворцом счастья (так назывался Дворец бракосочетания), где торжества проходили по ритуалам, позаимствованным ею из книг фольклористов. Было еѐ учреждение в те времена лучшим на Украине, приезжали к ней из других областей такие же, как она, энтузиасты поучиться, позаимствовать опыт. Даже по скромным подсчѐтам, за 28 лет работы Мария дала напутствия и вручила свидетельства о регистрации браков примерно 60 тысячам молодых пар, зарегистрировала более 70 тысяч новорожденных. Выходит, что почти четверть населения-Севастополя – еѐ «крестники». Многие молодожѐны были тогда юными офицерами, начинающими службу на Черноморском флоте. Семеро из них стали адмиралами. Но в новом поколении, сокрушалась Мария, переломлен стержень, на котором прежде держалось всѐ – и нравственность, и доброта, и уважение к людям, и сострадание, и любовь к Родине. В ней, как и в других, этот стержень формировали с детства. Именно он не дал ей согнуться, когда в фашистских лагерях над ней измывались, избивали и медленно умертвляли. – Особенно грустно становится, когда видишь, что общество расслаивается, делится на коренные и некоренные народы, на людей первого и второго сорта, – вздыхала она. – Происходит это даже в школе. В одну из них меня пригласили на торжество, и я вернулась расстроенная после того, как увидела два накрытых в зале стола: один ломился от яств, припасѐнных состоятельными родителями для своих чад, на втором были расставлены тарелки со скромными бутербродами. И, когда пришло время, одни дети сели за свой стол, другие, потупив глаза, – за свой. Господи Боже мой, да если бы это произошло в мои школьные годы, то у нас кусок встал бы поперѐк горла! Меня попросили взять шефство над воинской частью. Хотела было отказаться: всѐ-таки возраст и болезни, но передумала. Решила: надо рассказывать молодѐжи, какой была еѐ юность, как в эту пору дружили, во что верили. Пусть знают, пусть сравнивают. Может быть, ни от кого другого они этого не услышат... 15

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год В д ни о бо ро н ы е й б ыл о д вад ц а ть Мария Байда пришла в истребительный батальон в Армянске. Еѐ приняли, потому что нужны были санитарки, а она перед войной окончила медицинские курсы. Батальон с боями отходил к Севастополю, и она привыкала под огнѐм перевязывать раненых и стрелять по врагу. Ей было 20 лет. А в этом возрасте о смерти никто не думает, а если и думает, то как о чѐм-то неопределѐнном и отдалѐнном. Она привыкла рисковать, вытаскивая раненых из самого пекла. Эти навыки ей пригодились в Севастополе. Смелости еѐ дивились даже отчаянные храбрецы, а бойцы перед боем напутствовали друг друга: «Ничего, будешь ранен – Маруся спасѐт». Сохранился сборник документов и публикаций фронтовых газет, изданный в 1946 году, в котором говорится, что Мария вынесла с поля боя сотни раненых бойцов и командиров. В декабре 41-го еѐ наградили медалью «За отвагу» и перевели на службу в штаб. Но эта спокойная жизнь ей быстро надоела, и она стала одолевать командира просьбами «отправить еѐ к разведчикам». И однажды после долгого разговора он махнул рукой: «Ладно, ты девушка боевая, пусть будет по-твоему». Разведчики в рейды за «языками» еѐ не брали, берегли. И только когда многие выбыли из строя, пришел еѐ черед. В последний раз их группа находилась в поиске трое суток, и когда добралась до своих, старшина наполнил их котелки рисовой кашей, раздал пончики. Но поесть не удалось. Начав на рассвете 10 июня 1942 года третий штурм Севастополя, фашисты обрушили всю мощь своей артиллерии на передний край обороны города. В просветах оседающего дыма появились фигурки в грязно-серых мундирах. Их было много, и они были рядом, так что стрелять в них можно было прицельно, наверняка. Марии достался трофейный автомат, и она позлорадствовала, что бьѐт фрицев их же оружием. Там, за Бельбекским садом, как ей запомнилось, был переброшенный через канавку деревянный мостик. Немцам он зачем-то был нужен, и, сражѐнные, они падали рядом с ним, пока не заполнили канавку по обеим его сторонам. Когда у неѐ кончились патроны, она оглянулась, увидела раненого разведчика, подползла к нему, перевязала, взяла его автомат и снова принялась стрелять. Заметила, что фашисты окружили парня из разведгруппы. Нет уж, в плен вы его не возьмѐте! Точными выстрелами Мария сразила троих, а четвертого ранила. Ещѐ троих уложила гранатой. Гитлеровца, выросшего перед ней будто из-под земли, огрела прикладом. Высокая, сильная, она, казалось, не испытывала усталости, стреляла, перевязывала раненых и снова стреляла. Когда вышли патроны, оставшиеся в строю бойцы с криком «Полундра!» вступили в рукопашный бой. Она была в самом центре этой схватки. – То, что была хорошая драка, я помню. А потом провал. Как я действовала, не знаю, – рассказывала Мария Карповна. – Наверное, тоже махала прикладом. Говорили, что я нескольких убила. Возможно, но не помню. Остался в памяти тот момент, когда рядом упала «лимонка». Хотела еѐ отшвырнуть, но не успела. Осколки впились в правую руку и в голову. Еѐ перевязали оторванным от рубахи лоскутом. Они были окружены. Но к этому времени уже стемнело, и можно было пожить ещѐ до утра. Оглядевшись, девушка узнала это место. Весной, когда от недостатка витаминов у бойцов началась цинга, они по ночам собирали тут листья кизила и ещѐ только начавшие пробиваться перышки лука, из которых варили отвар – единственное средство от болезни. Есть тут потаѐнная тропка, по ней можно выбраться, если еѐ не заминировали. «Я поползу первой, – сказала она. – Если что, так вы уж не обижайтесь...» Они выбрались из той переделки. «На фронте в течение всего дня велись ожесточѐнные бои, – отмечалось во фронтовой сводке от 10 июня 1942 года. – Противник ввѐл в бой новые части и продолжал непрерывные атаки наших позиций. Мощными ударами и контратаками нашей пехоты, артиллерии и штурмовой авиации все атаки отбиты. ...Девушка-разведчица комсомолка Маруся Байда, оказавшись в окружении целой своры фашистских шакалов, одна уложила пятнадцать из них огнѐм своего автомата, четверым раскроила черепа прикладом». Несколько дней спустя в Севастополе узнали, что Марии Байде присвоено звание Героя Советского Союза. А она в это время лежала в госпитале, в Инкерманских штольнях, где под толщей скал вылеживалось знаменитое севастопольское шампанское. Воды не было, и вместо неѐ раненым давали это игристое вино. Его наливали в котлы, чтобы сварить суп или кашу. Марию поздравляли с наградой, а она в ответ спрашивала: «А нашим ребятам тоже дали Звѐзды?» И недоумевала, почему ей дали, а им нет. Не долечившись, она вышла из госпиталя, не подозревая, что ей придѐтся пережить и последние дни обороны, и плен. Не имевшие возможности эвакуироваться, защитники Севастополя держались до последнего. С мыса Херсонес, где бои продолжались до середины июля 42-го, был виден густой чѐрный дым над горящим городом. Разведчикам тоже не удалось переправиться на Большую землю. Укрывшись в скалах, они отстреливались. Фашистам удалось взять в плен только тех из них, кто был тяжело ранен. У Марии была сломана нога. Годы испытаний – Наверное, Бог меня поддерживал, – с убеждѐнностью повторяла она. – Иначе как бы я могла с такой ногой, к которой вместо гипса были прибинтованы арматурные решѐтки, дойти в колонне военнопленных, подгоняемых выстрелами и окриками, от Севастополя до Симферополя? Первые уроки выживания в неволе Мария получила в симферопольской тюрьме. Узницы посоветовали ей скрыть свою фамилию и забинтовать лицо так, чтобы узнать было невозможно. Но солдатик из их 172-й дивизии, сдавшийся на милость врагу и определѐнный за предательство в тюремные соглядатаи, признал еѐ. Однако не выдал, а, наоборот, улучив мгновение, шепнул: «Сегодня женщин будут отправлять в лагеря, постарайся уехать с ними, а то пропадѐшь». Это была единственная возможность остаться в живых, и она ею воспользовалась. Начались скитания по фашистским лагерям. Славута, польский Люблин. По дороге две пленницы сбежали. В наказание каждая десятая из эшелона была расстреляна. Мария оказалась в своем ряду девятой. Потом было Ровно. Здесь узницы, накрыв ночью одеялом, задушили медсестру, лежавшую на нарах рядом с Марией. У неѐ нашли список коммунисток и комсомолок, в котором значилась и фамилия Байды. Смерть 16

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год снова приблизилась к ней, но она еѐ опять обманула, перебравшись ночью из лагеря военнопленных в «цивильный» лагерь. Но оттуда людей отправляли в «третий рейх». Так она оказалась в Австрийских Альпах, где надрывалась на лесоповале, пока по доносу не попала в застенки гестапо. Освободившие лагерь американские солдаты вынесли еѐ из камеры полуживой. Вернувшуюся в Крым Марию даже близкие люди с трудом узнали. У неѐ был туберкулѐз и ещѐ целый ряд болезней. Врачи, сделавшие ей в течение года три сложнейшие операции, не верили, что она выживет. Но Мария, закалившая свой организм ещѐ в детстве, выдюжила. Нашлись у неѐ силы и на долгую проверку «на благонадежность». Удивительно, но Мария Карповна убеждѐнно верила в то, что так и должно было быть. – Ведь немало оказалось предателей, людей, не сумевших выстоять, – говорила она. – И то, что меня протрясли сквозь это сито, это хорошо. Я оказалась чистой, на мне не было пятен. Но даже после того, как Байде вручили золотую Звезду Героя, за ней продолжали наблюдать, как она полагала, до 1950 года, когда еѐ в последний раз вызвали в КГБ, показали ей титульный лист еѐ дела с лагерной фотографией, сняли отпечатки пальцев и, не объяснив, для чего и зачем, отпустили. А жизнь шла своим чередом. Она вышла замуж за фронтовика Степана Елисеева. Родила сына и дочь. ...К концу жизни в своей скромной квартире Мария Карповна осталась одна. Одна? Это, пожалуй, не совсем точно. То и дело звонил телефон. Друзья и подруги справлялись, как самочувствие. Те, кто далеко от Севастополя, присылали весточки. В ином письме всего два-три слова. И этого было ей достаточно. Значит, живы и помнят. Да, для ветеранов и их старой дружбы нет границ. Они и в помыслах, и в своих поступках остаются стойкими солдатами той прежней великой страны, которую они защищали и за которую сложили головы их товарищи. Константин ЕМЕЛЬЯНОВ г. Александр ия, США (штат Вир джиния) Родился в 1966 году в Алма-Ате. С 1997 года живѐт в США. Публиковался в местных СМИ и журналах «Каскад», «Чайка», «Новый Журнал», «Русский Глобус», а также в российских и казахстанских изданиях. Фронтовое Танго С песнями, рождѐнными в боях Великой Отечественной солдаты прошли весь путь – от Москвы до Берлина. По мере перемен на фронте менялось и песенное творчество нашего народа. Если в грозовом 41-ом родилась и стала популярной всего лишь одна яростная «Священная Война», то после сражений под Москвой и Сталинградом любимые народом песни стали появляться в большом количестве почти каждый год. Как пули из автомата ППШ полетели на все фронты «Огонѐк», «Смуглянка», «Лизавета», «Жди меня», «Эх, дороги», «Темная ночь», «Давай закурим!» и еще много других. Все они как будто родились на фронте, в передышке между боями, нацарапанные обломком карандаша на клочке бумаги. Так же родилось одно из немногих в этом жанре – фронтовое танго «Лина», написанное не профессиональным композитором, а рядовым красноармейцем Львом Ротницким. Лев Аронович – личность уникальная. Один из очень немногих ветеранов, живущих не в России, а далеко за ее пределами, в США. Таких и на территории то бывшего Союза с каждым годом все меньше и меньше, а в Америке вообще по пальцам пересчитать можно. Сначала Лев Аронович жил в Нью-Йорке, в конце 90-х, а с 2011 года живѐт в пригороде города Балтимора, штат Мэрилэнд. В интернетовских ссылках и на Ю-тубе иногда можно увидеть его фамилию и как Ратницкий. Правильное произношение, все же, от слова «Ротницы», по названию бывшего местечка в Польше (ныне деревня на территории г. Друскининкай в Литве). История жизни Льва Ротницкого необыкновенна и очень гармонична, как и та музыка, которой он отдал все прожитые годы. Родился в 1923 году в Минске. У его деда было ещѐ 10 братьев и сестра. Указом российского императора 1864 года польские крестьяне получили в собственность те пахотные земли, которые они обрабатывали. Братья деда были хлебопашцы. Территория, где была деревня Ротницы, постоянно отходила то к польским правителям, то к российским. В конце концов, все братья, после очередного присоединения к России, повернули на запад. Все, кроме деда Льва Ароновича, Григория, который пошѐл на восток и осел в Минске. Когда Льву было 6 лет, его отец переехал в Тулу работать на оружейном заводе. Работал Ротницкий-старший хорошо и даже, что ещѐ случалось в те советские времена в поздние 20-е, выезжал в загранкомандировки. Однажды из Италии он привѐз инкрустированную мандолину, ставшую первым музыкальным инструментом Лѐвы. Музыка в жизни Лѐвы пришла рано и осталась навсегда. Одарѐнный мальчик любые музыкальные инструменты осваивал быстро: музыкальный талант у братьев был, несомненно, от мамы Розы Моисеевны, которая от природы обладала чудесным голосом и музыкальным слухом. Позже Лев Аронович ездил по городам и весям Союза, и иногда где-то не оказывалось рояля. Тогда Лев доставал аккордеон или баян, которыми он владел ничуть не хуже, чем фортепиано, и концерт состоялся. В детстве родители отдали его с братом Гришей учиться играть на скрипке. И вот уже через несколько месяцев маленький Лѐва мог играть на своей скрипочке сложный скрипичный концерт. Их соседи, цыгане, научили мальчугана танцевать чечѐтку и даже выпускали его «постучать» штиблетами, что говориться, на десерт, в завершение своего выступления. Свою любовь к цыганам и их музыке Лев Аронович пронѐс через всю жизнь. Уже после войны он много гастролировал по стране вместе с «главной» цыганкой Советского Союза Надеждой Тишининовой, 17

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год аккомпанируя лучшей исполнительницей цыганских романсов, еѐ мужу гитаристу-виртуозу Сергею Орехову и скрипачу Руденко. Главной любовью Льва Ароновича, его творческим инструментом, первым другом и самым верным партнѐром на всю жизнь стал концертный рояль. Всю жизнь всех восхищала импровизационная манера игры Льва Ротницкого. Но до этого было ещѐ далеко. За год до войны арестовали по доносу отца. Ничего не добившись на допросах, энкавэдешники избили его, здорового и крепкого пятидесятилетнего мужчину, и просто выбросили из машины рядом с домом в Туле. Уже парализованного от побоев. А потом грянула война, на которую семнадцатилетний Лев ушел добровольцем. И почти сразу же, не успев толком повоевать, попал со своей частью в окружение. Уже тогда, в первые годы войны, Красная Армия не только постоянно отступала, но и переходила в контрнаступление, и даже отвоевывала населѐнные пункты, отданные немцам день-два назад. При этом в окружение и плен попадали целые армии, не то что взводы, роты и прочие небольшие соединения. Фронтовики хорошо запомнили эти первые лето и осень суровой войны. Так случилось и с пехотной частью, где служил красноармеец Ротницкий. То отступая, то контратакуя и выбивая врагов из маленького городка, Лев с однополчанами попали в окружение. Кончились патроны и гранаты, и в суматохе бойцы попали в плен. К счастью, недолгий, так как события продолжали меняться с калейдоскопической быстротой. Под давлением советских подступающих частей фашисты, недолго думая, половину его плененной роты расстреляли, а половину решили тут же повесить. Никто бы и не узнал никогда о судьбе Льва Ароновича, кроме родных из официальной похоронки, если бы не вмешалась Судьба. Когда уже петля была затянута на шее, на окраинах города, как когда-то в гражданскую, показалась красная конница. И немцев опять из того городка выбила. А на ходу конники рубили шашками те веревки на виселицах, где еще болтались тела только что повешенных бойцов. Одним из спасенных был и Лѐва, буквально, вытащенный с того света. Немного отлежавшись в госпитале, он опять отправился на фронт. Чтобы вскоре попасть туда после контузии и ранения. Опять смерть прошла рядом, только дыханием обдала. Когда снаряд разорвался слишком близко, его засыпало землей. Окровавленного, полуживого отнесли в лазарет и обнаружили, что раздробленная взрывом нога уже начала гнить. Приготовились уже было ампутировать ногу, но тут упѐрлась военврач, тоже молодая ещѐ женщина, которая рану почистила, гниение остановила и ногу Лѐве спасла. Да так, что он через пару месяцев опять вернулся в часть, воевать. Воевал храбро, ходил в разведку, выходил из окружения, выносил на плечах раненных товарищей. В перерывах между боями музыкально одаренный Лев начал сочинять музыку и писать солдатские песни. Это потом, когда война перевалила за второй рубеж, многие из этих песен стали исполняться по всем фронтам, пополняя репертуар фронтовых агитбригад. А пока он лишь насвистывал да нахмыкивал мотивчик, прячась в окопе или за кочкой, в ожидании очередной атаки. Да записывал ноты химическим карандашом на чѐм придѐтся. В тот год была у Льва в тылу одна знакомая. Вроде что-то могло у них быть, если бы не война. Она многих тогда разлучила. Разлучить разлучила, а мечты и воспоминания остались. Да ещѐ разговоры воображаемые. Они-то, разговоры, и легли в основу будущего танго. Танго в те годы был жанром романтическим и в то же время не печальным, а дающим надежду, оптимистическим. Вот и родилось письмо – песня «Танго Лина», посвященное своей подруге, оставшейся в тылу. Прямо вместе с нотами и стихами, Лев отправил ей письмо фронтовым треугольником: Здравствуй, Лина, передышка – повод: На клочке бумаги шлю привет. Вижу вот ползет наш славный повар Может быть, получится обед... Подружка Лина была из артистических «кругов», сама пела и плясала и толк в хорошей музыке понимала. Показала она песню какому-то начальству из Политуправления. Оказалось, именно то, что нужно было тогда войскам для поднятия боевого духа. Песня за несколько недель стала фронтовым «хитом» или, шлягером, как говорили позднее, и разъезжала по всем фронтам в исполнении агитбригад. А уже когда после войны с концертами повзрослевший композитор Ротницкий сам разъезжал по стране, слушатели из переполненных залов часто просили: «Лину» давай! Танго «Лина!». И хором из зала подпевали: На войне мы быстро повзрослели И о чѐм теперь порой грущу, Лина, То, что мы с тобою не успели: Ни услышать, ни сказать: Люблю! Однажды уже в середине войны приехала такая агитбригада и в часть, где служил Лѐва. Перед исполнением песни еѐ анонсировали, сказав, что это танго написал композитор Лев Ротницкий, который тоже сейчас воюет на фронте. Каково же было изумление артистов, когда в ответ бойцы зашумели, и, расступившись показали на смущѐнного Лѐву: Вот он ваш автор! Были ещѐ и другие известные песни, написанные Ротницким и получившие известность на фронте, был даже собственный гимн стрелкового полка, но это танго осталось в памяти особенно. Закончилась война, и Ротницкий, живой и невредимый, хоть и перенесший несколько ранений и контузий, вернулся в Москву. И поступил в Московскую Государственную консерваторию имени Чайковского. Он уже давно определился с выбором того, что он будет делать в жизни. Проявив себя как аккомпаниатор и блестящий пианист, он был в первом послевоенном выпуске консерватории дирижѐрско-хорового факультета. В конце 40-х его как фронтовика и в партию пытались принять и общественной работой нагрузить. Но, драчун по жизни, он и здесь проявил свой упрямый и независимый характер. На одном из экзаменов в присутствии профессоров и партийного начальства он как- то возьми и ляпни: «А я не согласен с линией партии!» 18

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год С таким же успехом он мог бы вместо «партии» сказать – «Сталина» или просто приставить револьвер ко лбу и нажать спусковой крючок. У всех присутствующих что называется в «зобу дыханье спѐрло» и в зале повисла тяжѐлая тишина. Молодец профессор, даже уронив на грудь испуганную дужку пенсне, быстро опомнился и, подтолкнув Ротницкого в спину, выпроводил за дверь: – Так, Лѐва быстро в коридор и к врачу! – и, обернувшись к присутствующим, извиняющимся тоном добавил: – Он контуженный, сам не знает, что несѐт! И опять судьба заступилась и уберегла Ротницкого. Продолжения та история не получила. Может быть поверили в контузию и затмение ума за ней идущую, может быть ещѐ какие-то обстоятельства повлияли, но в итоге никто за ним не пришѐл. И ареста с последующим исключением тоже не последовало. Все его контакты с правоохранительными органами в дальнейшем, к счастью ограничились всего лишь должностью приглашенного дирижера и руководителя ансамбля песни и танца при Центральном Доме культуры НКВД, что находился на Сретенке. А последовали после выпуска консерватории работа с исполнителями, подготовка к огромному фестивалю, где он дирижировал хором из пятисот человек на конкурсе хоровых коллективов в рамках Московского студенческого всемирного фестиваля в 1957 году. И до и после этого гастроли, конкурсы, концерты, мастер-классы, телевидение. Так, с 50-х годов по конец 90-х, больше сорока лет на сцене. Пока младшая дочь, тоже музыкант и пианистка, перебравшись на восточное побережье Соединенных Штатов ещѐ в 1991 году не задумала перевезти сюда всю семью. И отправила приглашения отцу, сестре и брату. К тому времени, несмотря на полный развал всего того, что так долго создавалось после войны и уцелело в «застое», у Ротницкого была такая творческая биография, которой мог бы позавидовать любой музыкант. Несмотря на славу и успех в СССР, переехав в 1998 году Нью-Йорк, Лев продолжал активно выступать с концертами. Когда-то лет тридцать назад он выступал, аккомпанируя безумно известной и популярной в ту пору советской певице русско-чешско-польского происхождения Ружене Сикоре. Ей он позднее посвятил и подарил песню «Страна заповедная» (еѐ ещѐ называют «Моя судьба»), написанную в соавторстве с поэтом Феликсом Лаубе. Есть в той замечательной песне и такие строчки, которые можно впрямую отнести к судьбе самого Льва Ароновича, оставившего, без сомнения заметный след в советской популярной и классической музыке: Ту страну заповедную Не ищите на глобусе. В той стране мною прожито, Много дней, много лет. В той стране я оставила Поезда и автобусы, И в стране той останется Вероятно, мой след. Действительно, уникальнейший след в советской эстраде: десятилетия работы с такими мастерами сцены как Надежда Тишининова, Сергей Орехов, Ружена Сикора, Георг Оттс, Эмиль Горовец, Лариса Мондрус, Николай Никитский, Алла Баянова. Он стажировался в Большом театре, долгие годы был главным дирижѐром Московского областного Театра Оперетты, поставив великолепные спектакли. Лев Аронович как музыкальный руководитель, аккомпаниатор и композитор работал и с одним из самых уникальных эстрадных танцовщиков Махмудом Эсамбаевым, никогда не снимавшем свою уникальную папаху. Даже на фотографию в паспорт. Лев Ротницкий постоянно гастролировал, а вернувшись в Москву, был одним из ведущих эстрадных пианистов: выступал в Большом Зале, Колонном Зале Дома Союзов, Центральном Доме Композиторов, ЦДРИ и других. Сочинил более шестидесяти песен и романсов, любимым из которых и «настоящим», как он сам называет, остался романс на стихи Сергея Есенина «Я по первому снегу бреду». Был Лев Аронович учителем и ментором у многих ярких дарований со временем выросших во «звѐзды» первой величины. Молодая Алла Пугачева училась когда-то в его классе, когда он преподавал в Московской консерватории. Юный Коля Басков под «крылом» Льва Ароновича в свои неполные 15 лет победил в первом Всероссийском конкурсе молодых исполнителей русских романсов, ставшем стартовой площадкой его феерической музыкальной карьеры. А когда лет через десять-пятнадцать Басков в зените славы приехал с концертом в нью-йоркский зал «Миллениум», то он сам нашѐл своего учителя в этом многомиллионном мегаполисе и в благодарность лично пригласил на свой концерт бывшего наставника и педагога. Незадолго до переезда, Лев Аронович непосредственно участвовал в возрождении на российском телевидении русского классического романса, выступая в программе «Романтика Романса» на канале «Культура». Общался и помогал аккомпанементом ведущему – легендарному Святославу Белзе. Да сколько было их, легенд, в жизни нашего героя! Всю свою жизнь он посвятил музыке, не лез в президиумы, не выступал на собраниях, не заводил интриги, а просто музицировал и сочинял. Два-три года назад в американском городе Балтиморе отмечалось его 90-летие. Даже здесь, за тысячи километров от Москвы, родных стен консерватории зал был полон, настоящий аншлаг! Как когда-то на передовой, в перерывах между боев, когда вся часть распевала его фронтовое танго «Лина». 2016 19

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Татьяна МИХАЙЛОВА г. Тверь Филолог, журналист, в 2009-2011 гг. – зав. отделом публицистики журнала «Северо-Муйские огни». Член жюри международного поэтического конкурса «Согласование времѐн» (Германия, 2012). Экзаме н на бессме ртие В 1990 году гражданин Германии Эберхард Радзувайт (Radczuweit) создал «Ассоциацию контактов со странами бывшего Советского Союза». Цель – поиск выживших жертв нацистского режима во время Второй мировой войны. В том числе бывших советских солдат в немецких лагерях для военнопленных на оккупированных территориях, включая территорию Советского Союза. Ассоциация дважды вносила в Бундестаг ходатайства о признании так называемых «русских лагерей» вермахта и их бесчеловечные условия содержания под стражей сопоставимыми с условиями содержания в концлагерях. Предлагалось распространить дату 11 апреля – это Международный день освобождения узников фашистских концлагерей – и на эту категорию пострадавших во время войны. Но Бундестаг решал тогда проблему Холокоста и на обращения ассоциации не ответил. Из первой тысячи воспоминаний о войне бывших советских военнопленных, переведѐнных на немецкий язык, ассоциация выбрала шестьдесят писем для книги и успешно еѐ издала. С 2005 года к работе ассоциации присоединился российский благотворительный фонд «Сострадание»: утверждена гуманитарная программа оказания материальной и социально-медицинской помощи в сложных жизненных ситуациях бывшим солдатам и офицерам Советской Армии, оказавшихся в годы Второй мировой войны в немецком плену. Денежная сумма в рублях, эквивалентная 300 евро, высылается после получения ассоциацией либо благотворительным фондом справки-подтверждения о пребывании в плену. Возможна также компенсация средств, потраченных на медицинскую помощь и социально-бытовые траты, в том же размере. В исключительных случаях или при хронических заболеваниях, требующих поэтапного медицинского вмешательства, сумма помощи может быть увеличена либо предоставляться неоднократно. Обе суммы высылаются почтовым переводом на адрес бывшего военнопленного. В сети Интернет размещены адрес и телефоны ассоциации для выживших советских военнопленных, принявших решение о получении пожертвования от граждан Германии: KONTAKTE-KONTAKTY e.V., Основатель организации: Господин Эберхард Радзувайт Адрес: Feurigstrasse 68, 10827, Berlin, Telefon +49 30 / 78 70 52 88 Fax +49 30 / 78 70 52 89, info@kontakte- kontakty.de сайт: www.kontakte-kontakty.de Размещены в Интернете и координаты российского благотворительного фонда «Сострадание»: «Телефон для связи: 8-495-771-02-03 (Горячая Линия) с 10.00 до 18.00 по московскому времени, почтовый адрес: 119331 Москва, а/я 41, e-mail: sostradanie70@mail.ru Приведѐм только два письма из тысячи, адресованных г. Радзувайту и опубликованных на немецком языке ассоциацией. «Прошѐл 61 год с момента окончания войны, но я до сих пор не могу забыть страшное время в качестве немецкой военнопленной. Я и мои товарищи были схвачены в феврале 1942 года подо Ржевом. В этот день шѐл снег, и мы не заметили, как достигли вражеской линии обороны в лесу. Мы попали под обстрел. Я была ранена в ногу и схвачена. Немцы взяли меня в валенках, но вместо них дали кусок мешковины, который я намотала на ноги. Зима 1942 года была суровой, температура достигала -40 °. Чудо, что я не обморозила ноги. Сначала нас разместили в школе в селе Мануйлово. Допросы продолжались непрерывно, днѐм и ночью, нас избивали. Через несколько дней нас перевели в военный госпиталь во Ржев: он находился в здании вокзала. Российские врачи удалили мне осколок из ноги, но уже через несколько дней я заболела тифом. Условия жизни военнопленных были ужасны. Мы спали на нарах, кишели вши, поесть давали хлеб с плесенью, на всех хлеба не хватало. Я была очень слаба и не получала никакой медицинской помощи. Я выжила только потому, что была молода и хотела жить. Заключенные умирали каждый день десятками. Вдоль больницы со всех сторон здания была вырыта траншея, она была заполнена замѐрзшими голыми трупами. Сначала я думала, что сюда привезли скульптуры со всего города. Потом поняла, что это мѐртвые военнопленные. Когда я немного оправилась от болезни и уже была в состоянии ходить, меня перевели в лагерь во Ржеве. Условия жизни здесь были не лучше. Мы жили в деревянном домике и спали на голых нарах. Поесть давали только один раз в день – жидкий суп с несколькими неочищенными картофелинами и чай из хвои. Нам, женщинам, иногда приходилось сортировать заплесневелый хлеб и мороженую картошку. Иногда у нас была возможность съесть кое-что из этого. Все заключѐнные были истощены, многие погибли. Хотя я была очень слаба, приходилось работать, ликвидировать – как мусор – или сортировать вещи убитых евреев. По дороге на работу и обратно во всех шахтах, которые только что видели, мы искали картофельную кожуру и другие съедобные отходы. Из лагеря во Ржеве нас перевели в Вяземский лагерь (Dulag 230). Мы остались в неотапливаемом разрушенном здании. Предатель Никита Данилкин бросил меня в комнату для задержанных, много били. Немцы заставили меня признать, что я была разведчицей. Во время последнего допроса они сказали мне, что расстреляют, если я буду продолжать всѐ отрицать. Обычно я не плакала во время допроса, но на этот раз не выдержала. Когда я осталась в комнате для временного содержания, я завыла. Было ужасно, что я должна умереть, не сделав ничего для своего дома. До сих пор не могу понять, почему меня тогда не расстреляли. Наверно, они не поверили предателям. Они считали, что я прыгнула в январе с парашютом, я же была захвачена в конце февраля на линии фронта. 20

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Из Вязьмы меня перевели в д. Гранки Смоленской области (деревня была оккупирована гитлеровскими войсками в июле 1941 и освобождена в октябре 1943 года. – Т.М.). Здесь я работала на торфяниках, отсюда мне удалось убежать к партизанам, и я могла бороться против фашистов. За мои заслуги в войне я неоднократно награждалась правительством... В Молодечном я работала в партии и в профсоюзах, сейчас на пенсии. На самом деле я русская, родилась в Калининской области, но Беларусь стала для меня вторым домом, я живу здесь уже более 60 лет. Правительство Беларуси очень заботится о ветеранах. Мы получаем достойную пенсию, пользуемся многими льготами и имеем все условия для спокойной и обеспеченной жизни. Беларусь, Минская область, Молодечно, Зоя Викторовна Яблокова, ноябрь 2005 г.». «Уважаемый г. Эберхард Радзувайт, письмо, которое вы послали Кагарманову Галимджану Габдурахмановичу, мы получили. Мы очень благодарны за то, что Вы не забыли о прошлом. Ответ на это письмо Вам написала дочь адресата – Кагарманова Лариса Галимджановна, с которой он живѐт вместе, потому что ему уже 87 лет. Мой отец рассказал, что в 1940 году был призван в Советскую армию и после короткого обучения военной службе стал солдатом. В начале Второй мировой войны полк, в котором служил мой отец, отправили на фронт в направлении Смоленска. В конце июля 1941 года мой отец был ранен и отправлен в больницу, где до середины сентября находился на лечении. После больницы отец был отправлен на передний край под Москвой. Он приехал сюда не по своей воле. До весны 1942 года он находился в лагере на станции Шаховская, а затем в городе Ржеве, городе Полоцке (Беларусь), в городе Невеле, а с 1944 по май 1945 года – на станции Alschwanga (точное местонахождение, к сожалению, узнать не удалось – Т.М.). Он был освобождѐн Советской армией и вместе с другими в поезде для военнопленных отправлен на Дальний Восток. До 1953 года (год смерти Сталина) он жил без документов и каждые 10 дней отмечался, хотя имел семью. Он испытал немало в своей жизни. Из его редких рассказов я знаю, что он трижды пытался бежать. И потому, что не говорил по-немецки, он был пойман и возвращѐн. После того, как за ним посылали собак, от укусов у него остались шрамы. Условия жизни в лагерях были не просто плохими, но страшными. Заключѐнные не получали почти никакой пищи, они были вынуждены выживать сами. Мой отец сказал, что они собирали картофельные очистки и другие пищевые отходы из немецкой кухни и кормились по принципу «подножного корма», что часто приводило к дракам между военнопленными. Даже сейчас, спустя 60 лет после этих событий, он сжимает свой хлеб в руке, чтобы никто не мог его отнять. Это опыт, который он получил в лагерях. Раньше он знал также много слов на немецком языке, особенно команды, и не мог смотреть фильмы о войне. Вы делаете важное дело, потому что напоминаете другим о страшных днях, которые изменили судьбу многих людей. Я вместе с Вами надеюсь: то, что случилось с моим отцом и с другими обычными людьми, никогда не повторится. Хабаровск. 12.10.2007г.». В одном из приведѐнных писем упоминается Вяземский Dulag 230. Ржевский лагерь для военнопленных имел обозначение Dulag 240. Что же это такое? Из художественной литературы нам известна только аббревиатура KZ – концентрационный лагерь. Однако система лагерей, организованных вермахтом, была гораздо обширнее. Вот только некоторые из обозначений лагерей: H – Hauptlager – главный лагерь N – Nebenlager – филиал лагеря Dulag – Durchgangslager für Kriegsgefangene – транзитный лагерь для военнопленных Dulag Luft – Duchgangslager für kriegsgefangene Luftwaffenangehörige – транзитный лагерь для военнопленных ВВС Ilag – Internierungslager für Zivilpersonen – лагерь для интернированных гражданских лиц Oflag – Offizierslager für kriegsgefangene Offiziere – лагерь для военнопленных офицеров Шталаг – Stammlager für kriegsgefangene Mannschaften und Unteroffiziere – стационарный лагерь для военнопленных солдат и офицеров младшего командного состава Шталаг Люфт – Stammlager für kriegsgefangene Luftwaffenangehörige – стационарный лагерь для военнопленных ВВС И даже Schattenlager – Lager оhnе eigene Gefangenenunterkünfte – («теневой лагерь») лагерь без казарм для военнопленных (лагерь-фантом). Ржевский транзитный лагерь Dulag 240 существовал, по одним данным, с октября 1941 по январь 1942 года, по другим (и это подтверждается письмом Ларисы Кагармановой) – 26 марта 1941 года переименован из 249-го фронтового шталага в дулаг с тем же номером и просуществовал по 7 июля 1943 года. На 11 сентября 1941 года в лагере содержалось 2000 военнопленных. Подчинялся он 286-й охранной дивизии вермахта, а также коменданту по делам военнопленных округа «К». В государственном архиве Минской области есть списки поступления команд в 1943 г. Помимо этого, ко Ржеву имел отношение ещѐ и дулаг 230 (Вязьма, Ржев). А 7-й армейский сборно-пересыльный пункт, который сменил 230-й дулаг, находился в городах Великие Луки, Зубцов, Ржев, Смоленск, Старица, Сычѐвка, Торопец. В каких условиях красноармейцы могли пропасть без вести или попасть в плен – в частности, подо Ржевом? Тверского жителя ржевские события интересуют прежде всего – и не потому только, что этот город находится в Тверской области, но и потому, что споры о наших там потерях не улеглись даже после присвоения Ржеву звания «Город воинской славы». Предлагаю послушать наших тогдашних врагов. Из обширных, но весьма познавательных для русскоязычного читателя мемуаров лейтенанта медицинской службы Г. Хаапе, 6-я стрелковая дивизия, 6-й корпус, 9-я армия вермахта (опубликованы в сети Интернет на немецком языке, публикуются – в сокращении - в переводе автора данной статьи. – Т.М.): «Во Ржеве – атмосфера обреченности. Малахово, Гридино, Крупцово, Клипуново не выдержали давления приближающихся красных. С северной стороны близко до русской Волги. Почти вся линия – наша оборона. Опоры моста через Волгу во Ржеве разобраны и готовы ко взрыву. 58-й полк занял позиции у д. Полунино на северной окраине Ржева... Утром 31 июля началась самая жестокая битва этой летней кампании, но через десять дней полного ада русские ещѐ отступали. Ржев был удержан. Несколько русских – гражданских из деревень близ Малахово, – спасаясь от большевиков, переправились через Волгу во Ржев. Среди них была Ольга – подруга Нины... Ей удалось найти меня во всем 21

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год этом хаосе, она бросилась мне в ноги... и разразилась неудержимым плачем... Нина осталась на другой стороне, чтобы не оставлять раненых без присмотра. По чьему-то доносу комиссары схватили перебежчиков, открытый военный трибунал расследовал их «сотрудничество с немцами», и они получили пулю в затылок как предатели. Ольга попыталась сказать на суде что-то в свою защиту, но суд по сути был только фарсом. Она избежала расстрела только благодаря случайности. Русский солдат сжалился над нею и с риском для собственной жизни оставил еѐ в живых... Красная Армия продолжила свои атаки со всѐ большей свирепостью. Каждый день она бросала в бой тысячи своих бойцов, пытаясь уничтожить группы танков в городе. Их артиллерия и «сталинские органы» (так немцы называли «катюши». – Т.М.) сравняли с землѐй почти все здания в границах Ржева... Но генерал Гроссман – командир 6-й дивизии – не растерялся, его завидное самообладание передавалось каждому офицеру и солдату: линия долга, ни один из них не расслаблялся... Быстро уносила Волга свои воды, красные от крови. Нашим прибежищем были окопы и ямы из ракушек... Мы продолжали биться до победы с ударными отрядами противника и – прямо над их головами – русскими танками. Потом бросали гранаты им вслед. А потом в отчаянной рукопашной уничтожили экипаж танка. И каждый день мой перевязочный пункт был полон раненых и умирающих. Это был непрерывный, ни на минуту не прекращающийся кошмар. Нам постоянно твердили, что если мы сохраним свою мощь в красном Ржеве, это обеспечит нашу победу на юге. И что наша армия на юге планомерно осуществляет свою часть плана – победоносный натиск на Кавказ и Сталинград. Приказом по нашим бронетанковым войскам я удостоен особой награды. За ближний бой, за то, что я лично сделал с двумя русскими "Т-34". На самом деле первый из двух танков уничтожил не я, а Генри. Хотя и при непосредственном участии с моей стороны, когда бронированный монстр упал в замаскированный ветками противотанковый ров. Я помог Генри добраться до устья ствола, положил его оружие, поднял его ноги, и Генри быстро метнул в устье обе свои гранаты. Воодушевленный успехом, через несколько дней я уничтожил противотанковой гранатой другой "Т-34" – угрозу для нашего перевязочного пункта. Примерно в это же время я приколол к мундиру Немецкий крест в золоте (за заслуги непосредственно на поле боя: представляемый к награде должен был уже быть награжденным Железным крестом 1-го класса, совершив не менее 6 поступков, достойных этой награды. За время своего существования Немецким крестом в золоте награждены 24204 человека, среди которых 14 граждан других государств. – Информация предоставлена для электронного словаря Мультитран переводчиком Андреем Трухачѐвым. – Т.М.). В представлении к этой престижной награде значится: «В ходе оборонительных боѐв к северу от Ржева полковой военврач обер-лейтенант медицинской службы Хаапе руководил перевязочным пунктом в д. Полунино. Со 2-го по 21-е августа 1942 года был вынужден действовать практически в одиночку, под натиском тяжѐлой артиллерии, танков и пехотных атак... оказал медицинскую помощь 521 раненому... обеспечивал их своевременную эвакуацию в тыл во время прекращения огня со стороны вражеского Полунина... вместе с легко раненными солдатами занял оборону в окопах, стойко защищал их... В результате ожесточѐнных боѐв все полевые телефоны и радио вышли из строя... добровольно организовал передачу оперативных отчѐтов о ситуации в штаб полка через эвакуируемых раненых... ринимал активное личное участие в организации противотанковой защиты, включая установку мин и других противотанковых преград. Во время прорыва русских 18 августа доктор Хаапе собрал рассеянные остатки батальона... внѐс очень важный вклад в предотвращение вражеского прорыва ко Ржеву» Но для меня это были... недели крови, ужаса и невыразимых страданий. И лучшей наградой для меня был тот факт, что каждый раненый, прошедший через мои руки, был благополучно эвакуирован… ни один из моих раненых не попал в руки врага. Потери с нашей стороны были огромны. В 1942 году это была важная линия фронта для врача вермахта». Думаю, бахвальство оболваненного пропагандой крестоносца, уцелевшего благодаря «яме из ракушек», делает очевидным и то, что известно каждому советскому ветерану войны: мужество воевавших там советских солдат. Но было ли меньшим мужество других советских солдат (сегодня мы говорим об оказавшихся в плену)? Послевоенные читатели знали имена писателей-фронтовиков Владимира Богомолова, Василя Быкова, Евгения Носова. Константина Воробьѐва знали немногие. Только через десятки лет его произведения были переведены на болгарский, литовский, латышский, немецкий и польский языки. Прозаик Захар Прилепин «совершенно убеждѐн, что Константин Воробьѐв куда более сильный писатель, чем Александр Солженицын. Но кто знает, кто такой Воробьѐв?». Только в 1995 году К. Воробьѐву – посмертно – присуждена премия им. Сергия Радонежского, а в 2001 году писатель удостоен Солженицынской премии, с формулировкой «...чьи произведения в полновесной правде явили трагическое начало Великой Отечественной войны, еѐ ход, еѐ последствия для русской деревни и позднюю горечь пренебрежѐнных ветеранов». Поговорим о том, кто такой Воробьѐв, и мы. Родился Константин Дмитриевич Воробьѐв 24 сентября 1919 года в многодетной крестьянской семье в селе Нижний Реутец Медвенского района Курской области. Отца не знал: солдат Первой мировой, тот ещѐ несколько лет был в германском плену. Мальчика считали сыном белого офицера, но, вернувшись с войны, отчим Дмитрий Матвеевич усыновил ребѐнка. Глава семьи работал в сельмаге, семья не голодала. Но как-то в магазине обнаружили недостачу, и отца посадили. Подростком Константин начал трудовую жизнь – работал в магазине, колесил по окрестным сѐлам в качестве киномеханика. Юношей уже печатал заметки в местной газете. В 1935 году даже устроился селькором в районку – «Медвенские новости», там же опубликовал свои первые стихи и даже некоторое время работал литературным инструктором. Но вскоре был уволен «за преклонение перед царской армией», и этот мудрый ход редактора спас юношу от неминуемого ареста. Не терпящий несправедливости характер. Безотцовщина с мальчишескими выкриками: «Белый, белый, кто тебя делал?». Разбойная коллективизация, голод 1933 г. и «укрепление колхозного строя» на 22

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Курской земле. Осознание происходившего на его глазах вскоре лишило парня иллюзий относительно «перегибов местных властей» и якобы неосведомлѐнности Хозяина. Его стихотворение «На смерть Куйбышева» (существует также версия, что оно написано на смерть Кирова, но она не подтверждается контекстом: в январе 1935 года скоропостижно скончался Валериан Куйбышев, официальная версия смерти – закупорка тромбом правой коронарной артерии сердца) ещѐ не было опубликовано, а сотрудник редакции Еремеев уже мчался «куда следует» с доносом, чтобы парня успели взять с поличным: Не вынесло и твоѐ сердце, Глядя на бедствия людей, И ты скатился в бездну мрака В период сталинских страстей. Социализма не построя, Ты в ад душою угодил. Ты не увидишь больше гноя От ран, ты кои наносил Народу бедному. Судьбою Тебе написан этот рок. Ты не один, в аду с тобою И Сталин будет в краткий срок. По счастью, парня успели предупредить, стихи – уничтожить, и из редакции Константина уволили якобы за хранение запрещѐнной книги «Отечественная война 1812 года». Пришлось бежать в Москву, где жила сестра Татьяна. Чтобы купить билет – рассказывает заведующая домом-музеем Галина Верѐвкина, – пришлось украсть соседского петуха. В Москве Константин работал в редакции газеты «Свердловец», учился в вечерней школе. Во время службы в 1938 – 1940 гг. писал для армейской газеты «Призыв». После демобилизации работал в газете Военной академии имени М.В. Фрунзе, откуда был направлен на учѐбу в Московское краснознамѐнное пехотное училище, курсанты которого охраняли Кремль. Самые известные произведения Константина Воробьѐва – повести «Крик» и «Убиты под Москвой». В основу обеих повестей легли личные впечатления во время боѐв под столицей. В октябре 1941 г. с ротой кремлевских курсантов Воробьѐв ушѐл на фронт, и в декабре под Клином его, контуженного, взяли в плен… За время плена прошѐл Клинский, Ржевский, Смоленский, Каунасский и Саласпилсский (помимо более известного лагеря для политических заключѐнных) немецкие лагеря для военнопленных, Паневежисскую и Шауляйскую тюрьмы в Литве. Военнопленные жили под открытым небом, укрываясь в земляных норах, ели кору деревьев, доходило даже до людоедства. Трижды (по некоторым сведениям дважды) бежал, и дату удачного побега – 19 ноября – всю жизнь отмечал потом как свой второй день рождения. С сентября 1943 г. по август 1944 г. 24-летний Воробьѐв командовал отдельной партизанской группой в составе отряда «Клястутис» в литовских лесах. И медаль «Партизану Отечественной войны» 1-й степени – единственная награда участника войны лейтенанта Красной Армии Константина Воробьѐва. Когда в 1943 г. скрывался на конспиративной квартире в Шауляе после разгрома своей подпольной группы, за 30 дней он написал повесть о пережитом в плену – «Дорога в отчий дом». Уже после смерти автора и через 40 лет после окончания войны повесть была опубликована в журнале «Наш современник» с названием «Это мы, Господи!..». В 1946 году рукопись повести была предложена журналу «Новый мир», но публикация еѐ не состоялась. В личном архиве писателя повесть целиком не сохранилась. И только в 1986 году она была обнаружена ленинградской аспиранткой И. Соколовой в Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР (ЦГАЛИ), куда была сдана в своѐ время вместе с архивом «Нового мира». В качества эпиграфа к этой автобиографической повести писатель взял строки из «Слова о полку Игореве»: «Уж лучше убитому быти, нежели полонѐнному быти». «Еѐ «невозможно читать залпом: написанная сразу после фашистского плена, кажется, она кровоточит каждой своей строкой», – отзывался об этой книге другой курский писатель, почѐтный гражданин Курска Евгений Носов (тоже участник войны, для сравнения: 5 орденов, премии крупнейших столичных журналов, пенсия Президента России). Цитируем Воробьева: «И Ржевский лагерь выделялся чѐрным пятном в зимние холода потому, что был съеден с крошками земли холодный пух декабрьского снег... И существовало «образцово-показательное место убийства пленных» в Смоленске. И еле передвигались от голода заключенные в «Долине смерти». И были 150 г плесневелого хлеба из опилок, и 425 г варева из крапивы в сутки, и эсэсовцы, вооружѐнные лопатами, убивали беззащитных людей. Но там же, в аду концлагерей, были и беспредельное мужество, и трепетная товарищеская помощь, и невероятный, почти мифологический героизм». Через много лет о повести К. Воробьѐва выскажется и писатель-фронтовик Вячеслав Кондратьев (член Союза писателей СССР, воевал подо Ржевом, писал с 1950, но публиковаться начал только через 20 лет, автор повестей «Сашка» и «Отпуск по ранению», орденом Отечественной войны 1-й степени награждѐн в 1985 году, покончил с собой: в Википедии назван «русским писателем советского периода»): «Повесть эта – не только явление литературы, она – явление силы человеческого духа, потому как... писалась как исполнение священного долга солдата, бойца, обязанного рассказать о том, что знает, что вынес из кошмара плена… она погружает читателя в кромешный сорок первый год, в самое крошево войны, в самые кошмарные и бесчеловечные ее страницы». После освобождения Шауляя Воробьев был назначен начальником штаба МПВО, организованного на базе партизанской группы, смог помочь многим из бывших пленных. В 1947 г. демобилизован, переехал в Вильнюс. Там в конце 1950-х вышли первые сборники его рассказов, тогда же Воробьѐв начал печататься в журналах России. Работал же грузчиком, шофѐром, киномехаником, завмагом. И только в 1952–1956 годах заведовал отделом литературы и искусства в редакции газеты «Советская Литва». Умер после тяжѐлой болезни в 1975 году. Через 20 лет прах писателя был перезахоронен на родине – на Офицерском (Никитском) кладбище в Курске. А на доме в Вильнюсе, где в течение 1960-1975 гг. жил писатель (улица Вяркю, 1), установлена мемориальная доска. 23

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Повесть «Убиты под Москвой», опубликованная Твардовским в «Новом мире» в 1963 г., посвящена подвигу кремлѐвских курсантов: 239 из них погибли за пять дней в ноябре 1941 г. при защите столицы. На Волоколамском шоссе в сорока километрах от столицы фашистам удалось прорвать фронт, рота попала в окружение. Неопытные бойцы, имея на руках только бутылки с горючей смесью, ринулись в бой – защищать столицу... Эта повесть стала первым произведением «лейтенантской прозы» К. Воробьѐва. По повестям «Крик» и «Убиты под Москвой» режиссѐр Алексей Салтыков (создатель известных фильмов «Ребята с нашего двора», «Председатель», «Емельян Пугачѐв», «Гроза над Русью») в 1983 году снял фильм «Экзамен на бессмертие». А вот Николай Васильевич Лесючевский (Википедия: советский писатель, журналист и литературный критик, заслуженный работник культуры РСФСР) приводил повесть «Убиты под Москвой» как пример клеветнического произведения. Родился критик в Курске, и в 1937-38 гг. по заданию НКВД-шного палача Лупандина с 4 классами образования «анализировал», например, творчество Заболоцкого. После чудовищных избиений Заболоцкий с его натурфилософским интересом к Вернадскому и Николаю Фѐдорову избежал расстрела только потому, что отказался признать себя и Бориса Корнилова шпионами. Член Союза писателей СССР, Лесючевский был редактором журнала «Звезда», главным редактором и директором издательства «Советский писатель». Твардовский называл его «патентованным мерзавцем», так как этот заплечных дел критик загубил многих талантливых писателей, включая и Бориса Корнилова. Интересная деталь: когда слушалось дело Пастернака, проект собрания московских писателей об исключении великого поэта зачитал именно Лесючевский. И даже во время хрущевской «оттепели», когда писатели пытались сместить Лесючевского с должности, он сумел сохранить свой пост. Читатель простит мне намеренно частые отсылки к Википедии: ответ на вопрос, долго ускользавший от попытки быть сформулированным, я в ней в конце концов нашла. Константин Воробьѐв, бывший пленный и пожизненный правдолюб, оказывается, не был советским писателем! Судите сами. Русские советские писатели – это те, кто в 1920-1980-е гг. писал по-русски на территории СССР. Далее см. Википедию: «данные авторы совпали во времени и пространстве с Советским государством, своими произведениями они составляли цвет советской литературы, подавляющее большинство из них состояло в Союзе писателей, получало различные советские премии за писательский труд и занимало ведущие позиции в литературных журналах и издательствах. В то же время в список включены и авторы, подвергшиеся идеологической критике, часть произведений которых по этим соображениям не публиковалась в СССР при их жизни, однако, эти авторы состояли в Союзе советских писателей, а более «политически неблагонадѐжная» часть их произведений всѐ же публиковалась в официальной советской печати». Какая чудовищная правда! Всѐ объясняет – и почему Константина Воробьѐва не очень-то привечали в столице и не пригласили в Союз писателей (шагал не в ногу, писал не о победах), и почему его прекрасный роман о коллективизации «Друг мой Момич» при жизни полностью не опубликован. У трагедии деревни, войны и плена писатель видел нечто общее – разрушение как нравственных устоев, так и социальных опор в стране при Сталине. В годы «оттепели» Е. Фурцева лично запретила спектакль Театра на Таганке «Живой» по повести Бориса Можаева (первым написал страшную правду о коллективизации – роман «Мужики и бабы», тоже просто «русский писатель» в Википедии). Этот писатель тоже имел смелость искать и публиковать правду и именно в 60-е годы ездил с Солженицыным в Тамбовскую область – собирал материал о крестьянском собрании, а также протестовал против исключения Солженицына из Союза писателей СССР. Итак, русский писатель Константин Воробьѐв не признавался советским «цветом советской литературы» Лесючевским (тем хуже для страны, где доносчики от литературы отправляли на смерть лучших представителей нации), не признаѐтся и теперь составителями Википедии. Тем глубже наше читательское уважение к этому мужественному – не только талантливому – человеку. Тем глубже наше уважение к землякам писателя, немало сделавшим для его памяти. Писатель перезахоронен в Курске в 1995 г., в год присуждения ему премии им. Сергия Радонежского. Имя Воробьѐва в Курске теперь носят школа, библиотека и улица. А в 2009 г. в сквере у областной филармонии открыт памятник писателю работы курского скульптора Владимира Бартенева, заслуженного художника России, главы целой династии и автора первого в России памятника ликвидаторам последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Две узкие гранитные плиты соединяет бронзовое дерево: это «седой тополь» с объеденной узниками корой. Изувеченный, но не погибший. В 2013 году установлено новое надгробие на могиле писателя. А ещѐ раньше, в 2004 году (в день рождения писателя) в селе Нижний Реутец Медвенского района после серьѐзной бюджетной реставрации открылся дом-музей писателя. Долгие годы дом находился в запустении. Дальние родственники писателя использовали его в качестве сарая для птицы. Потом его взяла на баланс районная администрация, и теперь это филиал областного краеведческого музея. И внешний вид дома, и его обстановка воссозданы по воспоминаниям односельчан. Три небольшие комнаты, русская печь, деревянные скамейки, стол, за которым юный Константин сочинял свои первые литературные произведения. Спал он на сундуке, сестрѐнки – на печи, а родители – на железной кровати. Если приезжали родственники, около печки клали мешки с соломой. Две старинные иконы были переданы дому-музею дочерью писателя Натальей. Живя в столице, она каждый год приезжает сюда на день рождения отца – 24 сентября. Заведующая музеем Верѐвкина Галина Анатольевна открыла нам здание дома-музея во время своего отпуска, совпавшего с трагическими событиями в еѐ собственной семье. Несмотря на траурную косынку на голове, провела для нас полноценную экскурсию. От неѐ же мы узнали и о недавно открывшемся в Курске литературном музее, один из залов которого посвящѐн Константину Воробьѐву. Значит, ещѐ одной встрече – быть: свой личный экзамен на бессмертие курянин Константин Воробьѐв (а куряне, как известно ещѐ из «Слова о полку Игореве» – «славные воины») сдал с честью! 24

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Анна МАЯКОВА г. Москва Маякова Анна Дмитриевна родилась в Донбассе. Окончила Московский государственный институт международных отношений. Владеет несколькими иностранными языками. Член Союза писателей России и Союза писателей-переводчиков. Автор книги воспоминаний «Мозаика моей жизни», трѐх сборников стихов в жанре хайку «Свет сквозь тучи» и «Времена года» и «Божий мир созерцать» (2016), книги рассказов и эссе «Истории о мужчинах и любящем сердце». Печаталась в журнале «Юность» и различных литературных альманахах. По итогам работы 2-й Международной ассамблеи писателей в Варне награждена Серебряным Крестом. Драгоценная книга. Жуков Мы ждали долго, пять журналистов и около дюжины гостей, разместившихся в небольшом зале недавно отреставрированных палат XVII века, где Российское военно-историческое общество (РВИО) решило провести презентацию книги «Маршал Жуков», которую должна была сегодня представлять дочь маршала. Собравшиеся скучали, зевали, смотрели в цокольном этаже выставку лаковой миниатюры (Палех и Мстѐра), где особое внимание привлекали шкатулки с изображение маршала Жукова на коне. Некоторые листали книгу «Маршал Жуков», пытаясь возобновить в памяти «дела давно минувших дней». И вот по залу пробежал шѐпот: «Идут, идут!» В растворе дверей появилась элегантная пожилая дама без возраста, одетая в брючный костюм приятного бордового цвета и изящные туфельки. Еѐ сопровождали двое представительных мужчин, явно не секьюрити, в строгих костюмах и при галстуках – предстояло значимое мероприятие. Как позже выяснилось, один из них был и.о. директора РВИО Андрей Назаров, второй – издатель из «Комсомольской правды» Алексей Антонов. Все трое устроились за столом, на фоне флагов: государственного российского и флага общества, призванного сохранять и изучать военную историю России, а также воспитывать подрастающее поколение в духе патриотизма. Назаров прокашлялся и сказал: «Здравствуйте, простите за опоздание – в Москве ужасные пробки. Позвольте вам представить Эру Георгиевну Жукову, дочь легендарного Маршала Победы». Все с энтузиазмом зааплодировали. Жукова кивнула и деликатным жестом руки показала – довольно. Она сидела, выпрямившись, худенькая, с узкими плечами. Волосы еѐ были идеально уложены, светлые глаза, видевшие в жизни многое, и хорошее и плохое, смотрели прямо. Она заговорила, и голос еѐ прозвучал на удивление твѐрдо: «Я рада вам представить книгу «Маршал Жуков», недавно выпущенную издательством «Комсомольская правда» в серии «Великие полководцы России», одна из глав которой была написана мной. У моего отца была нелѐгкая судьба военного, которую частично разделили и мы, его близкие». Она говорила негромко, чѐтко выговаривая слова и держа книгу тонкой рукой без маникюра. Все слушали, затаив дыхание, меня же охватило нежданное волнение, и на глазах выступили слѐзы. Передо мной дочь Жукова, свидетель жизни великого полководца, которого знает весь мир. Во время войны он проявил недюжинное мужество, талант и твѐрдость воина, бестрепетно посылая свои армии навстречу смерти, но – во имя будущей Победы. Память тут же выдала ассоциацию – любимая соседка Алла Александровна, давно вышедшая на пенсию, зачитывалась мемуарами Жукова. Она восхищалась Сталиным и Жуковым, не переставая повторять, что именно благодаря их мудрому руководству и стойкости наших солдат мы победили в войне. Я с ней не спорила, победу воспринимала как данность. Мне было недосуг разбираться в тонкостях военной истории: отец умер – нужно было хоронить, дочери маленькие – нужно было растить, учить. Я родилась после войны, но еѐ отголоски и память о ней были в моѐм сердце всегда. Думаю, мои родители передали это мне. Отец начал свой военный путь рядовым в Финляндии в 1939 году, а закончил войну в звании майора, получив напоследок ранение в голову. Мама, военврач, участвовала в обороне Сталинграда. Эра Георгиевна о войне говорила мало, больше об отце: он был очень занят, редко бывал дома, но когда приезжал – это был праздник для дочерей, которых он любил и баловал. Он был человеком общительным, контактным, в компании любил петь, да и в пляс пуститься тоже мог под настроение. Когда его назначили начальником Генштаба, а с началом войны членом Ставки Верховного Главнокомандования, характер его изменился – крутой нрав, которым он был известен, сформировало крутое время. Как военачальник он был требовательным к своим подчинѐнным, но и справедливым. Если поступала более достоверная информация, он открыто признавал, что был неправ. В разлуке дочери очень тосковали без отца, с которым привыкли советоваться обо всѐм. Будучи членом Ставки, Жуков ездил по фронтам, откуда его часто вызывал в Москву Сталин. Благодаря этому дочери виделись с ним. Отца Сталин направлял на самые ответственные участки войны, это – оборона Ленинграда, битва за Москву, за Сталинград, Курская битва, после которой ему первому среди военачальников было присвоено звание маршала, Белорусская операция и, конечно же, сражение за Берлин. Однажды, когда отец был командующим Ленинградским фронтом, семью посадили в самолѐт и через пару часов дочери с радостью обнимали отца. Когда немцы подошли к Москве, он настоял, чтобы нас отправили в эвакуацию в Куйбышев. Как военачальник он стал известным после разгрома немцев под Москвой. Отец был требовательным к себе и к другим, старался окружать себя людьми деловыми, толковыми, честными. У отца много наград, советских и зарубежных, ему выпала честь принять 8 мая 1945 года капитуляцию немецких войск и со стороны СССР подписать Акт о безоговорочной капитуляции Германии. Он также принимал Парад Победы, который проходил в Москве на Красной площади 24 июня. Первоначально парад хотел принимать Сталин, но после того, как во время тренировки его сбросил арабский скакун, он поручил сделать это отцу, опытному кавалеристу, любившему лошадей. До весны 1946 года отец был главнокомандующим Группой оккупационных войск и возглавлял Советскую военную администрацию. 25

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год В среде военных и политработников у отца было много завистников. Так, когда его в 1947 году отозвали в Москву, и он был назначен главнокомандующим сухопутными войсками, ему выдвинули обвинение в преувеличении своих заслуг в деле разгрома Германии и незаконном присвоении трофеев. Эра Георгиевна сказала, что они пережили многочасовые унизительные обыски в их квартире и на даче, что никаких особых богатств она не помнит, что жили они достаточно скромно и у отца имелись квитанции на всѐ имущество, приобретѐнное им в Германии. Просто отец впал в немилость у Сталина и был единственным из его окружения, кто осмеливался возражать ему по военным вопросам. Согласно решению политбюро ЦК он был снят с должности и оправлен в ссылку сначала в Одессу, затем в Свердловск возглавлять военный округ. Вторая подсказка памяти: весьма убедительный Владимир Меньшов в роли Жукова, особенно когда пустился в пляс в пустой казѐнной квартире, выпив рюмку водки после удачной операции. Речь идѐт о фильме «Ликвидация», снятом Сергеем Урсуляком, сюжет которого – зачистка Одессы от криминальных элементов, проведѐнная по приказу Жукова. Эра Георгиевна даже не упомянула об этом, хотя, предположительно, смотрела нашумевший фильм. Понятно почему: в еѐ воспоминаниях Жуков был истинным, а не придумано эффектным, что требовалось для фильма. После смерти Сталина отец был назначен первым заместителем министра обороны и ему вернули пост главнокомандующего сухопутными войсками. Она также рассказала, что отец оказал значимую поддержку Никите Хрущеву в момент прихода к власти, в результате чего отца назначили министром обороны, что он вполне заслужил своими военными подвигами. Однако позже, когда в 1957 году Хрущев решил от него избавиться как от слишком влиятельного и популярного в народе человека, никто из военных отца не поддержал. Более того, маршал Конев, соратник отца, написал о нѐм и опубликовал в прессе клеветническую статью. Отца, прослужившего в армии более сорока лет, сняли со всех постов и отправили в отставку, стали замалчивать его заслуги и место в истории войны, что было очень обидно и отцу и дочерям. С течением времени отец простил Конева, и у них возобновились дружеские отношения. Георгий Константинович засел за мемуары, которые писал трудно и долго – около десяти лет. Здоровье его ухудшалось, сдавали нервы, когда множество замечаний и придирок к его рукописи в определенных инстанциях мешали выходу его книги. Главными противниками публикации отцовских мемуаров были идеолог КПСС Михаил Суслов и главное политическое управление СА и ВМФ. С приходом Л. И. Брежнева к власти опала с отца была частично снята, и в 1970 году в Агентстве печати Новости вышла его книга под названием «Воспоминания и размышления». Вместе с отцом дочери обсуждали посвящение книги, оно получилось краткое и ѐмкое: «Советскому Солдату посвящаю. Г. Жуков». Книга была раскуплена в очень короткое время. Через четыре года отец умер от инсульта, живя уже с другой женщиной, с которой дочери дружили, будучи ей благодарны за заботу об отце. Настало время вопросов. Я подняла руку: «Помогал ли кто-либо Георгию Константиновичу в написании мемуаров?» «Нет, мемуары были написаны им самим от начала до конца. Разве что были люди, работавшие в архивах по поручению отца». К столу вышла пухленькая девочка, ученица шестого класса одной из московских гимназий, приготовившая подарок для гостьи – буклет проекта виртуального музея Г. К. Жукова. Было заметно, что Эра Георгиевна тронута, но глаза еѐ остались сухи – отцовское воспитание. Посыпались другие вопросы от корреспондентов и телеканала, снимавшего встречу. Вскоре мероприятие закончилось, и присутствовавшие стали подходить с просьбой об автографе. Подошла и я с книгой. «Мне понравился ваш вопрос, – любезно сказала Эра Георгиевна. – Повторите ваше имя». *** С чувством выполненного долга, правда не знаю перед кем, то ли перед родителями, пережившими страшную войну, то ли перед великим маршалом Жуковым и его трогательно состарившейся дочерью, прожившей жизнь рядом с ним, я в задумчивости покинула каменные палаты и неспешно пошла вдоль улицы. К груди я прижимала драгоценную книгу, в которой дочь Маршала Победы написала мне ломким почерком несколько дружеских слов. Сердце полнилось памятью о тех, благодаря кому мы живы и жива наша Россия. Стоял тѐплый майский вечер. Через ограду храма, темневшего на фоне жѐлто-золотого закатного неба, ко мне тянула ветви-руки буйно цветущая московская сирень. 26

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Валентин КРИВЧИКОВ От редакции. Дорогие друзья, авторы и читатели журнала «Северо-Муйские огни», с прискорбием сообщаем, что 1 марта текущего года безвременно ушѐл из жизни друг и помощник нашего журнала, поэт Валентин Кривчиков (Северомуйск). Приносим свои глубокие соболезнования родным и близким Валентина Алексеевича. Светлая память дорогому нашему другу и творческому соратнику. Некролог опубликован на стр. 88 этого номера журнала. Вот так, волей войны…  Четырнадцатого июля 1992 года ушла из жизни моя мама Лариса Николаевна, а через шесть дней – двадцатого июля – не стало моего отца Алексея Яковлевича. Они поженились в день Победы – 9 мая 1945 года в Ленинграде, и прожили вместе сорок семь счастливых лет. Как сказал на поминках отца наш сосед Василий Архипович: «Жили как лебеди, и ушли вместе». Я хотел бы рассказать всем, кому это будет интересно, как встретились они в блокадном Ленинграде, как отец в кольце блокады, вместе со всеми защитниками Ленинграда, оборонял «колыбель революции» и как мама, четырнадцатилетняя девчонка, оказавшись в блокадном городе, жила, работала и несмотря ни на что выжила. В июне 1941 года мама, будучи в возрасте четырнадцати лет, отдыхала на каникулах у родственников в деревне Судимирки, что в Тверской области – красивейшие места верховий Волги. В Судимирках, кстати, снимался фильм «Член правительства» с Верой Марецкой и Николаем Крючковым в главных ролях, и мама видела их и общалась с ними. Когда началась Великая Отечественная война, мама собралась в Ленинград – ведь там была еѐ мама, а немец уже вовсю бомбил наши города. Родственники ни в какую не хотели еѐ отпускать, но куда там, ведь там осталась еѐ мама! И девчонка одна поехала навстречу войне. Поезда уже до самого Ленинграда не доходили, и последние сто пятьдесят километров она добиралась попутным транспортом. Под Шлиссельбургом еѐ поймали русские разведчики и доставили в штаб, как шпионку, но через двое суток выяснилось, кто она такая, и хотели отправить на восток в эвакуацию. Но как она могла уехать на восток, если в городе оставалась еѐ мама – и уже через четыре дня она позвонила в дверь своей квартиры на улице Звенигородская. Я даже не берусь представить или пофантазировать, какое было состояние у бабушки, когда она открыла дверь и увидела… Мама рассказывала, что бабушка очень плохо отзывалась о еѐ поступке, чтоб не сказать хуже. Отца моего в 1939 году забрали в Армию, и так как он был парень деревенский, физически сильный, его направили служить на Балтийский флот. Судно, на которое он попал – минный тральщик «Тайфун» – входило в так называемую «флотилию нечистой силы». А «нечистой» потому, что все тральщики на Балтике имели своеобразные названия: «Тайфун», «Ураган», Шторм», «Шквал» – остальных просто не помню, а придумывать не хочу – история мне этого не простит. И вот в 1941 году весь Флот совершает переход из Таллинна – где была основная база Балтфлота – в Кронштадт. На Балтике в начале войны безраздельно господствовала немецкая авиация, маршрут перехода был плотно заминирован. Именно поэтому, Балтийский флот по численности надводных судов за этот переход сократился почти вдвое. За Кронштадтский переход отец был награждѐн своей первой боевой медалью «За отвагу». Вот так молодой морячок и девочка-подросток волей судьбы оказались в блокадном Ленинграде, а потом судьбе было угодно, чтобы они встретились, полюбили друг друга, поженились и родили двух сыновей – моего старшего брата и меня. Но всѐ это будет потом, а тогда шла война. Несмотря на то, что немецкие войска были остановлены на подступах к Ленинграду с юга, восточнее города, они объединились с финскими войсками и замкнули кольцо блокады. Выход из финского залива был полностью блокирован минными заграждениями, и поэтому корабли надводного флота были размещены в стратегических точках по заливу и на Неве и залпами своих орудий наводили ужас на собравшихся провести зиму в Ленинграде фашистов. К этому времени старшина второй статьи Кривчиков нѐс службу на крейсере «Октябрьская Революция» в БЧ-5 главного калибра. «Октябрина», как свой крейсер звали моряки, встала на рейде у Зимнего дворца, и, благодаря огневой поддержке крейсера и других кораблей, враг был выбит с Пулковских высот и в течение всех девятисот дней и ночей блокады так и не смог ими завладеть, сколько ни пытался. Весной 1942 года из моряков-добровольцев со специальным отбором был создан отряд под командованием капитана Гранина, и отец оказался одним из четырѐхсот человек, которых Гранин отбирал лично. Капитан Гранин, или как звали его бойцы отряда – батька Гранин, неординарная личность, незаконно забытая «стараниями» политработников. Боевой офицер, умница, к началу войны закончил три курса Военно-морской академии и ушѐл на фронт. В совершенстве владел всеми видами оружия, метал любые виды ножей, подрывник и просто очень смелый человек, горячо любивший свою Родину. Но при этом не терпел трусости и медлительности в принятии решений, а главное – не боялся, несмотря на звания, говорить правду в глаза. Это всѐ я узнал от отца и запомнил на всю жизнь. Через два месяца упорных тренировок все четыреста человек были ему под стать – смелые, отчаянные, готовые пожертвовать собой ради товарища. По моим понятиям, это было что-то вроде современного спецназа. И вот эти крепкие ребята вставали плотно друг к другу сзади и, обняв впереди 27

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год стоящего, сливались в одну единую чѐрную массу (ведь форма у моряков чѐрного цвета). Выходя ночью в сторону расположения немецких войск, они проходили за ночь семь-десять километров, а на рассвете, ударив с тылу по немецким войскам, с боями возвращались домой. Я думаю, что для немцев это было не просто страшно, а жутко – в тылу у них оказалось подразделение «чѐрной смерти», как они называли моряков. Так продолжалось до декабря 1943 года. За это время отец был награждѐн медалью «За боевые заслуги» и орденом Красной Звезды, а в 1945 году вновь утверждѐнной медалью «За оборону Ленинграда». В январе 1944 года, перед прорывом блокады, отряд ушѐл в глубокий рейд по тылам противника и, накануне начала главного наступления для ленинградцев, захватили и ликвидировали два штаба дивизий немцев, чем сорвали чѐткое руководство войсками гитлеровцев на одном маленьком направлении, но благодаря этому спасли огромное количество жизней советских солдат. После снятия блокады отец вернулся на свою любимую «Октябрину», и моряки уже с моря поддерживали огнѐм наши войска при штурме Кѐнигсберга и других городов Польши и Германии. А в это время бабушка, мама, еѐ сестра Валентина и тѐтя Полина, которая была старше мамы на десять лет, боролись в блокадном городе за выживание. Дом на Звенигородской окнами выходил на Беговую площадь, где в мирное время проходили бега. Квартира наша была на втором этаже, а на первом располагались Царские, а потом просто конюшни беговых лошадей. Когда началась война, всех лошадей забрали на фронт. В конюшнях же остался жмых – корм для лошадей. И вот этот жмых, ореховый и подсолнечный, мамин брат Анатолий – он погиб в самом начале войны на Карельском перешейке – натаскал домой. Бабушка была категорически против того, чтобы жмых оказался у них в квартире: она была уверена, что это воровство, а ленинградцы старой закалки очень щепетильны в этом вопросе. Но дядя Толя сказал: «Пусть пока лежат, а лошади вернутся – отдадим, вроде как на сохранении, чтобы другие не разворовали». С такой постановкой вопроса бабушка согласилась. Лошади не вернулись, а этот жмых помог нашей семье и ещѐ нескольким соседям выжить в страшное голодное время. Бабушка отламывала кусочек жмыха, размачивала его в воде, делала подобие блина, клала на буржуйку, где он становился коржом, но очень тонким. Делила корж всем поровну, а соседям давала со словами: «Ешьте, горемыки, где же сейчас покушать возьмѐте». А потом пили чай вприглядку. Кусковой сахар (очень часто одного «куска» хватало на месяц) бабушка колола ножом на очень маленькие кусочки, а оставшийся «кусок» клала на середину стола. Мама говорила, что такого сладкого и вкусного чая она больше никогда не пила. Тѐтушка Полина и Валентина работали на заводе (в блокадном Ленинграде все предприятия работали на фронт, на победу), а мама – в швейной мастерской. Шили и перешивали из старых вещей рукавицы, шапки, шинели, кисеты и, наверное, много ещѐ чего-нибудь нужного на фронте. А вечерами ходили в театр. Да, в ТЕАТР! В городе всю войну работали театр музкомедии, Драматический театр (сейчас БДТ), концертный зал консерватории. Это только то, что я точно помню. И ставили там не только патриотические спектакли, но и весѐлые развлекательные оперетты, комедии и водевили. А в кинотеатрах, перед началом фильмов, выступала с 15-20 минутной программой Клавдия Шульженко. Театры и кинотеатры не отапливались, зрители сидели в шубах, валенках, платках и шапках, а артисты выступали в концертных костюмах, пошитых до войны из того расчѐта, что на сцене от света прожекторов и софитов всегда жарко. Город замерзал, вымирал с голоду, но люди стремились жить полноценной жизнью. Пожалуй, никто не сможет даже частично представить, какую роль в жизни ленинградцев играло радио. Самая обычная, так называемая тарелка, была в каждой квартире, и она была окном в мир. Все жители с замиранием сердца слушали каждое выступление Ольги Берггольц, четвѐртую патетическую симфонию Дмитрия Шостаковича, написанную в блокадном Ленинграде, сводки Совинформбюро. Сводки с фронтов – это особая тема для разговора. Начиная с 1941 года, с нашей первой победы под Москвой, когда наши войска с боями оставляли города, но уже начинали выбивать немца из своих посѐлков и городов, ленинградцы каждую победу воспринимали, как свою собственную, как ещѐ один шаг к своему скорейшему освобождению. Не так быстро, как хотелось бы, но уверенно приближался фронт к западной границе. С первого до последнего дня войны сводки Совинформбюро читал Юрий Левитан. Его голос заставлял людей плакать от радости и горя, вселял надежду и уверенность в завтрашнем дне у советских людей и наводил ужас и сеял панику в немецких войсках. Сообщения Левитана передавались из уст в уста, распечатывались и листовками распространялись на оккупированной территории, что поднимало моральный дух советских людей. Недаром Гитлер издал приказ для войск группы Центр – «Когда возьмѐте Москву, первым делом повесите Левитана», но ни первого, ни второго осуществить немцам так и не удалось. В последние месяцы блокады, летом 1943 года, на спектакле в театре оперетты познакомились мои будущие родители. Мама рассказывала, что у отца были брюки – клѐш сорок сантиметров, грудь в наградах, ленты в якорях (прямо как в песне) и не влюбиться было просто невозможно, плюс к этому он хорошо играл на гитаре, балалайке и мандолине. Всему научился сам в деревне до призыва в Армию и научил своих сестѐр, а их было четверо, так что на танцах в клубе у них был свой деревенский оркестрик. Вот так, волей судьбы, морячок, родившийся в семи километрах от Прохоровки, где произошло грандиознейшее танковое сражение, защищал великий город на Неве, встретил там свою любовь и судьбу, женился в день великой Победы и после хрущѐвского сокращения численности Армии и Флота приехал с семьѐй в город Белгород, на родину предков. Май 2010 года 28

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Рас с кажите любую жиз нь, и вы расс каже те мир.   Игорь БЕЗРУК г. Иваново Родился 30 мая 1964 г. в Первомайске Луганской области (Украина). В 2000 г. переехал в г. Иваново (Россия). Автор 9 книг прозы. Лауреат премии «Дебют» журнала «Наука-фантастика» (Киев, 1995), Международного литературного конкурса им. Я. Корчака (Иерусалим, Израиль, 2005), международного творческого конкурса «Вечная память!» (Москва, 2005), конкурса Страшных рассказов «Стихия» (Москва, 2006), областного литературного конкурса «Но про любовь – ни слова!» (Иваново, 2010). Член Союза писателей России и Международного сообщества писательских союзов. Призрак из прошлого Рассказ  Светлой памяти моего дяди, Марусика Дмитрия Андреевича Иван Кондратьевич Тропинин пристально всматривался в ночь сквозь окно вагона, белесое от внутреннего света. Поезд подъезжал к Н. Одна за другой вдоль невидимой во тьме линии пути быстро побежали другие ветки с бесконечными пузатыми цистернами и голыми платформами, потянулись мрачные силуэты первых пакгаузов, появились высокие, яркие, многоглазые, словно Аргус, фонари, напоминающие о конце следования. Когда мимо промелькнуло кособокое кирпичное здание старого вокзала, переоборудованное в диспетчерскую, Тропинин со вздохом оторвался от окна и стал аккуратно застѐгивать «молнию» ветровки – даже в душные летние ночи на пороге восьмидесятилетия он сильно зяб и болезненно реагировал на перепады давления и температур. Он ехал к сестре, которая была старше его на двенадцать лет. В последнее время каждый год ей казался последним, и каждый год она слѐзно умоляла его в длинных корявых вымученных письмах приехать к ней «свидеться», так как она опасается, что не успеет проститься с ним перед смертью. Тем не менее, понимая, что опасения эти не беспочвенны, Тропинин каждый раз откладывал поездку, чувствуя, что и сам давно еле на ногах стоит, и ещѐ неизвестно, кто из них раньше уйдѐт на тот свет: он всѐ-таки прошѐл всю войну, сидел в концлагере, здоровья ахнул – не приведи Господь. Но жена после очередного слѐзного письма золовки сказала: «Езжай, проведай бедолажную, кто знает, что завтра будет», – и он в конце концов уступил, поехал, как всегда на перекладных, с промежутками (долгое сидение на безлюдных глухих полустанках), с прибытием в Н. поздней ночью. С Н. его связывало многое. Родители переехали сюда, когда ему исполнилось девять, здесь окончил школу, отсюда его, безусого паренька, забрали на фронт, отсюда после возвращения с войны Тропинин подался на Донбасс, на заработки. Сестра осталась в родительском доме. На Донбассе он женился, осел, пустил корни, и в Н. приезжал теперь изредка, раз, может, в два-три года. Со времени последней поездки прошло, наверное, не менее десяти, а то и пятнадцати лет, – его всѐ меньше и меньше тянуло в Н. – нить памяти, связующая с этим местом, стала постепенно стираться, яркие впечатления детства и юности увядать. Вот и сейчас Тропинин сошѐл с поезда на сырую платформу перед входом в вокзал (лил дождь?), и сердце ни на секунду не ѐкнуло. Вокзал как вокзал, он сотни подобных перевидал на своѐм веку, десятки брал штурмом во время сражений. Его больше не волновала ни монументальность, ни оригинальность здания, что было, скорее всего, следствием всѐ той же «стѐртости» воспоминаний, а может, усталости, которая охватывала его в последнее время всякий раз, когда он тащился куда-нибудь (как сейчас за тысячу километров) без особого желания, по принуждению, из необходимости. Какая там душевная близость, по-настоящему Тропинин никогда и не знал сестру. Не знал и не понимал, – слишком велика была у них разница в возрасте. Для него она всегда оставалась лишь второй матерью, вылитой копией первой, только посвежее и помоложе... Вслед за толпой, полусонно высыпавшей с поезда, Тропинин неторопливо потянулся к вокзалу. На удивление, народу из него выходило больше, чем входило. Насколько Тропинин помнил здешнее расписание, отходящих поездов в эту пору в течение часа не предвиделось, может, пустили новые, о которых он ничего не знал? Он потоптался, ѐжась от сумеречной прохлады, у входа, пока наружу не высыпали все зазевавшиеся, потом протиснулся сквозь узкий, но высокий – потолок метров в пять-шесть – пенал входного тамбура и оказался внутри громадного вокзала, макушку которого венчал массивный, красочно расписанный после войны, купол. Вдоль нижнего края, по кругу, шла фреска с изображением праздника Победы. На фреске сияющие от счастья розовощекие женщины в объятьях мужей, сыновей и братьев в гимнастѐрках (прокуренные, 29

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год обветренные лица, лихие вихры, широкие груди в орденах), улыбающиеся дети на руках отцов, пѐстрые охапки цветов, взлетающие к небу букеты и шапки, и в самой вышине, в центре купола, как апофеоз Победы, – разорвавшаяся всеми красками радуги пышная хризантема салюта. Послевоенная фреска чуть потускнела, но по-прежнему привораживала нетрафаретным сиянием лиц и мастерски переданной атмосферой ликования. Тропинин хорошо запомнил день, когда впервые услышал слово «победа». Сердце тогда готово было разорвать грудь. Радости действительно не было предела. Как у ликующих на этой фреске. Однако сейчас он не стал сосредоточиваться на изображении – усталость давала о себе знать, – а сразу направился к выходу, чтобы поскорее взять такси, добраться, наконец, до сестры и отдохнуть. Парадный вход в вокзал оказался перекрыт, и объявление, вывешенное на массивных деревянных четырѐхметровых дверях, гласило, что выход из вокзала осуществляется через перрон. Так вот почему так много выходило людей, подумал Тропинин и, развернувшись, с кучкой таких же, как он, зевак, пристроился к хвосту выходивших. Впрочем, на платформе нужно было только завернуть за угол и пройти наискосок от вокзала метров сорок-пятьдесят: там находился небольшой крытый автовокзал и недорогое такси – таксисты возле вокзала драли по семь шкур. Но Тропинин не успел даже вывернуть из-за угла, как на него обрушилась лавина разнообразнейших звуков, приглушѐнных, видимо, самим зданием вокзала там, позади. Парадный вход в вокзал оказался слегка подсвечен снизу мощными прожекторами, от подсветки центральные дорические колонны казались ещѐ громаднее. И что всего поразительнее – подумать только! – в промежутках между колоннами с самого верха спускались вниз длинные кроваво-красные кумачи с нацистской свастикой в центре (в ярких лучах направленных на них прожекторов они особенно резали глаза, давили, будто источали кровь). Привокзальная площадь буквально кишела нацистами в чѐрных кожаных плащах с повязками со свастикой на рукавах, мотоциклистами, снующими взад-вперѐд из тени в свет и обратно, фашистами со «шмайсерами» на груди и с оголтелыми овчарками на поводках. В окружении тьмы ярко освещѐнный привокзальный пятачок притягивал к себе всех, как магнит. Ошарашенный Тропинин машинально потянулся к толпе, глазеющей на диво, пробился в первый ряд, и тут же на него шквалом обрушился треск допотопных мотоциклов, лай неугомонных овчарок и отрывистая прокламационная немецкая речь, раздающаяся из динамиков. Не может быть – война ведь давно закончена! Тропинин с ужасом наблюдал за всем, не понимая, что здесь творится. Вид происходящего будто вывернул его наизнанку, вытащил изнутри глубоко, казалось, загнанные воспоминания, в которых соседствовали и гестаповцы в чѐрных плащах, и солдаты с автоматами на груди, и лютые немецкие овчарки. Оцепление из солдат с собаками стояло всего в нескольких метрах. Овчарки, уставшие и заведѐнные, не сидели спокойно возле ног хозяев, перелаивались, и нервный лай их, не прерывавшийся ни на минуту, смешавшись с треском мотоциклов и истеричными возгласами из динамиков, будто вырвал Тропинина из настоящего и перенѐс на несколько десятков лет назад в грозный сорок второй. Прошедшее ясно предстало перед глазами. Тропинин в немецком концлагере, в бесформенной полосатой робе, на раскалѐнном плацу с сотней таких же, как он, безликих, обречѐнных на смерть, высушенных до состояния мумии, вшивых, лысых, небритых, с номерами на груди и запястьях, с потухшими глазами и сжавшимися в комок окровавленными сердцами. Вокруг ѐжистая полоса колючей проволоки, чѐрные мрачные вышки с пулемѐтчиками и охранники со специально обученными для травли людей овчарками, готовыми по первой команде наброситься на всякого. Уши забиты смесью бравурной музыки, летящей из каждого динамика на столбе, и истошного лая собак. Сегодня с утра их не погнали в каменоломни, хотя подняли раньше обычного, криком, хаем, ударами прикладов по пяткам. Полусонные, голодные, злые, они, как полоумные, срывались с нар, толкаясь, трусили к выходу, торопливо высыпали из мрачных бараков на холодный туманный лагерный двор и замирали на широком плацу поникшие, выжатые, ко всему глухие, их уже нечем было удивить – в голове больше не возникали вопросы, голова навсегда, казалось, освободилась от мыслей. Часов пять их продержали на плацу без воды, без пищи, без объяснений. Но кто был здесь подольше, в ком ещѐ, на удивление, тлел слабый огонѐк жизни, знали, что так бывает каждый раз накануне жуткой показательной казни. Чтобы не забывали, чтобы помнили! Каменоломня ещѐ своѐ получит, камень никуда не денется, а вот сердце человеческое каждый день надо жечь, давить, кромсать и резать, чтобы оно стало жѐстким, твѐрдым и равнодушным. Чтобы человек превратился в зомби, тупое и безразличное животное, исполняющее простые механические операции: поди, возьми, принеси, убей. Не задумываясь. Впрочем, объяснения были ни к чему. На плацу перед ними двое военнопленных, которые пытались в это холодное сизое утро бежать. Они думали – задумка останется втайне; они думали – горячее желание свободы придаст сил, но их быстро поймали (слепая личина Рока!), жестоко избили, вернули обратно, полузрячих, разбитых, опустошѐнных. Теперь они едва стоят на ногах в тупом ожидании близкой неминуемой смерти. Тропинин видел, что бывает с такими лихачами. Они – нет. Они надеются на лѐгкий конец – свинцовую пулю в затылок. Но их ждѐт смерть помучительнее. Так и стоят горемыки друг против друга, ждут напряженно, когда всѐ закончится, и молят Бога только об одном – чтобы закончилось как можно быстрее. Стоят с последней слабой каплей надежды, глаза в глаза, боль рядом с болью и отчаянием. Но вот приближается время обеда, из толпы уволакивают за бараки не выдержавших долгого стояния (глухой выстрел, секундная пауза, снова сухой щелчок), и наконец из двухэтажного выбеленного до голубизны каменного здания комендатуры весь сияющий чернотой – вычищенные до блеска высокие яловые сапоги, эсесовский мундир под длинным кожаным плащом – появляется сам герр комендант: лоснящееся, начисто выбритое щегольское лицо с тонкой ниткой тѐмных усов над узкой жѐсткой верхней губой, монокль на правом глазу, глубокий шрам над левой бровью, тонкий стек в руке, затянутой в перчатку. Длинный, напыщенный, комендант неторопливо приближается к месту казни, вяло взмахивает стеком, и разъярѐнная свора голодных собак, только и ждавшая команды, быстро срывается с места и 30

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год с яростью в мгновение ока набрасывается на несчастных беглецов, вонзая острые клыки в ляжки и икры, плечи и спины, вырывая зубами куски мяса и сразу же проглатывая их. К въевшейся в печѐнку музыке и лаю не задействованных в казни собак примешиваются ужасающий хруст человеческих костей, собачье чавканье и безумные вопли обречѐнных. Как всѐ перенести? Тропинин видит ощеренные злобные морды овчарок, перекошенные страхом и болью лица смертников и старается пропустить всѐ мимо себя – равнодушие в таких случаях помогает выжить. Но сцена казни беспощадной пиявкой присасывается к мозгу, и мозг не выдерживает. Перед глазами Тропинина всѐ сразу темнеет, и он проваливается в небытие... Очнулся Тропинин в больничной палате (белый потолок, зелѐные стены). Недоумѐнно посмотрел вокруг, попытался вспомнить, что с ним случилось. Кажется, он ехал к сестре. Была тяжѐлая душная ночь, затхлый переполненный народом вагон. Его чуть не замутило от духоты, кто-то протянул нашатырь, вывел в тамбур на воздух... Нет, это всѐ не то. Он всѐ-таки благополучно добрался до Н. Помнит, на платформе в темноте блестели лужи, народ тянулся в здание вокзала, а потом... Его размышления прервал вошедший в палату небритый весельчак лет шестидесяти в застиранной больничной пижаме. Увидев, что Тропинин пришѐл в себя, снисходительно улыбнулся и сказал: – Что, приятель, очухался? Мы все тут за тебя переволновались. Тропинин в знак согласия слегка кивнул головой и в свою очередь спросил: – Что со мной случилось? – ему просто необходимо было восстановить всѐ в памяти. – С тобой, что ли? – продолжая улыбаться, переспросил сосед. – Да ты, брат, говорят, на привокзальной площади потерял сознание; припадок у тебя случился, понял? Увидел, что снимается кино, и воспоминания, видать, вышибли из седла. Тропинин поверить не мог. – Кино? – спросил так, будто смысл этого слова стѐрся из памяти. – Кино, конечно. А ты что думал – прошлое вернулось? Только теперь до Тропинина дошло. И нацистские флаги между колоннами, и мотоциклисты, и эсесовцы с овчарками – всѐ было на привокзальной площади неспроста, бутафорское, только удвоенное промозглыми сумерками и мучительными воспоминаниями, но если бы кто сразу сказал, если бы кто заранее предупредил, что здесь снимается кино, сердце его тогда, может быть, отреагировало не так болезненно. Тропинин отвернулся к стене. Ещѐ несколько лет назад казалось, что ужасное прошлое оставило его, наконец, в покое. Как он ошибался! Призраки не были бы призраками, если бы иногда не возвращались! Тропинин устало закрыл глаза и плавно погрузился во тьму – хотелось всѐ забыть и хоть немного отдохнуть. Но не пришлось. Стук тяжѐлых кованых сапог и грязная немецкая брань заставили распахнуть глаза. Над Тропининым нависла разъярѐнная физиономия гестаповского офицера в чѐрном. – Руссиш швайн, шнелль, шнелль! – дико заорал гестаповец, грубо схватил Тропинина за шиворот и рывком стащил с больничной койки. Охранники мгновенно подхватили ничего не понимающего Тропинина под мышки и быстро потянули к выходу. Он успел заметить только оторопелое лицо соседа по палате. Его вытащили из санитарного барака, и поволокли вдоль длинного строя заключѐнных на плац. В центре плаца, потупившись, опустив угловатые плечи и длинные высохшие до костей руки, уже стоял один осужденный. Тропинина сначала кинули рядом с ним, потом ударами сапог и прикладов заставили подняться. Так они и стояли двое в ожидании своей незавидной участи. Тропинин мог только догадываться, что будет с ними. Ему стало страшно, так страшно, что, казалось, сердце сжалось до размеров молекулы. К тому же, когда его тащили вдоль строя, Тропинин успел заметить во втором ряду своѐ лицо! Худое, обветренное, с чѐрными ввалившимися глазами. Но поразительно было не это. Поразительно было то, что глаза его – другого – ничего не выражали, смотрели равнодушно, с полным безразличием! Свора раззадоренных овчарок бешено рвалась с поводков, что-то визгливо громко выплевывал в строй чѐрный комендант, и Тропинин почувствовал, что ему пришѐл конец, что больше он не жилец, стоит только солдатам отпустить поводки. Тропинин знал, как реагируют на подобные команды собаки, не раз видел, что остается от человека после такой экзекуции. И слабая надежда, скрывавшаяся где-то в самом дальнем уголке сжавшегося в микроскопический комок сознания, вдруг мелко-мелко затряслась. Охранники спустили разъяренных собак. Тропинин в отчаянии дико закричал и... проснулся. Возле него стояли больные и маленькая испуганная медсестричка с наполненным лекарством шприцем в руке. – Вот так кино, – услышал Тропинин рядом с собой голос соседа, и произнесѐнное слово, как никакое другое, несказанно обрадовало его. Значит, всѐ страшное осталось позади, и он, слава богу, жив, и, слава богу, жива его память, которая, Тропинин крепко верил, не даст больше кошмарным призракам из прошлого вернуться. Никогда! 31

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Геннадий КУЗНЕЦОВ г. Москва (Зеленоград) Кузнецов Геннадий Романович. Родился в 1925 в д. Станы Смоленской обл. В 1941, перейдя в 9-й класс, бежал на фронт, стал бойцом 3-го отдельного Гвардейского мотоциклетного полка. Родителей за связь с партизанами расстреляли немцы. Имеет много боевых наград. Полковник в отставке. Печатался в альманахе «Литературный Зеленоград» (ред. А.Шерстюк) в 1997, 1998, 1999. Выпустил две книги военных рассказов: «Стальная конница» (2010) и «Наземные истребители» (2011). Рассказы В с тре ч а с Жу ко в ым Даже после сытного обеда, приготовленного руками молодой казачки, сержант не изменил своей старой крестьянской привычке, смахнул со стола и бросил в рот хлебные крошки и только после этого обратился к нам. – До вечера можете отсыпаться. Ночью пойдѐм на дежурство. Патрулями... Ясно? Незамедлительно исполняю командирскую волю. Занимаю место на широкой лавке возле окна. Бросаю под голову одну из многочисленных пухлых хозяйских подушек и в блаженстве засыпаю... Проснулся от толчка. Лѐшка Котенков теребит меня за плечо. – Мы пошли. Заправляйся и догоняй... На столе большая сковородка с жареной картошкой и жбан грушевого варева. Быстро управляюсь с едой, хватаю шинель, пилотку, карабин, одеваюсь на ходу, спешу догнать ребят. Улица встречает непогодой. Идѐт снег. По садовой дорожке бегу к калитке. Под ногами хлюпает вода, на сапоги налипают комья грязи. У плетня замечаю группу красноармейцев. Присоединяюсь к ним. Патрули молча топчутся, курят в рукав и чего-то ждут. Из тумана вынырнуло ещѐ четверо. В фуфайках, шапках, в руках автоматы. Самый высокий из них, без автомата, скомандовал: – Разобраться по двое и за мной! Узнаю Баскина, взводного 2-й роты. Станица затаилась. Ни огонька, ни звука. «Передовая» тоже молчит... – Стой! Останавливаемся, натыкаясь в темноте друг на друга. – Полнейшая светомаскировка! – лейтенант инструктирует патрулей. – Всех останавливать и проверять. Подозрительных в штаб полка... У машин, которые идут со светом, разбивать фары. Кто не подчинится, брать на мушку... Смеѐмся. Какая к чертям «мушка». Посыпались реплики: – У негра и то светлее... – А ты что, там был? – Разговорчики! – взводный прекращает перепалку и продолжает инструктаж. Потом разбивает по группам, говорит пароль для пропуска своих и даѐт разрешение на патрулирование. Баскин берѐт меня в свою команду. Нас четверо. Кроме меня ещѐ два мотоциклиста из его взвода. Это Иван Шершавин, а второй татарин, по имени Хабибула. Идѐм по широкой улице станицы. Доходим до церкви. На некоторое время прячемся за еѐ толстыми стенами от непогоды. Курим. Потом снова шагаем. И так множество раз. Вглядываемся, до боли в глазах, в темноту. Авось где-то появится огонѐк. Тогда можно будет заглянуть в хату, поругать хозяев и заодно погреться. Но станица словно вымерла. Большинство жителей эвакуировано, отправлено за Дон… Где-то около полуночи послышался шум работающих моторов. Через какое-то время кромка Колякиной горы озарилась светом. От передовой в нашу сторону шла машина. Два ярких луча от еѐ фар поднялись к небу, а затем резко опустились вниз. Машина спускалась с горки, по дороге в станицу Усть- Хопѐрскую. – За мной! – скомандовал Баскин. – Остановить и задержать! Разбрызгивая грязь, топаем за лейтенантом. Кричим как можно громче: – Стой! Стой, стрелять будем! На ходу щѐлкаем затворами. Машина подошла вплотную и остановилась. Мы продолжаем орать: – Погасить фары! Стрелять будем! Свет фар гаснет, но мотор продолжает работать. Берѐм автомобиль в кольцо. Это американский «виллис». В нашем полку их больше десятка. Сверху тент. Стараемся заглянуть под него. Разглядеть в темноте злостных нарушителей светомаскировки, вытащить, арестовать, а фары разбить прикладами. У Баскина в одной руке пистолет, в другой электрический фонарик, которым он пытается осветить внутренность автомобиля… Неожиданно подъехали ещѐ две такие же машины. Из них высыпало до десятка автоматчиков и окружило нас. Оказалось, свои. Сопят, не знают, что с нами делать. Их командир Иван Шарахин пытается что-то втолковать Баскину. Но тут из-под тента раздался голос. Не громкий, но требовательный и даже суровый. Таким голосом разговаривают только генералы. – Кто такие? Фонарик в руках взводного задѐргался и погас. – Разведчики-мотоциклисты, – видно, оробел наш лейтенант. – Какой армии? 32

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год – Из 8-го мотоциклетного полка, подполковника Белика*, – Баскин овладел собой и уже строго спросил: – Почему светомаскировку нарушаете? У нас приказ. Такие машины задерживать и разбивать фары. А если не подчинятся, стрелять! – Передайте своему командиру, что он не будет обижаться на Жукова... Трогай, Саша, поехали. Мы оторопели. Сам Жуков! Собственной персоной. Ну и влипли... Шофѐр включил передачу, и колонна из трѐх «виллисов», соблюдая светомаскировку, двинулась к переправе. Гул моторов долго стоял в ушах, пока не исчез где-то в ночи, напоминая о неожиданной встрече с Жуковым... Утром доложили Белику. Тот похвалил: – Ну, молодцы. Всѐ правильно. Идите... _________________ * Герой Советского Союза П. А. Белик похоронен на Новодевичьем кладбище. « Я з ык» После неудачной попытки под новый год выбить немцев с высоты над Тамаковкой Колпакова вызвали в штаб полка и приказали взять «языка». На подготовку дали два дня. Один день из чердачного окна одного из домов посѐлка взводный с двумя разведчиками в бинокли изучали немецкую передовую. До траншей противника было не более километра. Решили брать «языка» из окопа боевого охранения, который находился в полукилометре от неприятельской позиции. На следующий день, как только стемнело, разведчики ушли на «поиск». Мы проводили группу до высоты и стали ждать еѐ возвращения. Где-то около полуночи разведчики вернулись обратно. Лейтенант был хмур и неразговорчив. Один из разведчиков, Коля Савин, объяснил ситуацию: – Окоп пустым оказался... Фрицы, как чувствовали... Ушли... На следующее утро к разведчикам пришѐл замполит батальона: – Плохо работаете... Трусы вы все... Сам пойду с вами... Василий Яковлевич встревожился не на шутку. Сам Иванов идѐт... Если что случится, голову оторвут за него. Но делать нечего. Не отговорили майора. А тут, как назло, пошѐл густой снег. Видимости никакой... Документы, письма, курево сдаѐм старшине, на телогрейки натягиваем маскхалаты, на шапки – белые колпаки, распределяем по карманам гранаты с запалами, на ремни подвешиваем чехлы с ножами-финками и диски запасные для автомата ППШ. Не забываем верѐвку для «языка», если возьмѐм, для себя бинты и фляжку со спиртом на всякий случай... – Ты портянку взял? – спросил меня Иван Шершавин. – Зачем? – не понял я шутника. – Языку в рот, чтоб не болтал много, – смеѐтся Иван. – Да «папашу» бинтиком оберни, чтоб не маячил... Бинтом оборачиваю приклад автомата, вешаю оружие себе на шею. Выходим из хаты. Снег вроде прекратился. Метѐт позѐмка. Ветер в лицо. Ждѐм Иванова. Наконец появляется сам Василий Гурьевич – плотный, небольшого роста майор. Ему около сорока, родом из Лениграда. Очень переживает за свой родной город. Всѐ на нѐм белое: и шапка, и полушубок, и валенки. Полушубок подпоясан широким ремнѐм. На ремне кобур с пистолетом «ТТ». Скомандовал: «3а мной!» Однако его обгоняет Колпаков, тем самым подчѐркивает свою ответственность. Вася вырывается вперѐд. Несмотря на огромные валенки на ногах, которыми он прокладывает нам тропинку, шаг у него лѐгкий, бесшумный, быстрый... Шагаем гуськом, навострив глаза и уши в направлении высоты, где засел враг. Снова пошѐл снег. В пяти метрах ничего не видать. С высоты в сторону посѐлка иногда можно заметить летящий рой разноцветных пуль, услышать дудуканье «геббельса» – автоматической немецкой пушки, с завывающим скрежетом прогоргочет утробно «скрипач» – шестиствольный миномѐт «ванюша». И где-то в центре села, горным обвалом, ахнет взрыв метровой мины, калибра 150 миллиметров: га-ах!!! Вспыхнет зарницей пламя где-то за хатами, и вновь непродолжительная тишина обволакивает и сжимает сердечную мышцу... Поднимаемся с трудом на высоту, которая на командирских картах обозначена цифрой 96.3. Идѐм нога в ногу, стараясь не шуметь, не звякнуть. Автомат ППШ болтается на шее и мешает движению. Наконец Колпаков остановился. – Где-то тут, – говорит он Иванову, – искать надо... Я по инерции натыкаюсь на впереди идущего разведчика. Тот шипит на меня. Рассредоточиваемся. Иванов идѐт впереди. Неожиданно пропадает с поля зрения. Как сквозь землю провалился. До слуха доносится шум, сопенье, кряхтенье и мат. И вдруг: «Караул! А-а-а!». – Спасай майора! – заорал Колпаков. Бросаемся вперѐд к окопу. Нам уже не до немцев. За комиссара в трибунал загремим. Увидев разведчиков, немцы оставили замполита и стали выпрыгивать из окопа. На пути одного фашиста оказался взводный. Ему удалось схватить фрица. Но тот ударом кулака свалил лейтенанта с ног. Однако Вася был здоровым и сильным малым, он бульдожьей хваткой уцепился за немца и повалил того на себя. Я как-то пытаюсь помочь лейтенанту. Нагибаюсь и хватаю гитлеровца за левый сапог. И тут же получаю сильный удар сапогом в правую часть лица. Падаю на спину. Сознание не теряю. По губам, подбородку течѐт тѐплая, густая, солоноватая жидкость. Кровь. Прикладываю снег к носу, чтобы остановить кровотечение. Подбежал Савин, «успокоил» немца. Стукнул по голове прикладом автомата. Помог Колпакову подняться. Тот попросил у Савина бинт. Перевязать палец. Фриц перекусил. Пока взводный перевязывал палец, а мы с Колей приводили «языка» в чувство, из окопа вытащили сильно помятого и перепуганного 33

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Иванова. В свалке он потерял шапку и пистолет. Однако тут же набросился на разведчиков: «Где фриц, вашу мать?.. Что вы с ним сделали?» – Живой, живой ваш фриц, товарищ майор, – пытался успокоить Иванова Савин. – Помят маленько, да это ж ему на пользу. Теперь заговорит... Однако замполит не унимался: – А почему у него морда в крови? И перевязана. Вы что? Кляп ему в рот воткнули? – Никак нет, товарищ майор, – пояснил Колпаков. – Это не кляп. Бинт. Это, когда он меня повалил, я, это, рукой ему в рожу... А он, гад, зубами за палец цап... Еле вырвал его, а то напрочь бы откусил... Ну я не остался в долгу. В отместку зубами полноса отхватил. Так уж получилось... – Если живым не доставите, сами из-за этого безносого фрица без голов останетесь. Знаете ведь, ни один волос с «языка» упасть не должен... Да ладно... Ищите мой пистолет и шапку. – Шапка вот, а пистолет я вам дам... Уходить надо, товарищ майор, пока немцы не очухались... Колпаков даѐт команду на отход. Савин и Шершавин берут «языка» под мышки и волокут по снегу. Остальные разведчики идут следом в готовности прикрыть огнѐм отход. Быстрым шагом удаляемся из опасной зоны. Я шагаю за Савиным. Каблуки пленного тянутся по снегу, оставляя за собой две борозды. Меня подташнивает, но кровь уже не течѐт. На ходу глотаю снег, прикладываю к лицу. Слетаем с высоты, словно на салазках. Наш «язык» дѐргается, значит, живой. И тут немецкая передовая пришла в движение. Вспыхнула огнѐм орудий, миномѐтов, крупнокалиберных пулемѐтов. Посѐлок окутался морем огня, зимний воздух отозвался эхом многочисленных взрывов. Но это нас уже не трогало, не волновало... Днѐм, перед обедом, разведчиков навестил Иванов. Поблагодарил от имени командования. Сообщил: – А знаете, кого мы взяли? Знаменитого спортсмена, чемпиона Берлина по боксу... Мне эта знаменитость оставила на всю оставшуюся жизнь память в виде свѐрнутой скулы и поломанного носа... К о ро вы Память моя возвращается в конец июля 1941 года, когда наш полк, отступая, подошѐл к Соловьѐвской переправе через Днепр, между Дорогобужем и Ярцево. Огромное стадо, поднимая за собой столбы серой густой пыли, медленно текло по целине. Утомлѐнные дневным июльским зноем, провожали мы жадными взглядами недоеных бурѐнок, орущих во всю мочь своих хриплых глоток от боли в набухших молоком выменях. Позади верхом на кобылице лихо гарцевал старик-пастух. – Эй, дед! – крикнул один из красноармейцев, – подари коровѐнку! – Не могѐм, братцы, ей бог не могѐм. Казѐнная стада-то. Вся на счету. – Гляди, старый, скоро не досчитаешься. И действительно, как по заказу, послышался грозный гул. До десятка чѐрных точек появилось на горизонте. – Воздух! Всѐ замерло. Даже пастух, спрыгнув с лошади, устремился в первую попавшуюся яму. Только стадо продолжало медленно и монотонно двигаться вперѐд. – Ну, батя, держись! Сейчас шашлык будет, – пошутил кто-то. Свистом, воем, грохотом затрясся воздух, задрожала земля. Обезумевшее стадо рассыпалось по полю. Страх гнал животных, не разбирая пути. Сметалось всѐ – люди, повозки, лошади и даже машины. Забыв об опасности, старый колхозник стоял во весь рост и с болью смотрел на эту кровавую мясорубку. Одна волна самолѐтов сменяла другую, и, сделав своѐ чѐрное дело, они безнаказанно уходили за новым смертоносным грузом. Лишь с последними лучами солнца наступил относительный покой. – У фрицев по распорядку дня ужин, – послышался тот же шутливый голос. – Пора и нам подумать о трапезе... Пойдѐм, дед, выбирать себе мясной гарнир… – Вот такие пакостники и допустили фашиста досюда! Поганцы вы все! Не жалко вам добра нашенского, народного... И он заплакал без слѐз, молча. Боец опешил. – Да ты што, батя, сдурел? Да мы от самой границы топаем навроде этой скотины... – Ладно, Лѐха, не ерепенься. Правду дед говорит, чего уж там... – Правду, – вскипел боец, – да где эта твоя правда? – Пошли, ребята, надо собрать бурѐнок. Помочь деду. Лишь после того, как были собраны остатки общественного стада, пастух несколько отошѐл. – Надо, ребята, у коров вымя опорожнить, – попросил он. – Можно прямо на землю, чего уж!.. Желающие нашлись сразу. Коровы не давались и с налитыми кровью глазами норовили боднуть или ударить копытом неопытных дояров. Вскрики бойцов слились с жалобным и яростным рѐвом рогатых великомучениц. От прикосновения к вымени коровы дѐргались, старались вырваться. Одному бойцу, пожелавшему ртом приложиться к соску, неблагодарная тварь нанесла увесистый удар копытом в живот. Второму рогом пропорола бедро. Остальным достались ссадины, лѐгкие ушибы. На следующий день с рассветом оставшихся коровѐнок переправили на левый берег Днепра, и мы любезно распрощались с ревностным хранителем общественного стада. 34

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Мих аил СМИРНОВ г. Салават, Республика Башкортостан Печатался в СМИ Респ. Башкортостан, московских изданиях, Интернет-изданиях и мн. др. Лауреат Международного литературного фестиваля «Русский Stil – 2010», Международного конкурса Национальной литературной премии «Золотое перо Руси – 2010», Международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы им. А.Н. Толстого, Международной премии «Филантроп» 2016 год и др. Обладатель Знака особого отличия «Серебряное перо Руси», звания «Серебряное перо Руси», награждѐн медалью «Русский STIL», медалью им. Ф. М. Достоевского «За красоту, гуманизм, справедливость», медалью им. Льва Николаевича Толстого «За воспитание, обучение, просвещение». Член товарищества детских и юношеских писателей России, Международного творческого объединения детских авторов. Член творческого совета журнала «Северо-Муйские огни». Друг сит ный Рассказ Дороги, сплошь покрытые колдобинами, по краю разрослись лебеда и крапива. Кое-где из трещин выглядывают побеги ивняка. Видно, заброшены здешние края, забыты жители. Да и чего здесь делать, если от деревни осталось всего лишь с десяток домов, но и те скоро опустеют. Немного осталось ждать. Вот отнесут на погост последних стариков, и наступит раздолье для сорняков да кустарников. Заполонит округу, заплетѐт, затянет паутиной-порослью и пройдѐт немного времени и деревушка исчезнет. Холмики да старый погост с покосившимися крестами напомнят случайному прохожему, что в этом месте люди жили. – Грунь, Грунь, – позвал старик, укрытый старым лоскутным одеялом. – Включи тарелку. Сводку будут передавать. – Совсем ополоумел, старый, – бабка Груня, опираясь на старенькую клюку, шаркая по рассохшимся половицам, подошла, присела на расшатанную табуретку. – Какая сводка, ежели давно тарелки нет? – Видать, приснилась, – прошамкал старик, рукой-плетью медленно провѐл по худому лицу, заросшему щетиной, и взглянул из-под кустистых бровей. – Кто-нить заходил? – Лекарка заезжала. Кучу пузырьков привезла да всяких таблеток. Хотела тебя послушать, но я не разрешила будить. Ты и так плохо спишь, бредишь ночами. Она вздумала в больницу увезти тебя. Велела бельишко собрать. Сказала, в следующий раз заберѐт. Глядишь, поправишься. Да забыла... Вчера дед Архип подходил, но я не пустила, – сложив морщинистые руки на коленях, сказала старуха. – Пообещал вечером заглянуть, баламут. – Какой он – дед? – булькнул дед Корней. – Старше меня на пяток лет, а уж в старики записала. – Ишь, молодой выискался, – поправив низко повязанный платок, сказала бабка Груня. – Лежи уж, пустомеля! – Нутро горит, – старик положил руку на грудь. – Вот туточки. Помру я, Грунь. Взглянув на него поблѐкшими глазами, баба Груша вытянула губы трубочкой, о чѐм-то задумалась, потом проворчала. – Не болтай, Корнейка, – она посмотрела на худое, обтянутое желтоватой кожей, лицо старика. – Всех отнесут на погост, когда время подойдѐт. Никто ещѐ не задержался на энтом свете больше, чем ему положено. Чуток погоди, отвар налью. Баба Груша поднялась, вышла из горницы, загремела посудой и опять появилась, держа в руке старую кружку. Что-то пришѐптывая, она подняла повыше большую подушку и, придерживая голову старика, поднесла отвар. – Пей, Корнеюшка, – сказала она, наклоняя кружку. – Свежий заварила. Глони маленько, полегчает. Старик закашлялся. Тонкая коричневатая струйка потекла по щеке. – Всѐ, Грушка, больше не влезает, – он нащупал серый полотенчик, медленно вытер лицо. – Видать, лишку глотнул. Оставь. Потом допью. И ещѐ батяня приснился. Будто сено возили с ним. Огромный стог сметали. Батя подавал навильником, а я утаптывал. А маманька внизу стояла и ругалася, что могу под вилы попасть. – Значит, в этом году трава уродится, – прошамкала старуха. – Правда, некого кормить. Скотинку-то продали. Вон, Клавка Лещиха козу отводит за огороды, а весенняя травка махонькая, сочная, вечером молочка надоит и разносит по дворам. Куда одной-то столько выпить? Вот и нам кружечку принесла. Вкусное! – и бабка Груня причмокнула. – Я чаѐк разбелила и с хлебушком повечеряла. Бабка Груша замолчала. Опѐршись на клюку, она сидела, о чѐм-то думала, изредка покачивая головой, мельком взглядывала на старика и опять задумывалась. Изредка проводила сухонькой ладошкой по морщинистому лицу, поправляла непослушную седую прядь волос, разглаживала складки на старой залатанной юбке и опять – думы, думы, думы... Пѐстрая кошка запрыгнула на кровать. Потѐрлась башкой об руку старика. Растянулась, прижалась к нему и замурчала: громко и протяжно. Прикрытый толстым одеялом дед Корней лежал, в груди побулькивало, когда старался вдохнуть поглубже, но получалось мелко и редко, словно кто-то навалился на него и прижал к кровати, не давая ни вздохнуть, ни пошевельнуться. Старик приподнимал руку, смотрел на неѐ, не узнавая. Казалось, недавно ещѐ дровишки готовил, возился по хозяйству, а потом расхворался, и сейчас была не рука, а будто сухая палка, обтянутая кожей. Ушла силушка-то, ушла. Скоро и сам уйдѐт. Видать, времечко подоспело. Не зря же батя с мамакой приснились. Наверное, к себе зовут... – Дед, уснул, штоль? – похлопала по одеялу баба Груня. – Что-то притих... – Нет, – завозился старик. – Смотрю, ты сидишь и не шевельнѐшься. Посчитал, ты задремала. Я-то уж належался, аж бока болят. Во двор бы выйти. До весны дожили. Наверное, хорошо на дворе. Тепло... Старуха махнула рукой. – Да куда ты собрался, старый? – заворчала она и взглянула в оконце. – Эть, неугомонный! Я же не допру тебя до порога. А если дотащу, назад-то кто заволочет, а? А на улице хорошо. Давеча к Борзунихе бегала, гляжу, деревца листочки вовсю пустили. Страсть, какой дух! 35

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год – Груш, а ты сообщила нашим, что я помираю? – выдохнул дед Корней и заѐрзал рукой по одеялу. – Приедут, аль как? Ну, попрощаться... – Опять за своѐ взялся – помру да помру, – поджав губы, прошамкала старуха. – Ещѐ зимой отправила письмишко, когда ты расхворался, а до сей поры молчат. Наверное, сгинуло в дороге. Шутка ли, до них тыщу вѐрст, а может и поболее. Сам должен понять, сколько писем пишут друг дружке. И по железке возят, и на самолетах возят, а люди так и продолжают писать. Недолго и затеряться. – Нет, Грунь, они не приедут, – помолчав, мотнул головой старик. – Далѐко добираться-то. Умотали на край земли и живут, и в ус не дуют. Много ли раз они бывали в деревне? Три весточки прислали и два разочка приезжали, недельку водку пили да отлѐживались, а больше ни ногой сюда. Заняты, в люди вышли. Слышь, а кому избу-то оставишь? Бабка Груня нахмурилась. Сидела, постукивая клюкой по щелястому полу, смотрела в оконце, за которым в палисаднике вовсю зеленели кусты, окинула взглядом старую избу и махнула рукой. – Да никому изба не нужна, – сказала она и опять махнула рукой. – Вон в деревне, сколько домишек пустует, и никто не приезжает. Кто-нить отдаст богу душу, отвезли на погост, заколотили избу и стоит она, покуда не рассыплется, пока на дрова не растащат, ежли зима суровая. Много ли сюда вернулось из городов-то, а? Да ни один не появился. Они отвыкли от нашенской жизни, далѐко от землицы ушли. – Грунь, Грунь, а домовину-то приготовили? – опять забулькал дед Корней. – Ты долго не держи меня в избе – спорчусь, завоняю. Сразу отнесите на погост, сразу. – Тьфу ты, чертяка болтливый, – бабка Груня поджала губы и перекрестилась. – Типун тебе на язык! Завоняет… Ишь, какой выискался! Да чему вонять-то – кожа да кости остались. Ты бы кушал, Корней. – Не хочу, – рука старика заелозила по лоскутному одеялу. – Нутро горит. – А я щи из молодой крапивки сготовлю, – взглянув в окно, сказала старуха. – Страсть, какие вкусные! Сметанки нет, но молочком забелю. У Клавки Лещихи чуток возьму. Вот и похлебаешь. – Ладно, похлебаю, – прошамкал дед Корней, надолго закашлялся и прохрипел. – Всѐ плохо, всѐ... – Что – плохо? – не поняла бабка Груня, поправляя платок. – Что городишь, старый? Старик молчал, прикрыв глаза, потом сказал: – Плохо, что ребятки не приедут. Хоть бы на внука взглянуть. Наверное, уже большенький стал. Задумавшись, бабка Груня шевелила губами, что-то шептала и покачала головой. – Дед, ты забыл, – сказала она и стала загибать скрюченные пальцы. – Неужто у пятерых и всего лишь один малец родился? Сколько лет нашему младшенькому, Витяньке? О, ты уже не помнишь! Почитай, за тридцать стукнуло. А старший, Валерка, поболее всех прожил. Получается, у каждого сынка есть детишки, а может и внучатки бегают. – Это... Видать, забыл, – не открывая глаза, булькнул старик. – Фотография-то всего одна. А другие не присылали. Вот и получается, внук-то один, а про остальных и слыхом не слыхивали. Ладно ещѐ, когда Валерка уехал на заработки, других к себе переманил. Хоть в одном городе живут – скучковались. А сюда не приезжают... Может, заняты, может далеко – не ведаю. – В каком городе? – бабка Груня махнула рукой. – Они же на самом краю земли в посѐлке живут, у чѐрта на куличках. Господи, прости мою душу грешную! – она перекрестилась. – Занесло их, где Макар телят не пас. Вот тебе и длинный рупь! Сказывали, там люди ездиют отдыхать на море. Вот и получается, у ребяток времени не хватает, чтобы до нас добраться. Поэтому сюда носа не кажут. Ну ничего, ничего… Когда-нить образумятся и навестят. Старик вскинулся, норовя приподнять голову, и зашарил рукой по одеялу. – Грушка, что скажу, – опять булькнул дед Корней. – Когда меня закопают, долго не живи одна. – Чего удумал-то, балабол? – всплеснула руками старуха. – Эть, не лежится ему! – Это… Одной-то тяжело в деревне жить, – старик натужно закашлялся. – Мужика найди. Вон, наш сосед, Петька, тоже один остался. Пусть сюда переберѐтся, но сама не уходи из дома. Нельзя избу оставлять пустой – захиреет и развалится. – Вот кочерѐжку-то возьму да рѐбра пересчитаю, – взбеленилась баба Груня. – Ишь, что удумал, старый дурак! Чужого мужика да в дом... Не бывать этому, не бывать! Старик скосил глаза, поглядывая, как кипятилась бабка. Потом прошамкал: – Грунь, дай-ка отвару испить. Что-то душа не на месте, каждая поджилочка трясѐтся. Поднявшись, баба Груня засуетилась. Схватила ковшичек, быстро налила в стакан немного отвара, наклонилась над стариком и, пришѐптывая, стала его поить. Потом забрякала пузырьками, которые стояли на комоде, накапала капли и снова заставила старика выпить. Дед Корней поморщился, поворочал языком, словно хотел сплюнуть и опять шевельнул рукой- плетью. – Полегчало? – поправляя прядку волос, сказала старуха. – Может, покушаешь? – Не хочу, – сказал дед. – Нутро горит. Заскрипела дверь. Широко распахнув, в избу ввалился крепкий сутуловатый старик. Сбросив галоши возле порога, он снял замурзанную фуражку и протянул старухе грязный пакет. – Накось, Грушка, рыбку, – прогудел он, тяжело ступая, подошѐл к кровати и уселся на расшатанную табуретку. – Здорово, Корней! Свеженькой рыбки принѐс тебе. Пусть бабка заварит юшку. Полезна для организма, дюже полезна, – и прихлопнул себя по коленям большими заскорузлыми ладонями. – Вот скажи мне, друг ситный, почему я такой здоровый, а? Меня ни одна хвороба не берѐт. Не знаешь, да? А я скажу... Лучок с чесночком да рыбки побольше – вот и здоровье будет. Понял, старый хрыч? – Ты, Архип, как был трепачом, так и остался, – прошамкал старик и зашевелил рукой – всѐ же обрадовался, что сосед зашѐл проведать, но привычно буркнул. – Марш из моей избы! – О, ругается, шельмец, значит, будет жить, – дед Архип шлѐпнул свѐрнутой фуражкой по ладони. – Подыму тебя на ноги, подыму! Ну, а ежели не поставлю, рядом улягусь. Пущай вместе закапывают нас. Так и знай, друг ситный! 36

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год – Уйди с моих глаз, – беспокойно заелозил рукой старик. – Всю жизнь плешь проедал. Угораздило на фронте встретиться – там житья не давал, а теперь ещѐ и на том свете покоя не будет. Грунька, выгони этого чертяку. Марш отселева! – Грушка, – хохотнув, гулко крикнул дед Архип. – Налей-ка нам по стопарику! Мы за завтрашний праздник выпьем. Старуха выглянула из кухоньки и намахнулась на соседа грязной тряпкой. – Я дам вам – стопарик! – она нахмурилась и поправила платок. – А ты, Архипка, башкой думай, что городишь. Корней хворает, а ты – выпьем! Что за праздник-то? – старуха задумалась, подошла к календарю, висевшему на обшарпанной стене, оторвала несколько листочков и охнула. – И взаправду, праздник. Корнейка, завтра же день Победы. Твой день, старый, твой! – Вот я и говорю, что нужно выпить, – прогудел дед Архип. – Помнишь, как мы вернулись? Шли с тобой по деревне – медали сверкают, а девки так и стреляли глазками, так и стреляли. А не забыл, как после войны всей деревней отмечали? О, как гуляли! Да, были времена... Повытаскиваем столы, хозяюшки хлопочут, запасы приносят, на столы расставляют, а потом все садились, и начинался праздник. Да, были времена... – и, вспоминая, старик задумался. – Как забудешь? – прислонившись к двери, неожиданно рассыпалась смешком баба Груня. – Помню, хорошо помню, как девки от тебя шарахались. Ни одна не хотела с тобой гулять. Вот уж привѐз подарочек с войны, сифилитик! Дѐрнув себя за клочкастую бороду, дед Архип гулко хохотнул. – Эть, вот уж приляпали прозвище! – он опять хлопнул по колену. – Да, были времена… Почитай, с финской войны дома не был. Твой-то ничего, а я вернулся, организма не выдержала. Весь покрылся чиряками, весь! По улице вышагиваю, вся грудь в орденах, а от меня, как от прокажѐнного шарахались. Всѐ, сифилис привѐз! А потом не токмо выйти, даже сидеть-то, лежать не мог. Одѐжку натяну, а снять не получается – прилипла. Батя глядел на меня, глядел, потом раскусил, отчего чиряки повыскакивали. Поставил настойку из яичек с мѐдом да молочком. И, когда она выспела, вечерком привѐл меня на конный двор, всю одежонку содрал, раскопал конский навоз, который горел, и повелел туда ложиться. Я в яму улѐгся, он засыпал меня, только лицо из дерьма торчало. Сказал, чтобы до утра лежал и не двигался, а сам пошѐл баню готовить. Вся деревня сбежалась, чтобы на меня поглазеть. И твой Корнейка, друг ситный, пришѐл и посмеивается. А я лежал и чуял, как по телу какие-то букашки и червяки ползали. Щикотно, а шевельнуться-то нельзя! Ох, кое-как дотерпел до утра. Батьку дождался, он разгрѐб навоз и я, как был голышом, так и сиганул по деревне к нашему дому. Утро, все на работу идут, бабки возле домов сидят, а я, жердина двухметровая, нагишом мимо них несусь. Вся деревня в лѐжку лежала! Да были времена… – старик замолчал, потом опять в который раз принялся рассказывать. – Ох, как батя веником парил – страх! Отольѐт меня холодной водой, в чувство приведѐт, опять плеснѐт на каменку и снова за веник берѐтся. В общем, я на карачках оттуда выполз. А батянька холстину обвязал на поясе и заставил стоять голышом на солнце, чтобы раны покрылись коркой. У-у-у, друг ситный, легче было в атаку сходить, чем такие мучения принимать! Едва вечер наступил, он заставил выпить стакан самогонки, привѐл на конный двор и снова меня закопал. А утром в баню. И так три дня гонял. Потом достал эту настойку, и заставил пить. Вонючая, зараза! Недели не прошло, как я стал поправляться. Новые чиряки не вылазили, раны затягивались и я ожил. Вот с той поры ещѐ ни разу к лекарям не обращался. Едва начинаю хворать, делаю настойку из яичек с молочком, как батя научил и еѐ принимаю. Все болезни, как рукой снимает. Вот, о чѐм я говорю, Корней, что тебе тоже надо такую настойку пить. Мѐртвого на ноги поднимет, а тебя и подавно. Я утречком принесу банку. Настоялася. Солью, и начнѐшь принимать. Слово даю, ещѐ побегаешь, друг ситный! – дед Архип привычно шлѐпнул ладонью по колену и поднялся. – Всѐ, пора домой – вечереет. А ты, Грунь, юшку-то приготовь из линьков. От неѐ нутро заработает. На себе проверил. Ну, Корней, до завтрева! Утречком заскочу, праздник отметим. А ты, бабка, не ругайся, – он погрозил скрюченным пальцем и оглянулся. – Забыл спросить… Ваши-то пишут? Ага, понятно… Вот и мои помалкивают. Это хорошо. Значит, нормально живут. А ежели плохо было, уж давно бы примчались. Ну ладно, пойду, – и, наклоняясь, чтобы не удариться лбом, вышел. На улице смерклось, когда баба Груня зашла в горницу. Старик лежал, укрытый лоскутным одеялом. Внутри что-то взбулькивало. Изредка заходился в долгом кашле и начинал елозить рукой по одеялке, словно хотел его скинуть, чтобы вздохнуть глубоко и спокойно. – Корней, спишь? – затормошила его старуха. – Ну-ка, просыпайся. Ушицей покормлю тебя. – А? – открыв глаза, дед Корней встрепенулся. – Ушицу похлебай – сказала, – баба Груня присела на табуретку, зачерпнула и осторожно поднесла ложку. – Кушай. Вкусная юшка, сладкая. Хотела щи сварить с крапивкой, но Архип велел ушицу для тебя сделать. Ты же задремал и не заметил, как он ушѐл. Рыбка полезная для нутра. Размяла еѐ, чтобы легче глоталось. Хлебай, хлебай... Пытаясь приподняться, старик давился ушицей, затяжно кашлял, подолгу жевал беззубыми дѐснами юшку, острый кадык дѐргался, когда он проглатывал и опять открывал рот, словно маленький птенец. Баба Груня привычно зачерпывала, понемногу вливала в рот наваристую уху и что-то шептала, посматривая, как дед кушал. – Вот и слава Богу, наелся, – сказала она, заметив, что старик плотно сжал губы – так показывал, чтобы она убирала ложку. – Вкусная ушица? Я тоже похлебала. Наутро ещѐ осталось. Позавтракаешь. – Вкусно, – булькнул дед Корней. – В нутрях тепло. – Значит, поправишься, – закивала головой баба Груня. – Глянь, сколько выхлебал – ложек десять, не менее. Архипка же обещал, что поставит тебя на ноги. Ежели он сказал, значит так и будет. Настырный! Поднявшись, она поправила подушку, старенькое одеяло, чтобы дед не замѐрз. Прошаркала на кухоньку. Погремела посудой. Взглянула на ходики. Протяжно зевнула и мелко перекрестила рот. Налила немного отвара, и вернулась в горницу. Опять присела на табуретку, посмотрела на ссохшееся лицо старика и чуть приподняла голову. 37

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год – На, глотни, – сказала она и медленно напоила деда Корнея. – Немного поспишь. А утречком Архипка придѐт. Искупаем тебя. Пиджачок с медалями достану, рубаху чистую. Посидим, праздник отметим. Так и быть, налью по рюмочке и сама опрокину с вами. Пошарив по одеялу, старик забеспокоился. – Дай, – зашамкал он и опять задвигал рукой. – Дай пиджак, – повторил дед Корней. – Эть, неугомонный, – заворчала баба Груня и зевнула. – Спи! Завтра вытащу, завтра. О-хо-хо, глазоньки слипаются, – и, прикрывая рот, опять зевнула. – Что-то умаялась. – Дай, – затревожился старик и стал тянуть одеяло. Поджав губы, баба Груша поднялась, задѐрнула занавески на окнах – сразу в горнице потемнело, подошла к кровати и зашуршала, снимая покрывало. – Спи, старый, – услышав, как снова забубнил дед, она заворчала. – Ночь на дворе. Утром достану. Никуда твой пиджак не денется. Опять начнѐте с Архипкой спорить, кому тяжельше на войне пришлось. Спи, сказала… – заскрипели пружины, и наступила тишина. А ночью старик вскинулся, заметался, стараясь сбросить одеяло. – Дай, – забулькал он и закашлялся. – Грунь, Грунька... – а потом затих. Позѐвывая, баба Груня приподнялась, прислушалась к тишине и буркнула: – Почудилось, – укрывшись одеяльцем, она вскоре засопела. Донеслись тяжѐлые шаги, скрипнув, распахнулась дверь, и в избу ввалился дед Архип, с подстриженной ровной бородой, в рубахе, брюки заправлены в сапоги и в пиджаке, сплошь в наградах. – Корней Петрович, Аграфена Васильевна, с праздником вас! – забасил он, держа в руках банку с белесой мутной жидкостью и бутылку. – С Победой, солдат! Ну-ка, поднимайся. Сейчас наши фронтовые выпьем. Что притихли-то? – и, скрипнув половицами, направился в горницу. Дед Корней лежал на кровати, руки сложены на груди, а поверх них пиджак, на котором были потемневшие от времени медали. А рядом сидела баба Груня и неслышно плакала, вытирая слѐзы платком. – Корней, почему не дождался меня? – грохнулась банка на щелястый пол, дед Архип резко дѐрнул себя за бороду и присел на скрипучую табуретку. – Я же обещал тебе, что... А сегодня же такой праздник. Наш праздник, солдат. Эх, друг ситный! – и медленно поставил бутылку на стол. Галина СТЕЦЕНКО г. Москва Родилась в Донецкой области. Живѐт в Москве. Пишет стихи, прозу, произведения для детей. Автор 5 книг и многочисленных публикаций в журналах и альманахах. Лауреат конкурса Национальной премии «Золотое перо Руси» (2013, 2015), «Русский stil» (2015, 2016, Германия), «Славянские традиции» (2010, 2013, Крым), «Славянская лира» (2015, Беларусь), «Большой финал» (2013, 2014), «Редкая птица» (2015, Украина), «Вслед за путеводной звездой» (2014), победитель интернет-конкурса Грушинского фестиваля (2014) и др. Член Союза писателей России, Международного творческого объединения детских авторов. Выстрел Рассказ Как празднично цветут вишни! Кажется, множество маленьких мотыльков с нежными белыми крылышками облепили ветки, даже листьев не видно. Вишнѐвые деревья всюду – в садах, палисадниках, вдоль тротуаров. Одноэтажные кирпичные дома прячутся за белыми кронами, и только потемневшие шиферные крыши выдают их. От нежного цвета солнце ярче, а день – светлее. Вера Николаевна, опираясь на клюшку, подошла к калитке, открыла еѐ и заглянула в белый вишнѐвый тоннель. По нему со стороны автобусной остановки медленно приближалась соседка Лидия Петровна. – Здравствуй, Вера! – Лидия Петровна опустила на землю сумки с продуктами. Поохивая, разогнула спину и потѐрла рукой поясницу. – Устала – спасу нет. Что ни говори – восьмой десяток... – Достала из кармана синей кофты носовой платок и промокнула потное лицо. – День добрый, Лидочка! Похоже, полрынка скупила. Наверное, всю пенсию потратила. – Да, – вздохнула Лидия Петровна. – Всѐ дорого, но ради такого случая... Гость у меня. Внук Денис приехал... Отсыпается от городской суеты... – Дениска? Радость-то какая!.. – улыбнулась Вера Николаевна. – Давно он здесь не появлялся. Я теперь его и не узнаю... Наверно, подрос, настоящим мужчиной стал... Зайду посмотреть... – Вера Николаевна перевела взгляд на сумки соседки, – Нам ли такие тяжести на своѐм горбу таскать? Место хоть уступили? А то я вчера влезла в автобус – мест свободных нет. Держусь одной рукой за клюшку, другой – за поручень, чуть не падаю. А передо мной сидит парень, бритоголовый. Плечи – шире сиденья! Ему один пожилой мужчина говорит: «Уступи место бабушке!», а тот – в окно смотрит. Мужчина – давай его воспитывать, как нас когда-то учили. Тут парень вскочил с места да как заорѐт на весь автобус: «Ты чѐ добиваешься, чтоб я вены себе порезал?» Боже ты мой!.. Мне садиться расхотелось. Сошла на первой остановке и другим автобусом доехала. – Спасибо, уступили... – усталым голосом ответила Лидия Петровна. – Завтра пойдѐшь к памятнику Победы? – перевела разговор Вера Николаевна. 38

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год – Пойду, если здоровье не подкачает. Я всегда ходила. Сейчас на митинге не так многолюдно, как бывало раньше. Да и ветеранов совсем мало осталось. – И мы с Алексеем любили этот праздник. Алексей мой надевал в этот день все награды. Идѐм по улице – все головы поворачивают. А уж я какая гордая рядом с ним!.. Двадцать лет прошло, как Алѐши нет. Я теперь не на праздничный митинг хожу, а на кладбище мужа проведать... – немного помолчав, Вера Николаевна предложила, – Дениска, наверное, на танцы вечером побежит? А ты, Лидочка, приходи сегодня вечерком ко мне. Посидим, поговорим, чайку попьѐм... Лидия Петровна кивнула, взяла с земли сумки и скрылась за своей калиткой. День Победы для Веры Николаевны был особым праздником. С него она исчисляла начало своей жизни, а то, что было до него – военное детство – не хотела вспоминать, а забыть не могла. Только погрузится в воспоминания – слѐзы на глазах. До сих пор ей не верится, как они, мама и три сестры, смогли пережить голод и бомбѐжки. Зато еѐ глаза вспыхивают радостью, если она вспоминает долгожданный День Победы. Вера Николаевна на всю жизнь запомнила счастливые лица соседей, когда она, девчонка-подросток с русыми косичками, неслась по пыльной улице и, забегая в каждый двор, кричала: «Победа! Победа!»... Еѐ семья, не веря похоронке, всѐ ещѐ ждала отца... Когда солдаты вернулись с войны, и началась мирная жизнь, Вера познакомилась со своим будущим мужем Алексеем. В душе она чувствовала: есть и еѐ доля в том, что он вернулся домой, потому что она, еѐ мама и сестры ежедневно перед иконой Казанской Божьей Матери молились за Победу, за возвращение солдат, и в том числе за Алексея, которого тогда ещѐ не знала. И Алексей, хоть и был дважды ранен, вернулся! Закатное солнце опустилось за сады, унося полоску света со стола. Вера Николаевна включила лампу. Достала толстый фотоальбом. Вот Алексей в форме сразу после войны – высокий и подтянутый. А вот его портрет: густые чѐрные брови, сросшиеся на переносице, лихой вихор... и синие смеющиеся глаза. Хоть фото черно-белое, но Вера Николаевна видит их цвет... Тут еѐ взгляд остановился на фотографии с оторванным уголком, на ней – она с мужем у цветущего куста боярышника, сидят на траве, она в своѐм любимом белом платье в чѐрный горох, в белых носках и босоножках. Светлые волосы, собранные сзади, открывают лоб. Голова на плече мужа... И Вера Николаевна погрузилась в воспоминания: как они с Алексеем на весеннем лугу майских жуков ловили... как дом строили, и соседи им помогали... – Вера, ты дома? – она услышала голос соседки, быстро закрыла альбом и вышла навстречу, – я раз постучала, другой – никто не отвечает. Лидия Петровна стояла в дверях и держала тарелку с блинами. – Проходи, Лидочка. Я и не слышала, как ты стучала: фотографии смотрела... Жалко, что Алѐша так рано ушѐл. Иногда забудусь, разговариваю с ним, и, вроде, на душе легче, – Вера Николаевна достала из шкафа плетѐную вазочку с пряниками, из холодильника – банку с яблочным повидлом. – Я вот блинов напекла, с творогом, – Лидия Петровна придвинула ей тарелку, присев на табурет. – Да, без Алексея плохо. Он и мне, бывало, помогал по-соседски. Что говорить, подорвал здоровье своѐ: всѐ по окопам... да ранение ещѐ... Вера Николаевна, ставя на стол чашки, продолжила разговор: – Да... Уважали его... Когда открывали Памятник возле завода, ему доверили ленточку перерезать... И в школу каждый год приглашали! О жизни на фронте рассказать, о боевых товарищах, о себе... На фронт добровольцем ушѐл. В семнадцать лет. Прибавил себе год в военкомате... Пол-Европы в пехоте прошагал. И до Берлина дошѐл!.. Любил повторять: «Наша возьмѐт!»... А когда совсем слѐг, каждый год в День Победы ждал пионеров. Знал: придут они, в белых рубашках и красных галстуках, с цветами, с горнами и барабанами. «Бом-бом-бом-бом!» – слышалось во дворе, когда к дому подходили. А у меня сердце выпрыгивало!.. Посажу ребят за стол, пирогами с вишней угощаю, смотрю: они хоть и стесняются, а с удовольствием кушают, хвалят... – А мы отца с войны ждали. Я всѐ представляла, что однажды он подойдѐт незаметно сзади и закроет ладонями мне глаза... Не дождались... Он в танке заживо сгорел... В письме своѐм последнем, из Белоруссии, как чувствовал, написал: «Эх, жить чертовски хочется!.. Не плачь, утри слѐзы. Жалей, люби детей. Целую вас в последний раз»... Хорошо, фотографии сохранились. Внук Денис на него похож: такой же рослый и плечистый! Помолчав, Лидия Петровна тихонько запела: «...Лежат в земле сырой Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой...» Вере Николаевне тоже вспомнилась эта песня. Пластинку с ней в исполнении Марка Бернеса она хранила в шкафу. Она бы поставила еѐ сейчас, но сломанный проигрыватель давно выбросили. Вера Николаевна потянулась за блином: – Для внука старалась? – Перевела разговор, – Дениска приехал: так он уже все экзамены сдал? – Да нет, – Лидия Петровна опустила голову, словно провинившийся ребѐнок, – бросил он институт. Родители столько денег в его учѐбу вбухали... Теперь ему повестку за повесткой из военкомата шлют. Вот он у меня от армии и прячется... – Ой, да как же так?! – Вера Николаевна заслонила ладонью рот и пристально посмотрела на подругу. – Ты, Вер, молчи... – голос Лидии Петровны стал тише. – За тысячу километров не найдут! Не отдам единственного внука! Сама знаешь, сколько ребятишек погибло в Афганистане и Чечне. Тебе, Вера, не понять, у тебя нет внуков... – Да, мне не понять ... – с болью в сердце отозвалась Вера Николаевна. Сколько она ни просила Бога, не дал он ей деток. А теперь, когда ушѐл в мир иной еѐ муж Алексей, испытала на себе, каково – быть одной... 39

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Дальше разговор не клеился. Чай допивали молча. Разошлись, думая каждая о своѐм... ...Вера Николаевна среди ночи проснулась. От выстрелов. Нехорошо стало на душе: где-то недалеко палят: «А, может, это салют в честь Победы? Что-то рановато... Завтра салют будет. Тренируются, может...» И снова задремала. Утром поднялась рано, про себя сказала: «Вот и ещѐ один день начался. Дай, Господи, здоровья мне и всем добрым людям!». Вскоре дом наполнился запахом выпечки. Вера Николаевна разделила пирожки: в глубокую тарелку сложила и накрыла салфеткой – соседей угостить, в сумку – на кладбище взять. Оделась по-праздничному: светлая вязаная кофта поверх тѐмно-зелѐного платья. Седую голову прикрыла белым капроновым шарфом, завязала его свободно под подбородком. Медленно ступая, понесла тарелку с пирожками по вишнѐвому тоннелю, соединявшему дворы. – Возьми, Лида, сама покушай и внука угости. Да Алексея моего помяни. А я сейчас пойду его проведаю, – подала соседке тарелку с румяными пирожками. Городское кладбище располагалось неподалѐку. Как до конца улицы дойдѐшь, повернѐшь направо, пройдѐшь мимо церкви, разрушенной ещѐ до войны, но так и не восстановленной, окажешься у его ворот. Помогая себе клюшкой, брела Вера Николаевна по пыльной грунтовой дороге. У ворот кладбища продавали яркие искусственные цветы. Она такие цветы никогда не покупала. Для себя она решила: «Пока силы есть и ноги носят – на могиле Алексея живые цветы будут. Посажу!». Рядом с продавцами цветов сидели две нищенки – просили подаяния. Вера Николаевна положила им по пирожку. На кладбище у многих могил копошились люди. Ограды и памятники блестели свежей чѐрной и серой краской, изредка голубой, – их обновили перед Пасхой. Вера Николаевна шла по знакомой дорожке к голубому памятнику с красной звездой наверху. Вот и добралась. Остановилась перед памятником: – Здравствуй, Алѐша мой родной... Не могу быстро ходить... Но ты знал, что я в этот день обязательно к тебе приду... Наклонилась, пощипала траву на холмике среди красных тюльпанов. Села на скамейку. Смотрит на овальную фотографию – улыбается с неѐ Алексей. «Что это на ней?» – Вера Николаевна достала носовой платок. Протѐрла портрет – не оттирается. Провела по эмали пальцем и нащупала пробоину. Губы еѐ задрожали: – Не поняла сослепу... А это же... это след от пули... выстрел!.. Войну прошѐл и живым вернулся... Чья же пуля его достала?.. Не уберегла я его... Долго сидела Вера Николаевна на скамейке у могилы мужа, плакала и причитала. Огляделась – у других могил тоже женщины плачут. Поговорила с ними: такая же беда... Когда с кладбища возвращалась, остановилась у разрушенной церкви. Поднялась на невысокое крыльцо, заросшее сочным чистотелом: «Кто? Кто это сделал? У кого рука поднялась?» – обращалась она к Всевышнему. За горькими раздумьями не заметила, как спряталось солнце. Сумрачное небо опустилось ниже. По его тѐмно-серой глади плыли друг за другом холодные облака. Теперь сады виделись ей мѐртвыми заснеженными холмами. Показалось: она замерзает среди них под ледяным небом. Не заходя домой, побрела к Лидии Петровне: захотелось поделиться горем с подругой. Та усадила еѐ на диван. Выключила телевизор. Внимательно, не перебивая, выслушала. – Кто же это стрелял?.. И я слышала выстрелы... ой... неужели это... – голос еѐ осѐкся, – неужто это внук мой, Денис?.. Вчера на пистолет наткнулась, когда в его комнате убирала... И пришѐл под утро... Потемнев лицом, Лидия Петровна крикнула: – Денис, ну-ка, иди сюда! Из спальни появился широкоплечий парень в чѐрной майке с крестом, похожим на свастику. – Где-то я видела этого парня... – попыталась вспомнить Вера Николаевна, – и этот страшный крест на майке... – Денис, это ты на кладбище стрелял? Или дружки твои? – строго спросила Лидия Петровна, – чувствую, что – ты! Завтра же отцу позвоню! Пусть забирают тебя! – Ты чѐ добиваешься, чтоб я вены себе порезал? – загремел в ушах Веры Николаевны раздражѐнный голос парня, мгновенно скрывшегося за дверью. Грудь Веры Николаевны сдавило так, что дышать нечем. Захотелось поскорее на свежий воздух. Встала с дивана и – к выходу. – Ну и что с ним делать?! А ничего не сделаешь... Времена такие... – попыталась оправдаться Лидия Петровна, провожая соседку до калитки, – спросила у него: «Откуда пистолет?», а он гаркнул: «Молчи!»... А фотографию заменить можно... Ты, Вера, прости его, дурака... Внук ведь... – Да, времена... – вздохнула Вера Николаевна. У калитки обняла подругу: – Лида, у тебя такое горе... 40

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Фѐдор ОШЕВНЕВ г. Ростов-на-Дону Ошевнев Фѐдор Михайлович. Член Союза журналистов России и Союза российских писателей. Родился в 1955 году в городе Усмани Липецкой области. Окончил химический факультет Воронежского технологического института в 1978 г. и факультет прозы Литературного института им. А.М. Горького в 1990 г. Четверть века отдал госслужбе в армии и милиции, которую проходил в Ставрополе и Ростове-на-Дону. Участник боевых действий на Кавказе. Ныне – майор внутренней службы в отставке. Первая публикация – рассказ «Телеграмма» в молодѐжной газете Ростовской области «Комсомолец» в 1979 году. В центральной печати дебютировал повестью «Да минует вас чаша сия» на тему афганской войны в журнале «Литературная учѐба» в 1989 г.. Автор 10 книг и 200 публикаций в отечественной и зарубежной периодике. Печатался в ряде изданий Москвы и Санкт-Петербурга, в различных региональных журналах. Также в Германии, Чехии, Бельгии, Финляндии, США, Канаде, Австралии, Израиле, Беларуси, Казахстане, Узбекистане, Азербайджане, Армении, Донецкой Народной Республике и в многочисленных интернет-ресурсах. Причислен к направлению «жестокого» реализма. Участник всесоюзных литературных семинаров: Москва, 1989; Пицунда, 1990. Награждѐн медалями: «За ратную доблесть» – за создание повести «Да минует вас чаша сия», «За отличие в воинской службе» I степени – по итогам командировки в Республику Ингушетия, «За отличие в охране общественного порядка» – по итогам командировки в Чеченскую Республику, «70 лет Великой Победы» и другими. Почѐтная грамота русскоязычного журнала «Новый свет» (Канада, Торонто) – «За творческое упорство и множественные публикации в литературной периодике». Билет на тот свет Рассказ Вернуть бы тех, кого забрали небеса, Хоть на минутку – лишь увидеть лица. Эпитафия Уж который год в полночной мгле Плачет память светлыми стихами Оттого, что продан дом в селе… Вера Грибникова У отставного армейского майора Василия Михайловича Ейбогина встречные-поперечные ещѐ с курсантской скамьи стабильно допытывались: откуда у него столь редкая и, верней всего, исконно русская фамилия? – Предки мои по отцу жили в стародавнем селе Девица Усманского уезда Воронежской губернии, – привычно пояснял тот. – Заправляла там всем одна патриархальная помещичья династия. Вот кто-то из их рода и получил прозвище Ейбога. Может, по набожности: церковь часто посещал, посты и прочие обряды свято соблюдал. Или – тоже версия – клясться таким присловьем привык: «ей-богу!» Однако если без домыслов, то ясно лишь, что фамилия сложилась именно из прозвища. Типичный вообще-то для Руси вариант. Последний же девицкий барин ещѐ до всеобщей отмены крепостного права крестьянам своим волю дал. Многие и унаследовали фамилию благодетеля: раньше-то и вовсе никакой не имели. И мой прапрадед в их числе. – А вдруг ты и есть потомок того самого помещика? – предполагалось порой. – Исключено, – сразу открещивался от классового врага (пусть и с прогрессивными взглядами) Василий Михайлович. – Прапрадед и прадед, те крестьянствовали, землю пахали. А вот дед и на шахтах вкалывал, и молотобойцем в колхозной кузне горб ломал. Батя про него рассказывал, что при не больно-то атлетическом сложении и среднем росте силищей он обладал редкостной: коль пожмѐт что есть мочи руку, так иной и обмочится... С недавних пор отставник стал владельцем персонального компьютера среднего класса, лазерного принтера с чѐрно-белой печатью, планшетного сканера и качественной веб-камеры для скайпа. «Удовольствие» вкруговую обошлось в полста тысяч рублей с учѐтом подключения скоростного Интернета. Для почину Ейбогин на «одноклассниках» разыскал нескольких друзей по школе и училищу. Затем подсел на биографии всяких знаменитостей. Потом на время анекдоты приохотился десятками проглатывать. Немало старых фильмов пересмотрел, частенько удивляясь прямолинейности и наивности столь любимых в детстве кинокартин. Хиты своей молодости прослушивал. Словом, по-всякому пенсионный досуг убивал. И вот однажды, неясно по какому наитию, набрал в поисковике свои фамилию-имя-отчество. На высветившемся ровно стостраничном списке ссылок обнаружилось великое множество всяческих Василиев Михайловичей. Среди них отыскался лишь один-единственный однофамилец отставного майора, зато – его полный тезка. Рождѐнный в тысяча девятьсот третьем году. И именно в деревне Девица. Тот самый неимоверно сильный дед по отцу, в честь которого родители будущего офицера как раз и назвали своего младшенького. Молотобоец, мобилизованный на народную войну в августе и без вести пропавший в конце сентября сорок первого, предположительно где-то за Смоленском. Но и похоронка на него не приходила. ...Страна отпраздновала Победу. О деде по-прежнему ни слуху ни духу. Тщетно прождав хозяина до середины сорок шестого, Евдокия Степановна – супруга канувшего в неизвестность и тогда ещѐ весьма интересная бабонька в возрасте «без года ягодки опять» – сама поехала в Воронежский облвоенкомат. Там неграмотной крестьянке, до того далее райцентра нигде не бывавшей, помогли составить нужный запрос в архив Министерства обороны. Хотя совсем не обнадѐжили: в начале войны попавшие в окружение бесследно исчезали чуть ли не целыми подразделениями. С тем и отправилась вдова не вдова восвояси: ждать. Минул ещѐ год. Облвоенкомат молчал. Женщина наведалась туда вторично. На сей раз встретили еѐ с недовольством. – Ну и чего опять явились-то? – выговаривал посетительнице уже знакомый ей майор со следами 41

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год ожогов на руках и лице (возможно, горел в танке?). – Сказано было ведь: если какие следы мужа отыщутся, так обязательно известим. А пока новых сведений нет. В конце концов, он вовсе не один такой... Да чтоб судьбу каждого воевавшего отследить, наверное, ещѐ полвека потребуется! Радуйтесь лучше, что худого не выяснилось. К примеру, мог и в концлагере полицаем стать... Да я вовсе не огаживаю, а встречалось такое уже... От без вести пропавшего мужа и отца (его единственному сыну, в свою очередь, тоже довелось понюхать пороху на заключительном этапе Великой Отечественной, да ещѐ и в воздушно-десантных войсках) остались три солдатских письма. Окопные «треугольники» с полувыцветшими штампами военной цензуры – изобретение сметливых воинов при дефиците конвертов. Такие весточки сразу, без чтения, извещали, что их авторы живы: похоронки-то приходили в стандартных квадратных. Василий Михайлович прекрасно помнил, как за день до отъезда на экзамены в военный вуз отец, Михаил Васильевич, обратился к нему: – А ну-ка, сын, удели немного внимания... И со дна подарочной коробки из переплѐтного картона, снаружи обклеенной декоративной оберткой, а изнутри выложенной атласом, – тут он хранил боевые награды – бережно достал плотный коричневый конверт из крафт-бумаги. – Вот, посмотри... Здесь главная о твоем деде память... Ейбогин-младший давно знал о существовании фронтовых писем. Однако до того момента в руках их не держал и почему-то полагал, что таковых лишь два. А отец, похоже, мудро ждал, пока сын повзрослеет и сможет по достоинству оценить семейную святыню. Письмо первое «пущаю писмо 27 августа писмо от вашего мужа и отца вапервых я собщаю я жив и здоров и передаю сердечный привет супруге евдокии степанне и любимому сынку михаилу и целую я вас несчѐтно раз и желаю всего хорошого на белом свети я воронеже всех видал воронеже нас расфомировали и обмундировали и мы выхали направленье смоленск нас гонют на фрага ну дуняша особенно не расстрайся и ты миша миша узнай снас налог освободят одну третью часть вот и всѐ я только один из девицы с усманским одним миша зайди жене человека скоким я нахожусь дом № 11 квар 7 кирпичов иван ефимыч етот дом пройди по улице ленина рядом ...» (Последнее слово неразборчиво, что-то вроде «синкавед».) Стыдно сказать, но тогда, по прочтении текстов, накорябанных химическим карандашом на листочках в линейку трудноразборчивым почерком да ещѐ вовсе без знаков препинания и с массой прочих ошибок, у будущего курсанта мало что в памяти отложилось. Ну, извещает дед, что жив, приветы родным передает, к кому-то и зачем-то сходить просит... Ни тебе про героические бои и кучу лично уничтоженных фрицев, ни про ночные вылазки за «языками», ни про медали. В общем, волнения, душевного трепета у юноши экскурс в прошлое тогда не вызвал. В следующий раз дедовы письма Ейбогин перечитывал уже спустя двадцать с лишним лет. В середине тысяча девятьсот девяносто девятого, на семьдесят пятом году, скончался Михаил Васильевич. Утром после похорон заплаканная вдова принесла в зал знакомую желтую коробку с откидной, на ленте, крышкой. Дрожащими руками протянула сыну, тогда уже майору, прилетевшему проводить родителя в последний путь. – Вот, возьми. У тебя они целее будут. А мне, видать, тоже недолго осталось... – И, всхлипывая, засеменила в спальню. Василий Михайлович с тяжѐлым сердцем открыл коробку. Фронтовые ордена Славы третьей степени и Красной Звезды, медали «За взятие Вены» (отец рассказывал, что для овладения столицей Австрии в тыл еѐ целую воздушно-десантную дивизию забрасывали) и «За победу над Германией...» Ага, вот и ещѐ орден – Отечественной войны: этот вручался в год сорокалетия Победы. Нагрудные знаки «Гвардия» и «Парашютист» – с подвешенным на маленьких цепочках медным кружком с накладным числом «55» (количество парашютных прыжков). Медаль «Ветеран труда» ... И ещѐ одна, две... пять... девять различных юбилейных медалей послевоенных лет. Пачка удостоверений к многочисленным наградам и даже к значку ГТО первой ступени. Наручные часы «Воину-победителю», вручѐнные в девяносто пятом участнику войны от имени администрации области. «Человек уходит – награды остаются. Тоже ведь элемент памяти. И немаловажный... – подумал тогда Ейбогин, с трудом сдержав слезу. – С-сука!» Это Василий Михайлович вспомнил дальнюю родственницу по линии жены. Отец еѐ скончался пятью годами раньше, и наследница, даже не дождавшись сороковин по родителю, уже оптом сторговала весь его «иконостас». А у отставного командира лѐтного полка, на заре карьеры с боями прошедшего всю войну, одних орденов было восемь, не говоря уж о медалях. Да ещѐ и достаточно редкий нагрудный знак «Заслуженный военный летчик СССР». Позднее женщина яростно ругалась: мол, поспешила, продешевила, лопухнулась... На дне коробки лежал конверт из крафт-бумаги. «Тот самый? Ну конечно. Вот и фронтовые письма. А это что? Паспорт? Такого никогда не видывал... Неужели дедовский? Но откуда? Своеобразный, однако, привет с того света...» Ейбогин удивленно оглядывал книжечку серо-зеленого цвета. Размер еѐ в точности соответствовал действующему «документу № 1». Но вот оформление... (Впоследствии Василий Михайлович уточнил, что это – типовой образец 1932 года.) На шероховатой крышке, вверху и слева, чѐрным оттиснут герб СССР – величиной со сталелатунный десятирублѐвик. Справа же, ближе к низу, в шесть рядов красовалось слово «паспорт». Оттиражированное на русском (по-украински имя существительное пишется идентично), а также на белорусском, грузинском, армянском, азербайджанском – это ротный у своих солдат-нацменов потом выяснил – и ещѐ, тут уже потребовалась помощь бюро переводов, – на фарси. 42

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год На первой страничке книжечки герб тоже имелся. А по всему полю каждого листа – ромбовидные водяные знаки темного тона и по центру слово «паспорт», крупно отпечатанное снизу вверх стилизованным под старину шрифтом. «Та-ак, – вчитывался Ейбогин в первые графы документа. – Действителен до 9 сентября 1943-го. ФИО, время и место рождения. Национальность: русский. От кого же я слыхал, что нацграфа эта пришла на смену дореволюционной «вероисповедание»? Социальное положение: рабочий. Неясно: почему не колхозник? Постоянное местожительство: Воронеж. Хм. Но отчего не Девица? Отношение к военной службе: в-обязан. Собственноручная подпись владельца...» (Позднее Ейбогин узнал, что в паспортные книжки Российской империи неграмотным было принято вписывать рост, цвет волос и глаз, а также особые приметы. Подпись же главным идентификационным признаком человека стала лишь в двадцатом веке.) Дедовский автограф над двухбуквенной серией «ЦП» и шестизначным номером паспорта оказался разборчив и прост: без единого вензеля. Как бы и вовсе обычное слово выведено. Внук тоже потрудился на листочке родную фамилию сотворить. Сравнил с подписью предка. Разительно схожи! Вплоть до того, что у обоих сличаемых почерков отросток буквы «б» оказался развит и как бы ложился навесом над последующими. Такое характерно для людей-практиков, приученных заземлять свои устремления. Своеобразное доказательство справедливости топорной поговорки: «Гены пальцем не выковыряешь»... Ейбогин перевернул лист. На всю площадь страницы восьмая графа: «Лица, внесѐнные в паспорт владельца». Чисто. Страница три. Кем паспорт выдан: 4-е отделение РК (рабоче-крестьянской) милиции Воронежа. На основании каких документов: паспорта (серия, номер) от 1.9.34, 2-е отделение милиции г. Шахты, и свидетельства о рождении от 12.9.1903. Подписи должностных лиц, фиолетовая печать, дата выдачи: 9.9.1938. Причину досрочной замены документа подсказал Интернет: с конца 1937-го, для облегчения идентификации человека, в паспорте узаконили вклейку внутреннего фото три на четыре «сэмэ». (Второй его экземпляр хранился в НКВД.) Располагалось оно у сгиба документа. Дед на снимке запечатлѐн был в белой рубашке и весьма моложав для тридцати пяти. Чуб аккуратно зачѐсан набок, вытянутое лицо с длинным подбородком – признак врожденной физической силы; тонкие губы, указывающие на жѐсткость натуры; слегка курносый нос с круглыми ноздрями – обычно его владельца отличает простота характера. И небольшие глаза: такие люди чаще уравновешенны и упрямы. «Почему мне знакомо это фото? – терзался мыслями Василий Михайлович. – Да бог ты мой! Как можно было это забыть? Отец же разъяснял...» В доме бабушки-вдовы над металлической койкой красовался портрет супружеской пары: покрытая чѐрной парадной шалью Евдокия Степановна при крупных бусах и еѐ муж в белой рубашке и чѐрном пиджаке. Портрет являл собой фотомонтаж, для которого и использовали – видимо, безвариантно – паспортный снимок. Ретушѐр «одел» деда в пиджак без прорисовки лацканов, замаскировав нашлѐпнутую на плечо печать да ещѐ и наложив сверху плечо бабушки. Когда сама она скончалась в возрасте уже под девяносто, отец намеревался образы родителей перевесить в зал своей квартиры. Но мать тому решительно воспротивилась и куда-то портрет упрятала. Так что в последний раз искусственно соединенную на стене чету Ейбогин наблюдал лет двенадцать назад, наведавшись во время очередного отпуска к старушке, косноязычившей после инсульта... Василий Михайлович листал паспорт дальше. Особые отметки: указания мест работы. Штампы «принят» и «уволен» охватывали период с апреля 1937-го по декабрь 1939-го. «Кирпичный завод № 1», «Усманский кожевенный завод “Энергия”», вновь «Кирпичный завод № 1». Ну да, Ейбогин когда-то слышал, что трудовые книжки в СССР появились только незадолго до войны. Но где записи о шахтном периоде? А вот и прописка. Тоже неясно, почему это в общежитии СХИ (Сельскохозяйственного института) города Воронежа... Может, отец бы все эти нестыковки как-то и объяснил, да нынче поди-ка, у могилки-то, спроси... Из документа вдруг выпала трѐхрублевка образца 1938 года. Основной цвет купюры – зелѐный, сопутствующий – белый, но серия и номер еѐ на лицевой стороне впечатаны красным. Здесь же – портрет бравого, с сурово-бдительным лицом солдата с винтовкой, в каске, с вещмешком на спине, противогазом через плечо и всякими подсумками на поясном ремне. «Именно такую форму и носил дед, – невольно подумалось Ейбогину. – Увы, недолго. Это он что, подобным манером ещѐ один привет мне решил передать?» Никаких водяных знаков на трѐшнице он на просвет не увидел. В плотном конверте ещѐ обнаружились три справки. От объединений «Шахтантрацит» и «Севкавуголь», а также треста «Снежнянантрацит». Ими удостоверялось, что товарищ Ейбогин В.М. в разное время (с сентября 1934-го по ноябрь 1936-го) «состоял на работах» на той или иной шахте «в качестве уборщика породы». Чернорабочий горнорабочий. Ну да, а кем бы он ещѐ мог там горбатиться? Теперь стало понятным, почему паспорт умалчивал о шахтерской стезе: ведь выдавался он уже после еѐ завершения. И с «социальным положением» прояснилось: раз на тот момент дед трудился на кирпичном заводе, его рабочим и записали. Ну а «постоянное место жительства» в студенческом общежитии... Может, у завода с вузом на сей счѐт какая-то договоренность имелась? В памяти вдруг и детально всплыл давний рассказ отца, услышанный Ейбогиным после чтения дедовских фронтовых писем. – Через год после великого «голодомора» тридцать второго – тридцать третьего умерла моя бабушка по матери, – делился тогда воспоминаниями Михаил Васильевич. – А дед твой оставил кузню, где чертоломил за трудодни едва не десять лет, а перебивались с хлеба на квас. И года два вкалывал в забоях: под Ростовом и в Донбассе. Подзаработал: родился я в деревянной хатенке, а в конце тридцатых мы кирпичную 43

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год пристройку к ней с торцевой стороны сеней приложили. Старое же жильѐ холодной клетью сделали, ну а по теплу я в нѐм обитался. Друзья шутили: буржуй, дескать, отдельный кабинет заимел. А председатель колхоза, не успели мы стены каменного крыла и на метр над фундаментом вывести, уже на бричке прикатил и давай на батю орать. Летун, мол, рвач! За длинным рублѐм гоняешься, нет бы об умножении колхозного добра порадеть! Хоромину на какие шиши возводишь?! Обещал даже стукнуть «куда следует» о нетрудовых доходах. Какая там, на хрен, хоромина! Сам бабушкину избу знаешь: потолок низкий, оконца узкие, русская печь больше четверти еѐ занимает. Ну, батя тогда не пострашился хвост лаятелю укоротить. Остерѐг, что тогда о его шкурных разживах «энкавэдэ» оповестит. Да присоветовал самогон четвертями не лакать, иначе колхоз на корню пропить недолго. Это вместо умножения-то. Горе-руковод изругался и убрался... После трудов на шахтах отец стал работу поближе к семье подыскивать: в том же Воронеже или в Усмани. Однако перед сороковым годом возвратился в Девицу и в кузню, на старое место, встал. Там войну и встретил. Мобилизовали его в конце августа. Два письма фронтовых от него пришли быстро. Письмо второе «пущено писмо 1 сентября писмо от вашего мужа и отца василь мих. писмо много уважаемой супруге евдокии и сынку михаилу и шлю я вам свой горячий пламенный привет дуняша и миша я вностоящее время жив и здоров и собщаю что я ехал нафронт по твоей дорожке и что мы сейчас получили оружие и находимся от фронта 25 километров и мы подходим к фронту дуняша и миша все я физические роботы переносил но сейчас я насвои плечи положил тягости что я вынест немогу миша сходи в сельсовет или в рай исполком чтоб с нас част налога скостили бычка зареште себе (дальше два слова зачеркнуты) миша около инкавыде живѐт паринь он сомной вмести и сходи к нему где находитца я напишу ево адрес дом № 11 к № 7 кирпичов иван ефимович миша сходи это там где живѐт жена ево адрес мой неизвестный до свидания целую я вас заочно несчѐтно раз до свидания» Вот и ещѐ одна непонятность разъяснилась. Со словом «синкавед», завершающим первое письмо. При желании его там можно было прочесть и как «синкаведе» – последняя буква на предпоследнюю наползала, но хвостик «е» из «д» всѐ же выглядывал. А во втором послании указывалось, что всѐ тот же «Кирпичов» живѐт «около инкавыде». Изначально всѐ запутывал слитый с искажѐнной аббревиатурой предлог «с». И читать следовало: «энкавэдэ»! А в отношении по-крестьянски сметливо зашифрованной фразы «я ехал на фронт по твоей дорожке» родным всѐ было понятно сразу. В середине июля 1941-го отца, только что окончившего девять классов, в числе многих других допризывников мобилизовали на рытьѐ окопов и противотанковых рвов и вывезли под Смоленск. С неделю работа кое-как, но шла. Причѐм спать приходилось прямо на «рабочих местах», на голой земле, а «купались» лишь раз: под проливным дождем. Кормили плохо, потом с едой вообще начались перебои, и народ помалу, а потом всѐ больше стал разбегаться. В конце концов дали дѐру и отец с каким-то парнем из Усмани. Дней пять до райцентра на перекладных добирались. Спасибо, кусманом сала и полковригой по случаю разжиться довелось, а то хоть с голоду подыхай. К слову: за побег этот к отцу потом никто претензий не предъявлял. Впрочем, кого именно дед повидал на мобилизационном пункте в Воронеже, так и осталось неразгаданным. Надо полагать, каких-то родственников... Открывшаяся же после набора триады «Ейбогин Василий Михайлович» ссылка с именем сгинувшего в огне жестокой войны содержала следующий текст: «Апрель 1942 потери 926 916 сп 250 сд» Ниже, продолжением ещѐ на две строки, шли фамилия, имя, отчество деда и далее: «кр; стр; 926 916 сп; 250 сд; Липецкая (Воронежская); Усманский; Девицкий; д. Девица; 1903; 03.04.42; плен (бв _.09.41); донесение ГУП; шталаг...» Ну, большую-то часть записи Ейбогин расшифровал сразу. Красноармеец, стрелок, номера стрелковых полков и дивизии, где воевавший проходил службу. Область (двойная, поскольку Липецкая была образована лишь в середине пятидесятых слиянием смежных районов четырех других областей, в их числе и Воронежской) и район, откуда он призывался. «Девицкий», вероятно, относилось к сельсовету. Затем – место и год рождения деда. Но третье апреля сорок второго? Неужели это и есть ранее не известная родным дата его гибели? А «плен (бв_.09.41)»? Он без вести пропал в сентябре сорок первого и тогда же, получается, угодил в немецкое окружение? Однако вовсе неясно, что такое «ГУП» и «шталаг». Впрочем, высветилась-то пока лишь ссылка, пусть и подробная. Василий Михайлович перешѐл по ней на нужную страницу. Открылась «Книга памяти 926-го стрелкового полка». Таблица погибшего за войну личного состава подразделения: по годам и месяцам. В апреле сорок второго – тридцать четыре бойца. Сравнительно немного: в марте полегло аж восемьсот тридцать семь штыков, а в мае – сто семьдесят четыре. Ниже, приложением, в алфавитном порядке – краткие индивидуальные записи об этих тридцати четырѐх скончавшихся. Относящиеся к деду строки во многом дублировали пространную ссылку. Лишь после слова «шталаг» ещѐ раз добавлялось: «Усманский». А вот и разъяснения, как и что здесь следует читать. Интуиция не подвела, и число «03.04.42» на деле оказалось датой смерти павшего. «Плен (бв_.09.41)» – еѐ причина. «Шталаг» же – место захоронения, а вторичное «Усманский» указывало на военкомат призыва. «Шталаг, шталаг... – И Ейбогин торопливо-возбужденно набрал слово в поисковике. – «Сокращѐнное название концентрационных лагерей вермахта...» Значит, скорее всего, могилы деда как таковой не существует. Теперь аббревиатура «ГУП». Набираем... Что за ерунда? «Государственное унитарное предприятие?» Нет, данная ария явно не из нашей оперы...» Впрочем, связавшись со знакомым отставником-военкоматчиком, Василий Михайлович узнал, что ГУП обозначало ещѐ и Главное управление потерь. Ну да, конечно, кому-то ведь должно было и этими 44

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год подсчѐтами заниматься. Во время войны, оказывается, контора серьѐзная была, кругом засекреченная... – Ладно, о дате гибели деда я теперь в курсе. Как и о том, что он голову в концлагере сложил. Только вот конкретно в каком? В Интернете указывается, что все они номера имели, а в «Книге памяти» «шталаг» – и точка. Ещѐ где-то следы погибшего поискать можно? – поинтересовался он у военкоматчика. – Можно, – обнадежил тот. – Есть такое международное общество «Мемориал», оно много чем занимается. В том числе и поиском жертв второй мировой, ну и последующих конфликтов. У них колоссальный архив с учѐтными данными по погибшим и пропавшим. Набираешь «Мемориал», переходишь на «электронный архив», впечатываешь данные своего родственника. Ну а дальше уж – смотря какой билет из этой «лотереи» вытянешь... Ейбогин вытянул многообещающий. На странице «Результаты поиска» значились две записи. Причем обе с дедовскими ФИО, с датой-местом рождения. Первую предварял знак красной звезды, вторую – шип колючей проволоки. Повинуясь внутреннему чувству, Василий Михайлович навел курсор мыши сначала на звезду. Открылась «Информация из донесения о безвозвратных потерях»: столбцом те же данные, что и в «Книге памяти» (для неѐ их из донесения и почерпнули?), со ссылкой на источник информации: ЦАМО – Центральный архив Министерства обороны. К «инфе» прилагалась рукописно заполненная страничка из номерного «Именного списка рядового и сержантского состава, родственники которых не имеют с ними письменной связи». С грифом «Секретно (после заполнения)». Дед в списке том числился восемьдесят девятым. В отведѐнной ему строке «столбцовые» сведения опять-таки дублировались. Но ещѐ указывалось, кто именно подал заявление о розыске и степень родства: «жена, ФИО». Также – с какого времени о разыскиваемом нет известий: «сентябрь 1941». И «Примечание»: «ноябрь 1941». «Очевидно, сюда заносили официальную дату, когда на пропавшем без вести государство ставило жирный крест, – догадался Василий Михайлович. – И никаких тебе новых сведений. Так, а второй документ?» В отставном офицере жестко боролись два чувства. Желание поскорее узнать, что же скрывается за шипом «колючки»: вдруг да сейчас прояснится и номер шталага, и его месторасположение? И трепет обиднейшего разочарования: а если откроются лишь те же «зазвѐздные» сведения, но не более того? Ейбогин перевел компьютер в ждущий режим и поднялся из-за стола. В раздумьях походил по комнате, на минуту присел на диван… Потом прошѐл на кухню, сварганил два бутерброда: с сыром и колбасой. Сжевал их, запивая холодным молоком. Вернулся в зал, вновь угнездился за «компом». Глубоко вздохнул и сосредоточенно нажал левую клавишу компьютерного манипулятора... Та-ак... «Информация о военнопленном» ... Неизменные анкетные данные столбцом. Четырѐхзначный лагерный номер. Приблизительная дата пленения: «Не позднее 17.02.1942». Судьба: «Погиб в плену». Воинское звание: здесь не красноармеец, а рядовой. Ну да, впоследствии было принято указывать именно так. И уже известная дата смерти. Здесь тоже имелось своѐ, и огромное, приложение: сводная форма «Донесения о безвозвратных потерях». Основой его послужил трофейный бланк «Truppenkrankenbuch» – шталаговской «Книги записи больных войсковой части», который немцы приспособили под «Журнал больных и умерших военнопленных». Вѐлся он на русском языке. Семьдесят пять многографных разворотов педантично вобрали в себя более семисот трагических судеб. Фамилия Ейбогина-деда здесь значилась под порядковым номером «триста девяносто», открывавшим «трѐхэтажную» информативную строку узника. Его национальность, звание и подразделение. ФИО и под ними – лагерный номер. Год рождения, место проживания до мобилизации, семейное положение (хотя, казалось бы, какое уж до этого-то дело персоналу лазарета). Дата пленения. Номер барака и день госпитализации. Следом в «кондуите» пропускалась графа: «Указать воинскую часть». Далее – диагноз пациента. И у подавляющего большинства их – причина смерти. (Записей о выписке с улучшением здоровья числилось совсем мало.) А в свободную клетку много лет спустя сотрудник ГУП цинично-бюрократично вписал: «Переучесть из без вести пропавших в погибшие. Умер тогда-то». Приложение датировалось ноябрѐм тысяча девятьсот пятьдесят восьмого. Медицинские термины бесстрастно итожили судьбу малограмотного красноармейца, канувшего в безвестность для жены и сына. Они так и не постигли планиды мужа и отца. А вот внуку чисто случайно удалось приоткрыть для себя малую тайну великой войны. Диагноз: «Hemocolitis, стул 10 – 12 раз в сутки, сердечная слабость, отѐк ног». Василий Михайлович, не утерпев, тут же созвонился с когдатошним старшим врачом «учебки». Тот разъяснил, что гемоколит – это инфекционное заболевание желудочно-кишечного тракта. В первую очередь проявляется в хроническом кровавом поносе, нередко со слизью, и чаще всего развивается от недоброкачественной пищи. Короче, что-то сродни жесточайшей дизентерии. Ейбогин положил телефонную трубку и вернулся к экрану монитора. Причина смерти: «Истощение из-за отсутствия белков, сердечная слабость, сильные отѐки. Умер 3.04.42». Конкретного номера шталага, где приказал долго жить дед, среди вновь почерпнутых сведений, увы, не обнаружилось. Василий Михайлович долго не мог заснуть в ту душную июльскую ночь. Всѐ ворочался, вставал попить воды и наконец вышел на балкон. С высоты седьмого этажа задумчиво обозрел прилегающий к дому ландшафт. Под круглой луной, в полумраке, он принял особую, неизъяснимую окраску... Ейбогин перевел взгляд на бесстрастные звезды. Не возвещают ли они волю высших существ? И, подобно тому как древние астрологи в различных группах ночных светил усматривали каких-то героев из легенд, Василию Михайловичу вдруг показалось, что на небе проступили звездные очертания размахнувшегося для удара молотобойца. «Что, в сущности, ещѐ знаю я о деде?» – задал сам себе вопрос отставник. 45

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год И память услужливо извлекла из своих кладовых давний эпизод. Летом восемьдесят второго Михаил Васильевич привѐз окончившего военное училище сына- лейтенанта на погляд в родную деревню. В избе у бабушки за праздничным столом в тот день собралось немало народу. Еѐ сестра Зинаида – меж своими Зена – и брат Иван Большой, оба с благоверными. Дедова вдовая сестра Варвара и его двоюродный брат Спиридон. Кума Нюра с мелкорослым супругом Ваняткой припожаловали. Соседи с обеих сторон: древний дед Еврашка (Евграф) с бабкой Елисеевной и потерявшая мужа почти накануне победы тѐтка Феклушка. А ещѐ дядька Сергей, бабушкин крестник и одноклассник отца, друг его детских игр и забав. Под окрошку, отварную курятину и блинцы – тончайшие, уложенные горкой и пропитавшиеся сливочным маслом; под яичницу-глазунью, розовую ветчину и огурцы-помидоры, только что сорванные с грядки, разрезанные пополам и круто посоленные, старая гвардия выпивала аккуратно: маленькими стопочками. А когда в застолье сделали перерыв, мужчины дружно удалились в палисадник. Расселись на длинной скамье меж двух довоенной посадки берез, сосредоточенно задымили. Тогда-то Иван Степанович – высоченного роста могутный старик, тоже хлебнувший лиха в немецком плену, – как-то так, куры-гуси, да и поведал лейтенанту, почему летом тридцать четвѐртого его пропавший без вести дед променял кузню на шахту. – О ту пору у вас ночью лошадь из конюшни увели, – повествовал он. – Василий, поутру пропажу усмотрев, сейчас нож сапожный и гирьку на ремешке в карман – да в погоню. У Белогривки-то его подковы узорчаты были: штучная работа. Даром, что ли, столько лет в кузне мастачить... Но воры сперва кобыле копыта тряпками обернули: для бесшумства. Следы всѐ же угадывались. Потом, в лесу, маскировку сняли. Так сутки он за похитителями без роздыху гнался! Не настиг... Возвратился ещѐ через день с пустыми руками – а председатель, гад, уже в «энкавэдэ» настучал. Прогульщик, мол, ату его! Ну, вскорости из района чекист приехал. Расследовать, стало быть, злодеяние. Мужик уж в годах, под пятьдесят. Фамилии нынче не упомню, а вот с именем точно старинным – Братислав. Учитель истории потом растолковал: борющийся за славу, так надо понимать. Василий ему, чекисту, и толкует: «Это, значит, как оно получается? Моим же салом меня и по сусалам? Вы бы лучше похитителей словили...» Председатель ему в пику: «А ты вот сперва докажи, что кобылу всамделишно украли! Небось сам втихую от жены скотиняку цыганам и сплавил, а деньги прокутил да на полюбовницу извел. Не у неѐ ли эти двое суток, заместо работы, и прогужевался, чем економике колхозу нанес неисчислимый урон?» Василий в обратку: «Окстись! Я сроду ни с кем не распутствовал! Зато про твои шашни со счетоводихой всѐ село ведает. И что к обеду ты уже «папа-мама» не выговариваешь. А за два пропущенных по большенной беде дня я уже молотом втройне отмахал». Тут председатель примесно наябедничал, что сутками раньше он с Василием лично разбирался. Тот же мало что не повинился, но наизворот: ему, коммуняке и руководу, угрожал и едва по обличью не хрястнул. А он способен! Ежели однова кулаком со всей дури поднесѐт, так и прямиком в инвалиды! Чекист и залюбопытничал: неужто, мол, взаправду столь ужасную силу имеешь, чтоб человека с единого стука – и в увечные? Василий ответствует: «Человека – избави Бог, а быка кулаком меж рог на колени завсегда роняю». В кабинете, на подоконнике, подкова лежала, «энкавэдэшник» и затребовал на ней силушку выказать. Ну, для молотобойца то была не задача. Враз в полосу еѐ распрямил. Чекист далее интересуется: «А сковороду железную руками порвать слабо?» Василий признал: слабо, испытывал. Вот в трубку скрутить – это да, хоть сей секунд готов. Чекист улыбнулся да председателю и выговаривает: «Кончай напраслину на мужика возводить. Ему и без того теперь семью вдвойне трудней прокормить будет, безлошадному-то...» Иван Степанович затушил окурок о подошву праздничного хромового сапога и продолжил: – Тут Василий насмелился: а дозвольте, значит, товарищ, наедине с вами перемолвиться... Ну и попросил посодействовать с разрешением выезда на заработки, чтоб другого конягу справить. В те времена- то нам, деревенским, паспортов не выдавали, население контролировать без них проще было. А учѐт колхозников – чтоб знал – вѐлся по особым поселѐнным спискам. Так Братислав, не знаю отчества, председателю указал: мол, не препятствуй! Иначе другое дело открою. За пустопорожний вызов да за бесстыдную амораловку. Обозлѐнный руковод единственно месяц отсрочки выторговал: чтобы Василий замену себе в кузню подготовил. Помню, старый кузнец поначалу тоже побухтел. Но помощнику навстречу всѐ же пошел. Ну, обучил дед твой основам молотобойного ремесла толкового крепкого парня. Да разве ж с ним самим сравнить? Так председатель, когда справку с указкой причины выезда и места перемещения подписывал – а без неѐ в те годы за околицу и шага не ступи, равно в старину без подорожной грамоты, – едва от злобы пеной не изошѐл. Чекист же, по своему почину, Василия еще письмом заручительным снабдил. Насчѐт работы. В Ростовскую область, в город Шахты. Там у него какой-то родич на настоящей шахте в начальниках рулил. Уважал, стало быть, «энкавэдешник» силушку-то мужескую крутую... Василий Михайлович переступил с ноги на ногу: хоть и середина лета, а всѐ-таки недвижимо стоять на балконе в ночи прохладновато. Какой, однако, великий контраст между вечной фееричностью загадочных звѐзд и быстротечной красотой земной жизни, лично для него уже катящейся под горку... И отставной майор отправился спать. А поутру, завершив свою двухкилометровую пробежку, приняв душ и позавтракав, достал наследственную коробку с атласным нутром. И взялся перечитывать фронтовые письма деда. Письмо третье «пущаю писмо 26 сентября пишу писмо на коленях писмо на родину от супруга вашего василь михалыча добрый день или вечер дорогая супруга дуся и дорогой сынок миша и передаю я вам свой горячий пламенный привет и желаю быт здоровым и быт весѐлым ещѐ передай привет всем родным и знокомым и сообщаю о том что я жив и здоров и я нахожус напервой линии и наша задача от бросит врага вот и все мои новости дуняша я прошу вас чтобы вы прислали писмецо пропишите как твоя здоровья и что миша учица и что з бычком зделала и сколько картофель нарыла и с писмом незадерживайся и пиши покороче что только 46

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год нужно и пропиши что ты скирпичовой женой познокомилас ли я нахожус иваном вместе и спим рядом а мише пожелаю всего хорошаго успеха в учѐбе и ещѐ пропиши что был у нас ещѐ набор моих годов аль нет и писат больше нечево до свидания целую я вас заочно несчѐтно раз и ещѐ до свидания» Над первой строкой письма, начатого не с самого верха тетрадного листа, на свободном поле, перекувыркой к остальному тексту, было приписано: «а еврашке скажи насчѐт пройденого нашого разговора он зря думал я дома буду поскоку в кузне броню дадут а я здесь напервой линии» «Что ж, двадцать шестого сентября дед был жив-здоров, – размышлял Василий Михайлович. – Предположим, «пишу на коленях» подразумевало «из окопа». А в целом все послания грустно-трогательны своей безграмотностью и однообразно неконкретны. Кроме разве упоминаний Смоленска да «первой линии». Зато о тяжести службы – ни слова. Да рядовым солдатам вообще мало о чем дозволялось сообщать. Вот о своей любви к ближним – валяй, сочиняй хоть сто порций. И ещѐ беспокойство за родных чуть не в каждой строке прослеживается: как они там в лихую годину-то и без кормильца?» С высоты своих пятидесяти трех лет отставник рассуждал вполне здраво. Ведь на закате перестройки читывал он в журнале «Советский воин» подборку писем с передовой, но только молодых бойцов. И та оказалась куда многограннее и сущностнее. Полная увлекательной любовной лирики, порой с цветистыми угрозами за мыслимую измену. Откуда бы столь образные слова у парней брались? Э-эх, фронтовые весточки! Строки, связующие воедино время и память, живущих и забвение... Придя к такому образному выводу, Ейбогин вновь полез в сеть. Отдельного материала о боевом пути 926-го стрелкового полка, где бился с фашистами дед, там не обнаружилось. А вот касаемо дивизии, куда был причислен этот полк, – да. Итак, одна из многих драм великой войны. Конец сентября сорок первого. Западный фронт, 30-я армия. Входившая в нее 250-я стрелковая дивизия тогда упорно обороняла двадцатипятикилометровую линию, прикрывая город Белый Смоленской области (сам Смоленск был сдан врагу ещѐ в июле). Второго октября немцы предприняли массированное наступление по всему этому фронту, начав новый этап стартовавшей тридцатого сентября на Брянском фронте операции под кодовым названием «Тайфун». Самой грандиозной из проводившихся когда-либо войсками вермахта на одном направлении. После трѐх дней беспрерывных боев отступающее соединение оказалось в арьергарде армии и прикрывало отход еѐ и соседней, 29-й, в район Ржев – Зубцов. Силы таяли, боеприпасы кончались. И седьмого октября немцы замкнули кольцо окружения восточнее Вязьмы. Образовался огромный Вяземский котел. А чуть раньше на соседнем Брянском фронте случился и соразмерный Брянский. Оба являли наглядные примеры слива противнику живой силы из-за полководческой безграмотности. В плен общим числом угодило более полумиллиона штыков. И если дивизия понесла серьезные потери, то потери именно 926-го полка расценивались как «непомерно большие». Из плотного вражеского кольца вырвались лишь разрозненные группы бойцов, в связи с чем остатки воинской части в том же месяце были расформированы... Ейбогин непонимающе наморщил нос. А как же «Книга памяти»? Там-то помесячный урон расписан включая июнь сорок пятого... Октябрьский же, сорок первого, в ней указан, по крайней мере, не «непомерным»: триста двадцать человек из штатной численности примерно в две с половиной тысячи личного состава. Впрочем, ларчик открылся просто. Оказалось, что в состав дивизии, вместо разгромленного полка и на его штатной основе, быстро включили другой, 916-й, позже присвоив ему тот же 926-й номер. Тут-то Василий Михайлович и вспомнил, что дед в таблице безвозвратных потерь числится по месяцу фактической гибели в шталаге, в сорок втором. Вероятно, как и многие прочие пропавшие без вести в том котле, чьи следы потом удалось разыскать в трофейных архивах. Теперь оставалось лишь догадываться, сколь трудно выживал в огромном мешке Ейбогин-старший целых четыре месяца до пленения. Один из великого множества вычеркнутых из жизни государством красноармейцев... Где и с кем обретался, как грелся, чем питался дед в ту лютую зиму? О чѐм думал долгими стылыми ночами? Уж навряд ли беспрестанно «о Родине, о Сталине». Но о милом сердцу селе, полукругом вдающемся в смешанный лес; о тихой рыбной речушке, в которую упирался низ отчего огорода; о луговом разнотравье «выше лошади». Да ещѐ – о застилаемой дымом кузне, в средине которой высилась громадная наковальня, рядом – двухъярусный стол для инструментов (молотки, напильники, пробойники, зубила, точила), а на пеньке – кузнечные тиски. У входных ворот большой ящик с углѐм, за ним, под окном справа, специальный верстак. По центру же дальней стены – кирпичный горн, соединѐнный с воздуходувными мехами. Оторванный от привычного мира окруженец наверняка представлял, как старый кузнец Демид Силыч, сивоусый, с багровым в факельном пламени лицом, привычно извлекает клещами из горна раскалѐнную заготовку. Тут-то и наступал звѐздный час деда: аккуратное действо десятикилограммовым боевым молотом. Орудие труда дед ладил под себя сам. С наварным сталью бойком и едва ли не метровой рукоятью из комлевой березы. Навесной, максимальный по силе, почти полнокружный удар! Ещѐ удар! И ещѐ – теперь уже средней силы: плечевой. И ещѐ слабее – локтевой. Где именно бить, Силыч указывал молотком-ручником на рябиновой ручке, а вслед за тем филигранно завершал ковку. Плющил, гнул, рубил... В знак окончания процесса ручник клался на наковальню, а вскоре обработанная поковка громко шипела в двухсотлитровой бочке с водой. (Аккурат в ту кузню, лишь переоборудованную надлежаще времени, Михаил Васильевич сына- лейтенанта тоже приводил-«предъявлял». Того самого Силыча внуку, тоже уже сивоусому. Тогда-то отец молодому офицеру и поведал, где и что здесь имелось полсотни лет назад. И даже удары молотом продемонстрировал: отдельные секреты «горячей» работы подростком от родителя перенял.) Главное же – безусловно, тосковал брошенный державой на произвол судьбы мужик о своей Евдокии, с которой навряд ли теперь доведѐтся вместе встретить старость. Печалился о сыне- старшекласснике: кто его теперь выведет в люди? Но все-таки теплилась в простом солдате крохотная 47

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год надежда: а вдруг да и выйдет он с боями из плотного немецкого кольца, повоюет ещѐ за русскую землю да и – Бог даст! – когда-нибудь воссоединится с семьей... Человек предполагает, а Господь располагает. Оказалось, не судьба... С того дня отставной майор ещѐ не раз представлял себе деда, запертого в фашистском котле. Ведь наверняка мыкался он там не в одиночку, а входил в какую-то – по численности трудно сказать – группу военнослужащих. Пытались ли они прорваться к своим? Возможно, даже и не единожды. Удалось ли это хотя бы кому-то? Неизвестно, а теперь уж и не узнать: время ушло... Эх, если бы родные продолжали поиски... А ведь незадолго до кончины отца Василий Михайлович интересовался у него на сей счет. – Пойми меня правильно, сын, – тяжело вздохнув, пояснил тогда Михаил Васильевич. – Я на фронте, перед боем у подножья Австрийских Альп, в партию вступил. После войны исторический факультет пединститута окончил. Стал общественные науки в техникуме преподавать. И вдруг бы да выяснилось, что отец, попав в концлагерь, себя неподобающе повѐл... Понимаю: маловероятно, крайне, но – вдруг? Да в пятидесятые меня бы без разговоров и из партии, и с преподавательской работы вышибли в одночасье! Ну а позднее, при Брежневе... Как-то уже особой необходимости поисков не ощущал. Привык, наверное. Скажи спасибо, что бабушке стали какие-то копейки за без вести пропавшего кормильца выплачивать. А то ведь, при вожде народов приснопамятном исключалось: «Пропал без вести? Оставить навечно под подозрением...» Новостями о прояснившейся судьбе деда Ейбогин щедро поделился с друзьями в «Одноклассниках» и с бывшими сослуживцами, больше – телефонно. Старшей сестре, обосновавшейся в их родительском доме после смерти матери, тоже позвонил. Особого интереса к этой информации не выказал никто. Даже «родная кровь». – Ладно: вот узнал ты, где и отчего он умер, так и дальше-то какой прок с того? – осведомилась она. – Ну... – удивился Василий Михайлович. – Я, можно сказать, главную тайну нашего рода разгадал. Неужели совсем не любопытно? – Похвальней было бы трудоустроиться, чем днями от великого безделья по Интернету шарить, – осуждающе резюмировала несклеившуюся беседу сестра. «Н-да-а... Понятно, с чьего голоса единоутробная-то поет, – подумал тогда Ейбогин. – Клал я на твои «умнющие» советы, самому уж шестой десяток...» Несколько дней спустя он отправился в Свердловский райвоенкомат – по месту жительства. Выяснил, что без вести пропавшими и погибшими на войне занимается одна из помощниц начальника второго отделения. Дождался приѐма... – Я не совсем понимаю, чего вы от нас хотите, – заявила пергидрольная мадам бальзаковского возраста, бегло просмотрев распечатанные документы «Мемориала». – У вас же и так всѐ известно. – Всѐ, да не всѐ, – возразил Василий Михайлович. – Мне конкретный номер шталага, где дед погиб, установить надо, ну и место его дислокации. – Простите, а зачем? – Неужели неясно? Да чтоб самому туда съездить, праху предка поклониться. – Даже если окажется, что шталаг располагался в Австрии или Франции? – М-м-м... Туда, конечно, посложнее будет попасть, нежели в любую точку России. Только давайте сначала всѐ же точно выясним, что это был за лагерь. – А я вам тут ничем не помогу, – с неприязнью отодвинула от себя бумаги мадам, тряхнув «кукурузными» волосами. – Для составления соответствующего запроса обращаться нужно именно в тот военный комиссариат, откуда мобилизовывали вашего родственника. Уманский, Воронежской области... – И вовсе Усманский, а Умань – она вообще где-то на Украине. Кстати, район этот давно Липецкой области переподчинен... – Да какая разница? Говорю: не мой вопрос. У вас всѐ? Мне работать надо... Отфутболенный и разобиженный, Ейбогин удалился восвояси. Два дня усиленно думал, а на третий поехал уже в облвоенкомат, к начальнику его второго отделения. – Фактически наша сотрудница права, – выслушав сбивчивый рассказ отставника, подтвердил полковник. – Мы только на областных уроженцев запросы оформляем. А вам действительно либо самому надо в Усмань ехать, либо... Можно и от своего имени в ЦАМО написать. Нынче не возбраняется. Назавтра запрос был отправлен заказной бандеролью в Подольск: именно там базировался ЦАМО. Теперь оставалось лишь дождаться ответа. И надеяться на его всеисчерпанность… Пока же суть да дело, Ейбогин решил навестить малую родину. В райцентре, где оканчивал школу, он не был уже лет пять. А в фамильном селе и все десять. Старшее поколение отцовских родственников уже всѐ отошло в мир иной, а с единственной сестрой отношения у отставника сильно подпортились при дележе наследственного дома. Ну, в третьем тысячелетии подобным разве кого удивишь: всяк ведь упористо тянет одеяло на себя. Вояжника в Усмани принимали разно. Кто-то – с хлебосольно накрытым столом, с грустинкой вспоминая о младых летах, с радушным предложением двух-трѐхдневного ночлега. А другой и чашкой чаю не угощал, ограничиваясь коротким выспросом на общую тему: «Как дела?» С дальнейшим недвусмысленным: «Ну, ты тут на отдыхе, визитируешь, а мы в поте хлеб зарабатываем, так что извиняй, особо трепаться недосуг». И от ворот поворот. Через несколько дней отставник прикатил в ту самую Девицу, откуда и пошѐл его отцовский род. Невдалеке от предпоследней остановки пригородного автобуса, где вышел Василий Михайлович, высилось порядком облупленное здание сельского клуба. Когда-то на этом месте располагалось давнее, заложенное ещѐ до революции кладбище. Здесь были захоронены родители, дядья и тетки деда и бабушки и преставившаяся двадцатилетней от чахотки еѐ младшая сестра Ганя. В памяти бывшего ротного сам собой всплыл пронзительный эпизод: он, второклассник, стоит меж отцом и двухметровым Иваном Большим. Мужчины дружно костерят экскаваторщика, выгребающего ковшом землеройной машины из потревоженных могил ломкие кости. Рабочий ответно огрызается, не переставая двигать рычаги. Год спустя, аккурат к 48

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год столетию со дня рождения главного советского вождя, на тех останках, до которых строители не докопались, и было фанфарно воздвигнуто культурно-просветительское учреждение. «Одиозная российская черта: молодое поколение частенько в прямом смысле обязуют сплясать на прахе пращуров, – невольно подумалось Ейбогину. – И уже, в кои-то веки выбравшись из городской лености, ты и захочешь, а не сможешь поклониться родным. Увы, увы, умирают и погосты...» Знакомой серповидной дорогой прошѐл он от большака до маленькой, на десяток домов, Перовки. Название этого кусочка местности пошло от фамилии свободного и удачливого крестьянина Перова. В середине девятнадцатого века именно он первым поставил тут просторный крестовый дом под железной крышей, который в гражданскую войну завистливая босота спалила дотла. Потомки же оборотистого мужика бесследно сгинули в ту лихую годину. А вот и изветшалая бабушкина изба. Когда-то перед нею высилось одиннадцать вѐтел: отец говорил, до войны их высаживали дюжину, но один стеблевой черенок засох. Сейчас старых деревьев с серебристо- шелковистыми, мелкопильчатыми по краю листьями оставалось лишь четыре. Но зато – толстенных. Ейбогин погладил пепельно-серую, глубоко растресканную кору ствола одного из них. Кажется, именно к нему щуплый и ловко лазавший по сучьям кум Ванятка давным-давно привязывал качельную верѐвку, ладил сиденье из дощечки с торцевыми вырезами. Незабываемое ощущение из раннего детства и строки из стихов Агнии Барто: «Качели взлетают то влево, то вправо… Взлетают качели то взад, то вперѐд»… Из шатровидной кроны раннецветов в мае слышался гул работающих пчел. Однажды от пасечника принесли банку золотистого меда из нектара, собранного с ветловых, светлых, как грѐзы, сережек. Ох и душист оказался тот медок! Кстати, кора ветлы тоже шла в дело: бабушка ею шерсть красила, а отвар использовала против перхоти и как жаропонижающее, при головных болях и простуде. Знакомые светолюбивые берѐзы в палисаднике, по поверью, ветвями своими с черешковыми листьями преграждающие нечистой силе путь в жилище. Их посадили в день венчания Василия и Евдокии. Но уже нет меж белокорыми деревьями длинной скамейки, на которой когда-то, в перерыве основательного обмытия лейтенантских погон продолжателя рода, со вкусом дымили мужики. На низенькой голубоцветной двери в избу красовались классический сажевый крест – опять-таки в заслон нечисти – и амбарный замок. Маленькое оконце в палисадник сильно запылилось. Василий Михайлович осторожно протер носовым платком оконную створку – сквозь неѐ проглянула почти пустая комната. Лишь слева от двери и вдоль стены до красного угла, где раньше под потолком висело несколько дешѐвеньких, украшенных позолоченной либо серебряной фольгой икон – из-за чего их просторечно именовали «фольговыми», – сиротливо притулился узкий жесткий диван оранжевого цвета, отец называл его коником. К слову, наследственные образа, как и портрет-фотомонтаж, мать после смерти бабушки напрочь не приняла. Отец пытался отстоять хотя бы центральную икону: полуметровой высоты Божию Матерь в остеклѐнной деревянной раме-киоте, украшенную вышитым полотенцем. Но натолкнулся на железобетонное: «Никогда! Она вся шашелем изъедена! Всю квартиру мне заразить хочешь?» Вот и пришлось святыни старушки, строго следившей за своей духовной чистотой, раздаривать еѐ богомольным подругам. Что ж, судя по внутреннему виду, жильѐ было заброшено. А ведь Михаил Васильевич его продал под пасеку, и задѐшево. Нет, хотя и конец лета, а ни единой пчелы рядом не вьѐтся. Спасибо ещѐ, что изба вообще уцелела: вон от крытой соломой деревянной хатѐнки деда Еврашки и фундамента не сыскать. С дома же тѐтки Феклушки кто-то умыкнул весь верх – видать, для возведения какого-нибудь личного сарая. И раскрытая краснокирпичная коробка уже пошла трещинами, выщербинами... Зато громадную черѐмуху перед плесневевшей фасадной стеной пока щадили и природа, и человек. Так буйно возрастает зелень на кладбище, возле могил. А здесь... Здесь умирала целая улочка рода Ейбогиных... Покинув палисадник, отставной майор вдоль изгороди прошел к другой калитке: через неѐ на пастьбу выводили корову. Прошагав меж торцевой стеной избы и завалившимся погребом с погребицей, Василий Михайлович обходным путем попал в огород. Конечно, никаких тебе ульѐв... Зато ближе к подворью появилось несколько молодых плодовых деревьев. (Бабушка-то все свои яблони, груши и сливы, когда в середине пятидесятых на них непомерно подняли налог, извела подчистую.) Вот овощами тут даже и не пахло. Появляется ли новый хозяин здесь хотя бы изредка? А может, дом уже три раза перепродан? Вдоль сильно затравевшего, наклонного книзу огорода – поближе к воде бабушка когда-то выращивала привередливый, но денежный табак, – Василий Михайлович спустился к речушке, обрамлѐнной зарослями ивняка. По чавкающим под ногами кочкам подобрался к самому краю берега. Раньше на этом месте располагалась одна из многочисленных купален. Ныне же полукруглый заливчик весь зарос высоким камышом с бархатными метелками и остролистной жесткой осокой. За ними, в густой зелѐной ряске, плавали крупные листья и белые цветы лилий. Дальше безнадежно темнела покойная тинистая гладь. И стеной – ивняк противоположного, «некупального» во все времена берега. Надрывно орали лягушки. Изобиловали комары и стрекозы. Остро пахло болотом. Водоем тоже умирал, медленно и мучительно. Вспомнилось приписываемое Гераклиту: «В одну реку нельзя войти дважды». По рассказам Михаила Васильевича, речушка до войны была и глубже, и шире, и чище. И он по утрам в купальный сезон, проснувшись, первым делом мчался к желанному заливчику и телешом нырял туда: «расширенное умывание». «А ведь наверняка и дед мальчишкой действовал точь-в-точь, – подумалось Ейбогину. – Что ж, эдакого утреннего моциона ни в каком пятизвѐздочном отеле не укупишь. Впрочем, всѐ в далеком прошлом...» Засим память сделала временной пируэт в середину – конец шестидесятых. Тогда, летними воскресеньями, отец любил наезжать в гости к бабушке, куда в выходной привычно подтягивались родственники. Чаще всего Михаил Васильевич прируливал на велосипеде марки МВЗ (Минский велозавод), 49

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год на раме которого крепилось дополнительное седельце для маленького сынишки, а к передней вилке – педальки для его ног. Но уже после окончания первого класса, в поощрение за хорошую учебу, мальчишке приобрели «Школьник», на котором он сопровождал отца в двухколѐсных путешествиях, попервоначалу катаясь «под рамкой». Ноги от такой кособокой позы быстро уставали, ещѐ и требовалось зад постоянно отклячивать, чтобы бедром о раму не стукаться, синяков не набивать. Сестра, напротив, поездки в деревню совсем не любила. После обеда с непременной чарочкой, блинцами и глазуньей (отец не раз упоминал, что на фронте упорно мечтал, как, возвратившись домой после победы над фрицами, с наслаждением от пуза наестся знаменитой бабушкиной яичницы) застольники обязательно спускались к речушке. Там-то хмельные мужики однажды втихаря и поднесли десятилетнему Васе маленькую стопку водки. И весьма удивились, когда тот залпом опрокинул спиртное и вовсе не заплакал, а схватился усиленно нюхать горбушку ржаного, бабушкой испечѐнного хлеба. По рассказам старших, именно такой домашний хлеб дед прямо-таки обожал. Уходя в кузню, вместе с кулешом, салом, луком и литровой бутылкой молока обычно четверть ковриги прихватывал. Как всѐ это переваривалось в лужѐном желудке, не ведавшем кулинарных изысков, – русская загадка. Еще картинка из детских лет: отец и дед Иван Большой вытягивают на берег отяжелевший бредень, мотню которого волокѐт дядя Спиридон. Караси и краснопѐрки, окуньки и ерши, сазаны и щучки... Это помимо всякой мелочи и раков, которые по тем временам и за лакомство не считались. Кум Ванятка, разжѐгши костер, вбивает рогатины, подвешивает на них поперечную жердину. А с колодезной водой для большого котелка из нержавейки уже подоспевает дед Андрей, муж бабки Зены. Из полотняного мешочка достаются картофелины и луковицы, из пакетика – зелень и специи. Вся мужская компания берется за остро наточенные ножи: чистить, потрошить, вырезать плавники, выдирать жабры... Ни с чем не сравним тот вкус свежесготовленной, заправленной пшеном и осветленной обмакиванием в котелок горящей головешки – убирающей запах болота, – простой рыбацкой ухи, в которую для умягчения юшки влито немного водки! И вот уже дед Иван, на правах старшего и как более других потерпевший от войны – не раз пытался бежать из плена, да ловили, да люто били, да в карцер бросали, да три шталага сменил, – провозглашает под тарелку ароматного варева укоренившийся здесь тост: «За всех тех, кто голову за Победу сложил, чтобы мы могли белу свету ещѐ вдосталь порадоваться! За Василия, за Григория (старший брат дяди Спиридона), за Николая (муж тѐтки Феклушки), за Прохора и Терентия (сыновья деда Еврашки), за Фрола (младший брат кумы Нюры)... Вечная им вселюдная память!» Всѐ это было, было, было... Но – без деда-молотобойца. Кто скажет, приходил ли он на этот берег августовским утром сорок первого, перед тем как направиться в райвоенкомат, чтобы остатно умыться родными водами? Прощался ли с заповедным, когда-то графским лесом, который на много километров от дома исходил вдоль и поперѐк? И сколь безвозвратно упущено время: теперь уж не выспросишь, какие именно слова произнѐс простой русский мужик, обнимая в последний раз, перед расставаньем навечно, жену и сына, которому полтора года спустя тоже предстояло встать на защиту Отечества и с боями пройти три страны... Ейбогин закусил губу. Окинул прощальным затуманенным взглядом так не порадовавший его заливчик. Прихлопнул здоровенного комара на щеке, другого на шее и решительно зашагал прочь от задыхающейся, гибнущей реки. Переночевав у дальних родственников, отставник следующим утром уехал в Усмань, а еще через два дня возвратился к жене и детям. Свои впечатления от поездки сокурсникам по училищу он рассылать не стал. Да и сослуживцам по «учебке» если о ней что и поведал, то крайне скупо. Так же, кстати, как и семье. Зато теперь подолгу сидел в сети, выискивая всѐ новые подробности о битве под Смоленском, о Брянском и Вяземском котлах. Об оставлении Ржева осенью сорок первого – без борьбы за него, из тактических соображений; и особенно затяжной, самой замалчиваемой историками Ржевской битве. С перерывами между массовыми наступлениями не затихавшие здесь ни на день бои длились с января сорок второго (дед тогда ещѐ не был пленен) по март сорок третьего (к тому времени он уже почти год как стал прахом). И наконец завершились самоликвидацией пресловутого Ржевско-Вяземского выступа1 – враг втихую отошѐл на заранее подготовленные позиции. А безвозвратные потери «ржевской мясорубки», или «прорвы», – именно так еѐ окрестили очевидцы – вместе с пленѐнными оказались не определены точно и поныне. Во всяком случае, счѐт там шел на многие сотни тысяч человек. Василий Михайлович завел особую голубую папку-портфель из пластика с множеством отделений и наклеил на неѐ листочек с набранным крупным жирным шрифтом единственным словом «ДЕД». Сюда теперь собиралась вся найденная и распечатанная информация, прямо или косвенно касающаяся родственника- окруженца. В первом отделении папки, в прозрачном файлике, хранились дедов паспорт и справки о его работе на шахтах. Пожалуй, самое чудовищное впечатление на отставного майора произвѐл разысканный отрывок из мемуаров фронтовика Петра Михина, начавшего свой боевой путь рядовым солдатом как раз под Ржевом. Кто-то наверняка бы попенял автору за чрезмерный натурализм его строк, но... Таково его видение событий. 1 Ржевско-вяземский выступ – плацдарм, образовавшийся в обороне немецких войск в ходе наступления советских войск зимой 1941/42 года на западном направлении. Имел размеры до 160 км в глубину и до 200 км по фронту (у основания). Здесь было сосредоточено около двух третей войск группы армий «Центр», против которой действовали основные силы Калининского и Западного фронтов. Войска последнего прикрывали кратчайший путь на Москву – до столицы оставалось около 150 км – и связывали колоссальное число вражеских сил. За четырнадцать месяцев советские войска провели здесь четыре кровопролитные наступательные операции: две Ржевско-Вяземские и две Ржевско-Сычёвские, не давшие осязаемых результатов: немцы оставили город сами в марте 1943 г. Узаконение термина «Ржевская битва» оспаривается и сегодня, а значение боёв под Ржевом историками трактуется по-разному. 50

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год «Мы наступали на Ржев по трупным полям. В ходе ржевских боев появилось много «долин смерти» и «рощ смерти». Не побывавшему там трудно вообразить, что такое смердящее под солнцем месиво, состоящее из покрытых червями тысяч человеческих тел. Лето, жара, безветрие, а впереди – вот такая «долина смерти». Она хорошо просматривается и простреливается немцами. Ни миновать, ни обойти еѐ нет никакой возможности: по ней проложен телефонный кабель – он перебит, и его во что бы то ни стало надо быстро соединить. Ползѐшь по трупам, а они навалены в три слоя, распухли, кишат червями, испускают тошнотворный запах разложения человеческих тел. Этот смрад неподвижно висит над долиной. Разрыв снаряда загоняет тебя под трупы, почва содрогается, трупы сваливаются на тебя, осыпая червями, в лицо бьѐт фонтан тлетворной вони. Но вот пролетели осколки, ты вскакиваешь, отряхиваешься и снова – вперѐд»2. Что ж, Василий Михайлович, по крайней мере, сумел документально отследить не так и мало подробностей из короткой военной страды деда. А судьба огромного числа красноармейцев, полегших в «долинах смерти», так и останется для их потомков великой неразгаданной тайной. Эхх! Если бы ещѐ удалось установить номер шталага, где нашѐл кончину предок… Письмо из ЦАМО пришло в конце октября. И вновь – как когда-то, обнаружив на сайте «Мемориала» имя деда, предваряемое изображением шипа колючей проволоки, Ейбогин долго собирался с духом. Наконец аккуратно, бритвочкой, взрезал верх конверта. И... «Уважаемый...» Так, понятно... «Ваш родственник такой-то...» Дальше, дальше... «Пленѐн не позднее...» Да знаю, знаю... «Содержался до смерти, последовавшей 3.04.1942, в шталаге №126 (г.Смоленск). Копию карточки военнопленного прилагаем». Двусторонний бланк карточки включал четырнадцать граф. Причѐм под каждой на немецком языке был подпечатан и русский перевод. Ну а сами сведения об окруженце заполнялись тоже на русском и от руки. Его анкетные данные: имя, фамилия, дата и место рождения. Оттиснутый мастикой номер шталага. Место пленения: деревня Домашино, Ржевского района. Чин: солдат. Воинская часть: пехота (без подробностей). Номер военнопленного в лагере. Особо Василия Михайловича удивила запись о профессии: «Земледелец». Впрочем, чему уж тут изумляться: в гитлеровской Германии слова «колхозник» не ведали... Имя отца. Незаполненными остались: «имя матери», «адрес ближайших родственников» и «номер в собственной части». Ейбогин поспешил включить компьютер, набрал в поисковике: «Шталаг №126, г. Смоленск». Высветилось изрядное число страниц со ссылками. Василий Михайлович внимательно прочѐл не менее двух десятков из них. И уяснил, что... Шталаг №126 оккупационные власти открыли в июле сорок первого на базе нескольких бывших военных складов на улице Краснинской и на окраине ещѐ только частично захваченного города. По воспоминаниям небольшого числа выживших узников, протекающие, неотапливаемые, полуразрушенные бараки с выбитыми стеклами отгораживались колючей проволокой, и за каждым закреплялась специальная команда полицейских во главе со старшиной. При вместимости помещений в четыре тысячи человек в них порой содержалось до тридцати тысяч, так что спали на грязном полу по очереди. А естественные потребности приходилось отправлять прямо на землю рядом с собой. Но куда страшнее были муки постоянного голода. Кормили дважды в день: мучной либо картофельной баландой (ржаная мука затхлая, картофель неочищенный, нередко уже разложившийся) плюс сто пятьдесят – двести граммов эрзац- хлеба с добавлением пятидесяти процентов опилок. Из-за жуткой бурды массово возникали истощающие поносы и голодные отѐки. А ведь заключѐнные обязаны были каторжно работать! Как итог – громадная смертность: до трехсот – пятисот человек в сутки. Больных же отправляли в особый барак, где лечением их никто не занимался, и если человек через несколько дней сам не вставал в строй, таких отравляли, либо расстреливали. Расстреливали и случайно выявленных людоедов – каннибализм в лагере прижился. Голые трупы сбрасывали в общую могилу-ров тут же, за лагерем, бесконечно удлиняя еѐ, так что, в конце концов, она протянулась вдоль ограды длиннющей лентой. С особым почтением Ейбогин вглядывался в фотографии огромного монумента, возведенного в 1975 на месте Братского кладбища узников. Здесь нашли последний приют более сорока пяти тысяч заключѐнных. Где-то среди них покоился и дед-молотобоец. Ряды кровавого цвета бетонных плит тяжело давили на сознание, кричали о варварской трагедии. А на мемориальной плите, в круговом каменном венке, высеченная надпись: «Зверски замученным, казнѐнным, но не покорившимся – вечная память». Как оказалось, только в Смоленской области во время Великой Отечественной имелось около сорока шталагов, дислоцированных в школах, больницах, казармах и зданиях всяких животноводческих комплексов. А сколько же их было всего сотворено гитлеровцами в разных странах? Интернет тут же дал ответ и на этот вопрос: общее количество концентрационных лагерей, их филиалов, тюрем и гетто в самой Германии и оккупированных ею странах превышало четырнадцать тысяч. «Конечно, этот смоленский шталаг по количеству жертв невозможно сравнивать с Освенцимом или Майданеком. Однако с Бухенвальдом, Равенсбрюком или Дахау – вполне», – подытожил отставной майор. Какое-то оцепенение охватило его, всматривающегося в фотоснимки алых плит мемориала, застыли мысли, и глубокая боль внезапно на миг пронизала сердце. Василий Михайлович поспешно выключил компьютер. Что ж, всѐ, что он хотел, он уже узнал. Всѐ? Нет, отнюдь... – В общем, так. В следующем месяце получаю пенсию и еду в Смоленск, – объявил Ейбогин жене тем же вечером. Та разом посунулась вперѐд и открыла рот, явно собираясь возражать. Упреждая назревающий скандал, муж поспешно пообещал: – А вот когда вернусь, сразу начну подыскивать работу. Слово офицера! 2 П. А. Михин. «Артиллеристы, Сталин дал приказ!»: Мы умирали, чтобы победить, М., 2006. 51

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Жена всѐ-таки немного пошипела на тему: «Это ещѐ вилами по воде писано, где и когда ты потом что-то найдѐшь, а вот семейный бюджет в который раз разоряешь», – но как-то быстро и замолчала. Более того, позднее даже помогла найти вариант, у кого, без трат на отели, возможно остановиться в городе-герое на два-три денька. Там ныне проживала дочь одной из еѐ школьных подруг. Причѐм в весьма комфортных условиях двухэтажного коттеджа. ...Билет на поезд Василий Михайлович взял на пятое ноября: ему захотелось попасть на могилу деда именно в старый красный день календаря, седьмого числа. Свою очередную пенсию отставник снял со сберкнижки полностью и честно располовинил. Вечером, накануне отъезда, Ейбогин специально улегся пораньше. Нет, сон никак не шел. Сейчас Василий Михайлович невольно представлял себе деда в лазарете шталага, в последний час перед кончиной. Обессиленного гемоколитом. Истощѐнного. Голодного. Отѐчного. С болями в сердце. И – в этом отставной майор просто не сомневался – мысленно обращавшегося к жене и сыну. «Слышите ли вы меня, самые близкие и родные? Будете ли помнить вашего мужа и отца? Люблю, целую бессчѐтно раз, желаю жить долго и счастливо на свободной русской земле. А я в неѐ ухожу навеки. Прощайте, мои милые. Навсегда...» И тут внук молотобойца внезапно почувствовал сильную давящую боль за грудиной, в области сердца. А ведь по кардиологической линии он проблем никогда не испытывал… Полежал недвижно несколько минут в надежде, что приступ пройдет самостийно. Напротив: боль усилилась. Появилась нарастающая одышка, на лбу выступила обильная испарина, и человека вдруг охватил смертный ужас. «Неужели мой час пришѐл? Зачем? Почему так рано? Не хочу-у-у...» Ослабевшим голосом Василий Михайлович трудно докричался до жены: они давно уже спали в разных комнатах из-за его «тигриного» храпа. – Господи! Да у тебя же все губы синие! – испуганно воскликнула она, зажѐгши в комнате свет. Пока жена звонила по ноль-три, у Ейбогина появился густой надрывный кашель и началось обильное отделение розовой пенистой мокроты. Когда приехала «скорая», отставной майор был ещѐ жив и в сознании. В минуту уяснив ситуацию, врач сразу же сунул ему под язык таблетку нитроглицерина, сделал несколько внутривенных инъекций, померил давление – оно не определялось. Тогда срочно принялся вызывать реанимобиль. Увы: хотя он и приехал быстро, но оказалось уже слишком поздно. Перед самой кончиной Василию Михайловичу немного полегчало, и он, не выпуская из ослабевших рук ладони жены и сына, с трудом произнѐс: – Простите... если что... – И уже еле слышно: – Сейчас увижу... всех стариков... и деда, навер... Фразы он не окончил, голова безвольно завалилась вбок, а рот так и остался открытым. Жена заголосила. Сын бросился за мобильником: срочно сообщить сестре о внезапно свалившейся беде. За окном холодно сияли загадочные звезды. Вскрытие показало тромбоз венечных артерий левого желудочка и, как следствие, – острый инфаркт миокарда... Уже на поминках вдова тихо поплакалась сидящей рядом сестре покойного: – Это его Интернет и поиски деда до срока убили. Свихнулся прямо на этом. С утра ведь собирался поездом в Смоленск ехать, где концлагерь дедов был: дознался-таки, на свою голову, через архивы. На братской могиле заключѐнных там побывать собирался и не знаю уж, где ещѐ... Зачем, для чего? – Ты билет-то хоть неиспользованный сдала? – практично поинтересовалась сестра. – Куда там... – безнадежно махнула рукой вдова. – Я о нѐм вспомнила, только когда уж и гроб заказали, и кафе... Да ещѐ и не сразу нашла: он его в боковой карман дорожной сумки упрятал. – Да уж... Выходит, купил он себе билет... к деду на тот свет, – горько сострила сестра. – А я ведь ему талдычила: на кой ляд ты вообще туда рвѐшься? Полюбовался на фото мемориала – и вполне достаточно. Что она изменила бы, эта поездка? Три четверти века ничегошеньки про деда не знали, однако жизнь не останавливалась. – Я ему то же по телефону разъясняла. И всѐ-таки ты во многом виновата, что не уберегла. Вот запретила бы этот дурацкий компьютер ставить – глядишь, и пожил бы ещѐ. А теперь сплошные растраты, да прикинь, как дальше на одну свою гражданскую зарплату куковать будешь, – поучающе изрекла сестра. – Ага, конечно! – тут же окрысилась вдова. – Ума палата! Мне что с ним, драться надо было? – Мама, тѐтя, вы что, в самом деле?! – одѐрнул женщин сын. – Нашли время разборки устраивать... Параллельно с этой распрей кто-то из бывших сослуживцев Василия Михайловича, с бокалом в руках, в очередной раз перечислял заслуги покойного. Возвратившись в ейбогинскую квартиру, сестра жѐстко затребовала у вдовы все относящиеся к погибшему в концлагере документы. – Ты сама нам не родная кровь, а вот детей твоих он, как и Василия, через эти бумаги тоже к себе до времени утянуть может. Да и меня, если уж на то пошло. Давай-давай, так всем спокойнее будет. – А что ты с ними делать собираешься? – уточнила вдова, безропотно передавая золовке нетолстую голубую папку. – Одевайся, и пошли на улицу. Увидишь... Женщины спустились к мусорным бакам. Вскоре в запалѐнный костерок полетели паспорт молотобойца и справки о его работе с шахт, распечатки из архива «Мемориала» и ответ из ЦАМО. Следом огонь пожрал все найденные в сети статьи о Вяземском котле, Ржевской битве и шталаге №126. Жадное пламя моментально превратило в пепел три столь бережно сохраняемых ранее фронтовых письма и неиспользованный железнодорожный билет, но вот с самой папкой-портфелем воевало дольше. По указке тѐтки сын покойного ещѐ и многие «военные» сведения из компьютера поудалял. С вынырнувшим из толщи прошлого призраком деда-окруженца было покончено самым решительным образом. Раз и навсегда. 52

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Наталья ЕЛИЗАРОВА г. Омск Елизарова Наталья Владимировна. Кандидат исторических наук. Член-корреспондент Петровской академии наук и искусств. Печаталась в журналах «Москва», «День и Ночь», «Южная звезда», «Огни Кузбасса», «Урал», «Омская Муза», «Звѐздный век», «Пилигрим», «Менестрель», «Иртышъ–Омь», альманахах «Складчина», «Голоса Сибири», «Под часами», «Тарские ворота», «Точка зрения», международной литературно-публицистической газете «Интеллигент», коллективных сборниках. Автор 6 книг прозы. В 2004 году была удостоена звания Лауреата областной литературной премии им. Ф. М. Достоевского. Лауреат Германского международного литературного конкурса «Лучшая книга года» в номинации «Крупная проза» (Берлин–Франкфурт, 2015). Член Союза российских писателей. Наши деды, наши бабушки Эссе Светлой памяти тех, кто не вернулся С самого детства мне снится один и тот же сон. Летний полдень, заросший душистыми травами луг, жиденький берѐзовый лесок, стрекотание кузнечиков... Расслабляющая нега. Оазис парящей безмятежности... И вдруг, откуда ни возьмись, – танки! Массивные, тяжѐлые, агрессивные... Чувствую, как всѐ тело прошибает холодный пот. В страхе отползаю к роще... Танки приближаются с неумолимой быстротой, ещѐ немного – и раздавят. Вскакиваю и в панике бросаюсь в березняк. За спиной грохает залп. Передо мной взмывает столб земли с выдранными корнями и растерзанной древесиной... Пригнувшись, бегу со всех ног, стараясь найти укрытие и обмануть смерть. Запнувшись о корягу, падаю в овраг, но едва отдышавшись, подскакиваю и мчусь дальше... Молодая берѐзовая поросль не спасѐт... Если бы удалось добежать через поле до леса! В нѐм можно спрятаться: он огромен и, благодаря бурелому, непроницаем... Только бы успеть добежать до него!.. Досмотреть сон до конца не удавалось никогда. Оглушающий взрыв – и я просыпаюсь! Много раз спрашивала себя – что это: пересмотрела в детстве чересчур много военных фильмов или богатое воображение? Я никогда не была на войне, а танки видела только по телевизору, во время праздничного парада на 9 Мая, или в музее воинской славы. Почему же тогда страх такой явный, острый, не придуманный и будто бы испытанный мною лично?.. Как-то раз пересказала ночной кошмар товарищу и с изумлением узнала, что время от времени ему снятся почти такие же сны, что и мне. А потом, как выяснилось, подобные сны видят очень многие. И многие ощущают такой же панический безотчѐтный ужас. Подобно мне, эти люди никогда не были на войне, но все их предки – родители, деды, бабушки – воевали. Должно быть, это от них из поколения в поколение передаѐтся травматическая память о пережитой боли от потери близких – ушедших на фронт и не вернувшихся, страх перед бомбѐжками, автоматными очередями, взрывами орудий, страх перед голодом... «Ген войны». Он сидит в каждом из нас. В моей семье воевали все, всегда, хоть профессиональными военными никто из родственников не был. В Первую мировую призывался ещѐ на службу к царю-батюшке мой прадед по линии матери – Черняк Иван Михайлович. Попал в плен в первый же год войны и семь лет провѐл на чужбине. Рассказывал, что фермер, на которого ему довелось работать вместе с другими пленными русскими мужиками, никогда не обижал его, не наказывал. Ценил как хорошего столяра и постоянно делал заказы. Покажет, бывало, картинку: «Сможешь такую штуку сделать? А вот такие узоры сумеешь выточить?». Дед Иван сделает. А «хозяин» хвастается потом его работой перед своими гостями: изделие – роскошное и, главное, задарма – платить-то «русскому Ваньке» не надо... Вернуться домой он смог только в 1921 году, когда стали обменивать пленных. Многие русские, привыкнув за столько лет к дальней стороне, там и остались, обзавелись семьями. А дед Иван не мог – по дому тосковал сильно. Да и была у него уже жена, прабабушка моя, Ефросинья Ивановна (урожѐнная Глущиц), которая преданно долгие годы ждала мужа, а с ней – дочь Марфа и сын Арсентий... Потом у них ещѐ появятся дети: Василий, Фѐдор, Николай, Нина, Антонина. Фѐдор умер ребѐнком и только поэтому на фронт во время Великой Отечественной не попал, а вот три старших брата моей бабушки Нины хлебнули по полной... Василий – весельчак и балагур, красавец и любимец женщин – прошѐл Сталинград, был тяжело ранен. Сейчас ему 93 года. Казалось, всѐ давным-давно позади. Но даже спустя годы не может вспоминать войну без слѐз. «Страшно было», – говорит он. Их, десантников, забрасывали на парашютах в тыл врага. Выживали единицы. А потом был Сталинград, и он помнит, как горела и стонала земля. Помнит, как заживо гнил в госпитале, выковыривая из раны червей. О себе говорит скупо, нехотя, но о брате Николае – весело, с задором. «Отчаянный был Колька, ничего не боялся!» ... Таким своего брата запомнила и моя бабушка. Николай был рослым, физически крепким и сильным. Драться не любил, но если кто «выпрашивал», спуску не давал. Младшие сестры помнили его наказ: «Если кто обидит, только скажите!..». Однажды бабушка возвращалась из школы, и ей преградил дорогу местный хулиган. «Попробуй, тронь – брату расскажу, он тебе наподдаѐт!». «А кто твой брат?» «Коля Черняк». Хулиган тут же ретировался... Во время войны младший сержант Николай Черняк был разведчиком, чудом выкарабкался с того света после двух тяжѐлых ранений. В 1944 году его наградили медалью «За отвагу». Описание подвига в приказе о награждении лаконично и умещается в трѐх строчках: «...при прорыве обороны противника в р-не д. Гравдуше 5.10.44 г., ворвавшись в траншею противника, забросал гранатами огневую точку, взял в плен при этом одного и убил 2 немецких солдат»... Вернуться домой смог только в 1951 г.: война хоть и закончилась, но службу в армии никто не отменял, а служили тогда подолгу... Но самая тяжѐлая ноша выпала старшему брату Арсентию. Детство – без отца, едва встал на ноги – война: сначала советско-финская, едва вернулся – Отечественная. Только что и успел, что жениться, а вот детей не оставил. Он пропал без вести в самом начале войны – 4 сентября 1941 года. В ноябре пришла похоронка. Как погиб – неизвестно. Эти сведения я разыскала уже сама, по архивам, спустя более 70 лет. А как нашла данные о его смерти, почувствовала, как сжалось сердце; эта тупая боль долго не отпускала меня. Не готова я была к такой правде. Долго думала, говорить или нет своей бабушке Нине и еѐ брату: всѐ ж таки 53

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год старенькие они, а правда тяжѐлая... С трудом решилась. Плакали оба – тихо, беззвучно: «Вот как, оказывается, погиб Сеня... а мы всѐ гадали, что с ним случилось»... Его часть была разбита, и он вместе с другими бойцами попал в окружение. Они пытались вырваться из кольца малыми группами. Не получилось... Перед тем как казнить Арсентия, эсесовцы подвергли его пыткам. Ему было 26 лет. Погиб он 3 ноября 1941 года, похоронен в деревне Заситино Себежского района Псковской области. «Хороший Сенька был, – говорит бабушка, – добрый, ласковый, работящий... комбайнѐром до войны работал...». От него не осталось ничего – ни вещей, ни фотографии. Совсем ещѐ молоденькой девчонкой ушла добровольцем на фронт моя бабушка – Галина Ивановна Лютик. С декабря 42-го и до конца войны служила радиотелефонисткой ракетных войск и артиллерии сначала в 289 отдельной зенитно-артиллерийской дивизии, затем – в 1571 зенитно-артиллерийском полку. За всѐ время войны она не удостоилась ни одной награды. Не принято тогда было награждать детей репрессированных родителей... Всего одна фотография осталась от моего прадеда, фамилию которого я ношу, – Фоки Дмитриевича Елизарова, старшего политрука, комиссара полка... Ох, до чего же не нравилось прадеду его старорежимное, как говаривали в молодой Советской республике, имя – Фока (произносится с ударением на последний слог). Мечтал, вернувшись с войны, первым делом поменять имя. «Сергеем буду, – говорил он детям. – И у вас всех отчество другое будет – Сергеевичи!». Этому не суждено было сбыться: он погиб 5 марта 1942 года, под Старой Руссой. Боевые товарищи похоронили его в братской могиле у деревни Кузнецово. Не пощадила война и его четырѐх родных братьев. Пятеро ушли и все пятеро сложили головы. Мать их, когда получила последнюю похоронку, сняла со стены икону и вынесла еѐ из дома. «Если б Он был, хотя бы одного в живых оставил...». В учебниках истории – сухие выжимки: Демянский котѐл, ожесточѐнные бои... А ведь война обезглавила весь наш род, выкосив подчистую всех мужчин. Сильных. Здоровых. Умных. Трудоспособных... Иногда я задаю себе вопрос: как бы могла сложиться судьба моей семьи, если бы безвременно не ушли еѐ кормильцы? Если бы они успели вырастить своих детей, дать им воспитание, образование?.. Какой бы могла быть судьба всей нашей Родины, если бы ни эта жестокая и бессмысленная война, отнявшая лучших? Отнявшая всѐ. В 1986 году мой дед, Леонид Фокеевич, написал стихотворение, которое посвятил своему отцу. Дедушка не был поэтом. Это стихотворение – первое и единственное в его жизни. Наверное, могли быть и другие, но ему с 13 лет пришлось, что называется, пахать. Тяжѐлое время, трудная судьба. До стихов ли было?.. К слову, на его долю тоже выпало испытание войной, но уже другой – в Северной Корее. Леонид Елизаров Не забудьте, внуки! Не просохли слѐзы Почему так грустно Матерей и вдов. Нам сегодня, друг? Стерегут берѐзы Почему же сердце Вечный сон отцов! Защемило вдруг? Слышатся нам звуки В этот День Победы В шелесте листвы: Радуйся и пой! – Не забудьте, внуки Позади все беды, Как боролись мы! Завершился бой! Как боролись, пали, Бой – в четыре года, Мир планете дав. Бой – за право жить. Как легендой стали Чтоб всему народу Смертью смерть поправ! Быть или не быть! Вы ж за нас живите, Через кровь и стоны Чтоб порядок был… Знамя пронесли Землю сохраните Двадцать миллионов От безумных сил! В землю полегли! ...Прошлогодней весной я зашла в Серафимо-Алексеевскую часовню поставить свечку за упокой погибшим на войне близким. Про себя называю еѐ «храмом воинов»: после Русско-японской войны здесь размещались мемориальные доски с именами погибших солдат. Эта часовенка очень удобна для тех, кто предпочитает уединение: несмотря на расположение в самом сердце города, она почти безлюдна: служащая храма, продающая церковную утварь, один-два прихожанина. Но в тот день неожиданно для себя я встретила там священника. Остановилась на пороге, не решаясь войти: голова – не покрыта, брюки... одним словом, всѐ не по канонам. Но отец Роман прогонять не стал, напротив, благословил и ответил на вопрос, который много времени терзал и мучил меня: столько лет прошло после того, как отгремела война, столько воды утекло... я и родственников-то своих погибших не знала... почему же тогда мысли о них не дают покоя? Его слова потрясли: «Нет ни живых, ни мѐртвых, ни прошлого, ни будущего. И вы, и ваши родственники – и живые, и умершие – это одно тело. Если болит палец, боль ощущает весь организм. И если ваши родственники страдали, это будете чувствовать и вы». Я чувствую. Чувствую так, как будто бы всѐ произошло со мной... В 2011 году я написала роман «Пока смерть не разлучит нас», роман о войне, об Освенциме. На разных творческих встречах читатели задавали и задают мне один и тот же вопрос: «Почему вы пишите о войне, на которой никогда не были?»... Да, не была, но... У Роберта Рождественского есть стихотворение «За того парня», в а нѐм потрясающая по своей глубине строчка: «Всѐ, что было не со мной – помню!». Вот и я помню. Помню и чувствую боль. И надеюсь, что рано или поздно осуществится моѐ давнее желание: побывать на могилах прадедов – на Псковщине, под Старой Руссой. Хочу просто постоять там, подышать с ними одним воздухом... Я верю – смерти нет. 54

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Евгения РОМАНОВА г. Санкт-Петербург Кандидат филологических наук, член Санкт-Петербургского городского отделения Союза писателей России. Член Международного союза творческих сил «Озарение» (Россия). Член творческого совета литературно-художественного журнала «Метаморфозы» и региональный представитель журнала «Мир животных» (Беларусь). Заведующий отделом прозы журнала «Северо-Муйские огни». Зачем ты вс поминаешь о войне ( ди л о ги я) Д е л о б ыл о на в о й не Моему дедушке Романову Анатолию Арсентьевичу, моей бабушке Циммерман Александре Георгиевне – Толя, иди ужинать, – выглянув из окна второго этажа обычного «сталинского» дома, расположенного в тихом районе на краю города, Александра Георгиевна позвала мужа, – да и холодает уже, не лето ещѐ всѐ-таки... – Сейчас приду, Шура, – ответил сидевший на скамеечке у подъезда Анатолий Арсентьевич, с трудом выбираясь из воспоминаний, которые в этот тѐплый весенний вечер вновь нахлынули на него с прежней силой. Александра Георгиевна скрылась за занавеской, чуть покачивающейся на ветру, а он снова вернулся мыслями в прошлое. С Шурой они познакомились почти сразу после войны на заводе «Красный химик», в 1948 году поженились. Оба только приехали в Ленинград: он – был демобилизован, она – вернулась из эвакуации. Времени на продолжительные знакомства и притирки друг к другу тогда ни у кого не было, браки регистрировались быстро, и начиналась мирная семейная жизнь... наконец-то, мирная! Ни он, ни она ни разу не пожалели о своѐм выборе. Конечно, бывало трудно, но кому может быть легко после войны? Зато теперь у них своя комната в коммуналке и двое замечательных мальчишек: старший Виктор и младший Женька, два сорванца, которые, несмотря на значительную разницу в возрасте, уже сейчас похожи друг на друга как две капли воды, а впереди – жизнь... которой могло бы не быть. Когда началась война, Александра уже работала на заводе «Красный химик» и продолжала работать там до 1942 года, едва пережив первую, самую страшную зиму блокады. Ей, не отличавшейся крепким здоровьем, пришлось нелегко, к марту 1942 года она практически потеряла зрение, но, продолжая медленно угасать от истощения, упорно ходила на завод, а в нерабочее время помогала гасить зажигательные бомбы на крышах. Возможно, поэтому и не попала в число первых эвакуированных – эвакуировать старались, прежде всего, тех, кто не мог принести пользу в плане обороны города, а она, как считалось, могла. От неминуемой смерти еѐ спасла троюродная сестра Катя, которая собиралась покинуть осажденный Ленинград в качестве сопровождающего для своей больной неходячей родственницы. В сопровождающие разрешалось взять двоих, и Катя забрала Александру с собой. Они были эвакуированы в город Шуя Ивановской области. Это было первое чудо, или счастливое совпадение, произошедшее с ней во время войны, которое уберегло еѐ от смерти. Немного придя в себя, Александра сразу устроилась работать в артель «Металлист», а дальше еѐ жизнью, как впрочем, и жизнью Анатолия, неуклонно руководил счастливый случай, словно какой-то ангел хранитель распростѐр широкие крылья над этими двумя, которым суждено было пройти невредимыми всю войну, встретиться и полюбить друг друга. В Шуе Александру, как и большинство девушек еѐ возраста, отправили на курсы радисток без отрыва от производства. Их готовили для заброса в тыл врага, и уже тогда все понимали, что, скорее всего, ни одна из них не вернѐтся живой. Александра готовилась к мобилизации в ряды Красной Армии, но директор артели вдруг оказался категорически против. Вооружившись даром убеждения, он решительно направился в военкомат. – Что вы творите?! – грозно вопрошал он. – У меня и так людей нет, мужчин ни одного нет, а она за семерых мужиков работает! Заберѐте еѐ – у меня производство встанет! Кто будет на благо фронта работать?! И тут произошло второе чудо: в военкомате подумали и неожиданно согласились с его доводами. Александра осталась в Шуе, а вместо курсов радисток еѐ перевели на курсы шоферов. Человек, умеющий водить машину, в военное время всегда пригодится. Так уже в 1943 году двадцатилетняя девушка получила права и стала совмещать в артели две специальности. На фронт она так и не попала, несмотря на то, что в 1944 году всѐ-таки была мобилизована. Но как раз в это время пришѐл приказ женщин на фронт не отправлять, и еѐ переправили в Среднюю Азию, где она проработала шофѐром до конца войны. Водительские права у неѐ, в конце концов, правда, отобрали, а вместо них выдали справку о том, что она имеет право водить машину. Объяснялось всѐ это просто. На войне, даже если дело происходит в тылу, порядки строгие. Везѐшь груз – значит, вези. Попутчиков брать запрещено. Вот только местным жителям не очень-то объяснишь это посреди пустынной и пыльной дороги, особенно если местные жители – крепкие и сильные мужчины. Что может противопоставить таким хрупкая девушка за рулѐм казѐнной полуторки? Они на ходу забирались в кузов и даже не спрашивали у неѐ разрешения. Так и ездила Александра с неучтѐнными пассажирами до тех пор, пока не попалась на глаза начальству. Наказывать еѐ не стали, а вот водительских прав лишили. Впрочем, ненадолго. Сразу после войны она без труда получила новые. 55

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Взглянув мельком на окно, Анатолий едва заметно улыбнулся. Спустя столько лет, его жена по- прежнему ездила с этими старинными, ещѐ послевоенными правами, которые были вполне действующими, но неизменно приводили в ступор госавтоинспекторов. В 1946 году Александра вернулась в Шую, вновь устроившись в артель «Металлист», а позже перебралась в Ленинград, где снова связала свою жизнь с заводом «Красный химик». Еѐ заслуги перед фронтом не были забыты. Как труженик тыла, Александра получила медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», позже ей присвоили звание «Ударник коммунистического труда» и избрали депутатом Кировского районного Совета депутатов трудящихся. Через несколько лет ей присвоят звание «Почѐтный ветеран труда», отметив особые заслуги, а чуть позже наградят «Орденом Трудового Красного знамени», вручат памятный знак «Жителю блокадного Ленинграда». Но ни он, ни она об этом ещѐ не знают. Это произойдѐт в будущем, а пока... Пока тѐплый весенний ветер ерошит волосы Анатолия, дома стынет ужин, а ему никак не вернуться к реальности из своих воспоминаний. В армию он был призван в родном Волховстрое в 1940 году, как и все девятнадцатилетние мальчишки в то время. О войне тогда ещѐ никто не думал, между Советским Союзом и Германией был заключѐн договор о ненападении, и все считали, что находятся в безопасности, а значит можно строить планы на будущее, влюбляться и мечтать. Но срочная служба в рядах Красной Армии перетекла в настоящие военные действия, и, покинув родной Волховстрой, Анатолий оказался на фронте. О том, что было, он, как и большинство прошедших войну, вспоминать не любил, но воспоминания упорно не желали его покидать, теснясь в памяти, выхватывая из тумана забвения то один образ, то другой. Первое чудо случилось с ним сразу после начала войны. На просторах оккупированной Прибалтики его отряд попал в плен врагу. В плен тогда попадали многие, чему способствовала неразбериха, случившаяся в первые дни войны. Вот и тогда их было много. Анатолию помнилась большая колонна солдат, почти все ещѐ мальчишки, которые не понимали, что происходит. Шли молча, покорно... хотя немцев было всего трое или четверо. Впрочем, может быть, других он просто не заметил, потому что и сам был в смятении. Пленных привели на какое-то поле, концлагерей ещѐ не было и в помине. Огородили колючей проволокой и приставили охранников. Через несколько часов к Анатолию пришло прозрение: что он здесь делает?! Когда стемнело, он нашѐл в рядах колючей проволоки слабое место и сбежал. Вернее, просто ушѐл. Никто его не остановил, никто даже ничего не заметил. До ближайшей деревни добрался пешком. Местные жители помогли ему сменить форму бойца Красной Армии на повседневную гражданскую одежду. Нужно было пробираться к своим, а сделать это на глазах у немцев, будучи одетым в военную форму, было проблематично. Вот только сапоги, добротные кирзовые сапоги, он пожалел: такую обувь не сразу найдѐшь, а идти босиком или в разбитых ботинках несколько километров не хотелось. Эта оплошность едва не погубила его, только что счастливо избежавшего плена. Он бодро шагал вперѐд, стараясь выглядеть естественно и не привлекать внимания. Вечерело. Нужная ему дорога уводила направо, и он совсем уже собрался свернуть на неѐ, как вдруг сзади послышалось резкое, как щелчок кнута: – Hände hoch! Солдата в нѐм опознали по сапогам и даже не стали больше ничего выяснять, только дулом автомата показали, что он должен свернуть налево. Его привели в какую-то часовню, где уже содержались другие пленные. Людей было столько, что когда Анатолия втолкнули внутрь, он не смог даже сесть, так и провѐл всю ночь на ногах, стоя рядом с входной дверью. Утром случилось очередное чудо. За шиворот, без лишних церемоний, его выволокли на улицу, дали в руки два ведра и велели носить воду из ближайшего колодца. Всѐ ещѐ оглушенный и подавленный после неудачного побега и бессонной ночи, Анатолий подчинился. Дважды он ходил за водой к колодцу, скрытому от глаз немцев небольшой рощицей, за ним никто не следил. Осознав это, он бросил вѐдра и просто ушѐл, на этот раз избавившись и от сапог. Ему снова повезло, его снова никто не остановил. Вернувшись к своим, Анатолий стал водителем танка, совмещая при этом ещѐ и обязанности механика. Именно тогда он получил своѐ первое и, что удивительно, единственное ранение. Он часто вспоминал, как однажды они въехали на танке в какой-то небольшой посѐлок. Вокруг было тихо, только где- то вдалеке раздавались одиночные выстрелы, но к такому за три года войны все уже давно привыкли. Чтобы получше оглядеться на местности, Анатолий решил выбраться из машины не через водительский люк, как всегда это делал, а через люк командира в башне. Подтянулся на руках, выпрямился, поднял голову... и получил пулю в лоб. Его снова спасло чудо. Пуля была на излете, уже изрядно подрастеряв свою смертоносную силу, а шлемофон дополнительно смягчил удар, так что пуля просто застряла в лобной кости, не пробив еѐ насквозь. Контуженого Анатолия отправили в госпиталь. На операционном столе хирург протянул ему стакан спирта со словами: – Обезболивающих у нас никаких нет, антисептиков тоже нет. Есть спирт. Он здесь заменяет всѐ. Пей! Анатолий послушно залпом выпил предложенное, сознание поплыло, а хирург в это время налил ещѐ спирта в тот же стакан, выпил сам и приступил к операции. Что было дальше, Анатолий помнил плохо, но операция прошла успешно, и он снова вернулся в ряды Красной Армии, где был переведен из танкистов в минометчики. Одно из самых жарких сражений, которое он помнил, произошло под Прохоровкой в 1943 году. На позицию приезжали на машинах, к которым цеплялись миномѐты; в кузове – ящики с минами и солдаты. Приехали, выгрузились. Машины сразу уехали за новыми боеприпасами. Только начали обстрел противника, как машины возвращаются: приказ срочно отступать! Уехали, побросав всѐ. Спустя недолгое время – приказ возвращаться. Приехали, выгрузились и обомлели. Рядом с их минометами стоят в рядок минометы 56

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год вражеские, точно также брошенные противником. Только начали стрелять – опять приезжают машины. Отступаем! И так несколько раз: одни бросают минометы – отступают, другие возвращаются – наступают, и наоборот. Только наши минометы направлены в сторону немцев, а немецкие в нашу сторону. – Неужели вы не могли испортить вражеские минометы? – неоднократно спрашивал у отца сын Витя, слушая рассказ об этом бое. – Какое там испортить, – качал головой Анатолий, – мы сообразить-то ничего не успевали, не говоря уж о том, чтобы что-то портить! Позже всѐ это войдѐт в историю как Битва на Курской дуге, самое крупное танковое сражение за весь период Второй мировой войны, да и любой войны вообще. Минометчики тогда проявили всю свою отвагу и мужество, внеся неоценимый вклад в развитие событий, ставших переломным моментом, серьѐзно подорвавшим уверенность противника в его силах. Наград им тогда, правда, никаких не дали. Медаль «За отвагу» он получил уже позже, в 1944 году, когда служил в составе 287 минометного полка 10 танкового корпуса 2 Прибалтийского фронта в качестве командира расчѐта 1-ой батареи. Дело было в Латвии. Как написали позже в приказе о награждении, он «в ночном бою огнѐм своего миномѐта рассеял и частично уничтожил до 2-х отделений автоматчиков противника и обеспечил продвижение нашей пехоты». Должна у него была быть и ещѐ одна медаль «За отвагу», но в результате путаницы тогда медали эти отдали другим бойцам. Позже ошибка выяснилась, но исправлять по какой-то причине ничего не стали. Что ж, Анатолий был не в обиде. Главное, что все остались живы, вот она – самая желанная награда. Впрочем, в 1945 году его боевой дух снова был отмечен командованием. На этот раз Анатолия представили к ордену Славы III степени за то, что он «отбил контратаку противника и уничтожил до двадцати гитлеровцев. В момент, когда автоматчики противника подошли вплотную к опорному пункту, сержант Романов организовал оборону и открыл огонь из личного оружия, сам лично уничтожив троих гитлеровцев. В результате умелого руководства отбил вторую контратаку противника и ни на шаг не ушѐл от своего миномѐта, вѐл бесперебойный огонь по врагу». Он мог бы, наверное, получить и ещѐ один орден в другом бою, если бы ситуация не сложилась двусмысленная. Этот эпизод из своей фронтовой жизни Анатолий вспоминать не очень любил, хотя вспомнить было что. Уже в самом конце войны советские войска почувствовали, что враг дрогнул и побежал, и бойцы немного расслабились. Расслабился и командир батареи, который отвечал за наведение, а если говорить человеческим языком – попросту напился. И не его вина в том, что подводить стали силы и нервы, к тому времени от боевых действий успели устать уже все. Но факт оставался фактом: первое наведение – мимо, второе наведение – мимо, ещѐ наведение – и снова мимо. В конце концов, Анатолий не выдержал. Подойдя к командиру, он дал ему увесистую затрещину, посоветовав тому проспаться, а сам взял командование батарей на себя. Бойцы были на его стороне. Впрочем, командиру надо отдать должное, свою вину он осознал в полной мере, а ведь мог бы расстрелять Анатолия на месте из личного пистолета, который всегда носил с собой, и формально правда была бы на его стороне. Однако и тот, и другой понимали, что оба могут отправиться под трибунал за неподобающее поведение: один – напился, второй при этом – полез драться. Дело в итоге решили миром, не впутывая командование, но и наград тогда никто из них не получил. Впрочем, это был не единственный курьезный случай на фронте, связанный со своими же, слишком путано и тяжело иногда все происходило. Ситуацию эту Анатолий знал со слов своего военного начальства. Они вели очередной бой против гитлеровцев, когда внезапно заметили у себя в тылу каких-то военных в фуражках. Эти фуражки и насторожили командира, ведь все его бойцы были в пилотках, а значит, в тыл пробрался кто-то чужой. – Надо проверить, что там происходит, – решил он. – Пойду я. Оставайтесь на позиции. – Не ходил бы ты, – стали отговаривать его бойцы, – мало ли что! – Вот именно, мало ли что, – возразил тот. – Если через полчаса я не вернусь, считайте, что это враги, которых надо уничтожить. И он ушѐл. Потянулись томительные минуты ожидания. Дальше командир рассказывал уже после своего возвращения. Военными в фуражках оказались бойцы заградотряда, то есть отряда, который специально размещается позади основных войск в целях поддержания воинской дисциплины и предотвращения бегства солдат с поля боя. Когда их командир увидел солдата, идущего в сторону обратную линии фронта, он приказал его арестовать, посчитав дезертиром, и расстрелять на месте за то, что самовольно ушѐл с огневой позиции. – Моим бойцам дан приказ открыть огонь, если я не вернусь через полчаса, и уничтожить противника, – спокойно сообщил тот. – Они не знают, что вы не враги, именно это я и должен был выяснить, чтобы сообщить остальным. Довод оказался убедительным. В результате его отпустили, хотя при ином раскладе, дело могло бы обернуться иначе, но перспектива оказаться под минометным обстрелом, мало кого способна прельстить. Не прельстила она и командира заградотряда. Вспомнилось Анатолию и то, как однажды они сами едва не приехали прямо в руки немцам. Их батарею перебрасывали на другую позицию, машины с миномѐтами шли колонной, они ехали последними. Вдруг их машина заглохла, пришлось остановиться и начать ремонт. Когда снова тронулись в путь, колонна машин уже давно скрылась из виду, но бойцы вскоре заметили впереди облако пыли. Решив, что нагнал, наконец, своих, шофѐр увеличил скорость. Расстояние было ещѐ приличное, да и дорога впереди раздваивалась, и тут им навстречу попался отряд пехоты. Командир отряда, завидев машину, несколько раз выстрелил в воздух, а солдаты принялись усиленно махать руками. Решив, что таким образом их приветствуют, миномѐтчики помахали в ответ и рванули вперѐд, догонять облако пыли, которое опять уже успело рассеяться. 57

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Ехали долго, впереди никого не было видно, только одинокая бабка ковыляла по обочине дороги. И вдруг командира будто дернуло что-то. Приказав шофѐру остановиться, он обратился к старушке: – Скажи, мать, там впереди не наши ли поехали? – Какие наши?! – всплеснула руками в ответ бабка. – Фрицы то поехали! Они там дальше в деревне стоят! Оказалось, что в спешке они приняли немецкие машины за свои, и всѐ это время пытались их догнать. Батарея на самом деле свернула в другую сторону, поэтому и не встретилась с врагом, а солдаты на дороге всего лишь пытались предупредить об опасности. В общем, в тот раз им опять повезло. Вряд ли бы они смогли вернуться живыми, окажись тогда в руках у немцев. И в другой раз счастливый случай помог Анатолию и его товарищам. Дело было на берегу Балтийского моря. Они уже несколько дней вели огонь на расстоянии, не зная сна и отдыха. Боеприпасы и продовольствие заканчивались, но враг упорно теснил их, прижимая к самой воде. Отступать было некуда – позади ледяное море, вплавь не спастись – как ни крути, не выжить. Затолкав в миномѐт последний снаряд, солдаты привалились к нему спинами, решив, что лучше сами подорвут себя, чем сдадутся на милость врага. Уже смеркалось, как вдруг обстрел со стороны немцев прекратился. Вслушиваясь в ночную тишину, обессиленные бойцы сами не заметили, как один за другим уснули, даже не выставив часового. Проснувшись ранним утром, наткнулись взглядом на ряды колючей проволоки, которая по всем признакам была ещѐ и под напряжением. Как выяснилось впоследствии, ночью командование приказало связистам оцепить минометы, чтобы в случае наступления немцев, те нарвались на заграждение. Больше в тот момент для них ничего не могли сделать, но враги почему-то передумали наступать и отошли, а там уже и снаряды подвезли, и продовольствие. Им снова повезло. Впрочем, без еды и снарядов они оказывались уже не в первый раз. Анатолий вспомнил, как после одной из таких вынужденных голодовок, он вместе с товарищами вышел к какому-то рыболовецкому совхозу, которых на территории Прибалтики оставалось ещѐ много. Здесь они нашли запасы копчѐной селѐдки, на которую и накинулись со всей жадностью вконец оголодавших людей. Сколько он тогда съел этой селѐдки, Анатолий не помнил, но смотреть на копчѐную и солѐную рыбу не мог до конца жизни. Даже под Новый год за праздничным столом, когда душа по привычке просила картошечки с селѐдочкой, ему хватало пары ломтиков, больше он себя не мог заставить съесть. Войну Анатолий закончил в звании старшего сержанта. Последним крупным сражением, в котором он участвовал, была битва за Кѐнигсберг. Медалью «За взятие Кѐнигсберга» он гордился не меньше, чем своей медалью «За отвагу», несмотря на то, что ею награждали всех, участвовавших в том бою. За годы войны он прошѐл Украину, Литву, Латвию, Польшу и Чехию; побывал на территории Германии; воевал в составе 1 Украинского, Прибалтийского и 2 Белорусского фронтов, а потом до 1947 года оставался на территории Прибалтики. Был награждѐн медалью «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», а впоследствии различными памятными медалями и знаками. В 1947 году приехал в Ленинград, устроился на завод «Красный химик» электриком, где и познакомился с Шурой, его любимой женой, матерью двоих его сыновей. – Толя, сколько тебя ещѐ ждать? – в голосе Александры Георгиевны не было раздражения, но Анатолий Арсентьевич поспешно поднялся со скамейки, не желая больше испытывать терпение супруги. – Ужин же остынет! – Иду, Шура, иду! – отозвался он и приветливо помахал рукой. Дома его ждали дети, любящая жена и возможность отвлечься, наконец, от мыслей о войне, обратившись к заботам мирного времени. С у дь ба Е вг е н и я хр ан ил а Моему дедушке Галкину Евгению Михайловичу, моей бабушке Щербаковой Анне Дмитриевне Евгений Михайлович тяжело опустился на кухонный табурет, поудобнее пристраивая больную ногу. Колено ему прострелили в далѐком теперь уже сорок первом году в Синявинских болотах под Ленинградом. Высокий крепкий старик с чѐрными, как вороново крыло волосами и совершенно седыми висками, он давно уже ходил, опираясь сразу на две палки, но не собирался сдаваться на милость болезням. – Дедушка, болит? – шестилетняя внучка Евгения Михайловича забралась с ногами на соседний табурет и теперь сидела, подперев подбородок руками. – Ничего, Женюра, всѐ хорошо, – вздохнул тот, прислушиваясь к залпам салюта вдалеке, – всѐ хорошо. Его жена, Анна Дмитриевна, возившаяся у плиты, бросила на мужа быстрый взгляд, но, ничего не сказав, вновь вернулась к своему занятию. В годы войны им обоим пришлось непросто, и она, как никто другой, понимала, какие мысли одолевают его сейчас. Анна Дмитриевна приехала в Ленинград почти перед самой войной, будучи ещѐ совсем юной семнадцатилетней девушкой. Из родной деревни Истомино Бабаевского района Вологодской области мать отправила еѐ к тѐтке, надеясь, что в большом городе у неѐ будет куда больше шансов на достойную и счастливую жизнь. Семья тѐтки жила в собственной квартире неподалѐку от Нарвских триумфальных ворот. Непозволительная, казалось бы, роскошь, если бы не тот факт, что в двух не слишком просторных комнатах проживало семь человек, не считая внезапно приехавшей племянницы. Впрочем, по-настоящему родные 58

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год люди на то и родные, тѐтка была не против пополнения своего семейства, и Анна с благодарностью принимала заботу близких, помогая вести хозяйство, которое во многом взяла на себя. Она устроилась работать на кондитерскую фабрику им. Н. К. Крупской, находившуюся неподалѐку, и именно благодаря этому осталась жива в суровые дни блокады. В годы войны фабрика не прекращала свою работу ни на один день, обеспечивая фронт продукцией, необходимой для поддержания жизни солдат, а жителей блокадного Ленинграда витаминами и лекарственными препаратами. Те, кто работал на фабрике, имели право брать для себя патоку, использовавшуюся для изготовления кондитерских изделий. Благодаря этому, Анне Дмитриевне не довелось испытать всех ужасов дистрофии, но зубы она себе испортила на всю жизнь, причѐм в дальнейшем стоматологические проблемы передались и еѐ детям, и еѐ внукам. Впрочем, голод не обошѐл еѐ стороной, и к концу войны Анна была истощена, как и большинство жителей блокадного Ленинграда. Это теперь у плиты хлопотала пышнотелая женщина с полными руками, а тогда она долго не могла восстановиться, поэтому дядя, в конце концов, взялся поить еѐ смесью из свежего пива и сырого яйца, которая помогла ей набрать вес, но окончательно испортила обмен веществ в организме. Но это было уже после войны, а в блокаду Анне довелось питаться и студнем из столярного клея, который она до сих пор вспоминала с болезненной ностальгией, ведь это было одно из самых популярных «лакомств» в блокадном городе, и олифой, запасы которой сохранились в хозяйстве с довоенных времен. На всю жизнь запомнились ей и блокадный хлеб, выдаваемый по карточкам, мало похожий на пригодный в пищу продукт, и щи из лебеды, которые они начали варить, когда наступила первая блокадная весна. После войны у Анны Дмитриевны появилась привычка запасать продукты впрок, засовывая вглубь шкафов конфеты, крупы, сахар и кофе. Бывало, что такие свои запасы она сама с удивлением находила через несколько месяцев и даже лет, совершенно забыв, что куда-то что-то спрятала. Она на каком-то подсознательном уровне испытывала страх перед возвращением голода, и старалась, как умела, обезопасить свою семью. Из осаждѐнного города Анна эвакуировалась одной из самых последних. Еѐ вывезли в родную Вологодскую область, где она пробыла до конца войны. Случилось так, что во время эвакуации, все еѐ личные документы были утеряны, не удалось их восстановить и после войны. Поэтому, когда настало время получать компенсации и награды тем, кто пережил блокаду и работал на благо фронта, этот процесс обошѐл еѐ стороной. О том, что она почти всю блокаду проработала на кондитерской фабрике им. Н. К. Крупской, не осталось ни одного официального свидетельства. Только в 1989 году Анне Дмитриевне был вручен знак «Жителю блокадного Ленинграда», наличие которого предполагало некоторые льготы. В конце 1945 года Анна уехала из деревни в город Подпорожье Ленинградской области, где в это время строилась Верхнесвирская гидроэлектростанция на реке Свирь. Здесь она устроилась работать счетоводом-кассиром Свирского шлюза, здесь же познакомилась со своим мужем. Как это часто бывало в послевоенное время, всѐ случилось очень быстро. Евгений Михайлович, который работал на строительстве гидроэлектростанции, пришѐл в кассу, чтобы получить положенную ему ежемесячную зарплату, и на месте кассира увидел молодую девчонку, которая как-то сразу запала ему в душу. В 1946 году уже через три дня после знакомства она стала его женой, с которой ему предстояло прожить долгих сорок пять лет, и которая родила ему двоих детей – сына Алексея и дочку Аллу. Не все в жизни их было гладко: самая первая, старшая дочка Алевтина умерла в возрасте трѐх лет от пневмонии. Анна долго переживала эту потерю, но всѐ-таки нашла в себе силы жить дальше. Впоследствии их семья перебралась в Ленинград, где Анна устроилась проводником пассажирских вагонов на Витебском вокзале. В голодное послевоенное время возможность даже проездом посещать Прибалтику, где свободно и недорого можно было приобрести практически любые фрукты и овощи, очень помогала вести вполне достойную жизнь. Да и пассажиры поезда часто по доброте душевной угощали проводников то конфетами, то печеньем. Позже она сменила ещѐ несколько мест работы, работала в Ленинградском оптико-механическом объединении, а затем – уже вплоть до самого выхода на пенсию – электрообмотчиком и электромонтером в различных филиалах производственного объединения «Баррикада», специализирующегося на изготовлении железобетонных изделий и являющегося основным поставщиком сборных железобетонных конструкций для строек Ленинграда и Ленинградской области. По итогам работы награждена многочисленными дипломами и грамотами с занесением благодарности в трудовую книжку. И всѐ это время она, как могла, поддерживала своего мужа, с которым военная и послевоенная действительность обошлась куда более сурово, чем с ней самой. Евгений Михайлович не любил говорить о войне. Его судьба складывалась не просто, и о многих вещах вспоминать не хотелось. Но иногда под настроение и «фронтовые сто грамм» он мог что-то рассказать, скупо выдавая обрывки своих воспоминаний, от которых невозможно было избавиться. Он ушѐл на фронт добровольцем в первый же день войны, покинув родную деревню Ольхово Оятского района Ленинградской области. Принял военную присягу 5 июля 1941 года при 1 гвардейском стрелковом полку, заступив на должность телефониста, но практически в первом же бою под Ленинградом 20 августа 1941 года был тяжело ранен и попал в плен. Это определило его жизнь и судьбу на многие годы вперѐд... Они не собирались сдаваться в плен, эти солдаты, воевавшие в Синявинских болотах в августе сорок первого, но у них была одна винтовка на троих. Они так и шли в наступление: один вооружѐнный, а два других – рядом. И если первый падал, сражѐнный пулей, то второй поднимал его винтовку и бежал дальше. Евгений Михайлович помнил, как они попали под миномѐтный обстрел. Это был настоящий ад на земле. От осколочного ранения в ногу он потерял сознание, а когда очнулся, всѐ было кончено. По поляне ходили немецкие автоматчики. Они осматривали раненых. Если ранение было тяжѐлым, человека добивали. Всех легкораненых сбивали в колонну. Евгению повезло – его не убили. Однако беда была в том, что с раненым коленом идти он не мог... но тут двое его однополчан молча подставили свои плечи. 59

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Всех пленных заперли в каком-то сарае. Немцы выяснили, есть ли среди них врач и милостиво разрешили оказать первую медицинскую помощь раненым. Этот врач спас Евгению жизнь, без наркоза удалив осколок из колена. Рана затянулась, по счастью не вызвав осложнений, но одна нога стала короче другой, и с тех пор Евгений всю жизнь ходил, прихрамывая. Потом всех их переправили в лагерь для военнопленных. Из-за ранения не имея возможности бежать сразу, Евгений Михайлович провѐл в плену почти всю войну. – Дедушка, почему у тебя седые виски? – однажды спросила его внучка. – Ведь сам ты не седой, только виски! Он не ответил. Отвлѐк еѐ какой-то игрой и другими рассказами о своей жизни. И только много лет спустя, уже став взрослой, она узнала от бабушки, как еѐ деда вместе с другими узниками немцы выводили на плац, ставили по периметру лицом к стене и стреляли по людям, целясь в затылок – в каждого третьего или в каждого пятого. Это невозможно представить, это невозможно пережить, но пришлось пройти и через это. Серое, холодное утро, беззащитные люди на плацу, и ничего нельзя сделать. Только затылок сводит от боли, когда целятся в тебя. Когда он вернулся в свой барак, ему сказали: – Женька, у тебя виски белые! Он был совершенно опустошѐн. Потому что не было радости от того, что остался жив, потому что погибли товарищи. Вот тогда и пришла мысль, что надо бежать. Хуже уже не будет. Стали готовиться к побегу. Из плена Евгений Михайлович бежал трижды. Два раза его ловили, травили собаками, возвращали обратно, а потом отправляли в новый лагерь с более жѐсткими условиями содержания. Всѐ дальше на запад, всѐ дальше от России. Он никогда ничего не рассказывал о том, что пришлось там пережить. Только однажды, когда уже постарел, в одном из разговоров обмолвился как бы между делом: – Когда я умру, вы меня похороните в земле, не кремируйте – насмотрелся я на эти печи. Но с какой теплотой вспоминал он пленных французских лѐтчиков, которые помогли ему выжить, делясь продовольствием, которое передавали в концлагеря из Красного Креста. Гуманитарную помощь передавали всем, кто попал в плен. Всем, кроме русских. В послевоенное время Евгений иногда с содроганием вспоминал ту отвратительную баланду из костей животных и гнилых овощей с тошнотворным запахом, которую давали заключѐнным концлагерей вместо еды. Вспоминал, что проглотить это было возможно только через силу, зажав нос пальцами, даже несмотря на терзающий людей голод. Но благодаря французам, Евгению Михайловичу удалось выжить. Он запомнил имя одного из них, с кем общался чаще всего – Анри, и в послевоенные годы неоднократно сокрушался, что не имеет возможности найти его самого или его семью, чтобы ещѐ раз сказать спасибо. Низкий поклон тем французским лѐтчикам из истребительного авиационного полка «Нормандия- Неман» и многим другим военнопленным из разных стран, которые даже в тех нечеловеческих условиях смогли остаться людьми, способными на сострадание, готовыми протянуть и руку помощи, и кусок хлеба. Третий побег оказался успешным. Евгений Михайлович никогда не рассказывал подробно, где его содержали, однажды лишь упомянул вскользь только одно название – Дахау. Последний в его жизни концентрационный лагерь находился недалеко от границы со Швейцарией. Именно в Швейцарию ему, в конце концов, и удалось добраться. Здесь он нашѐл убежище в доме одного русского эмигранта ещѐ из той, первой волны эмиграции после революции 1917 года. Швейцария сохраняла нейтралитет во Второй мировой войне. Бежавший из немецкого плена русский солдат не был здесь ни «своим», ни «чужим». Он был просто молодым мужчиной, который, несмотря на истощение и болезни, все ещѐ был красивым и статным. От работы не отлынивал, приютившему его хозяину помогал вести дела, вот только улыбался редко, а чаще сидел, глубоко задумавшись, когда выпадала свободная минутка. В него – добродушного и отзывчивого русского парня – влюбилась хозяйская дочка, девушка ладная и симпатичная. В конце концов, дело обернулось так, что хозяин предложил Евгению долю в своѐм деле и руку дочери в придачу. Обещал справить знатную свадьбу, лишь бы только тот согласился. Объяснялось всѐ очень просто. – Жорж, – проникновенно говорил старик Евгению, – ты пойми, есть у меня мечта – хочу, чтобы внуки мои были русскими! Я очень скучаю по России, а ты и мне понравился, и Розочке моей приглянулся. Казалось бы, что ещѐ человеку для счастья надо? Сытая и спокойная жизнь, красавица жена и своѐ дело, которое можно передать детям и завещать внукам. Отказался. Отказался, даже несмотря на то, что испытывал к хорошенькой Розочке теплые чувства, которые грозились перерасти в любовь... а может статься, что и переросли, вот только уж об этом он никому никогда не рассказывал. Евгений рвался на родину, хотел закончить войну солдатом, а не военнопленным. Потом, если повезѐт – вернуться домой, в родную деревню Ольхово, где осталась его жена. Женился он перед самой войной – не по большой любви, а по воле родителей – но не жалел ни о чѐм. Он не знал, как встретит его родина. По меркам военного времени он – предатель, он не должен был сдаваться в плен, он должен был застрелиться, а то, что потерял сознание, да и застрелиться было не из чего – аргументы слабые. Так что в худшем случае – расстрел, в лучшем – штрафной батальон. Евгений понимал это, но всѐ равно хотел вернуться. – Зачем? – спрашивала дедушку внучка, которой казалось, что еѐ дедушка мог бы стать очень счастливым в далѐкой удивительной стране Швейцарии. – Женюр, я иначе не мог, – отвечал тот, – я должен был вернуться на родину, ведь война тогда ещѐ не закончилась, понимаешь? – Если бы ты остался в Швейцарии, то у меня в Швейцарии были бы родственники, – с детской непосредственностью обижалась девочка, – и мы ездили бы к ним в гости! 60

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год – Если бы я остался в Швейцарии, то не встретил бы твою бабушку, – улыбался Евгений Михайлович, – как бы ты ездила ко мне в гости, если бы мы с тобой даже знакомы не были? – он ласково гладил внучку по голове, и та замолкала, пытаясь осознать услышанное. Он уже готов был возвращаться на родину пешком, когда в Швейцарию пришли войска союзников, которых Евгений Михайлович упросил помочь ему добраться до Красной Армии. Как ни было ему тяжело расставаться с людьми, которые дали ему приют, но голос Родины в сердце звучал громче, чем девичьи рыдания провожающей его влюблѐнной хозяйской дочки, всѐ ещѐ надеявшейся, что русский солдат ответит ей взаимностью. Ему повезло. По возвращении его отправили в штрафной батальон, дав возможность «кровью искупить предательство». В одном из боѐв он был контужен осколком снаряда, после чего его всю жизнь преследовали сильные головные боли. Но по тем временам ранение было пустяковым. Да он и внимания-то на него не обратил – подумаешь, царапина. Посидел, немного пришѐл в себя, чем мог, перевязал лоб. Вот тут-то его и увидел командир, который по счастью оказался человеком высоких моральных ценностей, живо сопереживающим судьбе своих подчинѐнных. – Марш в лазарет! – сурово скомандовал он, мгновенно оценив ситуацию. – Да ерунда, товарищ капитан, – начал было Евгений, но был прерван нетерпеливым взмахом руки. – Марш в лазарет, я сказал! – прикрикнул командир. – Ты что, до конца войны хочешь в штрафниках ходить?! Иди, и что б все видели кровь у тебя на лбу! После того как Евгений кровью искупил свою «вину» перед Родиной, его перевели из штрафного батальона в 578 миномѐтный полк. Ему всѐ-таки довелось участвовать в сражениях за Победу, окончив войну рядовым, как он и надеялся, а не военнопленным и не штрафником. В Германии Евгений Михайлович пробыл до 1946 года, там же узнал, что его родным ещѐ в 1941 году сообщили о том, что он пропал без вести. Сначала хотел написать домой, но потом передумал. Война закончилась, но мир ещѐ не наступил. Он не стал сообщать родным о том, что жив, потому что не был уверен, что сумеет вернуться живым обратно, и решил, что заставлять их переживать его смерть дважды, было бы слишком. Они уже похоронили его, оплакали и смирились. Лучше уж вернуться самому, не искушая судьбу – чтобы наверняка. В родной деревне его не ждали. Но в сельской местности слухи разносятся быстро. Не успев ещѐ добраться до дома, он уже знал, что его жена во время войны вышла замуж за другого и ждѐт ребѐнка. Он повидался с родителями и уехал на следующий день строить Верхнесвирскую гидроэлектростанцию, устроившись на должность электромеханика Свирского шлюза. Народ поднимал страну из руин, строили новые дома, возрождали заводы. Позже вместе с женой он перебрался в Ленинград, где работал электромонтером на разных заводах. Имеет многочисленные грамоты и благодарности за самоотверженную работу с занесением в трудовую книжку. Из далекой Швейцарии Евгений Михайлович рвался на Родину вопреки логике и здравому смыслу, как сказали бы многие. Он мог бы называться героем... если бы к военнопленным в те годы было другое отношение. Кроме медали «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», которая нашла его только в 1957 году, да трѐх юбилейных медалей, у него нет никаких наград. И ещѐ несколько долгих послевоенных лет к нему домой приходили неразговорчивые люди в военной форме, и каждый раз его жена бледнела, обнимая детей, потому что не знала, увидит ли когда-нибудь снова своего мужа после того, как его забрали «побеседовать». Но ему и здесь повезло – повезло снова выжить. Он справился и с этим. Вырастил детей, дождался внуков и ни разу не пожалел о своѐм выборе. Он пережил много испытаний, но при этом, сколько хороших людей он встретил на своѐм пути! – Дедушка, – девочка слезла со своего табурета и доверчиво прижалась к деду, – я поняла! Дедушка, хорошо, что ты не остался в Швейцарии! Ведь если бы ты женился не на бабушке, а на той тѐте, то у тебя родилась бы не мама, а совсем другая девочка, а значит, меня бы тоже не было! Дедушка, как хорошо, что ты вернулся! Войны ведь больше не будет? Никогда? И ты больше никогда не будешь воевать? – Войны не будет, Женюр, не бойся, – Евгений Михайлович с теплотой во взгляде посмотрел на жену, всѐ ещѐ хлопотавшую у плиты, а потом обнял внучку, прижав еѐ голову к своей груди, и девочка не увидела, как во взгляде, устремлѐнном куда-то вдаль, отразилась старая боль, от которой невозможно избавиться. За окном, рассыпая по весеннему небу разноцветные искры, гремел праздничный салют в память о тех событиях, которые нельзя забывать, сколько бы ни прошло лет, и какими далѐкими не казались бы они новым поколениям, которым посчастливилось не знать ужасов войны. апрель 2012 – сентябрь 2016 61

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Райнгольд ШУЛЬЦ г. Гиссен, Германия Райнгольд Шульц родился 1 ноября 1949 года в Сыктывкаре – столице Коми АССР, в семье высланных житомирских немцев-колонистов. Окончил Сыктывкарский государственный университет, экономист. В 1991 г. с семьѐй переехал в ФРГ. Член литературного общества писателей «Немцы из России». Пишет стихи, историческую прозу, юмористические рассказы, анекдоты, христианские и житейские истории, репортажи, сказки. Автор нескольких книг. В Омске издана книга «Избранное». Лауреат литературного конкурса читателей журнала «Консультант» (в номинации «Проза»). Ветераны Рассказ (полная версия рассказа издана в к ниге «Перелётные птицы »/Висбаден, Герм ани я, 2005/) Т е л е в и зо р Для полного счастья человеку обязательно нужен телик и велосипед. Велосипед у меня уже был. Теперь наша мамочка купила телевизор. Мы с братом обещали за это быть послушными, помогать ей во всѐм и больше не ходить в кино и не тратить деньги. Если у нас дома будет кино по телику – зачем нам кинотеатр? То билетов там не хватает, то места плохие, то пацаны деньги отберут, да ещѐ и отметелят – семеро на одного. Телевидение ворвалось в наши края вместе с Гагариным. С экрана говорили, что в будущем телевидение перевернѐт жизнь всего человечества! Ничего не будет! Ни кино, ни театра, ни газет, ни школ, ни вузов – одно сплошное телевидение. Телевизоры будут цветные, экраны большие и плоские, как картины. Телевизоры подключат к телефону, и из дома можно будет узнавать расписание поездов или прочитать любую газету, любую книгу, из любой библиотеки мира. По собственному желанию, можно будет смотреть любое кино, любой спектакль. По телику можно будет посылать письма. Не выходя из дома, учиться в школе или быть на съезде, в Кремле! Не слезая с дивана, путешествовать по белу свету! Телевидению принадлежит будущее! Оно будет развлекать, учить, воспитывать, формировать общество. Оно сделает человека счастливым! В нашем северном посѐлке было всего несколько телевизоров и все валом валили к обладателям поглазеть на чудо техники. Летом хозяева помалкивали, а зимой объявили, что каждый зритель должен принести с собой охапку дров, поскольку через постоянно открывающиеся двери в избу идѐт холод. Весь посѐлок шѐл с дровами смотреть телевизор. Мы, пацаны, шли на обгон, в темноте поленья брали из поленницы самих хозяев. Заходили с ними в избу, а довольный хозяин выносил их во двор и клал на место. Люди сидели перед телевизором на полу. Кому не хватало места, стояли вдоль стенок. Не дыша смотрели на экран. На это время улицы в посѐлке вымирали. На другой день, на работе, вся страна обсуждала понравившуюся кинокартину. Телевидение ещѐ было не порченное, не аморальное, как сегодня. Сегодняшний «дебилизатор» тогда ещѐ назывался телевизором. Передачи шестидесятников в СССР были умные и интересные: «Голубой огонѐк», «Кабачок 13 стульев», «Концерт по заявкам телезрителей», но часто показывали много военных фильмов. Нам, ребятам, особенно нравились картины про лѐтчиков. Но иногда, насмотревшись на войну, мои же товарищи косились на меня и презрительно шипели: «Фашист!» Мне было обидно за себя и стыдно за немцев. Я не понимал, что «фрицы» потеряли в России. На солдатских бляхах у них было написано «С нами Бог!», а они стреляли по живым людям. Они говорили, что принесли высокую немецкую культуру, но сжигали дома мирных жителей и стреляли в затылок. Я ничего не знал о своей истории, не знал, почему я – тоже немец и как моя семья попала сюда, на Крайний Север. Ведь я, как все мои одноклассники, здесь в этих снегах родился. Почему родители выгоняют из комнаты своих детей, когда вспоминают прошлое? Почему на меня вешают грехи, которые совершили другие ещѐ до моего рождения? Я мечтал, чтобы в советских паспортах не писали мою вредную национальность. Почему она превратилась в ругательство? Нас не любили, презирали, ненавидели. Я, как гадкий утѐнок, подрастал и завидовал людям других наций, которых не унижали, не обзывали, не ограничивали. Постепенно приходивших посмотреть телевизор становилось всѐ меньше, многие покупали себе свой аппарат. Маме тоже надоели наши горькие слѐзы, мы залезли в долги и поставили на тумбочку дешевый, с маленьким экраном, новенький чѐрно-белый телевизор. Перед экраном ставилось приспособление, в которое, как в аквариум, наливали дистиллированную воду, получалось огромное увеличительное стекло – изображение становилось чуть больше. Потом появилась прозрачная цветная плѐнка с голубым верхом и зелѐной полоской внизу, которую наклеивали на экран и картинка получалась с цветной природой и фантастически раскрашенными лицами при крупном плане. Аппараты были ещѐ ламповые, некачественные и часто ломались. У многих на телевизорах лежали плоскогубцы для переключения тугих тумблеров телевизионных каналов, потому что в этих семьях настраивали, крутили, переключали приѐмник все кому не лень. Нам мать строго-настрого запретила дотрагиваться до телевизора. Вилку в розетку включала и выключала сама, а если надо было добавить звук или сделать экран ярче, звала нашего соседа – дядю Сашу Баталова, который жил через дом. Д я д я С аш а Дядя Саша работал в аэропорту и разбирался в технике. Он охотно откликался на просьбу матери, добавлял звук, крякал и сразу не уходил. Мать наливала в гранѐный стакан водку, сверху клала кусок чѐрного хлеба с салом. Дядя Саша опрокидывал стакан, закусывал и, откашлявшись, говорил: – Ну, если что надо – зовите! Завсегда поможем! – и, довольный, отправлялся восвояси. 62

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год После маминой стопки он где-то добавлял ещѐ и к вечеру сидел на крыльце с гармошкой уже хорошенький. Над его головой висело созвездие Большой Медведицы и ярко горела белая холодная Полярная звезда. Дядя Саша делал телику серьѐзную конкуренцию. На улице возле него собиралось народу не меньше, чем у телевизора, особенно молодѐжи и непременно пацанвы. Он пел красиво: «Ах, война, что ты, подлая, сделала? Вместо свадеб разлуки и дым! Наши девочки платьица белые, Раздарили сестрѐнкам своим. По дороге, едва помаячили, И ушли за солдатом солдат. До свидания, мальчики! Мальчики, постарайтесь вернуться назад!» Дядя Саша был похож на Гагарина – только постарше, добрый, весѐлый, находчивый и озорной. Герой войны – фронтовик! Там он летал на самолѐтах. У него была настоящая немецкая финка, с золотой свастикой на рукоятке, и трофейные фашистские короткие сапоги с подковками. Однажды зимой, придя из школы, я с удивлением обнаружил по дороге на снегу странные следы: на месте каблука чѐтко отпечатанные в снегу фашистские знаки. Их было очень много на свежевыпавшем снегу, всюду, где ступала нога, отпечаталась свастика. Оказалось, дядя Саша демонстрировал сапожникам, работавшим в сапожной мастерской, в том числе и моему отцу, качество трофейных сапог. «Сарафанное радио» сработало быстро, прибежал участковый и велел смести со снега все следы. А отец сказал: – Хорошие сапоги, но носить их так нельзя. Давай я тебе на каблуки новые набойки сделаю. Участковый поддержал идею. Отец срезал с каблуков свастику и поставил новые набойки, с подковками. Местная милиция освободилась от проблемы, а дядя Саша приобрѐл возможность носить хорошие сапоги. Все вместе тут же обмыли сделку. О те ц У отца были золотые руки, а у клиентов – руки в золоте. – Отчего так? – приставал я к отцу. – Почему мы бедные? Почему прошлое – это тайна? Я был почемучка. Ещѐ мне было интересно, например; как будет в будущем, когда мы с братом станем взрослыми. Кем мы будем? Какие попадутся нам жѐны: хорошие? красивые? добрые или наоборот? Где они сейчас живут? Ведь где-то они уже есть. Интересно, сколько у меня будет детей? Как их будут звать? Вот ещѐ интересно, когда мы с братом будем семейные и придѐм друг к другу в гости, в окружении невесток, зятьев, внуков, – будем мы окружены заботой и любовью? Будут нас так любить, как мы – я, мама и братик – любим тебя, папочка? – Потерпи! Жизнь ответит на все твои вопросы! – говорил отец. Отец будил меня рано утром, чтоб я бежал в магазин занимать очередь за хрущѐвским кукурузным хлебом. На весь посѐлок газончик-хлебовоз привозил только один фургон хлеба. На всех не хватало. Пока кукурузный хлеб был горячий, он был вкусным. А к обеду становился такой чѐрствый, что буханкой можно было забивать гвозди. – Хлеб и вода – нету беда, – говорил отец, собирая со стола крошки. Мысли – крылья души. Он сажал меня на колени и мечтал вслух, что наступят времена, когда хлеба будет сколько хочешь и без талонов, и не только чѐрный кукурузный, но и серый, белый и даже булочки. Все люди будут работать только пять дней в неделю, субботу сделают выходным, таким же, как воскресенье. У всех дома будут телефоны и личные машины. Можно будет просто так ездить, куда хочешь, и даже за границу. И по Луне люди будут ездить. Деньги отменят, и наступит Коммунизм. Каждому – по потребности, от каждого – по способности. – Какие же вы, дети, будете счастливые! – радовался батя. – Я, конечно, до этого не доживу, – и он тяжело, с сожалением, вздыхал. Каторжные немцы на Севере жили недолго. Голод, трудармия, лесоповал отобрал у них последние силы. Отец тоже часто болел и вскоре умер. Я закрылся в сарае, горько плакал, спрятавшись в дровах, и молил Бога, чтобы отец непременно ожил. Дядя Саша с соседями зашли в сарай, молча взяли лопаты и ушли копать могилу. Я с братом-первоклассником остался сиротой, мать – вдовой. Она работала, как лошадь, и ревела в подушку, как белуга, но из нужды мы не вылезали. Впрочем, мы и раньше не жили богато, так что не пришлось и отвыкать. Вечерами к нам на «Андахт» приходили высланные немцы, они утешали друг друга, пели тихонько христианские песни, читали Библию, плакали и молились. Я слушал как старики и женщины говорили меж собой на изумительно родном, красивом, нежном и воркующем немецком языке. Мне это очень нравилось. На кухне я почти всѐ понимал. Это был простой, без мата, бытовой язык. Мать говорила с нами в основном по- немецки, а мы, стыдясь, что нас услышат товарищи, отвечали по-русски. Мы не хотели, чтоб нам плевали вслед. История, которую мы учили в школе, была наукой для дальтоников, она имела два цвета: чѐрный и белый, без полутонов, без красок. Все богатые были плохими, все бедные – хорошими. Всѐ советское – хорошее, всѐ немецкое вызывало ненависть. В школе мы учили одно, а во дворе – другое. По всем непонятным вопросам мы обращались к дяде Саше. Он был свой. – Кто лучше: коммунисты или баптисты? – наивно спрашивали мы. – Конечно, верующие, – просто отвечал он, – у них самоконтроль в душе. Они живут не для наград, не ради живота своего и карьеры, а ради спасения души. На фронте говорили: «Если не вернусь, считайте меня коммунистом»! А если вернусь, то нет? Современные коммунисты, как фарисеи, утратили свой чистый 63

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год дух и в партию вступают не по убеждению, а для того, чтобы шлагбаум для них поднялся, чтоб в президиум попасть и в магазин через заднее крыльцо. Дядя Саша тоже был обижен на власть и редко носил боевые награды, а над другими ветеранами- щеголями надсмехался. – Что? Все побрякушки нацепил или ещѐ остались? Медаль-то «Мать-героиня» сними, не тебе дали! А то грудь расширять придѐтся. Ты ещѐ брови налохмать, похоже будет! – кричал он прохожему. – Мы на фронте однажды вагон с медалями отбили – каждый брал, сколько хотел, а бабы медали корзинками таскали, может и тебе от них перепало за ночку тѐмную? А может, в тылу надзирателем служил? Щеголи плевались и спешно уходили. А дядя Саша смеялся, как ребѐнок. Дядя Саша любил облака, небо, самолѐты и свою жену Лену. Она его всю войну ждала, поддерживая его силы треугольниками писем. Когда они гуляли на улице, ими любовался весь посѐлок – как молодожѐны. Оба любили людей и жизнь, какая бы она ни была. В о й на Иногда, «под мухой», дядя Саша рассказывал на крыльце про войну. Когда он увлекался, крутил головой, махал руками, матерился. Вокруг нас свистели пули, громыхали взрывы, ревели самолѐтные моторы, пахло гарью. Полыхало пламя Второй мировой. Дядя Саша не думал попасть в авиацию и военному начальству прямо заявил: – Рождѐнный ползать – летать не может. – Умел бы ползать, летать научим! – был краткий ответ. Научили за пару месяцев, по ускоренной программе: «взлѐт – посадка» – и на фронт. Жить захочешь – будешь вертеться. Доучивались в бою. Немецкое командование инструктировало своих пилотов стрелять в русские самолѐты только по моторам, потому что мощные пушечные снаряды, прошивая на вылет брезентовую обшивку фанерных аэропланов, не причиняли русским особого вреда. Дядя Саша говорил, что видно было как лѐтчики с обеих сторон махали в кабинах друг другу кулаками когда кончались боеприпасы и играли в догонялки, идя на таран. Но однажды, на их фронте появился немецкий лѐтчик-ас – «Чѐрный дьявол». На чѐрном самолѐте «Мессершмитт» было нарисовано сердце, проткнутое стрелой, и имя его невесты – «Урсула». Разведка выяснила, что «Чѐрного дьявола» – белокуро-соломенного парня зовут Эрих Хартман, и против него слетелись наши асы на дуэль. Когда его видели в небе, молодѐжь в воздух не пускали. Щѐлкал он их как орехи. Дядя Саша с ним схлестнулся неожиданно, немец оказался проворнее и самолѐтик его шустрее, быстрее, оружие – покруче, короче говоря, от дяди Сашиного самолѐта полетели брезентовые клочья, а сам он спасся на парашюте. К парашютисту со всех сторон понеслись немцы, чтоб расстрелять мишень в воздухе, но «Чѐрный дьявол» не дал, отогнал всех своим самолѐтом и кружился, пока дядя Саша не опустился на землю, потом покачал крыльями и улетел. Рыцарь какой-то в лавине военной крови. Он влетел в судьбу дяди Саши и наломал там дров. В небе – война другая. Там стреляли не в людей, а по самолѐтам. На земле она оказалась грязная, кровавая, жестокая, но он не сломался. Был плен у немцев, побег, снова плен, освобождение и плен у наших в Кировских болотах. После зоны – ссылка в Коми. У нас в посѐлке все такие – все на химии, все через зону прошли, историю знали не из учебника. Дядя Саша, оглядываясь, шѐпотом говорил, что поначалу Красная армия в освобождѐнных концлагерях с азиатской жестокостью расстреливала русских военнопленных за то, что они там работали на немцев, получается – помогали врагам ковать победу. Мир возмутился, западные газеты подняли шум. Потом, одумавшись, наши увозили живых в Союз, в свои концлагеря, в архипелаг ГУЛАГ и там погубили естественно и тихо. Немецкий плен – не сахар, но родной, советский, был в три раза горше, а для русских – несравненно обиднее и позорней. – У каждого человека есть свой предел прочности и всему свой срок. Герои никогда не стонут, – учил дядя Саша. – Не жалуются на жизнь – могло не быть и этого. Под «этим делом» дядя Саша рисковал и иногда говорил то, что нельзя, чего не было в учебниках истории. Он много знал. Он вспоминал, как в концлагерях немцы вербовали пленных в РОА – «Армию Обиженных Рабов», которой командовал сдавшийся генерал Власов. Ненависть к советской системе рождала добровольцев-перебежчиков, даже в конце войны, когда Германия уже была обречена. Многие хотели воевать не против Отечества, а против режима диктатуры, раскулачившего их, расстрелявшего родню, сгубившего предков и наследников. В «Люфтваффе» служили польские, украинские, русские пилоты, белые эмигранты. В Карлсбаде немцы создали истребительные и бомбардировочные эскадрильи. «Иваны» воевали в составе немецких эскадрилий, перегоняли самолѐты с заводов на передовую. В РОА были даже Герои Советского Союза, причѐм, они имели право носить свои «Золотые звѐзды», им сохранили их воинские звания. По мнению немцев, любая награда, полученная в армии другой страны, лишь подтверждает доблесть еѐ обладателя. А потом и предатели, и патриоты – все вместе – были простые советские зэка. – И в ссылке сейчас живѐм вместе, – итожил дядя Саша, кивая на окно своего незаметного соседа- власовца. – В тихом омуте черти водятся, и чем тише омут, тем умнее черти! Много их у нас в посѐлке, – и он с презрением сплѐвывал знакомые имена и фамилии родителей моих товарищей, тех, которые меня постоянно обзывали фашистом. Много интересного рассказывал он, и всѐ у него жизненно получалось, не зло. После хрущѐвской «оттепели» стало легче. Его приглашали выступать перед школьниками. Показывали по телевизору. О нѐм писали ещѐ во фронтовых газетах. Мы брали с него пример. Он был счастливчик. Крым и рым прошѐл и ни одной царапины, душою добрый, ласковый, умел согреть, утешить. Он учил видеть человека даже в своѐм враге. Осуждал красный и коричневый режим, а главное – все пацаны, любя дядю Сашу, влюблялись в небо. 64

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Все хотели попасть на самолѐт. Строили планеры, резиномоторные модели, запускали в небо парашютики из носовых платков. Я над своей кроватью повесил вырванный из журнала плакат: «С модели – на планер, с планера – на самолѐт!». Ложась спать, представлял себе полѐты высоко-высоко в небе, намного выше облаков, там, где даже в полярную ночь можно видеть яркое солнце. В е т е р ан ы В древнем Риме, отслуживших срок в армии солдат, называли ветеранами. За заслуги перед государством и обществом они наделялись землѐй, денежным вознаграждением и освобождались от всех повинностей. Мужество – первое богатство человека, но самое обидное для него – в итоге остаться забытым, преданным и обманутым. Сегодня победители рады, что побеждѐнные оказывают им материальную или гуманитарную помощь. Вилл у ветеранов нету, денег и здоровья тоже. Всѐ перевернулось в мире и в моей судьбе. Теперь я знаю историю с двух сторон. Оказывается искусство быть мудрым, состоит в умении знать, сострадать, прощать и, всѐ-таки, продолжать любить жизнь. Это хорошо, что бывшие солдаты стали побратимами. Они встречаются, делятся воспоминаниями друг с другом и не держат в сердце зла. Старички покаялись и научились прощать грехи друг другу. Народы осуждают зачинщиков и их режим, столкнувший нации на фронтовой полосе, чтобы незнакомые люди убивали друг друга ни за что. Большое видно с большого расстояния. Давно закончилась вторая мировая война, а еѐ эхо продолжает убивать несправедливостью бывших фронтовиков изнутри. У каждого своя трагедия. Жизнь изуродована. Добро и зло ещѐ воюют в этом мире. На барахолках обеих стран внуки продают подешѐвке бесценные боевые награды. Омытые кровью ордена и медали. Человечество проваливается в нравственный хаос. Искажѐнное общество больше не знает ответа на вопрос, что такое хорошо и что такое плохо. Сегодня в силе плюрализм, где все по-своему правы – как лебедь, рак и щука – и виноватых вроде вовсе нет. Благими намерениями устлана дорога в ад. Кто поломал их жизнь бредовыми идеями, обманул, обокрал, обидел? Сегодня голубые экраны плоских телевизоров забыли всѐ, даже мораль. Они показывают голую правду бесстыжих людей в сытых голубых парадах. Богатые, не знающие в жизни страданий, брезгуют бедными стариками и не хотят знать прошлого. Глядя на такое, ветераны вспоминают свою юность и мучаются несправедливостью, брошенностью, одиночеством. Обманутым прошлым, исторической пустотой. Человеческая жизнь что-то стоит? Почему их единственной, неповторимой жизнью рассчитываются другие? Разочарование, душевный кризис не даѐт покоя, но надо жить, чтобы пережить. Живым из жизни всѐ равно никому не выбраться. Берегите живых стариков-ветеранов. Говорят, кто старое помянѐт, тому глаз вон, а кто забудет – тому оба. Надо покаяться друг перед другом, помириться, чтобы человек мог с миром уйти из этой жизни. Душа – это самое главное в человеке, она бессмертна. Согрейте их любовью. Мало их. Тяжело им. Обидно! Всѐ было как было, историю вспять не повернуть. Затаив дыхание, помолчим с минутку. Никто не забыт и ничто не забыто. P.S. На очередном семинаре Литературного общества «Немцы из России», я читал критикам и своим товарищам рассказ «Ветераны». Голос мой от волнения срывался, но все слушали внимательно. Когда дело дошло до рассказа об армии, один из слушателей, вдруг шумно встал и радостно воскликнул: – Земеля! Дорогой! Так мы ж с тобой – однополчане! Я тоже служил в то время в этой части! Какой был у неѐ номер? – спросил он. Я назвал номер части. – Точно! – обрадовался он, – 76-й отдельный учебный полк радиосвязи Военно-воздушных сил, 72-й отдельной воздушной гвардейской армии. Там готовили чистых радистов, радистов-эстистов и ЗАСсовцев (специалистов для засекреченной аппаратуры связи). Кажется так? – Так! – А в какой роте ты был? – спросил он опять. – В третьей, – ответил я, – командир роты у нас был майор Михальчук, а комбатом Мельников. – Правильно! А я в четвѐртой, рядышком. Выходит, курсантами мы с тобой один коридор в наряде драили, по одним ступенькам бегали и спали через стенку. Вот так встреча! Мы обнялись, как братья. Мы – тоже ветераны. Встретились через 34 года в Германии, хоть присягали России. Ну и жизнь получилась кручѐная. Мы радовались и восхищались, как дети, остальные с интересом наблюдали за нами. Вышло трогательно, как в телепередаче «От всей души», мы были возбуждены и едва успокоились. Я вдохновлѐнно дочитал рассказ до конца, никто не шелохнулся несколько минут. Значит, слова попали в сердце. Получилась очень выразительная, долгая минута молчания, посвящѐнная ветеранам. – Хорошо написал! – отреагировала наш председатель. – Везѐт тебе на встречи с интересными людьми. Такое невозможно придумать, кажется просто невероятным, какое-то зеркальное отражение двух разных судеб: и твоей с дедом, и тех двух лѐтчиков. Теперь ещѐ и однополчанин нашѐлся. Интересно! В перерыве к нам подошло прелестное создание из нового поколения, молодая, очень талантливая поэтесса и, краснея и волнуясь, сказала: – Вы, наверное, сами чувствуете, этот рассказ про лѐтчиков – сильнейшая вещь. Я узнала столько нового, необычного, неизвестного. Спасибо Вам за эти чудные минуты, которые я сейчас пережила. – Спасибо жизни, это она – автор, – ответил я. И мы встали плечом к плечу с моим однополчанином... 65

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Ольга МАЛЬЦЕВА-АРЗИАНИ г. Москва (г. Пловдив, Бо лгария) Родилась в 1947 г. в Москве (москвичка в седьмом поколении). Православный поэт, прозаик, журналист, военный переводчик, преподаватель иностранных языков. Член Союза независимых болгарских писателей. Долгие годы являлась заместителем главного редактора газеты «Верхневолжье Православное», представителем издания в Болгарии. Митрополитом Тверским и Кашинским Виктором награждена архиерейской грамотой за журналистскую деятельность во имя православной России. Московской городской организацией Союза писателей России награждена дипломом за верное служение отечественной литературе с вручением медали «60 лет Московской городской организации Союза писателей России: 1954-2014». Работает в Болгарии, занимается переводами болгарских поэтов. Автор нескольких книг стихов в России и Болгарии. Является организатором Международных Славянских конкурсов Поэтических переводов. Победитель различных конкурсов в России, Болгарии, Сербии, Франции, Австралии. Дипломант Международного конкурса «Провинции мира и миры провинций» (г. Самара, 2016). Лауреат Международного конкурса «Поэтических переводов» (Болгария, 2016). Публиковалась в различных изданиях России, Австралии, Болгарии, Греции, Грузии, Канады, Финляндии. Эльза, Эмма и Генрих Рассказ 1939г. Подмоск овье. Дачный посѐлок Валентиновка – Ты моя рыжепушистокрасавица, Верочка! Серѐжа гладил еѐ волосы, как в юности, когда он был неуклюжим мальчишкой, мечтающим стать хирургом, а она – приехавшей к родственникам в Сибирь москвичкой, чуть картавящей, смешливой девочкой, покорившей сердце сибиряка... Их дочери, обе кудрявые, с рыжеватыми, в маму, волосами, уже спали. А Сергей и Верочка сидели в саду на старой скамье под кустом белой махровой сирени и мечтали о будущем. – Я буду любить тебя всегда, Серѐженька. – Мы никогда не будем расставаться, моя хорошая. Ты мне очень нужна. Ты и дети. Он нежно обнял Веру и стал целовать еѐ волосы... 1941 год. Двадцать второе июня Когда Эльзу неожиданно на школьном дворе обозвали «Фашисткой», девушка от удивления просто не могла поверить, что Стася, еѐ подруга Станислава, произнесла эти ужасные слова... Утром мама разбудила их с маленькой Эммой своим страшным криком. Сквозь сон они никак не могли понять, что началась война. Мама кричала и кричала, а потом и из других комнат их коммуналки на Чистых Прудах послышались крики, стоны, плач детей, шум передвигаемой почему-то мебели, оказалось, люди отодвигали шкафы, закрывающие двери в кладовки, искали там вещмешки и чемоданы, лихорадочно собирали вещи, началось что-то невообразимое. Отец, доктор Сергей Владимирович Измайлов, был на дежурстве в больнице, и мама, Вера Ивановна, побежала туда, благо не так далеко было, всего пару остановок на трамвае «А», с любовью величаемом москвичам «Аннушкой». Детям мама наказала оставаться дома, но девочки, прождав час-другой, написали маме записку, что бегут ненадолго в школу, и, вбежав в школьный двор, остановились, увидев толпу старшеклассников. И в этот момент Стася обозвала еѐ фашисткой... Эльзе было 5 лет, когда родилась сестрѐнка. Мама сказала, что уж если старшую девочку назвали звучным именем Эльза в честь жены какого-то интернационалиста, то и младшую надо называть «под стать» старшей. Так и появилась в этой русской семье вторая девочка с необычным для Москвы именем – Эмма. Впрочем, были уже и Кимы, и Электрификации, и Революции, и Марлены, но Эльза и Эмма вообще не понимали, чем их имена отличаются от других имѐн. Собственно, они даже гордились своими яркими именами. Две сестрички Измайловы, Эльза и Эмма. Что тут особенного? Эльза закончила девятый класс, была уже взрослой семнадцатилетней девушкой. А вот Эмме было всего двенадцать. Эльзе хотелось стать врачом, а Эммочка любила читать и непременно хотела стать журналистом. Их мама работала машинисткой в газете, девочки часто прибегали в редакцию, вдыхали запахи «взрослой жизни», слушали рассказы о командировках, заданиях, о передовиках и передовицах, о стахановцах, трактористках и шахтѐрах. Именно здесь, в редакции, и была настоящая жизнь. Папа же дома рассказывал о чѐм-то неинтересном и обыденном. То кому-то операцию делал, то кого- то едва с того света вернул, то медсестра йод пролила. Эльза слушала отца и задумчиво улыбалась, а Эмма старалась поскорее уединиться с книгой или газетой. Эльза была бойкая и уверенная в себе. Отличница, правильная, принципиальная. Эмма училась средне, но была доброй и общительной девочкой. Скромная и тихая, она ни с кем не ссорилась, никогда не выясняла отношения, и еѐ в школе любили. Когда случилось нечто ещѐ более страшное, чем война, и еѐ сестру принародно назвали фашисткой, Эмма покрылась красными пятнами и остановилась как вкопанная. И кто назвал так Эльзу? Та самая Стася, 66

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год которая ещѐ вчера вместе с ними на кухне уплетала картошку с рыбой, принесѐнной соседкиным сыном Вадимом? И нахваливала стряпню девочек? Эльза молчала, от обиды глаза еѐ наполнились слезами, и она боялась, что эти самые слѐзы предательски выльются из глаз... И тогда Эмма, наша маленькая и робкая Эмма, произнесла громким шепотом, да так, что было слышно всем во дворе их старенькой школы, фразу, которая заставила всех задуматься и замолчать... – Мы не фашисты. Мы на фронт уходим. И, дѐрнув Эльзу за рукав, заставила старшую сестру сдвинуться с места и идти за ней домой. А дом уже был совсем другим, не тем, что был вчера, и даже не тем, что был, когда они шли в школу. Трудно было понять, что с ним случилось, почему он стал не похожим на себя. И тут Эльза поняла, в чѐм дело: просто никто не выглядывает из окон и не поѐт песен. ВОЙНА!!! 1941-1943 годы. Письма с фронта Отец часто писал письма с фронта. Он, как никто другой, понимал, что жизнь в любой момент может оборваться. И ему хотелось оставить след в душе своих детей, а жене рассказать то, о чѐм не хватало времени говорить в мирное время. И неслись к ней признания в любви. И неожиданно это было, и трогательно, и страшно. Страшно, потому что к этой любви прикоснуться было нельзя. И неизвестно было, вернѐтся ли муж с войны домой, встретятся ли они вновь. Она читала письма и перечитывала. А потом стала перепечатывать и складывать в стол, в заветную папку. Госпиталь был совсем недалеко от линии фронта. И военврач в редкие минуты отдыха писал домой, мысленно разговаривал с женой и детьми. Вскоре весь персонал, да и раненые тоже, стали называть его за спиной писателем. А тем временем «писатель» неистово боролся за каждую доверенную ему жизнь. И если кто-то всѐ-таки умирал, он заставлял себя написать семье погибшего. Ведь доктор знал, как ждут бойца дома, как верят в победу и ждут его возвращения. Трудно было писать о смерти. Но он писал. И дарил жене надежду. Писал, что муж умер с еѐ именем на губах. Так ли это было, это уже было неважно. Главное, что женщина читала эти строки и верила. И родным показывала, и сыну. И сын тоже шѐл воевать, душить фашистов, защищать мать и родину. Или родину и мать. П о сл е д ние сл о в а Санитарочка успела вытащить с поля боя уже четверых бойцов, когда ранили и еѐ. Хрупкую, маленькую девчушку вынес пожилой солдат, истекающий кровью, но не бросивший свою ношу. И вот теперь девочка металась в бреду и просила у кого-то прощения. Она повторяла и повторяла непонятные доктору слова: «Ты не фашистка, прости. Ты не фа...», – и всѐ. И девочки не стало. Доктор плакал. У него в Москве остались две дочери. И вот сейчас у него на руках умерла девочка, так похожая на подругу его дочери. Но не она. Та была упитанная и неуклюжая. А эта – тростиночка. Бледная, недожившая, недолюбившая. Не стал он писать матери девочки. Не посмел. Ей написал тот истекающий кровью солдат. И не забыл упомянуть последние странные слова девушки про фашистку. Цензор вычеркнул это слово. Но мать, положив лист на оконное стекло, смогла всѐ-таки разобрать это слово. Мать сразу всѐ поняла и поклялась найти после войны Эльзу и попросить прощение за дочь. Тем временем Эльза и Эмма были в Сибири, у бабушки, матери отца. Эльза работала в медсанчасти, а Эмма прибегала помогать ей. Она писала заметки о бойцах, попадавших в медсанчасть, и отправляла их маме в газету. Заметки эти попадали всѐ в ту же папку в столе машинистки, что и письма от еѐ мужа. Сюда же попадали и письма от старшей дочери. 1942 год. Сибирь. Генрих Этнические немки, сѐстры Ирма и Берта, чьи предки испокон веку проживали на территории СССР, попали в женский лагерь в Сибири сразу же после начала войны только за принадлежность к нации Гитлера. От других заключѐнных они узнали, что некоторые немки старались всеми правдами и неправдами забеременеть на зоне. Как им удавалось уломать конвоиров, история умалчивает. Но от этой связи рождались дети, и матерей с младенцами отпускали «на поселение». Старшая из сестѐр, Берта, решила, что Ирма должна попробовать спастись. Иначе обе они погибнут в лагере. Ирме, младшей из сестѐр, весѐлой и красивой, с копной рыжих кудрявых волос, удалось осуществить мечту многих ни в чѐм не повинных женщин и забеременеть. Берта была счастлива, что хотя бы Ирмочка останется жива. И мать и отец у них умерли ещѐ до войны, Ирма работала учителем немецкого в школе, а Берта не смогла получить высшего образования и работала в той же школе библиотекарем. Директор школы ценил обеих сестѐр Фурман и даже попытался замолвить за них слово, когда прямо в школу пришли их арестовывать. Повезло, что хотя бы его за вмешательство не арестовали... Отцу еѐ ребѐнка удалось отправить Ирму с малышом на поселение. На этом дальнейшее его участие в их судьбе прекратилось. Но и этого было сверхдостаточно для того, чтобы старшая из сестѐр, Берта, оставшаяся в лагере, чувствовала себя счастливой. Она понимала, что вряд ли выживет. Но верила в то, что Ирма с маленьким Генрихом останутся живы и продолжат их род... 67

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Архивные документы: Из послужного списка «всесоюзного старосты» Михаила Калинина. ГЕНОЦИД РОССИЙСКИХ НЕМЦЕВ О переселении немцев, проживающих в районе Поволжья. Судьба российских немцев. Прологом этой трагедии послужил известный Указ Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 года «О переселении немцев, проживающих в районе Поволжья». За ним последовала целая серия такого же рода «актов», круто, с бесцеремонной и совершенно немотивированной жестокостью преломивших судьбу почти полутора миллионного немецкого населения, проживавшего в течение без малого двух столетий в самых различных регионах страны от Прибалтики до Дальнего Востока, от Мурманска до Ашхабада... В соответствии с упомянутым Указом ПВС СССР в сентябре 1941 года было ликвидировано «под корень» национальное административно-территориальное образование – АССР немцев Поволжья, где компактно проживало около четверти всей внутрисоветской немецкой общины. Десятки тысяч немецких семей в «самые сжатые сроки» (за считанные сутки) подверглись принудительному выселению в отдаленные и малообжитые районы Западной Сибири и Казахстана. Вскоре к ним «присоединились» соплеменники из других мест (Причерноморья, Кавказа, Украины и т.д.). А далее начались повальные аресты. Когда Ирму с завѐрнутым в какую-то дерюжку ребѐнком привезли на телеге в медсанчасть сердобольные соседи, она успела только произнести имя мальчика - Генрих, и умерла от воспаления лѐгких. Мальчику было месяца три, но никаких документов при нѐм не оказалось. Эльза, памятуя, как из-за имени обидели еѐ, от греха подальше сказала доктору, что мальчика зовут Геной. Так и записали, Геннадий. А фамилию дали Измайлов, как у Эльзы и Эммы. Мальчика отдали в детский дом. Жаль было отдавать. Такой хорошенький был мальчишечка! Но бабушка была совсем старенькой, Эмма училась в школе, а Эльза работала. Девочки записали все данные малыша и отправили маме в Москву, в редакцию. Они решили во что бы то ни стало найти мальчика после войны. Перепечатав очередное письмо от девочек, Вера положила его в заметно потолстевшую папочку. Слепота Мать погибшей Стаси, Тамара Ильинична, осталась совсем одна. Муж, пограничник, погиб ещѐ в первые дни войны. Жизнь потеряла свой смысл. Но она обязана была отыскать Эльзу и попросить у неѐ прощения за дочь. Эта мысль не давала ей покоя. Разыскав Веру Ивановну, она ничего не сказала о том страшном дне начала войны, когда еѐ Стася по недомыслию обидела подругу. Уже вечером девочка раскаялась, рассказала обо всѐм матери. Но Эльзу она больше не видела и отправилась на фронт. Девочки в детстве были очень дружны, и Вера Ивановна постаралась, как могла, утешить мать Стаси. Она посоветовала женщине молиться о душе дочери. И призналась, что молится и о муже, и о детях. Вера Ивановна устроила маму Стаси нянечкой в тот госпиталь, где раньше работал еѐ муж. Теперь уже Тамара была так загружена, что некогда было предаваться грустным мыслям. Она стала незаменимой. Тамарочку любили все. И она начала оттаивать душой. Горе было у всей страны, не только у неѐ. И всем вместе надо было делать всѐ для победы. И Тамара делала. Не спала ночами, ухаживала за тяжелоранеными, привязывалась душой к каждому, жила их жизнью, становилась им сестрой, матерью. Так жила вся страна. И Тамара научилась «жить дальше»... Военврачу Измайлову удалось спасти жизнь майору – танкисту, получившему множество ожогов. А вот зрение восстановить не удалось. Как же хотелось доктору помочь герою-майору, но не мог он ничего сделать... Последней надеждой Измайлова был его друг, офтальмолог, который, по слухам, работал в госпитале где-то в Сибири... Когда ослепший майор добрался с другими ранеными до Москвы, он уже не надеялся на то, что врачи смогут ему помочь. Но не отчаивался. Хотя и обидно было, что уже никогда не сможет вернуться в строй. Пусть майор и не представлял пока, что ждѐт его впереди, но был уверен в том, что сумеет выстоять. Другим хуже. Он остался жить не для прозябания. Ну и что, что слепой. Слепота отступит. И дело найдѐтся. Надо жить... Тамару попросили сопровождать слепого майора в Сибирь, в госпиталь. Сколько было пересадок, бомбѐжек, каким длинным был этот путь, эта дорога к... счастью, описать трудно. Три месяца пути... В госпиталь входила удивительная пара – молодой, весь в шрамах от ожогов слепой майор и женщина, явно его жена. Постарше майора, попроще. Но так бережно вела его она и такой радостью сияло еѐ лицо, что ошибиться было невозможно. Да и он был уверен в надѐжности своей спутницы. Две одинокие души обрели друг друга. Теперь они вместе будут бороться со слепотой. Да и какая уж тут слепота, если один из них всѐ видит и живѐт жизнью другого? 1943 г. «Пропал без вести» Верочка не могла поверить в то, что не увидит больше Сергея. Ей принесли не похоронку, и у неѐ оставалась надежда, что муж найдѐтся, что что-то случилось, что произошла путаница. У неѐ остались его письма. И его любовь. Такая огромная, что плачущее еѐ сердце не вмещало уже эту любовь, она рвалась наружу, выплѐскивалась, и Вера с надеждой заглядывала в глаза сослуживцев, повторяя им, что не похоронка ей пришла, значит – Серѐжа жив! Обязательно жив... Сотрудники, пряча глаза, говорили, что тысячу раз такое случалось, что даже людям похоронки приходили, а человек оказывался жив. Вера понимала умом, что люди просто ей сочувствуют, стараются поддержать и утешить. Но всѐ равно верила. Она 68

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год не спешила вечерами домой, где никто не ждал, когда она войдѐт с шумом и гамом в дом, как делала до войны, в совсем другой жизни, а открывала свою заветную папку и читала письма мужа и детей. Теперь ещѐ и от Тамары с Митей приходили письма. Они тоже уверяли еѐ, что такой человек, как доктор Измайлов, не мог бесследно исчезнуть. Писала, конечно же, Тамарочка. Врачи так и не смогли помочь Мите. Но они были счастливы. Митя даже нашѐл работу. Преподавал. Тамара его сопровождала повсюду, была его глазами. Они часто гуляли по городу. Однажды они присели на лавочку в парке. Грелись на осеннем солнышке. Где-то поблизости послышались детские голоса. Какой-то малыш протянул руки к Мите, подошѐл к их лавочке, обнял слепого за колени и прижался к нему. У Тамары слѐзы навернулись на глаза. Дети были из детского дома, и, скорее всего, родители этого мальчика погибли на фронте. Митя вздрогнул. Ощупал руками голову мальчишки, усадил его к себе на колени и стал тихонько раскачивать. Малыш затих, пригрелся, зажмурил глазки от удовольствия. – Папа, папа, папа, – шептал малыш. Митя гладил его по головке и плакал. Офицер, выдержавший все военные невзгоды, все операции и смирившийся со своей слепотой, никогда не роптавший и не унывавший, не выдержал испытание детской любовью. Он плакал. В парке повисла неожиданная тишина. Ангел спустился на колени солдата. И он это понял. Он уже знал, что делать дальше. Шѐл октябрь 1944 года, когда в далѐкой Сибири в семье майора произошло радостное событие. У них с женой появился сын. Любимый, единственный. У Мити прибавилась ещѐ одна пара глаз. Тамара, Митя и маленький Геночка часто писали Верочке в редакцию. А о пропавшем без вести докторе Измайлове так никто и ничего не знал. Наступила весна 1945 года. Эльза и Эмма Бабушка таяла на глазах. Хотя здесь, в Сибири, ни она, ни девочки не голодали, старушка становилась всѐ прозрачнее. Приближался конец войны, а вестей от сына бабушки, доктора Измайлова, еѐ Серѐженьки, не было. Так и числился он среди «без вести пропавших». Старенькая учительница выполнила свой долг перед детьми сына. Обе девочки выросли хорошими, очень добрыми, ответственными. Таким был и еѐ сын. Был. Впервые она произнесла это страшное слово «был». Сердце женщины не выдержало. Угасла, зачахла, не дождалась... Похоронив бабушку и отметив сорок дней, девочки отправились домой, в Москву. 8 мая 1945 года на Ярославском вокзале их встречала постаревшая, поседевшая женщина, в которой они не сразу узнали свою задорную, жизнерадостную мамочку, папину рыжепушистокрасавицу... Девочки уже были совсем взрослыми. Верочка обняла их и горько заплакала. Конечно же, от радости, что увидела дочерей. Или от горя? Дома девочки вынули из мешка сибирские невиданные в голодной Москве гостинцы. Тут были сушеные грибы, брусника, черника, малина. Бабушкины прошлогодние заготовки... Так и не дождалась эта замечательная женщина своего сына. А как мечтала поехать в Москву, повидаться... 9 мая всей семьѐй пошли они на Белорусский вокзал. Встречали прибывающие эшелоны, обнимались с совершенно незнакомыми людьми, радовались победе. Молодой лейтенант шагнул к Эльзе и неожиданно обнял еѐ. Она впервые в жизни увидела этого человека, но сразу же поняла, что это – он. Что он вернулся. И даже не удивилась, когда узнала, что зовут его Серѐжей. Как отца, доктора Сергея Владимировича Измайлова. Г е рм а н и я, 1 9 7 1 г. Долгие годы прошли с того дня, о котором фрау Берта всегда вспоминала с болью в сердце. Тогда началась война и их с сестрой арестовали. О том, что Ирма умерла в Сибири, фрау Берта узнала в конце пятидесятых, перед отъездом в Германию. А вот следы маленького Генриха терялись. Ни в один детский дом в тот год мальчик с таким именем не поступал. Но Берта не сдавалась. Она так и не вышла замуж и свою жизнь посвятила поиску пропавшего племянника. Мо ск в а, 1 9 4 7 г . – Ну почему мы должны назвать нашу девочку Стасей? Давай лучше назовѐм в честь твоей мамы Верочкой, или в честь моей мамы – Таисией, ну что за Стася ещѐ, ну брось ты это! – Серѐженька, моя подруга умирала со словами обо мне. Она меня обидела и в последние минуты жизни думала об этой обиде. Надо научиться прощать. Я давно еѐ простила. Я ведь не ушла тогда на фронт. А она ушла. И погибла. Пойми ты меня... Тамара Ильинична, узнав, что Эльза назвала свою дочь Стасей, была тронута до глубины души. – Вот нашему Геночке будет невестой Ваша Стасенька, породнимся окончательно! – Да пусть уж сами свою судьбу решают. Мы с Серѐжей на Белорусском вокзале познакомились, а ведь шли мы туда с мамой и Эммой в День Победы просто цветы дарить тем, кому повезло с войны вернуться живыми. А нашла мужа. И очень счастлива. Верочка так и не верила в смерть мужа, продолжала его ждать. Ведь не было похоронки. Значит, он жив! Ну и что, что уже два года после окончания войны прошло. Всякое бывает. Война закончилась, Вера расцвела, похорошела. Когда гуляла с колясочкой, в которой лежала еѐ гордость, маленькая Стасенька, по Чистым Прудам, многие даже думали, что это – еѐ ребѐнок, а не внучка, так молодо она выглядела. 69

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год К ней даже сватались. Двое. Нет, трое. Но она никого не могла даже сравнить со своим Сергеем, доктором Измайловым. Никто не обзовѐт еѐ нежно лягушкомартышкой рыжеволосой, никто не рассмеѐтся так радостно, когда ворвѐтся в редакцию, никто не подарит ветку белой махровой сирени, как тогда, в Валентиновке... Нет, ей был нужен только Серѐжа... Мо ск в а, 1 9 7 0 г . Эмма Сергеевна убедила своего главного редактора издать к 25-летию со Дня Победы старые письма и заметки из маминой папки. Ведь это были подлинные письма военных лет. «Письма со штампом "Война"» стали просто сенсацией. Газету читали и перечитывали, главный редактор даже поздравил Эмму, назвав еѐ очерк «лучшим произведением последних лет». Очерк перепечатали и другие издания, в том числе и сибирские. «Письма любви» доктора Измайлова читали и у него на родине. Многие не могли сдержать слѐз, читая письма военных лет. Никогда в нашей стране не забудут войну. Помнят еѐ даже те, кто родился через 50 лет после дня Победы. Война осталась в памяти народной... Германия, 1971 год Лагерь шталаг-8Е (он же – 308) располагался в нижнесилезском городе Нойхаммер нацистской Германии. Именно сюда лежал путь прибывших из СССР родственников доктора Измайлова, бывшего узника лагеря смерти. Встречала их фрау Берта Фурман, разыскавшая благодаря заметке в газете не только своего племянника Генриха, да-да, именно Генриха, а не Геннадия, как было записано в его документах, приѐмного сына Тамары и ослепшего на войне майора. Помните, как малыш сам выбрал себе отца? Обо всѐм этом и прочитала Берта в газете, присланной ей из далѐкого сибирского городка. Так она и нашла племянника. Но неунывающей учительнице русского языка этого было мало. Она перерыла вместе со своими учениками все доступные архивы, писала запросы, и узнала в конце концов, что доктор, автор «писем любви», погиб в шталаге 308. Берта написала обо всѐм в редакцию, семья была ей очень благодарна. Теперь они точно знали, что случилось с их мужем, отцом и дедом. А это так важно, знать... 2009 год. Москва Генрих всѐ-таки женился именно на Стасе, дочери Эльзы. Так что семьи неимовернейшим образом породнились. Жили они в Германии, но все три семьи постоянно встречались, переписывались. Пока позволяло здоровье, Берта ездила на могилу Ирмы в Сибири. Сколько раз порывалась Берта поцеловать руки Эмме за написанный репортаж, а Вере за сохранѐнные письма, история умалчивает. Еѐ любимый племянник Генрих так и остался в душе русским. Его родная мать, после которой даже фото не осталось, всѐ исчезло в военном пекле, была похоронена в России. Мать, воспитавшая его, была русской. Отец, майор Митя, тоже был русским. После его смерти Генрих забрал Тамару к себе в Германию, где она не позволяла внукам дома говорить по-немецки, чтобы они знали язык своих предков. Эмма провела журналистское расследование и нашла в Австралии поляка, пана Ежи, узника шталага 308, спасѐнного там русским доктором. Ему отправили фото Сергея Измайлова, и он сразу узнал своего спасителя. И написал, что последними словами доктора были слова любви к своей жене... Так ли это было, или нет, но Верочка верила, нет, не просто верила, а была уверена, что это было именно так. И положила письмо от Ежи в свою заветную папку. Можно ли забыть войну? Нет, надо всегда помнить. Не мстить. Но помнить. 9 мая 2009 года Генрих и все его близкие собрались в Москве. Они разложили на столе все письма из той заветной папочки. Читали и плакали. И говорили о войне, о докторе Измайлове, о первой Стасе, назвавшей когда-то Эльзу фашисткой, о даче в Подмосковье, где Верочка смотрела влюблѐнными глазами на своего мужа, молодого доктора, и обещала всегда его любить. Она и любила его до последнего своего вздоха. На еѐ могиле дети посадили белую махровую сирень, такую же, как в довоенной Валентиновке, где нежно гладил доктор волосы своей Верочки и трогательно называл еѐ рыжепушистокрасавицей... 70

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Галина ДРОЗДОВСКАЯ г. Усолье-Сибирское, Иркутская обл. Переправа (рассказ моего отца) В первых числах августа сорок первого года остатки нашего полка отошли от Смоленска и влились в колонну отступающих в направлении Днепра. В сутолоке, толкая повозку, я повредил ногу и с помощью Миши Подкорытова приковылял к берегу. Берег кипел от гула техники, криков и воплей людей, ржания лошадей и рѐва коров. Воздух был наполнен дымом и гарью, вонью убитых животных. Да, это были самые тяжкие дни для тех, кто оказался в этой мясорубке. Признаться, я ожидал увидеть Днепр гораздо шире, но в районе Смоленска река была не так широка. Через Днепр, сразу в нескольких местах, были наведены переправы. По понтонным мостам в первую очередь пропускали технику, санитарные машины, повозки с ранеными и беженцев. Для пехоты были сооружены в спешном порядке под обстрелом врага свайные мостки. Вот уже не первое утро под прикрытием тумана шла переправа на левый берег, который бомбили немцы и с суши, и с воздуха. Наши зенитки и истребители прикрывали переправы, но сила и скорость были ещѐ на стороне врага. Миша осмотрел у меня ногу. Конечность моя посинела, распухла от ступни до колена. Боль током отдавала до бедра. Меня знобило. – Да, весѐленькая картинка! Сдаѐтся, что это ушиб. Кость вроде бы цела. Переправимся, найдѐм санитара, – успокаивал меня боевой товарищ. – Не переправиться мне. Отвоевался я, Мишка, – возразил я ему. – Ты чего это придумал? Это зачем мы топали от самой границы, пробивались из окружения? Потерпи, Вася, никуда мы не денемся, переправимся. – Не могу я, нету сил. Да и плавать я не умею, с детства воды боюсь, – корчась от боли и слабости, ответил я. – Ну что заладил: «не умею»! Тебя никто в воду не гонит, переберѐмся ползком, по мосткам. Главное – настроиться. Давай не будем торопиться, оглядимся, – успокаивал меня товарищ. Миша топтался на берегу, не обращая внимания на весь кошмар, и даже умудрялся шутить. Ширь Днепра была покрыта густыми кочками. Много бойцов пытались перебраться через реку вплавь, закрепив за спиной карабин, а на голове – обмундирование. – Эй, братцы! Цепляйтесь за коров, так надежнее будет, – кричал Миша. Коровы тут же плыли, видимо, к этому они уже привыкли. Я знал, что Миша хорошо плавал, и ему проще простого было перемахнуть Днепр. Неказистый на вид: узкогрудый, конопатый, небольшого росточка, взгляду негде было задержаться. Единственным украшением Миши была улыбка, широкая и добрая, порой озорная или дерзкая, нередко светившаяся на его лице. А у въездов и входов на переправы творилось невообразимое. Каждый пытался как можно быстрее оказаться на восточном берегу, подальше от обстрела. Командиры пропускали только бойцов с оружием. – Всѐ, и нам пора двигать, – скомандовал Миша. – Никуда я не двинусь! Пусть лучше убьют меня на берегу, чем утонуть в воде. – Что-то я тебя сегодня не узнаю. Это приказ, другого пути для нас нет. Я понимаю, хреново тебе, а кому теперь легко? – яростно убеждал меня товарищ, подталкивая к мосткам. Подчинившись его воле, я с усилием усевшись верхом на бревна, стал отталкиваться руками вперед, ощущая мерзкий холодок страха в груди. – Напиши моим, если что, – попросил я друга. Миша ничего не ответил, подстраховывал меня сзади, придерживая за спину. Но только проползли на несколько метров, как рядом ухнул снаряд. Взметнулся высоко фонтан воды, брѐвна затрещали, сваи затряслись, и некоторых бойцов сбросило в воду. – Держись! – истошно закричал Миша, ухватив меня за ремень. Вокруг раздавались вопли раненых и тонущих людей. Вода в реке окрасилась в красно-бурый цвет. Послышалась команда: «Вперѐд! Не задерживайся!» Я упал на брѐвна. – Давай, Василий, ползи. – Брось меня, Мишка! А то погибнем вместе, – прохрипел я в полуобморочном состоянии. Тогда Мишка перемахнул через меня, пристегнул мой ремень к своему, и стал изо всех сил тащить меня. Пришѐл в себя я только тогда, когда почувствовал твѐрдую почву под ногами. Однако, оказавшись на берегу, вновь услышали команду: – Рассредоточиться! Очередная шестѐрка «юнкерсов» заходила на берег, где уже скопилось много людей. Неожиданно из глубины неба вынырнули наши «ястребки» и, под всеобщее ликование красноармейцев, два немецких самолѐта загорелись, оставляя хвост дыма, а остальные, повернув на запад, стали удирать. Мы лежали в тальнике все мокрые, тяжело дыша. – Ну что? Живой? А ты не верил, – подал голос Миша. – А знаешь, обо мне и сообщить некому, если убьют. Я вырос в детдоме. Мои родители и сестренка умерли ещѐ в 31-м году от голода, а я вот чудом выжил. Значит, живы будем, не помрѐм! Мы ещѐ повоюем, Василий! – как всегда держась бодрячком, проговорил Миша. Я, потрясѐнный, какое-то время молчал. Только сейчас понимая, почему мой друг стойко переносил боль, страх, голод и муки, с детства научившись полагаться только на самого себя. Вечером меня отправили в медсанбат, а на другой день Миша был убит и похоронен в братской могиле на берегу древнего Днепра, на этом обильно политом кровью клочке планеты. Миша Подкорытов! Что я знал о нѐм? Мало, слишком мало, но я знал одно, что на таких, как этот паренѐк, неполных двадцати лет, испокон веков держался дух нашего народа, сила нашего воинства. 71

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Николай МАЦАК г. Омск Мацак Николай Александрович. Родился в 1950 году в Омске. Окончил Омский политехнический институт. Работает заместителем директора ООО НТК «Криогенная техника». Автор книг «Рассказы» (Омск, 2006) и «Учитель истории» (Омск, 2014). Публиковался в местных коллективных сборниках и СМИ. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. Слово ветерана Рассказ С этим человеком Сергей был давно знаком. Фѐдор Иванович трудился главным инженером завода, куда Сергей устроился работать после службы в Советской Армии. Много лет они знали друг друга, как обычно знают друг друга работники предприятия, разделѐнные многими ступенями заводской иерархии: здравствуйте – до свидания. Фѐдор Иванович был старше Сергея на 20 лет, и это уже, наверное, можно отнести к некой наивности и свойствам возраста: когда тебе нет и тридцати, то любой пятидесятилетний человек кажется почти стариком. Фѐдор Иванович любил порядок, был требовательным, но, несмотря на свою беспокойную должность, слыл чрезвычайно тактичным и порядочным человеком, его действительно уважали. Постепенно из разговоров коллег Сергей узнал, что у Фѐдора Ивановича была необычная судьба. Воевать в Отечественную войну он не успел, так как в год Победы ему было 15 лет, однако в 1944 году, после получения похоронки на старшего брата, он сбежал на фронт, но был пойман милицией и возвращѐн домой. После войны, по комсомольской путѐвке от завода, на котором работал, он был направлен в военное авиационное училище лѐтчиков. После войны в обществе, особенно среди молодѐжи, был очень высок уровень патриотизма. Защищать Родину от врага было очень почѐтно, да и международная обстановка не позволяла расслабляться. Нанеся сокрушительное поражение фашистской Германии, Советский Союз в глазах всего мира был государством победителем. Сила и слава, с какой он вышел из войны, в которой почти вся промышленность покорѐнной Гитлером Европы была направлена против СССР, не давала покоя нашим «союзникам». Ещѐ до дня Победы Черчилль обязал своих генералов разработать проект операции «Немыслимое» («Unthinkable»). И такой план был представлен ему 22 мая 1945 года. План предусматривал наступление 47-ми англо- американских, при поддержке 10-12, сохранѐнных нетронутыми, немецких дивизий, на советские войска, расположенные в Европе. Начало операции планировалось на 1 июля 1945 года, но 29 июня маршал Г.К. Жуков «вдруг» произвѐл стремительную перегруппировку войск Красной Армии, взяв на прицел боевые порядки «союзников»! Черчиллю и другим пришлось дать «отбой». Сталинская разведка сработала безупречно. Несмотря на то, что усилиями именно нашей страны, нашими колоссальными жертвами мир был спасѐн от фашизма, политическая обстановка вокруг СССР после войны была сложной. Для демонстрации своего превосходства в 1945 году американцы сбросили две атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки. Никакой военной необходимости в этом не было. Одновременно погибло более 200 тысяч человек. В то время СССР не обладал атомным оружием, и только успешное испытание советской атомной бомбы в 1949 году остудило горячие американские головы. Побоявшись открытого военного столкновения, США при поддержке западного мира развязали против СССР «холодную» войну. А на войне что главное? Главное – разведка. Сообщения о нарушении наших границ самолѐтами без опознавательных знаков стали регулярно попадать в газеты. Некоторые из этих нарушителей «уходили в сторону моря» – так, видимо, сообщалось о сбитых над нашей территорией самолѐтах-разведчиках. Фѐдор Иванович прилежно учился и быстро осваивал нелѐгкую, но интересную профессию военного лѐтчика. Технику пилотирования курсанты осваивали на «спарках», «аэрокобрах» – американских истребителях, оставшихся после войны. Массовый переход на реактивную авиацию был ещѐ впереди. Однажды в начале 1952 года, когда Фѐдор Иванович под руководством опытного инструктора находился в учебном полѐте, им поступил приказ любой ценой уничтожить вражеский самолѐт, проникший на нашу территорию. Нарушитель довольно далеко находился от границы, а поблизости войск ПВО не было, враг мог уйти. Увеличив скорость, они вышли в предполагаемый квадрат и установили визуальный контакт с нарушителями. Это был огромный американский бомбардировщик Б-17 – «летающая крепость». Уничтожить его на учебном самолѐте с незаряженным оружием можно было только одним способом – идти на таран. И «спарка» уже заняла исходную позицию – выше справа – когда американец, рыгнув огнѐм из пушки, поразил их машину. Самолѐт начал терять высоту... Благодаря мастерству, пилоты уцелели, но были тяжело травмированы. Им удалось совершить вынужденную посадку в одном из районов южного Урала... Всѐ это тогда было под грифом «Секретно» и широко не обсуждалось. Пройдя сложное лечение во многих госпиталях, Фѐдор Иванович вернулся к жизни, но путь в небо по состоянию здоровья стал невозможен. Полѐты американских разведывательных самолѐтов над нашей территорией почти безнаказанно продолжались до 1 мая 1960 г. В этот день над Уралом советской зенитной ракетой был сбит американский разведывательный высотный самолѐт «Локхид-У-2» и пленѐн гражданин США – военный лѐтчик Пауэрс! Впоследствии Пауэрс был судим советским судом и грязные дела американцев широко освещались прессой на весь мир. Фѐдор Иванович не любил считать себя героем, и эту историю никто толком не знал, так как он про это предпочитал молчать, давая в своѐ время подписку о неразглашении. Общаться с ним было очень приятно. Он был прекрасным рассказчиком, много рассказывал о том, как жили и работали в войну, какие государственные задания приходилось выполнять. Вспоминал острые ситуации по работе уже главным 72

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год инженером, как приходилось общаться с министрами, космонавтами, другими важными людьми. Сергей слышал, что у Фѐдора Ивановича были какие-то высокопоставленные друзья в Москве, и это иногда помогало ему решать многие сложные производственные вопросы. Последние годы работы они общались чаще, так как их кабинеты были рядом. Фѐдор Иванович не принял перестройку, и разрушение Советского Союза воспринял как большую беду. Особенно тяжело он переживал развал промышленности, а построение капитализма считал большой авантюрой некомпетентных людей и прямых врагов России. После его ухода на заслуженный отдых, Сергей звонил ему, поздравляя то с Новым годом, то с днѐм рождения. Новый праздник «День защитника Отечества» Фѐдор Иванович принципиально не признавал, и уж если кто-то поздравлял его с ним, то всегда напоминал, что 23 февраля он, как и прежде, празднует День Советской Армии и Военно-морского флота. На заводе была традиция отмечать День Победы – 9 Мая, приглашая участников войны и тружеников тыла. В этот день накрывались столы, самодеятельность готовила фронтовые песни. Эти встречи всегда проходили очень тепло и, можно сказать, трогательно. Жаль было только одного: с каждым годом приглашѐнных становилось всѐ меньше и меньше. Празднование 69-й годовщины Дня Победы проходило как обычно. День был солнечным и тѐплым. Ветеранов фотографировали на улице, а затем пригласили за столы в заводскую столовую. Руководство завода тепло поздравило ветеранов с праздником, пожелав им крепкого здоровья. Лица ветеранов светились радостью, они вспоминали прошлое, и самым приятным и главным тут было внимание, которое им оказывалось. Девушки из самодеятельности в пилотках и гимнастѐрках военной поры исполняли песни военных лет, зал был украшен цветами. Но вот слово взял Фѐдор Иванович. «Дорогие участники войны и уважаемые труженики тыла! Сердечно поздравляю Вас с нашим Великим праздником – Днѐм Победы! В январе 1948 года в газете «Правда» было опубликовано «Слово о Родине» Михаила Шолохова. Оно произвело тогда на всех очень сильное впечатление. Многие из нас, а я тогда уже работал и собирался стать курсантом лѐтного училища, наизусть читали эти проникновенные слова нашего великого писателя. Я хочу напомнить вам эти замечательные строки». В зале стало тихо. Фѐдор Иванович начал: «От Сталинграда до Берлина и от Кавказа до Берингова моря, где бы, мой друг, не остановился твой взгляд, всюду увидишь ты дорогие сердцу матери-Родины могилы погибших в сражениях бойцов». Сергей мысленно представил огромные просторы родной земли, над залом нависла звенящая тишина и только негромкий голос Фѐдора Ивановича твѐрдо и ясно, без всякой запинки продолжал: «...Вспоминая прошлое, подумаешь ты, не можешь не подумать о том, как много осиротевших людей стало на твоей Родине после войны. В эту долгую и просторную для горестных воспоминаний зимнюю ночь, не одна вдова, потерявшая на войне мужа, оставшись наедине с собой прижмѐт к постаревшему лицу ладони и в ночной тишине обожгут еѐ пальцы горячие и горькие, как полынь, слѐзы...» При этих словах Сергей почувствовал, что к его горлу подкатил комок и всѐ тело его и весь он пребывал в сильном душевном смятении. Ему казалось, что ещѐ один вздох, и он не удержится от рыданий. Фѐдор Иванович продолжал: «...А быть может и так: в маленькой комнате, где грустная тишина живѐт уже годами, подойдѐт старик к своей жене-подруге, без слѐз оплакивающей погибших сынов, взглянет в тусклые глаза, из которых самое горькое на свете материнское страдание выжало все слѐзы, скажет глухим дрогнувшим голосом: «Ну, полно, мать, не надо... Ну не надо, прошу тебя! Не у нас одних такое горе...» – и, не дождавшись ответа, отойдѐт к окну, покашляет, проглотит короткое, как всхлип, сухое старческое рыдание и долго молча будет смотреть в затуманенное стекло невидящими глазами». Было тихо, и после этих слов Фѐдор Иванович остановился. Он попытался продолжить, но его горло перехватил спазм и слѐзы, брызнувшие из глаз, не позволили читать дальше. Сергей вдруг почувствовал, что и сам плачет, и как будто кто-то большой и сильный запустил в его душу, в самое еѐ нутро, свою руку и стал сжимать еѐ, пытаясь ухватиться за что-то внутри. Он чувствовал эти движения, чувствовал, что мягкие ткани ускользают из этой длани, но вот, наконец, невидимая рука ухватилась за что-то твѐрдое и, резко рванув, вывернула его душу наизнанку! При этом какая-то чернота и сор, находившийся в еѐ потаѐнных уголках, улетели куда-то, а горячие слѐзы омыли эту вывернутую душу и она, засветившись тѐплым светом, полностью обнажилась. Ему стало легко. Он увидел слѐзы на глазах окружавших его людей и почувствовал, что и другие души тоже засветились, и вскоре весь зал стал наполняться удивительным светом и чем-то необычным. В зале возникло и висело что-то, которое нельзя потрогать руками или увидеть. Это что-то можно было только ощутить. Может быть и, скорее всего, это был именно тот самый русский дух, о котором писал Пушкин? Именно тот русский дух, который позволил нам освоить и суметь удержать огромные пространства Земли. Объединить множества проживающих на этой земле народов в единый народ с крепким единым духом! И это была правда! И в этом была сила! Глядя на это чудесное единство душ, он проникся необыкновенной уверенностью в том, что этот народ, частью которого был и он, способный на такие глубокие чувства, никому и никогда не сдастся, его не задушить никакими санкциями. Его нельзя покорить! И все эти люди, и собравшиеся в зале, и проживающие на нашей земле, и молодые, и ветераны, и мужчины, и женщины – одна большая семья, которую никогда и никому не поставить на колени и никогда никому не победить! В зале раздались аплодисменты. Фѐдор Иванович смущѐнно направился к своему столу, сел, вытащил платок и приложил к глазам. В этот момент баянист подбросил на груди баян, и сначала девушки в гимнастѐрках, а затем весь зал грянул «День Победы!» ...Этот День Победы порохом пропах. Это праздник с сединою на висках. Это радость со слезами на глазах. День Победы! День Победы! День Победы! 73

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных. Се р г е й Е с е н и н Поэзия принадлежит к народному воспитанию. Ва с и л и й А н д р е е в и ч Ж у к ов с к и й Лев РЯБЧИКОВ Сколько горя... г. Симферополь, Крым Самим-то – хоть вой... Президент Крымской литературной академии. И совали им что-то: «Поешьте» Член исполкома Международного сообщества писательских И ругали отставший конвой. союзов – правопреемника Союза писателей СССР. Директор регионального отделения Республики Крым Общероссийского А мы только что вышли из сада, Литературного сообщества. Вице-президент Клуба детских Как и влезли – через пролом, писателей Крыма. Заслуженный деятель искусств Автономной И в карманах у всех – награда, Республики Крым. Лауреат Международной литературной премии им. А. И. Домбровского (2004, за философскую лирику и сохранение традиций А. И. Домбровского в деятельности Раздобытая нами с трудом. Союза русских, украинских и белорусских писателей АРК), Вишни, помню, ещѐ не поспели, Международной премии им. М. А. Шолохова в области Кислым соком щипали язык. литературы и искусства (2008, за книгу «Радость грусти»). Автор двух десятков книг прозы, публицистики, поэзии. Но повсюду, как мы, их ели, Все, кто к сладким плодам не привык. Немцы вдруг зашагали тише, Надежда Приноравливаясь к нам. Захотелось им кислых вишен, Едут деды и отцы с войны. Было видно по их глазам. На экране лица их видны. И хоть знали: «прощенья нет гадам», Чьи-то деды, чьи-нибудь отцы... И нам надобно «гадам мстить», Им и улыбались огольцы, Все мы дали им столько ягод, Те, к которым их отцы вернулись, Сколько в детской вмещалось горсти. Те, которым звѐзды улыбнулись. Сберегла память день тот давнишний, Многие же вглядывались в лица, Хоть и было нам лет пять, шесть, семь. Ожидая: чудо вдруг случится, Было лето. Краснели вишни. И мелькнут вдруг на экране в зале Немцы пленные шли по шоссе... Те, кто без вести пропали, Или те, кто пал в бою За всех нас, Г л я д и м с к во з ь с л ѐ зы за Родину свою. Но – увы! – не шло с экрана чудо. Уходит поколение Может, завтра оно будет? дошедших до Берлина. Шли, понурясь, с этою надеждой, Мы вслед глядим, не сдерживая слѐз: Как уже случалось прежде. Хоть и останутся о них былины – С нею жили бабушки и мамы, Остынет запах тех военных гроз. Ждавшие солдат своих упрямо. Их дети – старики. С нею уходили в мир иной, Намного старше внуки, В общем-то убитые войной. Чем было им, ушедшим на войну. С той поры минуло много лет, Как в дни войны, их и сейчас без стука Но и ныне в хронике побед Впускают Отыскать хочу родные лица. в иносветную страну, В памяти Где им отведены особые покои, надежда эта длится. Для братского застолья – ѐмкий зал... Тиха их жизнь. Но вспомнят вдруг такое, Что силы нет о том не рассказать. Вишни Как по тревоге, вскинутся, заплачут, Друг друга станут гладить по плечам. Мне приснился народ наш – мальчишки – И Ангелы под руку, как незрячих, Лет пяти и постарше: шесть, семь... В альковы отведут их почивать. Было лето. Краснели вишни. Я верю: то, что тут им не воздали, Немцы пленные шли по шоссе. Им там пригоршней полной воздадут... А им женщины: Там, на далѐком неземном вокзале, – Вас бы нам прежде! Их терпеливо квартирьеры ждут. 74

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Ирина СИЛЕЦКАЯ Видит пограничный столб. г. Москва (г. Прага, Чехия) «Стой!», – команда, – «Всѐ, Россия! Поэт, прозаик, член Союза писателей России. Ошибиться нам нельзя. Председатель Правления Европейского конгресса литераторов Может быть вокруг чужие, (Прага), организатор фестиваля литературы и культуры «Славянские традиции», певица, заслуженная артистка Но в России мы, друзья!» Российской Федерации, композитор, редактор литературного Пограничный столб был скошен, альманаха «ЛитЭра», художник. Автор 8 книг стихов. Будто кто-то не успел Лауреат литературных премий им. А. С. Грибоедова, им. В. Увезти, и был он брошен, Маяковского, им. М. Матусовского, им. Ю. Г. Каплана, им. В. А на нѐм: «СССР». Даля, «Славянские традиции», «Пражская муза» и других. Окончила Хабаровский государственный медицинский институт, Институт современного искусства (Москва), И уставшие солдаты, аспирантуру Современной гуманитарной академии (Москва) и Каждый чудом лишь живой, Литературный институт им А. М. Горького. Вскинули вверх автоматы, Кандидат социологических наук. Прозвучал салют немой. В запыленные их лица Напряжѐнно я смотрел. Войны эхо долгое Кто моложе – прослезился, Кто постарше – онемел. Война пролегла через три поколения, И нет ей забвения, нет ей прощения. Они выжили, не знал я, Так судьбы людей размела, покорѐжила. До Победы ли дошли? А сколько людей до победы не дожило! Но я верил, не случайно Пограничный столб нашли, Враг злобен и страшен, не ждать его жалости. Подняли его все вместе, Бороться с ним жѐстко и насмерть осталось нам, Чтоб потом бокал вина Его победить и прогнать в его логово. Протянул жених невесте. Пусть нас он боится, пусть нас он не трогает. Всѐ пусть... Только не война... Войны эхо долгое, войны эхо дальнее! Сирот, вдов мы помним глаза печальные. В о й н у п ро и г ра т ь н е л ь зя Война – поле ратное, война – поле подвигов, Которых ждала от защитников Родина. Мальчишек бегущих в атаку Война – злая мачеха, война – как разлучница. Шальные я вижу глаза. Лишь смерть и несчастья – Война, как когда-то драка, войны той попутчицы. Еѐ проиграть нельзя. Война уже в прошлом, но память бессмертная Не улица на тебя смотрит, В глазах ветеранов победой начертана. А смотрит весь твой народ! «Вперѐд!» – командует взводный, Война, как проклятие прошлого времени, И взвод в атаку идѐт. На братских могилах кресты стоят бременем Над чьими-то судьбами, чьими-то дедами, Свистят мимо глаз твоих пули, Кто так и не смог насладиться победою. Снаряды летят над тобой. В лесах, где воронки и рвы мхом заросшие, Как страшно! Не обманули Когда-то сидели в окопах хорошие Те, кто до тебя шли в бой. Российские парни, отличные воины. Только б об этом не думать, На русской земле сколько стел им построено! О смерти, несущейся вскачь! Молись обо мне, неразумном, Бои отгремели, страна вновь отстроена, Мама, по мне не заплачь, Но ноют все раны у бывших, у воинов. Они вспоминают сраженья, товарищей, Лишь обо мне, живущем, Им снятся сожженное поле, пожарища. Ты вспоминай и молись, Нельзя нам забыть, через все поколения Среди разрывов ползущем Мы гордость несѐм за страну, за свершения, И ценящим так свою жизнь! Которых достигли. Но самое главное – К тебе я вернусь, слышишь, мама! Гордимся Великой войны ветеранами. И под конец весны Выйдем с женой из храма, Повенчаны и чисты. Пограничный столб Ну, а пока только взрывы Помню хроник чѐрно-белых И враг виден сквозь прицел. Эпизод: в конце войны Колдует судьба над обрывом, Бой принѐс победу смелым, Погиб я, остался я цел? Пробиравшимся к своим. Мальчишек, бегущих в атаку, Шли они, бинтуя раны, Я помню шальные глаза. Взвод, а был когда-то полк. Война, как когда-то драка, Вдруг из них глазастый самый Еѐ проиграть нельзя. 75

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Владимир ШЕМШУЧЕНКО В е т е ра н г. Всеволожск, Ленинградская обл. Член Союза писателей России, Союза писателей Казахстана. 1. Лауреат международной премии «Поэзия» и международной премии Семиона Полоцкого, победитель Первого, Второго, Он был болен и знал, что умрѐт. Третьего и Четвѐртого международного конкурса поэзии Положив мою книгу на полку, (Москва). Награждѐн Патриархом Московским и всея Руси Алексием II золотой медалью Сергия Радонежского I степени. Вдруг сказал: «Так нельзя про народ... Лауреат Всероссийских премий им. Н. Гумилѐва, им. А. В писанине такой мало толку». Прокофьева, Хрустальной розы Виктора Розова, «Югра», Первого Всероссийского православного конкурса поэзии им. Я ему возражал. Говорил, А. Невского, премии журнала «Наш современник» в области Что традиции ставят препоны, поэзии за 2007 год, премии журнала «Москва» в области поэзии за 2008 год, обладатель «Золотого пера Московии», Что Мефодий забыт и Кирилл, действительный член Петровской Академии наук и искусств. Что нет места в стихах для иконы. Главный редактор журнала «Всерусскiй соборъ», газеты «Небесный всадник», собственный корреспондент «Замолчи! – оборвал он. – Шпана! «Литературной газеты». Что ты смыслишь! Поэзия – это...» Участник 6 антологий поэзии. Автор 9 книг стихов. И закашлялся. И тишина. И оставил меня без ответа. 2. *** Обшарпанный футляр, а в нѐм аккордеон – С ним можно было запросто молчать. Потѐртые меха и клавиши живые... Он никогда не задавал вопросы, У дома две сосны стоят, как часовые, Когда я рвал рубаху сгоряча, А прежде здесь стоял сосновый батальон. Роняя на пол пепел папиросы. Он не писал ни песен, ни стихов. Держу аккордеон, как дочку на руках. С ним жили шавки: Руфь и Недотрога. Меня учил играть отец в белѐной хате. За ним совсем не числилось грехов. Отец мог умереть от раны в медсанбате, Он говорил, что почитает Бога. Но выжил, чтоб сейчас остаться в дураках. Он вытащил меня из пьяной драки Какое дело мне до медленножующих И в спину подтолкнул: «Беги! Убьют!» И прочих власть имущих, обласканных судьбой! Он умер тихо, но его собаки Играй, аккордеон, для непосильнопьющих, Уснуть всему кварталу не дают. И пусть они поют, как мы поѐм с тобой. _____________________________________________ Разведчик 1. Сергей КРИВОНОС г. Сватово, Луганская обл. Член Национального и Межрегионального союзов писателей Выглянул месяц, как тать из тумана, Украины, Международного сообщества писательских союзов. Ножиком чиркнул – упала звезда Автор 11 книг стихов. Прямо в окоп... Лауреат премий им. М. Матусовского, им. В. Даля. Сапоги капитана Взрывом забросило на провода. *** Через минуту поодаль рвануло. А мой отец лишь для добра и жил, Замельтешили вокруг светлячки. Ни славы не имея, ни достатка, Встать не могу – автоматное дуло Ни той напористо-когтистой хватки, Прямо из вечности смотрит в зрачки. Что есть у современных воротил. 2. А вот сейчас – не выйти за порог: Как будто все невзгоды возвратились, И боли долгих фронтовых дорог Белый день. Белый снег. В натруженных ногах соединились. И бела простыня. Бел, как мел, человек. «Жить для добра, наверное, старо, – Он бледнее меня. Согревшись у печи, отец вздыхает, – Необходимо ли сейчас добро, Он лежит на спине, Когда его, как будто мяч, пинают? Удивлѐнно глядит – По отвесной стене Дожить бы до ещѐ одной весны, Страшновато ходить. Но почему-то по ночам нередко «Помолчите, больной. Не дышите, больной» – Смоленский лес, расталкивая сны, Говорит ему смерть, наклонясь надо мной... Стучит в окно простреленною веткой». 76

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год *** И память рванѐтся по топям неблизким, Григорий жизнь невесело прожил. По мѐрзлым дорогам, где смерть и война, Война. Послевоенная разруха. И тихо к нему подойдут обелиски, «Прожил, а ничего не накопил», – Напомнив ушедших друзей имена. Ворчала иногда жена-старуха. Он землю тускнеющим взглядом окинет. Он понимал, что время умирать И, вытянув ветки дрожащие ввысь, Застынут деревья. И сам он застынет. Пришло, Навеки застынет, как обелиск. но все дела не позволяли. И сыновей хотел уже позвать, Да где там – забрались в глухие дали. _____________________________________________ Но стало всѐ-таки невмоготу, За горло взяли старые болячки, Сергей ОВЧАРЕНКО г. Евпатория, Крым И жизнь упрямо подвела черту, Член Союза писателей России. Лауреат премии АР Крым, Последний день Григорию назначив. премии им. С. Дувана, Всероссийской премии им. Н. Гумилева, премии «Общественное признание». Автор 6 книг стихов. Вот так – когда Григорий тихо спал И слышал, как негромко сердце бьѐтся, М н е н е за б ы т ь Какой-то странный голос прошептал, Что всѐ... что день последний остаѐтся. Убитого мной первого врага Мне не забыть. Стелился дым по лугу, Дед встал. Печально скрипнула кровать. Горели подожжѐнные стога... Взглянул в окно – земли сухие груды. Мы шли неумолимо друг на друга. Подумал вдруг: «Кто ж для меня копать Такую твердь суглинистую будет? Хрипел «В атаку!» взводный командир... С тех пор уже прошло почти полвека, Как ни крути, а некому. Ну, что ж, – Но помню, как притих вокруг нас мир, Прокашлялся. Погрел у печки спину. – Ведь я убить был должен ЧЕЛОВЕКА. Возможно, завтра разразится дождь, Наверное, его любила мать Промочит грунт. Тогда и опочину». И за него молилась каждый вечер, Пошѐл к иконе – как-то легче там – Но он хотел меня завоевать Посапывая и слегка хромая. Тот рыжий немец, шедший мне навстречу. «Моложе был бы, выпил бы сто грамм, Я помню, как кривил ухмылкой рот А так, пожалуй, похлебаю чаю». Противник мой, он явно не был трусом, Как лезвие штыка ему в живот Старухе даже слова не сказал. Вошло с каким-то непонятным хрустом. Пил тихо чай с малиновым вареньем. И почему-то песни вспоминал Как он по-бабьи тоненько кричал, И – детские ещѐ – стихотворенья. Захлѐбываясь выступившей пеной, А я, пацан, не выдержав, блевал, Порой казалось – нету больше сил, Чужою кровью пачкая колени. Ни капельки уже их не осталось, А он, крестясь, у Господа просил, Потом был Курск и Вислы берега, Мы становились опытней и старше, Чтоб тучи поскорее собирались. Но ясно помню первого врага «Куда моей старухе яму рыть – И как его убить мне было страшно. Ей тоже жизнь уже пора итожить. А если б дождь прошѐл, то, может быть, П е ре п л я с Управился б сосед – он чуть моложе». Эшелон на станции Зырянка, И дед терпел, хоть было всѐ трудней. Уходя хвостом за горизонт, В груди давило. Губы сжал до боли. Поглощал своей утробой танки. Как будто был не в мазанке своей, Здесь в тылу и начинался фронт. А там, под Оршею, на поле боя. Шумное царило оживленье, Хотелось показаться, уходя, Но за этой внешней суетой Таким, как был, – и крепким, и удалым... Ощущалось скрытое волненье: Он умер через день, после дождя, Многих впереди ждал первый бой. Когда земля сырой и мягкой стала. Под гудки снующих паровозов, Заглушая мысли о боях, Чуточку осипший на морозе, *** Робко начал наигрыш баян. Вечернее солнце природу утешит, Набирала силу постепенно Все улицы будут светлы и грустны, Музыка, стихал металла лязг, По ним прошагает давно поседевший, В уголке платформы, как на сцене, Последний солдат той, Великой, войны. Грянул залихватский перепляс. 77

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год И снова, вся в кровище и в поту, Вы такого танца не видали, Куражится костлявая над нами, Ноги сами торопили в круг... Но рота, устилая снег телами, И звенели тоненько медали Берѐт под вечер эту высоту. В такт движеньям хлопающих рук. Как дорого для каждого бойца И глаза у зрителей горели, Осколками израненное знамя, И меха рвал с чувством старшина, Так бережно во мне хранится память А танцоры выплеснуть хотели Безвременно ушедшего отца. Удаль молодецкую до дна. Я у него прощенья попрошу Выйдя как-то боком в круг несмело, За тех, чью память отдают на откуп, (Мол, какой там из него артист!) И вновь пойду в атаку на высотку, Начал пляску ловко и умело А выживу – об этом напишу! Кряжистый сержант-артиллерист. 2001-01-27 Знатный это был танцор, бывалый, Многим он тогда носы утѐр, _____________________________________________ Не сдался ему один лишь малый – Худенький веснушчатый сапѐр. То сержант ударит лихо пяткой, Людмила ШАРГА То взмахнѐт затейливо носком, г. Одесса, Украина Автор нескольких книг прозы и поэзии, победитель фестиваля А сапѐр вокруг него вприсядку «Славянские традиции». Этаким драчливым петушком. Музыка внезапно оборвалась... П и с ь м о с фро н т а Стали плясуны, едва дыша. Так вот в передышках согревалась Танцами солдатская душа. Здравствуй, родная. Хотя бы в письме По рукам пустили самокрутку, поговорить захотелось с тобою, Свѐрнутую наскоро бойцом, только не знаю, удастся ли мне И была свободная минутка всѐ, что хотел, написать перед боем. Наспех перекинуться словцом. Здесь под Берлином бушует весна, – В армии давно? – Давненько, с финской! вишни цветут - ну совсем, как в России, – Ну а ты? – После раненья – в строй! только в тревожных, обрывочных снах – Вас куда? – На Первый Украинский... снятся мне, милая, вишни другие. – Нас немного дальше, на Второй! Снится наш старый родительский дом, Что ж, поедем с фрицем повоюем, ты, улыбаясь, мне машешь рукою, Нужно поднажать ещѐ чуток! ласточки свили гнездо над окном... Живы будем, после дотанцуем, Сколько там счастья, любви и покоя! А пока не поминай, браток!.. Знаю, дочурка уже подросла, Зычная команда «По ва-го-нам!» минуло сыну четыре в апреле, Скомкала остаток тишины... все эти годы ты их берегла, И пошли на запад эшелоны. и потому они выжить сумели. Продолжался третий год войны. В дымке рассветной пред нами Берлин... 2000-02-19 В логово зверя, в их чѐрные души именем названная твоим будет без промаха бить «Катюша». *** Вам кажется, что не о том пишу! Знаешь, загадывать не берусь, Что знаю о войне лишь понаслышке, но, лишь затеплится глянец вишни, Не пережил еѐ, а взял из книжки, я на рассвете домой вернусь, Поэтому неправдою грешу? стукну в окошко тебе чуть слышно. Наверное! Но ясно слышу звук «Милый мой, некуда больше стучать. Команды, доносящейся из мрака, Печки остов, а вокруг – пепелище. Нас снова поднимает в контратаку Я перестала ночами спать, Охрипший на морозе политрук. мнится мне, ходишь – окошко ищешь». Нам вновь рвут перепонки «мессера», Рано поспела вишня в тот год, Утюжа беспрестанно поле боя, минуло лето, за ним другое... И, небо закрывая, надо мною Выросли внуки. Она всѐ ждѐт Склоняется, как ангел, медсестра. мужа с войны, из последнего боя. 78

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Звездопад Илья РЕЙДЕРМАН Памяти жертв Холокоста г. Одесса, Украина Поэт, философ, культуролог, литературный и музыкальный Говорят, время лечит. А можно ли критик, член Южнорусского союза писателей, Конгресса излечиться, однажды увидев, литераторов Украины и Национального союза журналистов как летели в пыль придорожную Украины. Автор 7 книг стихов. шестипалые звѐзды Давида. Не в росистые травы высокие – *** В бесконечные рвы-могилы О Неизвестном солдате – звѐзды падали и осокою сказано всѐ, что известно. прорастали. Земля не забыла… Что ж меня мучит ещѐ неизвестности бездна? Влажную горсть земли возьму на ладонь. Коротка была траектория. Вечная слава. Вечная память. Вечный огонь. Пустота легла в изголовье. Judenfrei* – росла территория, В каждом коме земли – Неизвестный. пропитавшись невинной кровью. И всѐ, что растѐт – из неизвестности их силу берѐт и соки. Звѐзды падали в грязь, в распутицу, Этого не оплатит памятник самый высокий. угасая в земле холодной... Этому памяти пламень остыть не даѐт. Палачам их – да не отпустится Как амбразуру всем телом – смертный грех до скончания рода! закрываем собой эту бездну утрат. Чтобы те, Звѐзды падали в синь бездонную; кто в безвестье пропали, И ночами на небе видно хоть на миг продолжали россыпь душ шестимиллионную – свой неоконченный бой, шестипалые звѐзды Давида. этот воздух вдохнули, __________ Judenfrei – юденфрай, нем. – свободно от евреев это небо вверху – увидали. 1974 *** *** А мой отец был штатский, очень штатский. Моему деду Сюрову Петру Васильевичу, Работал он на фабрике игрушек, гвардии старшему лейтенанту где делали игрушечные ружья посвящается да кубики цветные, из которых мы, дети, строим свой особый мир. Жаль, сегодня дозволено каждому Со всех сторон подожжена Одесса. перекраивать дни минувшие. Ревѐт сирена, ухают разрывы, Ах, история! Девка продажная! в подвале тесном духота и тьма, От бесчисленных версий опухшая. и кто-то тихо плачет (я, быть может). Дед мой мог бы вспомнить, наверное, А мой отец – так далеко и близко – как подошвы в землю впечатывал в каком-нибудь десятке километров, от кровавого сорок первого уже ремнѐм солдатским подпоясан, до кровавого сорок пятого. уже вдохнувший горький ветер боя, сейчас, быть может, на колене пишет Как ждала моя бабка весточки, то первое – последнее – письмо. замирая, не похоронка ли? И как шли белокурые бестии 1960 по приказу маньяка с чѐлкою. *** Как стонала земля под властью их, Что ты, ветер, затеял? кровью залита, дымом окутана, Куда ты уносишь дым? как паучьими лапами свастики Пепел сожжѐнных развеял – вся Европа была опутана. и сам исчезаешь с ним. Дед мой мог бы вспомнить, наверное, Нет ничего – пустоты мясорубку чѐтырехлетнюю, воздуха и небес. им убитого немца первого Крикну вослед вам: кто ты – и рейхстаг – цитадель последнюю, тот, кто навек исчез? Где хоть одна ресница – жирный, липкий смрад крематориев, что не смогла сгореть? стоны пленных из камер газовых… Как ты хотела быть птицей, Он из тех, кто делал историю, чтобы не умереть, и кому мы жизнью обязаны! чтобы прямо из гетто выпорхнуть в пламень лета, Их всѐ меньше – время безжалостно! в это сиянье дня И от имени всех живущих (мимо того огня!). я прошу: сохраните, пожалуйста, Ваши улыбки живые память-боль о войне минувшей! 79

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год дымом уносит с земли. Мощь сапога? ...В склады пороховые Битте, ворота стать. загнали – и подожгли. Тут же возник В пылающих башнях Нью-йоркских, Рыжий денщик. в тех ли адских печах – Отмерил десять шагов. пепла серого горстки, Меткий удар. почти невесомый прах. В воздухе шар. Взорван, пылает автобус. Неужто и правда гол?! Земля, как бумажный глобус, что пламенем весь охвачен. Брат из ворот Праздник смерти – так светел! Метнулся вперѐд, Матери – снова в плаче. Глобус обнял, как мать. Ветер – уносит пепел. Погладил... И вдруг Ветер – уносит души К речке на луг всѐ дальше от нас, всѐ выше. Бросился с ним бежать. Их голоса – всѐ глуше. – Стой! Партизан! – Мы их уже не слышим. Рыжий был пьян. Вспомни Адама, Ева. Он гнался за ним, как бык. возле райского Древа! Но тот, у кого «Нет ни древа, ни рая!» – Значок ГТО, губы шепчут, сгорая... Проигрывать не привык. _____________________________________________ Ура! Убежал! Радости шквал! Хороший немцам урок! Но офицер Юрий ХАРЛАМОВ Взял на прицел с. Генеральское, Ростовская обл. И молча нажал курок. Член Союза писателей России. Лауреат премии им. П. Ершова за книгу «Сказки бабы Груши». Лежал на песке Автор книг, киносценариев и пьес, одна из которых – «Высотка» – идѐт во МХАТе им. Горького. С пулей в виске Брат отчаянный мой. А по волнам Баллада Плыл прямо к нам о школьном Глобус наш голубой. глобусе Старший мой брат! Отцы на войне, Твой Сталинград – Фашист на броне Был этот шар земной. Утюжит донскую степь. Он не убит, На школьном дворе Он всѐ летит Стоим в сентябре – В вечность – вместе с тобой! Угрюмых мальчишек цепь. _____________________________________________ Пришли на урок – Молчит наш звонок. Теперь здесь немецкий штаб. Светлана КАЗАКОВА – Запоминай: г. Омск Гитлер – зиг хайль, Автор 3 книг стихов и прозы. Лауреат Омского областного конкурса «России патриот» (2007), «Омские мотивы» (2010), Русский – навеки раб. дипломант VII Международного поэтического конкурса ко дню славянской письменности и культуры (г. Шимкент, 2015). Знамя и герб – Молот и серп Топчет, глумясь, солдат. Что ей жалеть... До пояса гол, Девушкам – жертвам войны Играет в футбол Ей не жаль недавнего и прошлого. Глобусом лейтенант. Нет в помине обиды на ближнего. Он бил и пинал, Всякое было... Больше хорошего А глобус стонал, Происходило в коротенькой жизни Как будто он был живой. Женщины-девочки, пигалки этой: А мы, как зверьки, Носик-курносик, кудряшка над ушком, Потупив зрачки, Что в гимнастѐрку войною одета Безмолвно стоим гурьбой. И что убита в окопчике узком. Что ей жалеть, если милым целована, Брат мой – вратарь Мамой – любима и на сердце – весна... Фашисту: – Ударь! Ландыш завял в руке обескровленной... – Киндер хочет узнать И матери сердце иглою война Силу врага? Где-то пронзила... 80

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Николай ЕГОРОВ доля в каждом кусочке литом: г. Ростов-на-Дону я не знаю, осталось мне сколько... Член Союза писателей СССР с 1962 года. Член Союза Да и надо ли знать мне о том? российских писателей с 1991. С 2001 по 2003 возглавлял Правление Ростовского отделения СРП. Родился в 1923 году в Грозном. К началу войны окончил девять классов. После школы был направлен в военное училище. По *** выпуску участвовал в боевых действиях, был командиром У меня уже не кровь, а время взвода разведки, командиром роты стрелкового батальона, в венах и артериях течѐт: помощником начальника штаба стрелкового полка. С 1946 по кажется, что я со дня творенья 1956 работал в газете «Грозненский рабочий». В 1955 году с пульсом собственным сверяю счѐт окончил Высшую партийную школу при ЦК КПСС (отделение журналистики). Автор более двадцати книг. Работает как мир наш сотворяющим событьям, в поэзии, так и в прозе, и в публицистике, ему принадлежит и на первой линии огня множество переводов стихов и прозы. Лауреат журналистской средь убитых и средь неубитых премии им. Шолохова, литературных премий им. Закруткина, опознают близкие меня. им. Недогонова, премии за лучшие произведения о селе. Я старею, но не постарею, Награждѐн двумя губернаторскими премиями, орденами Красной Звезды, Отечественной войны I степени, двадцатью дням своим не потеряю счѐт: медалями, отмечен тремя почѐтными знаками. В 2007 году был бывшее и будущее, – принят в Союз художников России. время вовсе из меня не истечѐт. *** *** Не пресечѐтся связь времѐн – Как с неба дальний журавлиный клик, не позабыть нам тех имѐн, мне слышится: моѐ уходит время: что обозначили собой в иных годах, иной, знакомый, лик – годов безудержный прибой да, лишь знакомый из-за черт старенья. и в нѐм – в черѐд – девятый вал, И не раскинуть мне теперь крыла – что сам себя и разбивал они зудят, полѐты вспоминая, о грудь скалы береговой и краски увяданья обрела под ветра озверелый вой: вся жизнь моя – совсем уже иная. врезаются во времена Я грежу о минувшем, о былом: то бунт, то голод, то война, ты в нѐм, и мы навеки разминулись. как вечный знак времѐн и лет, А отгремел на речке ледолом, а им забвенья – нет и нет. и вешний свет течѐт по руслам улиц. Весна, весна! Но не моя весна – *** моя давным-давно в иных долинах, Мы содрогались не от страха, лишь долетает нежный, как из сна, а содрогались мы от страсти, печальный отзыв – кликом журавлиным. хотя земля вздымалась прахом, и нас могло порвать на части. Но в роще, на траве пожухлой, *** дарились мы своей любовью, Я верую, конечно, верую – и вещий филин громко ухал, не в небеса, что надо мной, предчувствуя кровавость боя. а в землю под ногами, серую, Тогда мы жизнью смерть попрали, и не мечтаю об иной. и памятью о том и живы – То в зелени она, то в золоте, по праву молодой морали: то в белизне снегов зимой, слепой, доверчивой, нелживой. и, даже холоден и голоден, я не мечтаю об иной. Незаменима и единственна, *** неповторима и родна, Всѐ б закончилось в первую зиму, неколебимая, как истина, в феврале – 42, на снегу, есть символ веры мой – она. но война оказалась мазилой – подтвердить долгой жизнью могу. Столько лет – и за промахом промах, *** смерть за смертью несло в молоко, История не ставит точек, столько молний и грозного грома, скорее точки и тире: а меня занесло далеко – она не может и не хочет за порог 21-го века, ни помереть, ни постареть. сквозь событья и времена, Она сама в себе и длится, большаками – за вехою веха – как длится без конца кольцо, я спешил, отставала война. как исчезающие лица Сроки были – излом на изломе вбирает новое лицо. и, казалось, попасться пора, Находят друг на друга вести, но везло, как в войну повезло мне, и точки и тире, что писк – знать, стреляли не те снайпера! грядущее с минувшим вместе Свищут пули, взлетают осколки – сливаются, сверкая, в диск. 81

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Инна ВАРВАРИЦА И земля, и сердца не дотла сожжены. г. Москва Живы брат и отец. Пятый год без войны. Член Союза писателей России. Автор 7 книг стихов и детской книжки «Сказка о капризном мышонке» с фотоиллюстрациями Но душевными ранами песни звучат: автора. «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат...» Награждена дипломами им. Ф. И. Тютчева, С. А. Есенина, Сколько их в череде бесконечных боѐв медалями «55 лет» и «60 лет Московской городской организации СП России», медалью «М. Ю. Лермонтов», медалью «А. С. не дослушают пенья шальных соловьѐв!.. Грибоедов». Лауреат нескольких поэтических конкурсов. Это в песне опять над привалом солдат – соловьиный истерзанный взрывами сад, где среди опалѐнных, но цветущих ветвей Колыбельная солдатки всѐ поѐт, не смолкая, шальной соловей... День осенний угасает, И на донышке сердца трепещется боль дождь по окнам бьѐт. за сиротство подруг, слѐз их горечь и соль... Над Россией полыхает Тихо катятся слѐзы, горьки, солоны, сорок первый год. у девчонки, не знавшей печалей войны. Но в уральской деревушке не слышна война. ______________ Печка топится в избушке. *На руке химическим карандашом писали номер очереди. Вечер. Тишина. В одни руки давали ограниченное количество продуктов. Кот зевнул и выгнул спину. За окном темно. _____________________________________________ Мать читает крошке-сыну папкино письмо: «Мой родной, с врагом постылым Бьѐтся папка твой, Герман КУЗНЕЦОВ-ВАЛИН г. Москва чтобы рос сынок счастливым, Родился в Западной Сибири в семье актѐров. Фронтовик. чтобы твой покой С 1965 года, работая на Авиационном комплексе им. С. В. подлый враг не смел тревожить Ильюшина, публиковал статьи и очерки по тематике грохотом войны...» предприятия и работниках. Публиковался в журналах «Вопросы изобретательства», «Гражданская авиация», Мать, читая, шепчет: «Боже, «Эврика», «Изобретатель и рационализатор», «Крылья жизнь его храни!» Родины», «Самолет» и др., в газетах «Правда», «Комсомольская Треугольник нынче утром правда», «Социалистическая индустрия», «Вечерняя Москва» и почтальон принѐс, др. По сценариям снято 4 фильма по авиационной тематике. расплылись в нѐм строчки мутно Стихи публиковались в московских газетах и журналах. от невольных слѐз. Голос мамы убаюкал папкиным письмом. П о с л е д н я я г ра н а т а Спит сынок, раскинув руки, В память о погибшем фронтовом друге безмятежным сном. Владимире Шевченко А над зыбкой сном тревожным Когда приказ предельно строгий задремала мать. Спят... Не скоро им, возможно, Нас с другом верным разлучил, предстоит узнать: В минуту памятной тревоги в день минувший, на рассвете, Гранату я ему вручил. был жестокий бой. У стен разрушенного дзота Стал сынок солдатский Петя Она, как жизнь, была нужна. нынче сиротой. Друг оставался, чтобы рота От верной гибели ушла. Память Стеною встав непроходимой, Посвящается моей ровеснице – песне Алексея Фатьянова Патронов отсчитав конец, «Соловьи» Взорвав в кругу врагов гранату, Темнота за окном и заснеженный сад. Погиб с фашистами боец. Репродуктор поѐт про войну и солдат, про суровые дни и лихие бои. И нет могилы у солдата, Тихо песня звучит: «Соловьи, соловьи...» Не ждут его к себе друзья, Они-то знают, что граната У рождѐнных в войну, в годы общей беды, Была последняя моя. в детской памяти, словно осколки, следы, лишь следы горьких дней – А мать его при каждой встрече вкус картошки пустой Все мне о друге говорит да отец, незнакомцем пришедший домой... И верит: сын ее в секрете На страже Родины стоит. Смутно помнится, будто из прошлого мост, вдоль по улице длинный, извилистый хвост И до сих пор здесь ждут солдата, за мукой и за хлебом стоящих людей, И мать надежде той верна! номерки на ладошках двух-трѐхлетних детей*... Она не знает, что граната Моя последняя была. Злая птица войны чуть коснулась крылом. 9 мая 1949 г. В детской памяти зло порастает быльѐм. Москва 82

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Светлана ДОНЧЕНКО г. Краснодар Что же это со мной в самом деле? Член Союза писателей России, автор пяти книг стихов и Почему же с твоим я лицом? прозы. Кавалер ордена Серебряного Орла, ордена «Золотая Я лечу... Я сегодня – «ведомый», Звезда». Награждена дипломом и медалью «Литературный Олимп», медалью им. Нобелевского лауреата Ивана Бунина, Прикрываю «ведущего» хвост. дипломом «Недаром помнит вся Россия» с вручением медали Странно, термин какой-то знакомый, «М. Ю. Лермонтов». Вижу «мессера» вражеский нос. Руководитель Южно-российского творческого объединения Я стреляю, стреляю, стреляю... «Серебро Слов». На гашетку давлю и давлю... Чѐрт возьми! Я свой бок подставляю! «Помоги...» – тихо Бога молю. 22 июня, ровно в 4 часа... Бой гремел и пылал не на шутку!!! Кто кого! Только нас не возьмѐшь! Давай с тобой, мой генерал, Дед, прервѐмся с тобой на минутку... Сегодня вспомним ту войну – Знаю я, что меня ты поймѐшь. Ту, чью преступную вину Вот твои фронтовые... в гранѐном... Признал Нюрнбергский трибунал. Ровно двести... Глоток отопью... Мы вспомним дедов и отцов, Ты опять где-то в небе огромном. Свечу затеплим образам Как же я тебя, дед мой, люблю! И поклонимся орденам Я – не я. Я всѐ время летаю! Бессмертных русских храбрецов. Мне послушен крылатый твой друг... Ты наливай. У той войны Твоей памятью я вспоминаю. Кровавым первый был рассвет, Стал единым наш памятный круг. И мне рассказывал мой дед: Вот и всѐ, дед родной, мне пора... Всем снились радостные сны. Ты лежи здесь под небом родимым. Налил? Сегодня – ночь без сна. Пусть помашут тебе два крыла Мы будем вспоминать войну Самолѐта, что был так любимым... И молча за свою страну Время лечит? Скорей всего нет! Глотками пить вино до дна. Оно глупость войны обличает. А утром мирный наш рассвет Светлой памяти огненный след Настанет, друг мой генерал. Внукам знамя победы вручает! Сегодня в школах кружит бал, Как и в ту ночь. Но только свет У солнца будет золотым, Спасибо, батя А не кровавым, как тогда. Бегут победные года, Здесь, у могилы русского солдата, Вверяя память молодым. Колени преклонив, стоял старик. Мой генерал, взошла заря. «Сегодня, батя мой, такая дата...» – Четыре ровно. Две свечи Шепнул он тихо и печально сник. Зажжѐм и грустно помолчим Дрожали руки, и букет сирени, О тех, кому благодаря Распространяя тонкий аромат, взошла заря... Как будто танцевал, да светотени Плясали так, что чѐрный автомат В руках могучих статного солдата, Метаморфозы па мяти... Чей облик навсегда одет в гранит, Дедушке моему, военному лётчику, Казалось, оживал. Давно расплата участнику Великой Отечественной войны Врагов настигла. Был фашизм убит. Короткову Гавриилу Федотовичу… ПОСВЯЩАЕТСЯ Промчались годы. Семь десятилетий Хранит народ победы той восторг. Здравствуй, дедушка! Это вновь я... «Спасибо, батя!» – вместо междометий Забежала к тебе, как обычно - Старик заплакал, с ним заплакал Бог. Вся в цветочках могилка твоя. И слѐзы Божьи падали на лица: У тебя здесь всегда всѐ отлично. Того, кто был в граните, и того, Ты красивый такой у меня! Кто приходил солдату поклониться Как к лицу тебе лѐтная форма! И узнавал отца в нѐм своего. Взгляд горит, в нѐм так много огня! Впрочем, это фамильная норма. Как ты здесь? Я тоскую, родной. *** Твой портрет дома взгляд привлекает. Великим Матерям земли родной Так похожи теперь мы с тобой: Все люди в пояс низко поклонитесь. Дочь-малышка, и та замечает... Любви их самой чистой и святой, Дед, и память твоя поселилась Слезинкам у солдатских обелисков. Незаметно в моей голове: За верность материнскую, за труд Я во сне в самолете «носилась» Губами к их мозолям прикоснитесь. И горела с ним в жухлой траве. Великие все рядышком живут. Я стонала от боли смертельной, Пожалуйста, внимательней вглядитесь... Слѐзы капали в душу свинцом. 83

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Татьяна ХАТИНА Ф ро н т о ва я л о ж к а г. Москва Член МГО СП России. Автор четырѐх книг стихов. Подруга фронтовая, мой «ротный миномѐт», Лауреат и дипломант многих литературных конкурсов и С тобой шагнул, родная, я в сорок первый год. фестивалей, в том числе и фестивалей обществ инвалидов «Вместе мы сможем больше!», «Свобода – неволя». Автор слов От голода спасала, коль полон котелок, гимна Смоленской АЭС и Фестивальной песни, написанной к Нас кашей угощала, грел руки костерок. десятой годовщине фестиваля работников атомной Солдатская, простая со мной была в боях. промышленности «Свет России моей» в Десногорске В зазубринах, литая, оплавлены края. Смоленской обл. Книга Татьяны Хатиной «Святые родники» В кармане гимнастѐрки хранилась у меня, получила признание на Чернобыльском фестивале. В Германии на книжной ярмарке во Франкфурте-на-Майне От грозного осколка спасла твоя броня... была отмечена и еѐ детская книга «Солнечные качели». Подруга фронтовая, опалена войной, Благодарю, родная, за верный подвиг твой! Урок Мира На ладони Вселенной умещаешься ты, П и с ь м а с фро н т а Пусть цветут хризантемы твоей красоты. м о е г о д е д а П е т ра Л е б е д и н с к о г о Только мирное небо тебя стережѐт, Никогда Хиросима уже не умрѐт. «... Перед боем выдалась минутка, Пусть не будет сожжѐнных, убитых детей, Шлю, родная, весточку домой. Сколько мстят миллионов твоих сыновей. Догорает пепел самокрутки, Мстят из братских могил в звѐздах Вечных Смешан дым войны с моей судьбой. огней, Я не ранен, за меня не бойся! В горькой памяти слѐз твоих матерей. Не натѐрли ноги сапоги, Пусть планета живая не умерит свой бег... Завтра в бой, но ты не беспокойся, Мир, от войн охраняя, сбереги, Человек! И сынишку с дочкой сбереги... Я вернусь, я это точно знаю, Поле Памяти Зацелую, обниму покрепче. Ты ответь скорей, моя родная... – 25 сентября 1999 года – Открытие Поля Памяти на Кургане Написал письмо, и стало легче. Славы в День Освобождения Смоленщины в городе Фронтовые письма – боль войны, Десногорске. Перед боем, в самый грозный час, В этот день здесь захоронено 80 воинов Великой В редкие минуты тишины – Отечественной войны. Вы хранили веру, доблесть в нас. Каждый год проходят Вахты Памяти... Не заросли раны войны... ... Письма деда с фронта я читала, Как любил он бабушку мою: Рвѐтся горлом судорожный крик... «Машенька, как долго ты молчала, Белые кресты... Да свечи, свечи... Береги детей, я вас люблю!» Хмурит брови той войны старик, Вновь листаю стѐртые страницы Тяжкой скорбью опустились плечи. Той, ушедшей в прошлое войны. Как случилось, что за столько лет Вижу ваши молодые лица, Душам вашим не было покоя... Память сердца мы сберечь должны... Вас секли дожди и цвѐл рассвет Кровью павших за чертою боя! Блокадная зима Вы смотрели слепо в облака, Осени дождливые считая, Блокадная зима, на улицах сугробы, В зимний холод – стылая тоска, Где в чѐрный снег закован Ленинград. И Победа тем счастливым маем. Зима не отпускает, в лютой злобе, Ваши руки скорбно из земли Домов холодных леденящий ад. Сон – травой, как символ, прорастали... «Буржуйкой» согреваются на кухне, Даже имя вы не сберегли, Сгорали в ней и мебель и тома. Медальоны взрывы растеряли. От голода так страшно ноги пухли, А мысль одна – как не сойти с ума... Бьѐт в набат усталый метроном Как выдержать, как выжить, если город Долгою Минутою Молчания... Промѐрз и погрузился в темноту. Нам простите бесконечный стон, А в окнах белый крест (и жуткий холод) Полувековое ожидание... Как будто кликал на людей беду. Нам живым – дожить, а вам уйти: Кто пережил Блокаду, знает цену Журавлиным клином раствориться... Хлеба, дружбы и простой воды. Ввысь по Полю Памяти сойти Перед блокадниками преклони колени! В небеса... Да пусть вам Ангел снится... Чтоб никогда не повторить беды... 84

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год ПОЭЗИЯ ДОНБАССА………………………………………………………………………………………………… Виктория ПОЛЯКОВА Но, невзирая на потери, г. Горловка На абсолютнейший развал, И в лучшее стараясь верить, Поля памяти Из пепла город восставал… Кусты рябины пламенем горят, И вот теперь, когда шагаю Немилосердно истязая память. По этой улице один, Слизал мороз остаток ноября Я этот город умоляю С уныло-бесконечными дождями. Опять подняться из руин. Не облетев скукожилась листва, _____________________________________________ Лишь прикоснись и распадѐтся прахом. Зима роняет первые слова На поля почерневшую рубаху. Александр ТОВБЕРГ г. Красноармейск (ныне Покровск) И падают снежинки в пахотý, Кусты рябины забеляют смело, И робко на фанерную звезду Дед Исаак Солдат, что здесь погибли в 41-м. Евреи – люди лихие, Они солдаты плохие… Б. Слуцкий Вызываю огонь на себя А поутру он выйдет в сад ‒ «Солдатскими глазами смотрит прошлое…» Т. Ульянова Ну вот и зиму пережил ‒ Наивный дедушка Исаак, Страницы книги вздыбились и ожили, А для кого-то ‒ старый жид. И я одна на линии огня. Здесь жизнь свою придѐтся подытоживать... Полуоглох, полуослеп, «Да, на меня! Ты слышишь! – На меня!..» Сидел всю зиму у окна, Жевал свой социальный хлеб, Ни неба, ни земли – сплошное крошево. Выглядывая ‒ где ж весна? И хвост поджал подбитый мною танк. А чудится: не гарью пахнет – осенью, Да ждал законные гроши, Грибами, влагой жѐлтого листа... Их почтальонша выдаст в срок, Полубезумен и плешив ‒ Не отболит та боль, не станет прожитым – То ли дурак, то ли пророк. Ежесекундно в памяти звеня. Кричу во сне – страницы книги ожили: О прошлом годе схоронил «Да, на меня! Ты слышишь! – На меня!..» Он Сару ‒ верную жену, А дети звали в Израѝль, _____________________________________________ А он в ответ, мол, здесь загнусь. Ах нынче злые времена, И глупый старый Исаак Иван НЕЧИПОРУК В толк не возьмѐт, что та страна г. Горловка Его продала за пятак. Львов (День Победы – 2011) Но кто сказал, что ‒ не жилец?, Что не воспрянет духом вновь? Стал светлый праздник яблоком раздора, Наденет он бронежилет И втоптан в прах георгиевский знак. Из потускневших орденов. Грядѐт нацизм воинствующей сворой, Слюною злобы брызжущих собак. И этой позднею весной, Нацистам новым вопреки, Добра и зла перехлестнулись тропы, Он поведѐт в последний бой И город Льва враждебностью распят. Небесных воинов полки! Победу празднуют Россия и Европа... А мы воюем на костях солдат. П о с л е д н и й ве т е ра н Ул. Советская ‒ А ты знаешь, ведь он ‒ посредник Под этим ветхим тротуаром Между памятью и войной... Полуметровый слой камней – ‒ А ты знаешь, он был последним, Останки довоенной, старой, Он уснул вчера мѐртвым сном. Разбитой Горловки моей. И ты знаешь, что он сказал мне, Здесь в огненосном сорок третьем На прощанье развеяв грусть?.. Такие пронеслись бои, Он победным салютным залпом Что город весь в руинах встретил С верой выдохнул: ‒ Я вернусь! Освободителей своих. 85

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Наталия КОВАЛЬСКАЯ Николай НОВИКОВ г. Горловка г. Горловка Размышления в День Победы Вечный огонь Есть в парадности грех – неискренность. В центральном сквере Не люблю торжественных дней. светлые аллеи В многолюдности разве высказать влекут прохожих То, что в сердце, в душе моей? К Вечному огню. Здесь холм земли В день Победы нередко, кажется весь день от роз алеет Цвета крови в руке тюльпан... и отблеском ложится на броню. Но один на один окажется На постаменте После праздника ветеран Т-34, То с проблемами, то с болезнями, как экспонат для горловских То с обидами, то с тоской. ребят, Может, буду чуть-чуть полезнее а старикам, в их городских Ветерану я в день другой квартирах, всѐ снятся сны, Словом добрым, несложной помощью, как много лет назад, Просто выслушав, накормив?.. их на защиту Жизнь его, подбираясь к полночи, позвала Отчизна, Стала горькою меж людьми. в суровые, решающие дни... И этот танк, Переживший войны лишения, как символ нашей жизни, Давший Родине новый взлѐт, на этот холм поставили они. Будто просит у нас прощения, И вот стоит он Что пока что ещѐ живѐт. на виду планеты, _____________________________________________ огонь в гранитной чаше не горит, как будто напрочь о цене Победы Оксана ЕГОРЦЕВА забыли люди... г. Горловка И душа болит! _____________________________________________ Солдатам 1945 …И вот – Украина в дыму и по локоть в крови… Иван Нечипорук Елена МИЩЕНКО г. Горловка С осуждением смотрят Солдаты – Той Великой Победы сыны – На страну, что сегодня распята, Б а л л а д а о б о рд е н а х Что сегодня по локоть в крови. Не за это они воевали: Воскресный день. Базар. Иду, толкаясь Белорус, украинец, узбек, С такими же зеваками, как я. Жизнью жертвуя не за медали – Торговые ряды, не умолкая, Чтобы в мире мог жить человек. Мне предлагают части бытия: Поднимались единой стеною Помады, кремы, массажѐры, краски, И фашизму сломали хребет, Трусы, рубашки, пудры, кошельки... Победили огромной страною, Нет лиц – одни торгашеские маски, А теперь и страны этой нет… Нет душ – одни тряпичные мешки. Изолгали истории даты, Всѐ ради них, проклятых этих денег, На былое величье плюют… Одним – на хлеб, другим – на «Мерседес». И с презрением смотрят Солдаты Куда себя от этой правды денешь, На спасѐнных карманных иуд. Поставишь что судьбе в противовес? Мы в этой жизни всякое видали: Вожди, генсеки, прочие «цари». Примета време ни И вдруг я слышу: «Дед, почѐм медали? Да ладно, не ломайся, говори!» Кресты на окнах – времени примета, Чуть выйдя из торгующего ряда, Точнее, не примета даже, данность. Стоял старик в потѐртом пиджаке Больной вопрос остался без ответа – И боевые личные награды Ужель их не страшит такая «малость»: Держал в дрожащей высохшей руке. Детей и женщин, стариков хороним, Глаза слезились и запали щѐки, Здесь каждый третий – чудом уцелевший. Какого цвета брюки, не поймѐшь. И детский плач, и раненого стоны, «Ну чѐ ты, батя, – подступал высокий, – И крик вдовы, от горя поседевшей! 86

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год Так дорого железки продаѐшь?» Наталья БУГИР Другой, пониже, жвачку мял зубами, г. Горловка Цедил чванливо: «Красная цена – Даю на литру и друзьями станем. Отцу Далась те, дед, священная война! Не за медали, батя, а за «хавку» Мой отец уходил на войну На задних лапках ходит вся страна, Пацаном семнадцати лет, И коль не хочешь раньше лечь на лавку – А оттуда принѐс седину, Штаны продашь, не то что ордена». Что ни выстричь, ни выкрасить, нет, И он бумажник развернул хвастливо, И осколок в калеке-руке, Купюрами зелѐными шурша. Да щемящую радость в груди... Учись, мол, дед, как надо жить красиво, Был он просто солдатом. А кем, Чтоб развлекались тело и душа. Кем ещѐ на земле мог он быть? Волна удушья к горлу подкатила: В День Победы, как в Памяти День, «Да как ты смеешь?! Выродок! Сопляк!» Наливает он горькой стакан – Подхваченный неведомою силой, За Победу. За внуков. За тех, Взметнулся вверх беспомощный кулак. Кто уже не увидит закат. «Я для того, щенок, горел под Брестом, Ах, какою, какою ценой Чтоб ты сейчас глумился надо мной?» Заплатили за всѐ, что кругом, «Ну и грызи, козѐл, свои железки...» Кто остался, как он – пацаном И двое слились с пѐстрою толпой. В сорок первом. И в сорок другом... Моя страна, уже последний воин Стоит у врат бессмертья на краю. _____________________________________________ Каких похвал тобою удостоен За то, что кровь пролил за жизнь твою? Владимир СПЕКТОР За то, что превратилась ты в торговку, г. Луганск В один сплошной, продажный серый ряд, Нас бес загнал в большую мышеловку Без званий, без чинов и без наград. *** И в час, когда предстанем перед Богом Неярким блеском ранняя луна С душой пустой, как нищего сума, На бляху старую похожа. Какой бессмысленной, постыдной и убогой Давно минувшая война Вся наша жизнь покажется сама. Уйти из памяти не может. Июньский вечер смотрится в окно _____________________________________________ И словно раздвигает стены. За встречу не распитое вино В шкафу пылится довоенном. Наталия МАВРОДИ А дети смотрят со стены г. Луганск С улыбкой лѐгкой и беспечной. Упрямо ждѐт их дед с войны. Хоть знает, что ушли навечно. Встреча вете ранов Давно закончилась жестокая война, Д е т с т во И заросли полынью горькой раны, Всѐ меньше остаѐтся ветеранов Дед шил шапки И вместо лиц – всѐ чаще имена. И пел песни. А я сидел на столе Звучат иные песни и стихи, И ел картошку. Другие ныне в почести герои, Пахло кожей Меняются границы и устои, И тѐплым мехом. И грустных мест всѐ больше дорогих. А на стене Но иногда средь суетности дней Висела карта мира. Жизнь назначает радостные встречи, И два портрета И расправляет согбенные плечи, Висели рядом. Сердца и взгляды делает теплей. А на них – Два моих дяди, Вмиг исчезает груз прожитых лет, Одеты в солдатскую форму, И лица ветеранов молодеют – Чему-то задорно смеялись... Воспоминания в душах не стареют, Давно дед сшил Их согревает дней далѐких свет. Последнюю шапку. Опять они по-юному легки, Давно дед спел последнюю песню. Как в том победном, том счастливом мае, А со своих портретов Когда любили, верили и знали, Смеются геройски дяди... Что все дороги только впереди. Смеются Из моего детства. 87

Северо-Муйские огни №2 (60) март-апрель 2017 год «Чудо ж ить – необъяснимо ...» Как-то северомуйский поэт Валентин Кривчиков сказал: «Чудо жить – необъяснимо». И правда, необъяснимо. Но какие мысли привели его к такому заключению? Не размышления ли о собственной жизни, в которой хватало места и делу, и слову, и чувству, где гармонично сосуществовали Кривчиков-тоннелестроитель, Кривчиков-семьянин, Кривчиков – режиссѐр и поэт. Таким его, уроженца Ленинграда, приехавшего в 1984 году с семьей на БАМ, узнали жители посѐлков Тоннельный, Разлив, Северомуйск. Многие жители помнят, как, едва приступив к работе начальником смены в организацию ТПЭ (трест передвижных электростанций), Валентин Алексеевич организовал самодеятельный театр и поставил сказку «Аленький цветочек» Аксакова, переведѐнную Кривчиковым в стихотворную форму. Потом были спектакли «Вечера на хуторе близ Ангараканьки», «Про Федота стрельца, удалого молодца» (по сказке Леонида Филатова) и многие другие. И всѐ это представлялось зрителям с юмором и молодецким задором, присущим тому времени. Специального образования по режиссуре Валентин Алексеевич не получал. И кто-то удивлялся: горняк, и вдруг – театр, постановки, стихи... Откуда? Первые стихотворения Валентин написал в 11 лет. Окончил школу, поступил в технический вуз, где встретил и полюбил будущую супругу Ирину. Эта встреча окрылила и выплеснулась новым потоком стихов. В годы студенчества В. Кривчиков прикоснулся и к миру театрального искусства, занимаясь в театре комедии, пантомимы и миниатюры, где учили ораторскому мастерству и искусству речи. Дар Валентина развернулся в особом жанре – конферансье. Однако всѐ творчество осталось делом для души. Полученное же в институте образование требовало практической реализации. Впереди был – БАМ. В посѐлке Тоннельный Валентин Кривчиков с семьей прожили 16 лет, ещѐ 5 лет – в Разливе. Последние годы он работал и творил в Северомуйске. С 2008 года по 2017 год активно участвовал в журнале «Северо-Муйские огни». Много писал и выступал со своими произведениями. Любил жизнь, людей, природу, – и рождались такие строки: По льду я с удочкой шагаю И ледобур держу в руке, Чего поймаю – я не знаю, Но сам процесс приятен мне... Кто не ловил, тот не узнает – Какой идѐт адреналин, Когда «кивочек», оживая, Приветы шлѐт тебе с глубин. За 33 года трудовой деятельности В. А. Кривчиков неоднократно удостаивался поощрений и наград, среди которых медаль к 40-летию строительства Байкало-Амурской магистрали. Но самой большой наградой было то самое «чудо жить», которое диктовало стихотворные строки, теперь уже ставшие нетленным достоянием литературного Северомуйска. Спокойный, рассудительный, доброжелательный человек, любящий муж и отец – таким он останется в памяти родных и друзей. Творчески одарѐнный технарь-строитель – таким останется в истории «стройки века». Сотворец, светлым взглядом окинувший путь, добрым словом затронувший души – таким 1 марта 2017 года ушѐл он из этого мира. Вечная ему память! Редакционная коллегия и творческий совет журнала «Северо -Муйские огни». 88

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями
Prev
Next

Отзывы