Гадюка

Толстой
6
Просмотров
Книги > Другая тематика
Дата публикации: 2016-09-11
Страниц: 71


Алексей Николаевич Толстой Гадюка http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=5317698 Аннотация «Когда появлялась Ольга Вячеславовна, в ситцевом халатике, непричесанная и мрачная,◦– на кухне все замолкали, только хозяйственно прочищенные, полные керосина и скрытой ярости, шипели примусы. От Ольги Вячеславовны исходила какая-то опасность…»

Содержание 1 4 2 12 3 33 4 50 5 53


Алексей Толстой ГАДЮКА 1 Когда появлялась Ольга Вячеславовна, в ситцевом халатике, непричесанная и мрачная, – на кухне все замолкали, только хозяйственно прочищенные, пол- ные керосина и скрытой ярости, шипели примусы. От Ольги Вячеславовны исходила какая-то опасность. Один из жильцов сказал про нее: – Бывают такие стервы со взведенным курком… От них подальше, голубчики… С кружкой и зубной щеткой, подпоясанная мохна- тым полотенцем, Ольга Вячеславовна подходила к раковине и мылась, окатывая из-под крана темново- лосую стриженую голову. Когда на кухне бывали толь- ко женщины, она спускала до пояса халат и мыла пле- чи, едва развитые, как у подростка, груди с коричне- выми сосками. Встав на табуретку, мыла красивые и сильные ноги. Тогда можно было увидеть на ляжке у нее длинный поперечный рубец, на спине, выше ло- патки, розово-блестящее углубление – выходной след пули, на правой руке у плеча – небольшую синеватую

татуировку. Тело у нее было стройное, смуглое, золо- тистого оттенка. Все эти подробности хорошо были изучены женщи- нами, населявшими одну из многочисленных квартир большого дома в Зарядье. Портниха Марья Афана- сьевна, всеми печенками ненавидевшая Ольгу Вяче- славовну, называла ее «клейменая». Роза Абрамов- на Безикович, безработная, – муж ее проживал в си- бирских тундрах, – буквально чувствовала себя худо при виде Ольги Вячеславовны. Третья женщина, Соня Варенцова, или, как ее все звали, Лялечка, – преми- ленькая девица, служившая в Махорочном тресте, – уходила из кухни, заслышав шаги Ольги Вячеславов- ны, бросала гудевший примус… И хорошо, что к ней симпатично относились и Марья Афанасьевна и Роза Абрамовна, – иначе бы кушать Лялечке чуть не каж- дый день пригоревшую кашку. Вымывшись, Ольга Вячеславовна взглядывала на женщин темными, «дикими» глазами и уходила к се- бе в комнату в конце коридора. Примуса у нее не бы- ло, и как она питалась поутру – в квартире не пони- мали. Жилец Владимир Львович Понизовский, быв- ший офицер, теперь посредник по купле-продаже ан- тиквариата, уверял, что Ольга Вячеславовна поутру пьет шестидесятиградусный коньяк. Все могло стать- ся. Вернее – примус у нее был, но она от человеко-

ненавистничества пользовалась им у себя в комнате, покуда распоряжением правления жилтоварищества это не было запрещено. Управдом Журавлев, пригро- зив Ольге Вячеславовне судом и выселением, если еще повторится это «антипожарное безобразие», ед- ва не был убит: она швырнула в него горящим при- мусом, – хорошо, что он увернулся, – и «покрыла ма- том», какого он отродясь не слыхал даже и в праздник на улице. Конечно, керосинка пропала. В половине десятого Ольга Вячеславовна уходила. По дороге, вероятно, покупала бутерброд с какой-ни- будь «собачьей радостью» и пила чай на службе. Воз- вращалась в неопределенное время. Мужчины у нее никогда не бывали. Осмотр ее комнаты в замочную скважину не удо- влетворял любопытства: голые стены – ни фотогра- фий, ни открыток, только револьверчик над кроватью. Мебели – пять предметов: два стула, комод, железная койка и стол у окна. В комнате иногда бывало прибра- но, шторка на окне поднята, зеркальце, гребень, два- три пузырька в порядке на облупленном комоде, на столе стопка книг и даже какой-нибудь цветок в полу- бутылке из-под сливок. Иногда же до ночи все нахо- дилось в кошмарнейшем беспорядке: на постели, ка- залось, бились и метались, весь пол в окурках, посре- ди комнаты – горшок. Роза Абрамовна охала слабым

голосом: – Это какой-то демобилизованный солдат; ну разве это женщина? Жилец Петр Семенович Морш, служащий из Мед- снабторга, холостяк с установившимися привычками, однажды посоветовал, хихикая и блестя черепом, вы- курить Ольгу Вячеславовну при помощи вдутия через бумажную трубку в замочную скважину граммов деся- ти йодоформу: «Живое существо не может вынести атмосферы, отравленной йодоформом». Но этот план не был приведен в исполнение – побоялись. Так или иначе, Ольга Вячеславовна была предме- том ежедневных пересудов, у жильцов закипали мел- кие страсти, и не будь ее – в квартире, пожалуй, стало бы совсем скучно. Все же в глубь ее жизни ни один лю- бопытный глаз проникнуть не мог. Даже постоянный трепет перед ней безобиднейшей Сонечки Варенцо- вой оставался тайной. Лялечку допрашивали, она трясла кудрями, путала что-то, сбивалась на мелочи. Лялечке, если бы не но- сик, быть бы давно звездой экрана. «В Париже из ва- шего носа, – говорила ей Роза Абрамовна, – сдела- ют конфету… Да вот, поедешь тут в Париж, ах, бог мой!..» На это Соня Варенцова только усмехалась, розовели щеки, жадной мечтой подергивались голу- бые глазки… Петр Семенович Морш выразился про

нее: «Ничего девочка, но дура…» Неправда! Лялечки- на сила и была в том, чтобы казаться дурой, и то, что в девятнадцать лет она так безошибочно нашла свой стиль, указывало на ее скрытый и практический ум. Она очень нравилась пожилым, переутомленным ра- ботой мужчинам, ответственным работникам, хозяй- ственникам. Она возбуждала из забытых глубин ду- ши улыбку нежности. Ее хотелось взять на колени и, раскачиваясь, забыть грохот и вонь города, цифры и бумажный шелест канцелярии. Когда она, платочком вытерев носик, пряменько садилась за пишущую ма- шинку, в угрюмых помещениях Махорочного треста на грязных обоях расцветала весна. Все это ей было хо- рошо известно. Она была безобидна; и действитель- но, если Ольга Вячеславовна ненавидела ее, значит тут скрывалась какая-то тайна… .................. В воскресенье, в половине девятого, как обычно, скрипнула дверь в конце коридора, Соня Варенцова Уронила блюдечко, тихо ахнула и помчалась из кухни. Было слышно, как она затворилась на ключ и всхлип- нула. В кухню вошла Ольга Вячеславовна. У рта ее, сжатого плотно, лежали две морщинки, высокие бро- ви сдвинуты, цыганское худое лицо казалось боль- ным. Полотенце изо всей силы стянуто на талии, тон- кой, как у осы. Не поднимая ресниц, она открыла кран

и стала мыться – набрызгала лужу на полу… «А кто будет подтирать? Мордой вот сунуть, чтобы подтер- ла», – хотела сказать и промолчала Марья Афана- сьевна. Вытерев мокрые волосы, Ольга Вячеславовна оки- нула темным взглядом кухню, женщин, вошедшего в это время с черного хода низенького Петра Семенови- ча Морша с куском ситного в руках, бутылкой молока и отвратительной, вечно дрожащей собачонкой. Сухие губы у него ядовито усмехнулись. Горбоносый, похо- жий на птицу, с полуседой бородкой и большими жел- тыми зубами, он воплощал в себе ничем не поколеби- мое «тэкс, тэкс, поживем – увидим…». Он любил при- носить дурные вести. На кривых ногах его болтались грязнейшие панталоны, надеваемые им по утренним делам. Затем Ольга Вячеславовна издала странный звук горлом, будто все переполнявшее ее вырвалось в этот не то клекот, не то обрывок горестного смеха. – Черт знает что такое, – проговорила она низким голосом, перемахнула через плечо полотенце и ушла. У Петра Семеновича на пергаментном лице просту- пила удовлетворенная усмешечка. – У нашего управдома с перепою внезапно откры- лось рвение к чистоте, сказал он, спуская на пол со- бачку. – Стоит внизу лестницы и утверждает, что лест-

ница загажена моей собакой. «Это, – он говорит, – ее кало. Если ваша собака будет продолжать эти выступ- ления на лестнице – возбужу судебное преследова- ние». Я говорю: «Вы не правы, Журавлев, это не ее кало…» И так мы спорили, вместо того чтобы ему ме- сти лестницу, а мне идти на службу. Такова русская действительность… В это время в конце коридора опять послышалось: «Ах, это черт знает что!» – и хлопнула дверь. Женщи- ны на кухне переглянулись. Петр Семенович ушел ку- шать чай и менять домашние брюки на воскресные. Часы-ходики на кухне показывали девять. .................. В девять часов вечера в отделение милиции стре- мительно вошла женщина. Коричневая шапочка в ви- де шлема была надвинута у нее на глаза, высокий воротник пальто закрывал шею и подбородок; часть лица, которую можно было рассмотреть, казалась по- крытой белой пудрой. Начальник отделения, вгляды- ваясь, обнаружил, что это не пудра, а бледность, – в лице ее не было ни кровинки. Прижав грудь к краю за- капанного чернилами стола, женщина сказала тихо, с каким-то раздирающим отчаянием: – Идите на Псковский переулок… Там я натвори- ла… и сама не знаю что… Я сейчас должна умереть… Только в эту минуту начальник отделения заметил

в ее посиневшем кулаке маленький револьвер – ве- лодок. Начальник отделения перекинулся через стол, схватил женщину за кисть руки и вырвал опасную иг- рушку. – А имеется у вас разрешение на ношение ору- жия? – для чего-то крикнул он. Женщина, закинув го- лову, так как ей мешала шляпа, продолжала бессмыс- ленно глядеть на него. – Ваше имя, фамилия, ад- рес? – спросил он ее спокойнее. – Ольга Вячеславовна Зотова…

2 Десять лет тому назад в Казани загорелся среди бела дня на Проломной дом купца второй гильдии, старообрядца Вячеслава Илларионовича Зотова. По- жарные обнаружили в первом этаже два трупа, свя- занные электрическими проводами: самого Зотова и его жены, и наверху – бесчувственное тело их доче- ри Ольги Вячеславовны, семнадцатилетней девицы, гимназистки. Ночная рубашка на ней была в клочьях, руки и шея изодраны ногтями; все вокруг указывало на отчаянную борьбу. Но бандиты, по-видимому, не справились с ней или, торопясь уходить, только при- стукнули здесь же валявшейся гирькой на ремешке. Дом отстоять не удалось, все зотовское имущество сгорело дотла. Ольгу Вячеславовну отнесли в госпи- таль, ей пришлось вправить плечо, зашить кожу на голове. Несколько дней она пролежала без сознания. Первым впечатлением ее была боль, когда меняли повязку. Она увидела сидевшего на койке военного врача с добрыми очками. Тронутый ее красотой, док- тор зашикал на нее, чтобы она не шевелилась. Она протянула к нему руку: – Доктор, какие звери! – и залилась слезами. Через несколько дней она сказала ему:

– Двоих не знаю – какие-то были в шинелях… Тре- тьего знаю. Танцевала с ним… Валька, гимназист… Я слышала, как они убивали папу и маму… Хрустели кости… Доктор, зачем это было! Какие звери! – Шш, шш, – испуганно шипел доктор, и глаза его были влажны за очками. Олечку Зотову никто не навещал в госпитале – не такое было время, не до того: Россию раздирала гражданская война, прочное житье трещало и разва- ливалось, неистовой яростью дышали слова декре- тов – белых афишек, пестревших всюду, куда ни по- косись прохожий. Олечке оставалось только плакать целыми днями от нестерпимой жалости (в ушах так и стоял страшный крик отца: «Не надо!», звериный вопль матери, никогда в жизни так не кричавшей), от страха – как теперь жить, от отчаяния перед этим неизвестным, что гремит и кричит и стреляет по ночам за окнами госпиталя. За эти дни она, должно быть, выплакала все слезы, отпущенные ей на жизнь. Оборвалась ее беспечаль- ная, бездумная молодость. Душа покрылась рубцами, как заживленная рана. Она еще не знала, сколько та- илось в ней мрачных и страстных сил. Однажды в коридоре на лавку рядом с ней сел че- ловек с подвязанной рукой. Он был в больничном ха- лате, подштанниках и шлепанцах, и все же горячее,

веселое здоровье шло от него, как от железной печ- ки. Едва слышно он насвистывал «Яблочко», присту- кивая голыми пятками. Серые ястребиные глаза его не раз перекатывались в сторону красивой девушки. Загорелое широкое лицо, покрытое на скулах никогда не бритой бородкой, выражало беспечность и даже лень, только жестки, жестоки были ястребиные глаза. – Из венерического? – спросил он равнодушно. Олечка не поняла, потом вся залилась возмущени- ем: – Меня убивали, да не убили, вот почему я здесь. – Она отодвинулась, задышала, раздувая ноздри. – Ах ты батюшки, вот так приключение! Должно быть, было за что. Или так – бандиты? А? Олечка уставилась на него: как он мог так спраши- вать, точно о самом обыкновенном, ради скуки… – Да вы не слыхали, что ли, про нас? Зотовы, на Проломной? – А, вот оно что! Помню… Ну, вы бой-девка, знае- те, – не поддались… (Он наморщил лоб.) Этот народ надо в огне жечь, в котле кипятить, разве тогда че- го-нибудь добьемся… Столько этого гнусного элемен- та вылезло – больше, чем мы думали, – руками раз- водим. Бедствие. (Холодные глаза его оглянули Олеч- ку). Вот вы, конечно, революцию только так восприни- маете, через это насилие… А жалко. Сами-то из ста-

рообрядцев? В Бога верите? Ничего, это обойдется. (Он кулаком постукал о ручку дивана). Вот во что на- до верить – в борьбу. Олечка хотела ответить ему что-нибудь злое, без- условно справедливое, ото всей своей зотовской разоренности; но под его насмешливо-ожидающим взглядом все мысли поднялись и опали, не дойдя до языка. Он сказал: – То-то… А – горяча лошадка! Хороших русских кровей, с цыганщинкой… А то прожила бы как все, – жизнь просмотрела в окошко из-за фикуса… Скука. – А это – веселее, что сейчас? – А то не весело? Надо когда-нибудь ведь и погу- лять, не все же на счетах щелкать… Олечка опять возмутилась, и опять ничего не ска- залось, – передернула плечами: уж очень он был уве- рен… Только проворчала: – Город весь разорили, всю Россию нашу разорите, бесстыдники… – Эка штука – Россия… По всему миру собираемся на конях пройти… Кони с цепи сорвались, разве толь- ко у океана остановимся… Хочешь не хочешь – гуляй с нами. Наклонившись к ней, он оскалился, диким весе- льем блеснули его зубы. У Олечки закружилась голо-

ва, будто когда-то она уже слышала такие слова, пом- нила этот оскал белых зубов, будто память вставала из тьмы ее крови, стародавние голоса поколений за- кричали: «На коней, гуляй, душа!..» Закружилась го- лова – и опять: сидит человек в халате с подвязан- ной рукой… Только – горячо стало сердцу, тревож- но, – чем-то этот сероглазый стал близок… Она насу- пилась, отодвинулась в конец скамейки. А он, насви- стывая, опять стал притопывать пяткой… .................. Разговор был короткий – скуки ради в больничном коридоре. Человек посвистал и ушел. Ольга Вячесла- вовна даже имени его не узнала. Но когда на другой день она опять села на ту же скамейку, и оглянулась в глубь душного коридора, и старательно перебира- ла в мыслях, что ей нужно высказать убедительное, очень умное, чтобы сбить с него самоуверенность, и он все не шел, – вместо него ковыляли какие-то на ко- стылях, – вдруг ей стало ясно, что она ужасно взвол- нована вчерашней встречей. После этого она ждала, быть может, всего еще ми- нутку, – слезы навернулись от обиды, что вот ждет, а ему и дела мало… Ушла, легла на койку, стала ду- мать про него самое несправедливое, что только мог- ло взбрести в голову. Но чем же, чем он взволновал ее?

Сильнее обиды мучило любопытство – хоть мель- ком еще взглянуть: да какой же он? Да и нет ничего в нем… Миллион таких дураков… Большевик, конеч- но… Разбойник… А глаза-то, глаза – наглые… И му- чила девичья гордость: о таком весь день думать! Из- за такого сжимать пальцы!.. Ночью весь госпиталь был разбужен. Бегали док- тора, санитары, волокли узлы. Сидели на койках ис- пуганные больные. За окнами гремели колеса, рас- катывалась бешеная ругань. В Казань входили чехи. Красные эвакуировались. Все, кто мог уйти, покинули госпиталь, Ольга Вячеславовна осталась, про нее не вспомнили. На рассвете в больничном коридоре громыхали прикладами грудастые, чисто, по-заграничному, оде- тые чехи. Кого-то волокли, – срывающийся голос по- мощника заведующего завопил: «Я подневольный, я не большевик… Пустите, куда вы меня?..» Двое па- ралитиков подползли к окошку, выходящему во двор, сообщили шепотом: «В сарай повели вешать сердеш- ного…» Ольга Вячеславовна оделась, – на ней было казен- ное серенькое платье, – бинт на голове прикрыла бе- лой косынкой. Над городом плыл праздничный звон колоколов. Занималась заря. Слышалась – то громче, то замирая – военная музыка входящих полков. Вда-

ли за Волгой раскатывался удаляющийся гром пушек. Ольга Вячеславовна вышла из палаты. На заворо- те в коридоре ее остановил патруль – два на низ- ком ходу усатых чеха, пршикая и шипя, потребовали, чтобы она вернулась. «Я не пленница, я русская», – сверкая глазами, крикнула им Ольга Вячеславовна. Они засмеялись, протянули руки ущипнуть за щеку, за подбородок… Но не лезть же ей было грудью на два лезвия опущенных штыков. Она вернулась, раздувая ноздри, села на койку, от мелкой дрожи постукивала зубами. Утром больные не получили чаю, начался ропот. В обеденный час чехи взяли пять человек ампутирован- ных красноармейцев. Паралитики у окна сообщили, что сердешных повели в сарай. Затем в палату вошел русский офицер, высоко подтянутый ремнем, в широ- ких, как крылья летучей мыши, галифе. Больные по- тянули на себя одеяла. Он оглядел койки, прищурен- ные глаза его остановились на Ольге Вячеславовне. «Зотова? – спросил он. Следуйте за мной…» Он точ- но летел на крыльях галифе, звонкие шпоры его на- полняли чоканьем пустоту коридора. Нужно было проходить через двор. В это время из подъезда, куда ее вели, вышел кудрявый юноша в рус- ской вышитой рубашке, как-то мимолетом, надевая картуз, взглянул на нее и поторопился к воротам…

Ольга Вячеславовна споткнулась… Ей показалось… Нет, этого не могло быть… Она вошла в приемную и села у стола, глядя на во- енного с длинным, искривленным, как в дурном зерка- ле, лицом. Глядел и он на нее разноглазыми глазами. – И вам не стыдно, дочери уважаемого в городе че- ловека, интеллигентной девушке, связаться со своло- чью? – услышала она его укоризненный голос, пре- зрительно налегающий на гласные. Она сделала усилие понять – что он говорит. Ка- кая-то настойчивая мысль мешала ей сосредоточить- ся. Вздохнув, она сжала руки на коленях и принялась рассказывать все, что с ней случилось. Офицер мед- ленно курил, навалившись на локоть. Она кончила. Он перевернул лист бумаги, – под ней лежала каран- дашная записочка. – Наши сведения не совсем совпадают, – сказал он, задумчиво морща лоб. – Хотелось бы услышать от вас кое-что о вашей связи с местной организацией большевиков. Что? – Угол рта его пополз вверх, брови перекривились. Ольга Вячеславовна со страхом наблюдала ужаса- ющую асимметрию его чисто выбритого лица. – Да вы… Я не понимаю… Вы с ума сошли… – К сожалению, у нас имеются неопровержимые данные, как это ни странно. (Он держал папиросу на

отлете, покачиваясь, пустил струйку дыма нельзя бы- ло придумать ничего более салонного, чем этот чело- век.) Ваша искренность подкупает… (Колечко дыма.) Будьте же искренни до конца, дорогая… Кстати: ваши друзья, красноармейцы, умерли героями. (Один пегий глаз его устремился куда-то в окно, откуда видны во- рота сарая.) Итак, мы продолжаем молчать? Ну что ж… Взявшись за ручки кресла, он обернулся к чехам: – Битте, прощу… Чехи подскочили, приподняли Ольгу Вячеславов- ну со стула, провели по ее бокам, по груди, удовле- творенно поводя усами, – щупали, искали под юбкой карманы. Он глядел, приподнявшись, расширив раз- ные глаза. Ольга Вячеславовна задохнулась. Румя- нец, пожар крови залил ее щеки. Вырвалась, вскрик- нула… – В тюрьму! – приказал офицер. .................. Два месяца Ольга Вячеславовна просидела в тюрь- ме, сначала в общей камере, потом в одиночке. В пер- вые дни она едва не сошла с ума от навязчивой мыс- ли о воротах сарая, припертых доской. Она не могла спать: во сне ее горло опутывалось веревкой. Ее не допрашивали, никто ее не вызывал, о ней точно забыли. Понемногу она начала размышлять. И

вдруг точно книга раскрылась перед ней: все стало яс- но. Тот, кудрявый, в вышитой рубашке, был действи- тельно Валька, убийца: она не ошиблась… Боясь, что она донесет, он поторопился оговорить ее: карандаш- ная записочка была его доносом… Ольга Вячеславовна могла сколько угодно метать- ся, как пума, по одиночной камере: на ее страстные просьбы (в глазок двери) видеть начальника тюрьмы, следователя, прокурора угрюмые тюремные сторожа только отворачивались. В исступлении она все еще верила в справедливость, придумывала фантастиче- ские планы – раздобыть бумаги и карандаш, напи- сать всю правду каким-то высшим властям, справед- ливым, как бог. Однажды ее разбудили грубые, отрывистые голо- са, грохот отворяемой двери. Кто-то входил в сосед- нюю камеру. Там был заключен человек в очках, – про него она знала только, что он надрывающе кашляет по ночам. Вскочив, она прислушалась. Голоса за сте- ной поднимались до крика нестерпимые, торопливые. Надорвались, затихли. В тишине послышался стон, будто кому-то делали больно и он сдерживался, как на зубоврачебном кресле. Ольга Вячеславовна прижалась к углу, под окном, безумно расширив глаза в темноту. Ей вспомнились рассказы (когда сидела в общей) о пытках… Она, ка-

залось, видела опрокинутое землистое лицо в очках, дряблые щеки, дрожащие от муки… Ему скручивают проволокой кисти рук, щиколотки так, чтобы прово- лока дошла до кости… «Заговоришь, заговоришь», – казалось, расслышала она… Раздались удары, буд- то выколачивали ковер, не человека… Он молчал… Удар, снова удар… И вдруг что-то замычало… «Ага! Заговоришь!..» И уже не мычание – больной вой на- полнил всю тюрьму… Будто пыль от этого страшно- го ковра окутала Ольгу Вячеславовну, тошнота подо- шла к сердцу, ноги поехали, каменный пол закачался – ударилась о него затылком… Эта ночь, когда человек мучил человека, закрыла тьмой всю ее робкую надежду на справедливость. Но страстная душа Ольги Вячеславовны не могла быть в безмолвии, в бездействии. И после черных дней, ко- гда едва не помутился разум, она, расхаживая по диа- гонали камеры, нашла спасение: ненависть, мщение. Ненависть, мщение! О, только бы выйти отсюда! .................. Подняв голову, она глядела на узкое окошечко; пыльные стекла позванивали тихо, высохшие пауки колебались в паутине. Громовыми раскатами вздыха- ли где-то пушки. (Это на Казань двигалась Пятая крас- ная армия.) Сторож принес обед, сопнув, покосился на окошечко: «Калачика вам принес, барышня… Если

что нужно – только стукните… Мы завсегда с полити- ческими…» Весь день звенели стекла. За дверями вздыхали сторожа. Ольга Вячеславовна сидела на койке, охва- тив колени. К еде и не притронулась. Било в колени сердце, били громом пушки за окном. В сумерки опять на цыпочках вошел сторож и – шепотом: «Мы подне- вольные, а мы всегда – за народ…» Около полуночи в тюремных коридорах началось движение, захлопали двери, раздались грозные окри- ки. Несколько офицеров и штатских, грозя оружием, гнали вниз толпу заключенных человек в тридцать. Ольгу Вячеславовну выволокли из камеры, бегом по- тащили по лестницам. Она, как кошка, извивалась, силилась укусить за руки. На минуту она увидела вет- реное небо в четырехугольнике двора, холод осенней ночи наполнил грудь. Затем – низкая дверь, камен- ные ступени, гнилая сырость подвала, наполненно- го людьми; конусы света карманных фонариков заме- тались по кирпичной стене, по бледным лицам, рас- ширенным глазам… Исступленная матерная ругань… Грохнули револьверные выстрелы, казалось – пова- лились подвальные своды… Ольга Вячеславовна ки- нулась куда-то в темноту… На мгновенье в луче фо- нарика выступило лицо Вальки… Горячо ударило ей в плечо, огненным веретеном просверлило грудь, рва-

нуло за спину… Споткнувшись, она упала лицом в плесень, пахнущую грибами… .................. Пятая армия взяла Казань, чехи ушли на парохо- дах, русские дружины рассеялись – кто куда, полови- на жителей в ужасе перед красным террором бежала на край света. Несколько недель по обоим берегам Волги, вздувшейся от осенних дождей, брели одичав- шие беглецы с узелком и палочкой, терпели неслы- ханные лишения. Ушел из Казани и Валька. Ольга Вячеславовна, наперекор здравому смыслу, осталась жива. Когда из тюремного подвала были вы- несены трупы расстрелянных и рядом положены на дворе под хмуро моросящим небом, над ней присел и тихонько поворачивал ее голову кавалерист в наголь- ном тулупчике. – А девчонка-то дышит, – сказал он. – Надо бы, братцы, до врача добежать… Это был тот самый зубастый, с ястребиными глаза- ми. Он сам перенес девушку в тюремный лазарет, по- бежал разыскивать в суматохе завоеванного города «непременно старорежимного профессора», ворвал- ся на квартиру к одному профессору, сгоряча аресто- вал его, напугав до смерти, доставил на мотоциклет- ке в лазарет и сказал, указав на бесчувственную, без кровинки в лице, Ольгу Вячеславовну: «Чтоб была жи-

ва…» Она осталась жива. После перевязки и камфары приоткрыла синеватые веки и, должно быть, узнала наклонившиеся к ней ястребиные глаза. «Поближе, – чуть слышно проговорила она, и, когда он совсем при- двинулся и долго ждал, она сказала непонятно к чему: – Поцелуйте меня…» Около койки находились люди, время было военное; человек с ястребиными глаза- ми шмыгнул, оглянулся: «Черт, вот ведь», – однако не решился, только подправил ей подушку. .................. Кавалериста звали Емельянов, товарищ Емелья- нов. Она спросила имя и отчество, – по имени-отче- ству звали Дмитрий Васильевич. Узнав это, закрыла глаза, шевелила губами, повторяя: «Дмитрий Васи- льевич». Полк его формировался в Казани, и Емельянов каж- дый день навещал девушку. «Должен вам сказать, – повторял он ей для бодрости, – живучи вы, Ольга Вя- чеславовна, как гадюка… Поправитесь – запишу вас в эскадрон, лично моим вестовым…» Каждый день го- ворил ей об этом, и не надоедало ни ему говорить, ни ей слушать. Он смеялся, блестя зубами, у нее неж- ная улыбка ложилась на слабые губы. «Волосы вам обстригем, сапожки достану легонькие, у меня припа- сены с убитого гимназиста; на первое время, конечно,

к коню ремнем будем прикручивать, чтобы не свали- лись…» .................. Ольга Вячеславовна действительно была живуча, как гадюка. После всех происшествий от нее, каза- лось, остались только глаза, но горели они бессонной страстью, нетерпеливой жадностью. Прошлая жизнь осталась на дальнем берегу. Строгий, зажиточный дом отца; гимназия, сентиментальные подруги, сне- жок на улицах, девичьи увлечения заезжими артиста- ми, обожание, по обычаю, учителя русского языка – тучного красавца Воронова; гимназический «кружок Герцена» и восторженные увлечения товарищами по кружку; чтение переводных романов и сладкая тоска по северным, – каких в жизни нет, – героиням Гам- суна, тревожное любопытство от романов Маргерита 1 … Неужто все это было? Новое платье к рождествен- ским праздникам, святочная влюбленность в студен- та, наряженного Мефистофелем, его рожки из черной саржи, набитые ватой… Запах цветов, замерзших на тридцатиградусном морозе… Грустная тишина, пере- звон великого поста, слабеющие снега, коричневые на торговых улицах… Тревога весны, лихорадка по 1 Маргерит Поль (1860 – 1918) – французский писатель, автор быто- вых романов, в которых социальная тематика сопровождалась физио- логической трактовкой персонажей.

ночам… Дача на Верхнем Услоне, сосны, луга, сияю- щая Волга, уходящая в беспредельные разливы, и ку- чевые облака на горизонте… Все это теперь вспоми- налось, может быть, только во сне, в теплоте влажной от слез больничной подушки… В эти сны, – так ей представлялось, – разъяренной плотью ворвался Валька с пятифунтовой гирей на ре- мешке. Этого Вальку Брыкина выгнали за хулиганство из гимназии, он ушел добровольцем на фронт и через год опять появился в Казани, щеголяя уланской фор- мой и солдатским Георгием. Рассказывали, что его отец, полицейский пристав Брыкин (тот самый, кто из- дал знаменитый приказ, чтобы «городовым входить в храм Божий без усилий»), подал прошение команду- ющему войсками округа, умоляя сына своего Вальку услать на самые передовые позиции, где бы его уби- ли наверное, так как для родительского сердца лучше видеть этого негодяя мертвым, чем живым… Валька был всегда голоден, жаден до удовольствий и смел, как черт. Война научила его ухваткам, он узнал, что кровь пахнет кисло и только, революция развязала ему руки. Пятифунтовая гиря его вдребезги разбила радуж- ный ледок Олечкиных снов. До ужаса тонок оказался ледок, а на нем мечталось ей построить благополу- чие: замужество, любовь, семью, прочный, счастли-

вый дом… Под ледком таилась пучина… Хрустнул он – и жизнь, грубая и страстная, захлестнула ее мутны- ми волнами. Ольга Вячеславовна так это и приняла: бешеная борьба (два раза убивали – не убили, ни черта она те- перь не боялась), ненависть во всю волю души, кор- ка хлеба на сегодня и дикая тревога еще не изведан- ной любви – это жизнь… Емельянов садился у койки, она подсовывала под спину подушку, сжимала худы- ми пальчиками край одеяла и говорила, с невинным доверием глядя ему в глаза: – Я так представляла себе: муж – приличный блон- дин, я – в розовом пеньюаре, сидим, оба отражаем- ся в никелированном кофейнике. И больше ничего!.. И это – счастье… Ненавижу эту девчонку… Счастья ждала, ленивая дура, в капоте, за кофейником!.. Вот сволочь!.. Емельянов, упираясь кулаками в ляжки, смеялся над ее рассказами. Олечка, сама того не понимая, си- лилась вся перелиться в него… У нее было одно сей- час желание: оторвать тело от постели больничной койки. Она обстригла волосы. Емельянов доставил ей короткий кавалерийский полушубок, синие с красным кантом штаны и, как обещал, козловые щегольские сапожки. В ноябре Ольга Вячеславовна выписалась из боль-

ницы. В городе не было ни родных, ни знакомых. Се- верные тучи неслись над пустынными улицами, зако- лоченными магазинами, хлестали дождем и снегом. Емельянов бойко месил по грязи из переулка в пере- улок в поисках жилого помещения. Олечка плелась за ним на шаг позади в промокшем пудовом полушуб- ке, в сапожках с убитого гимназиста; дрожали колен- ки, но лучше умереть – не отстала бы от Дмитрия Васильевича. Он получил в исполкоме ордер на жи- лую площадь для товарища Зотовой, замученной бе- логвардейцами, и подыскивал что-нибудь необыкно- венное. Наконец остановился на огромном, с колон- нами и зеркальными окнами, особняке купцов Ста- робогатовых, брошенном хозяевами, и реквизировал его. В необитаемом доме через разбитые окна гулял ветер по анфиладе комнат с расписными потолками и золоченой, уже ободранной мебелью. Позванивали жалобно хрусталики на люстрах. В саду уныло шуме- ли голые липы. Ударом ноги Емельянов отворял дву- створчатые двери. – Ну гляди, навалили, дьяволы, прямо на паркет, в виде протеста… В парадном зале он разломал дубовый орган – во всю стену – и дерево снес в угловую комнату с дива- нами, где жарко натопил камин. – Здесь и чайничек можете вскипятить, и тепло и

светло, – умели жить буржуи… Он доставил ей жестяной чайник, сушеной морко- ви – заваривать, крупы, сала, картошки – все доволь- ствие недели на две, и Ольга Вячеславовна осталась одна в темном и пустом доме, где страшно выли печ- ные трубы, будто призраки купцов Старобогатовых надрывались от тоски, сидя на крыше под осенним дождем… У Ольги Вячеславовны было сколько угодно вре- мени Для размышлений. Садилась на стульчик, гля- дела на огонь, где начинал запевать чайник, думала о Дмитрии Васильевиче: придет ли сегодня? Хорошо бы – пришел, у нее как раз и картошка сварилась. Издали она слышала его шаги по гулким паркетам: входил он – веселый, страшноглазый, – входила ее жизнь… Отстегивал револьвер и две гранаты, скиды- вал мокрую шинель, спрашивал, все ли в порядке, нет ли какой нужды. – Главное, чтобы грудной кашель прошел и в мок- роте крови не было… К Новому году вполне будете в порядке. Напившись чаю, свернув махорочку, он рассказы- вал о военных делах, картинно описывал кавалерий- ские сражения, иногда до того разгорячался, что жут- ко было глядеть в его ястребиные глаза. – Империалистическая война – позиционная, окоп-

ная, потому что в ней порыва не было, умирали с тос- кой, – рассказывал он, расставив ноги посреди комна- ты и вынув из ножен лезвие шашки. – Революция со- здала конную армию… Понятно вам? Конь – это сти- хия… Конный бой – революционный порыв… Вот у меня – одна шашка в руке, и я врубаюсь в пехотный строй, я лечу на пулеметное гнездо… Можно врагу вытерпеть этот мой вид? Нельзя… И он в панике бе- жит, я его рублю, – у меня за плечами крылья… Знае- те, что такое кавалерийский бой? Несется лава на ла- ву без выстрела… Гул… И ты – как пьяный… Сшиб- лись… Пошла работа… Минута, ну – две минуты са- мое большее… Сердце не выдерживает этого ужа- са… У врага волосы дыбом… И враг повертывает ко- ней… Тут уж – руби, гони… Пленных нет… Глаза его блистали, как сталь, стальная шашка сви- стела по воздуху… Ольга Вячеславовна с похолодев- шей от волнения спиной глядела на него, упираясь острыми локтями в колени, прижав подбородок к стис- нутым кулачкам… Казалось: рассеки свистящий кли- нок ее сердце – закричала бы от радости: так любила она этого человека… Зачем же он щадил ее? Неужели в нем была одна только жалость к ней? Жалел сироту, как подобран- ную на улице собачонку? Иногда, казалось, она ло- вила его взгляд искоса – быстрый, затуманенный не

братским чувством… Жар кидался ей в щеки, не зна- ла, куда отвести лицо, метнувшееся сердце валилось в головокружительную пропасть… Но – нет, он вы- таскивал из кармана московскую газету, садился пе- ред огнем читать вслух фельетон нижний подвал, где «гвоздили» из души в душу последними словами ми- ровую буржуазию… «Не пулей – куриным словом до- едем… Ай, пишут как, ай, черти!» – кричал он, топая ногами от удовольствия… Наступила зима. Здоровье Ольги Вячеславовны поправлялось. Однажды Емельянов пришел к ней ра- но, до света, велел одеться и повел ее на плац, где преподал первые законы кавалерийской посадки и обращения с конем. На рассвете падал мягкий сне- жок, Ольга Вячеславовна скакала по белому плацу, оставляя песчаные следы от копыт. Емельянов кри- чал: «Сидишь, мать твою так, как собака на заборе! Подбери носки, не заваливайся!» Ей было смешно, – и радостью свистел ветер в ушах, пьянил грудь, на ресницах таяли снежинки.

3 В слабой девочке таились железные силы: непо- нятно, откуда что бралось. За месяц обучения на пла- цу в конном и пешем строю она вытянулась, как стру- на, морозный ветер зарумянил лицо. «Поглядеть со стороны, говорил Емельянов, – соплей ее переши- бешь, а ведь – чертенок…» И как черт она была краси- ва: молодые кавалеристы крутили носами, задумыва- лись матерые, когда Зотова, тонкая и высокая, с тем- ной ладной шапочкой волос, в полушубке, натуго пе- рехваченном ремнем, позванивая шпорами, проходи- ла в махорочном дыму казармы. Худые руки ее научились ловко и чутко управлять конем. Ноги, казалось пригодные только к буржуаз- ным танцам да к шелковым юбкам, развились и окреп- ли, и в особенности дивился Емельянов ее шенкелям: сталь, чуткость, как клещ сидела в седле, как овечка ходил под ней конь. Обучилась владеть и клинком – лихо рубила пирамидку и лозу, но, конечно, настоя- щего удара у нее не было: в ударе вся сила в плече, а плечики у нее были девичьи. Не глупа была и по части политграмоты. Емельянов боялся за «буржуазную отрыжку», – время было то- гда суровое. «Товарищ Зотова, какую цель преследу-

ет рабоче-крестьянская Красная Армия?..» Ольга Вя- чеславовна выскакивала и – без запинки: «Борьбу с кровавым капитализмом, помещиками, попами и ин- тервентами за счастье всех трудящихся на земле…» Зотова была зачислена бойцом в эскадрон, которым командовал Емельянов. В феврале полк погрузился в теплушки и был брошен на деникинский фронт. Когда Ольга Вячеславовна, стоя с конем в пово- ду на грязно-навозном снегу станции, где выгрузи- лись эшелоны, глядела на мрачное, в ветреных тучах, угольно-красное и синее зарево весеннего заката и слушала отдаленные раскаты пушек – все недавнее прошлое незабываемой обидой, мстительной нена- вистью поднялось в ней. «Бро-о-сай курить!.. На ко- ней!..» – раздался голос Емельянова. Легким движе- нием она села в седло, шашка ударила ее по бед- ру… Теперь не попробуешь рвать рубашку, грозить пятифунтовой гирей, не потащишь под локти в под- вал! «Ры-ысью марш!..» Заскрипело седло, засвистал сырой ветер, глаза глядели на багровый мрак заката. «Кони сорвались с цепей, разве только у океана оста- новимся», упоительной песней припомнились ей сло- ва любимого друга… Так началась ее боевая жизнь. .................. В эскадроне все называли Ольгу Вячеславовну же- ной Емельянова. Но она не была ему женой. Никто

бы не поверил, обезживотили бы со смеху, узнай, что Зотова – девица. Но это скрывали и она и Емельянов. Считаться женой было понятнее и проще: никто ее не лапал – все знали, что кулак у Емельянова тяжелый, несколько раз ему пришлось это доказать, и Зотова была для всех только братишкой. По обязанности вестового Зотова постоянно нахо- дилась при командире эскадрона. В походе ночевала с ним в одной избе и часто – на одной кровати: он – головой в одну сторону, она – в другую, прикрывшись каждый своим полушубком. После утомительных, по полсотне верст, дневных переходов, убрав коня, на- скоро похлебав из котла, Ольга Вячеславовна стяги- вала сапоги, расстегивала ворот суконной рубашки и засыпала, едва успев прилечь на лавке, на печи, с краю кровати… Она не слыхала, когда ложился Еме- льянов, когда он вставал. Он спал, как зверь, – мало, будто одним ухом прислушиваясь к ночным шорохам. Емельянов обращался с ней сурово, ничем не вы- делял среди бойцов, цепляясь к ней, пожалуй, чаще, чем к другим. Она только теперь поняла силу его яст- ребиных глаз: это был взор борьбы. Добродушие, зу- боскальство сошли с него в походе вместе с лишним жиром. После ночного обхода, найдя коней в поряд- ке, бойцов спящими, заставы и часовых – на местах, Емельянов входил в избу усталый, крепко пахнущий

потом, садился на лавку, чтобы последним усилием стащить набухшие сапоги, и часто так сидел в изне- можении с полустянутым голенищем на одной ноге. Подходил к кровати и на минуту засматривался в пы- лающее во сне, обветренное, и женское и детское ли- цо Ольги Вячеславовны. Глаза его затуманивались, нежная улыбка ложилась на губы. Но за провинность он бы не пощадил. .................. Зотова везла пакет в дивизию. Над степью, то зе- леной, то серо-серебристой от полыни, безоблачное майское небо пело голосами жаворонков. У коня иг- рала селезенка, – совсем как иноходец, шел он мяг- кой рысью. Перебегали желтенькие суслики дорогу. В такое утро можно было забыть, что есть война, враг теснит и обходит, пехотные дивизии, не принимая боя, ломают вагоны, уходят в тыл, в городах – голод, по де- ревням – бунты. А весна, как и прежде, убирала кра- сой землю, волновала мечтами. Даже конь, весь пот- ный от худого корма, пофыркивал, подлец, косил ли- ловым глазом, интересовался – побаловаться, поиг- рать. Дорога шла мимо полузаросшего осокой пруда, в нем отражался, весь в складках, меловой обрыв. Конь перебил шаг и потянул к воде. Зотова спешилась, раз- нуздала его, и он, войдя по колено стал пить, но толь-

ко потянул воду – поднял лысую морду и, весь сотря- саясь, громко, тревожно заржал. Сейчас же из лозня- ков в конце пруда ему ответили ржанием. Зотова живо взнуздала, вскочила в седло; вглядываясь, потянула из-за спины ложе карабина. В лозняках заныряли две головы, и на берег выскочили всадники двое. Остано- вились. Это был разъезд. Но чей? Наш или белый? У одного лошадь нагнула голову, сгоняя слепня с ноги, всадник потянулся за поводом, и на плече его блеснула золотая полоска… «Текать!» Ольга Вяче- славовна ударила ножнами коня, пригнулась, – и по- летели кустики полыни, сухие репья навстречу… За спиной послышался тяжелый настигающий топот… Выстрел… Она покосилась – один из всадников за- бирал правее, наперерез ей. Конь его, рыжий, дон- ской, махал, как борзая собака… Опять выстрел сза- ди… Она сорвала со спины карабин, бросила по- водья. Всадник на донце скакал шагах в пятидеся- ти. «Стой, стой!» – страшно закричал он, размахи- вая шашкой… Это был Валька Брыкин. Она узнала его, толкнула шенкелем коня – навстречу ему, вски- нула винтовку, и жгучей ненавистью сверкнул ее вы- стрел… Донской жеребец, мотая башкой, взвился на дыбы и сразу грохнулся, придавив всадника… «Валь- ка! Валька!» – крикнула она дико и радостно, – и в эту минуту на нее сзади наскочил второй всадник… Уви-

дела только его длинные усы, большие глаза, выпу- ченные изумленно: «Баба!» – и его занесенная шаш- ка вяло звякнула по стволу карабина Ольги Вячесла- вовны. Лошадь пронесла его вперед. В руках у нее уже не было карабина – должно быть, швырнула его или уронила (впоследствии, рассказывая, она не мог- ла припомнить); ее рука ощутила позывную, тягучую тяжесть выхваченного лезвия шашки, стиснутое гор- ло завизжало, конь разостлался в угон, настиг, и она наотмашь ударила. Усатый лег на гриву, обеими рука- ми держась за затылок. Конь, резко дыша, нес Ольгу Вячеславовну по по- лынной степи. Она увидела, что все еще сжимает ру- коять клинка. С трудом, не попадая в ножны, вложи- ла его. Потом остановила лошадь; меловой обрыв, озерцо остались влево, далеко позади. Степь была пустынна, никто не гнался, выстрелы прекратились. Звенели жаворонки в сияющей синеве, пели добро и сладко, как в детстве. Ольга Вячеславовна схвати- лась за рубашку на груди, сжала пальцами горло, ис- пуганно стараясь сдержаться, но – ничего не вышло: слезы брызнули, и, плача, она вся затряслась на сед- ле. Потом, по пути в штаб дивизии, она еще долго сер- дито вытирала глаза то одним кулачком, то другим. ..................

В эскадроне сто раз заставляли Зотову рассказы- вать эту историю. Бойцы хохотали, крутили головами, с ног валились от смеха. – Ой, не могу, ой, братцы, смехотища! Баба угроби- ла двух мужиков!.. – Постой, ты расскажи: значит, он на тебя налетает с затылка и вдруг закричал: «Баба!» – А велики ли усы-то у него были? – Глаза вылупил, удивился. – И рука не поднялась? – Ну, известное дело. – И ты его тут – тюк по затылку… Ой, братишки, умру… Вот тебе и кавалер – разлетелся. – Ну, а потом ты что? – Ну что «потом»? – отвечала Ольга Вячеславов- на. – Обыкновенно: клинок вытерла и побежала в ди- визию с пакетом. .................. Одно существенное неудобство было в походной жизни: Ольга Вячеславовна не могла преодолеть стыдливости. В особенности досадно ей бывало, ко- гда в жаркий день эскадрон дорывался до реки или пруда; бойцы нагишом, в радугах водяной пыли, с хо- хотом и гиканьем въезжали в воду на расседланных конях. Зотовой приходилось выбирать местечко от- дельно, где-нибудь за кустом, за тростниками. Ей кри-

чали: – Дура девка, ты обвяжись портянкой, айда с нами. Емельянов строго следил за чистоплотностью и опрятностью. «Если у конника прыщ на ягодице – вон из строя; это не боец, – говаривал он. Конник, пуще всего береги ж… Если позволяют обстоятельства, ле- том и зимой обливайся у колодца – четверть часа фи- зических упражнений». Обливание у колодца тоже бывало затруднитель- но для нее: приходилось вставать раньше других, бе- жать по студеной росе, когда в слоистых облаках и туманах еще только брезжило утро пунцовой щелью. Однажды она вытащила жалобно заскрипевшим жу- равлем ведро ледяной пахучей воды, поставила его на край колодца, разделась, пожимаясь от сырости, – и что-то будто коснулось неслышно ее спины. Обернулась: на крыльце стоял Дмитрий Василье- вич и пристально и странно глядел на нее. Тогда она медленно зашла за колодец и присела так, что видны были только ее немигающие глаза. Будь это любой из товарищей, она бы прикрикнула просто: «Что ты, черт, уставился, отвернись!» Но голос ее пересох от стыда и волнения. Емельянов пожал плечами, усмехнулся и ушел. Случай был незначительный, но все изменилось с той поры. Все вдруг стало сложным – самое простое.

Эскадрон остановился на ночевку на горелых хуто- рах, для спанья пришлась одна кровать, как это ча- сто бывало. В эту ночь Ольга Вячеславовна легла на самый краешек, на попону, пахнущую конем, и долго не могла заснуть, хотя и сжимала веки изо всей силы. Все же она не услышала, когда пришел Емельянов. Когда петухи разбудили ее – он, оказывается, спал прямо на полу, у двери… Исчезла простота… В разго- ворах Дмитрий Васильевич хмурился, глядел в сторо- ну; она чувствовала на его лице, на своем лице одну и ту же напряженную, притворную маску. И все же это время она жила как пьяная от счастья. До сих пор Зотова не бывала в настоящем деле. Полк вместе с дивизией продолжал отходить на се- вер. Во время мелких стычек она неизменно нахо- дилась при командире эскадрона. Но вот где-то на фронте случилась большая неприятность, – о ней тревожно и глухо заговорили. Полк получил приказ – прорваться через неприятельскую линию, пройти по тылам и снова прорваться на крайний фланг ар- мии. Впервые Ольга Вячеславовна услышала слово «рейд». Выступили немедленно. Эскадрон Емельяно- ва шел первым. К ночи стали в лесу, не разнуздывая коней, не зажигая огня. Теплый дождь шумел по ли- стьям, не было видно вытянутой руки. Ольга Вячесла- вовна сидела на пне, когда ласковая рука легла на

ее плечи; она догадалась, вздохнула, закинула голо- ву. Дмитрий Васильевич, нагнувшись, спросил: – Не заробеешь? Ну, ну, смотри… Ближе ко мне держись… Потом раздалась негромкая команда, бойцы без- звучно сели на коней. Ольга Вячеславовна свернула наугад и коснулась стременем Дмитрия Васильевича. Долго пробирались шагом. Под копытами чавкало, тя- нуло грибами откуда-то. Затем в непроглядной темно- те появились мутные просветы – лес редел. Справа, совсем близко, метнулись огненные иглы, гулкие вы- стрелы покатились по чернолесью. Емельянов крик- нул протяжно: «Шашки вон, марш, марш!..» Мокрые сучья захлестали по лицу, кони теснились, храпели, колени задевали о стволы. И сразу серая, дымная, уходящая вниз поляна разостлалась перед глазами, по ней уже мчались тени всадников. Берег оборвался. Ольга Вячеславовна вонзила шпоры, конь, подобрав зад, кинулся в речку… Полк прорвался в неприятельский тыл. Скакали во тьме под низкими тучами; степь гудела под копыта- ми пяти сотен коней. На скаку, срываясь, запели тру- бы горнистов. Приказано было спешиться. По эскад- ронам роздали погоны и кокарды. Емельянов собрал в круг бойцов. – В целях маскировки мы теперь – сводный полк

северо-кавказской армии генерал-лейтенанта барона Врангеля. Запомнили, курьи дети? (Бойцы заржали.) Кто там смеется, – в зубы, молчать; я вам теперь не «товарищ командир», а «его высокоблагородие гос- подин капитан». (Он чиркнул спичкой, на плече его блеснул золотой погон с одним просветом.) Вы те- перь не «товарищи», а «нижние чины». Тянуться, ко- зырять, выкать. «Мо-о-ол-чать, руки по швам!» Поня- ли? (Весь эскадрон грохотал; вытягивались, козыря- ли, к «ваше высокоблагородие» пристегивали разные простые словечки.) Пришивайте погоны, звезду в кар- ман, кокарду на фуражку… Три дня мчался замаскированный полк по вранге- левскому тылу. Столбы черного дыма поднимались по его следам – горели железнодорожные станции, поезда, военные склады, взлетали на воздух водо- качки и пороховые погреба. На четвертые сутки кони приустали, начали спотыкаться, и в глухой деревень- ке был сделан дневной привал. Ольга Вячеславовна убрала коня и тут же, не перешагнув через ворох се- на, повалилась, заснула. Разбудил ее громкий жен- ский смех: свежая бабенка в подоткнутой над голы- ми икрами черной юбке сказала кому-то, указывая на Зотову: «Какой хорошенький…» Бабенка вешала на дворе вымытые портянки. Когда Ольга Вячеславовна вошла в избу, у стола си-

дел Емельянов, заспанный, веселый, в волосах пух, ноги босые. Значит – его портянки были стираны. – Садись, сейчас борщ принесут. Хочешь водки? – сказал он Ольге Вячеславовне. Та же свежая бабенка вошла с чугуном борща, от- ворачивая от пахучего пара румяную щеку. Стукнула чугунком под самым носом у Емельянова, повела пол- ным плечом: – Точно ждали мы вас, уж и борщ… – Голос у нее был тонкий, нараспев, – бойка, нагла… – Портяноч- ки ваши выстирала, не успеете оглянуться – высох- нут… – И сучьими глазами мазнула по Дмитрию Ва- сильевичу. Он одобрительно покрякивал, хлебая, – весь ка- кой-то сидел мягкий. Ольга Вячеславовна положила ложку; лютая змея ужалила ей сердце, помертвела, опустила глаза. Ко- гда бабенка вывернулась за дверь, она догнала ее в сенях, схватила за руку, сказала шепотом, задыхаясь: – Ты что: смерти захотела?.. Бабенка ахнула, с силой выдернула руку, убежала. Дмитрий Васильевич несколько раз изумленно по- глядывал на Ольгу Вячеславовну: какая ее муха уку- сила? А когда садился на коня, увидел ее свирепые потемневшие глаза, раздутые ноздри и из-за угла са- рая испуганно выглядывающую, как крыса, простово-

лосую бабенку, и – все понял, расхохотался – по-дав- нишнему – всем белым оскалом зубов. Выезжая из ворот, коснулся коленом Олечкиного колена и сказал с неожиданной лаской: – Ах ты дурочка… У нее едва не брызнули слезы. .................. На пятый день было обнаружено, что целая каза- чья дивизия преследует по пятам замаскированный красный полк. Теперь уходили полным ходом, бро- сая измученных коней. Когда настала ночь, завязал- ся арьергардный бой. Полковое знамя было переда- но первому эскадрону. Не останавливаясь, влетели в какое-то, без огней, темное село. Стучали рукоятка- ми шашек в ставни. Выли собаки, все кругом казалось вымершим, только на колокольне бухнул колокол и затих. Привели двух мужиков, – нашли их в соломе, лох- матых, как лешие. Оглядываясь на конников, они по- вторяли только: – Братцы, голубчики, не губите… – За белых ваше село или за советскую власть? – нагнувшись с седла, закричал Емельянов. – Братцы, голубчики, сами не знаем… Все у нас взя- ли, пограбили, все разорили… Все же удалось от них допытаться, что село пока не

занято никем, что ждут действительно казаков Вран- геля и что за рекой, за железнодорожным мостом, в окопах находятся большевики. Полк снял погоны, на- цепил звезды и перешел через мост, на свою сторо- ну. Здесь выяснилось, что по всему фронту белые на- ступают как бешеные и этот мост велено защищать – хоть сдохни; а воевать нечем: пулеметные ленты к пу- леметам не подходят, в окопах – вши, хлеба нет, крас- ноармейцы от вареного зерна распухли до последней степени, как ночь – разбегаются; агитатор был, да по- мер от поноса. Командир полка соединился по прямому проводу с главковерхом: действительно – было велено защи- щать мост до последней капли крови, покуда армия не выйдет из окружения. .................. – Живыми отсюда не уйдем, – сказал Емельянов. Он зачерпнул из реки два котелка, один подал Оль- ге Вячеславовне и, присев около нее, вглядывался в неясное очертание дальнего берега. Мутная желто- ватая звезда стояла над рекой. Весь день врангелев- ские батареи частым огнем разрушали окопы больше- виков. А вечером пришел приказ: форсировать мост, отбросить белых от реки и занять село. Ольга Вячеславовна глядела на мутноватый непо- движный след звезды на реке, – в нем была тоска.

– Ну, пойдем, Оля, – сказал Дмитрий Васильевич, – надо поспать часик. – В первый раз он назвал ее по имени. Из кустов на крутой берег выползали с котелками воды крадущиеся фигурки бойцов: весь день к реке не было подступа, никто не пил ни капли. Все уже зна- ли о страшном приказе. Для многих эта ночь казалась последней. – Поцелуй меня, – с тихой тоской сказала Ольга Вя- чеславовна. Он осторожно поставил котелок, привлек ее за пле- чи, – у нее упала фуражка, закрылись глаза, – и стал целовать в глаза, в рот, в щеки. – Женой бы тебя сделал, Оля, да нельзя сейчас, понимаешь ты… .................. Ночные атаки были отбиты. Белые укрепили мост, запутав конец его проволокой, и били вдоль него из пулеметов. Серое утро занялось над дымящей- ся рекой, над сырыми лугами. Земля на обоих бере- гах взлетала поминутно, будто вырастали черные ку- сты. Воздух выл и визжал, плотными облачками рва- лась шрапнель. От грохота дурели люди. Множество уткнувшихся, раскинутых тел валялось близ моста. Все было напрасно. Люди не могли больше идти на пулеметный огонь.

Тогда за железнодорожной насыпью восемь комму- наров съехались под полковое знамя; разорванное и простреленное, оно на рассвете казалось кровавого цвета. Два эскадрона сели на коней. Полковой коман- дир сказал: «Нужно умереть, товарищи», – и шагом отъехал под знамя. Восьмым был Дмитрий Василье- вич. Они обнажили шашки, вонзили шпоры, выехали из-за насыпи и тяжелым карьером поскакали по гул- ким доскам моста. Ольга Вячеславовна видела: вот конь одного пова- лился на перила, и конь и всадник полетели с десяти- саженной высоты в реку. Семеро достигли середины моста. Еще один, как сонный, свалился с седла. Пе- редние, доскакав, рубили шашками проволоку. Рос- лый знаменосец закачался, знамя поникло, его вы- хватил Емельянов, и – сейчас же конь его забился. Горячо пели пули. Ольга Вячеславовна мчалась по щелястым доскам над головокружительной высотой. Вслед за Зотовой загудели, затряслись железные пе- реплеты моста, заревело полтораста глоток. Дмитрий Васильевич стоял, широко раздвинув ноги, держал древко перед собой, лицо его было мертвое, из рас- крытого рта ползла кровь. Проскакивая, Ольга Вяче- славовна выхватила у него знамя. Он шатнулся к пе- рилам, сел. Мимо пронеслись эскадроны гривы, со- гнутые спины, сверкающие клинки.

Все прорвались на ту сторону; враг бежал, пушки замолкли. Долго еще над лавиной всадников вилось по полю и скрылось за ветлами села в клочья изо- дранное знамя; с ним теперь уже скакал, колотя ло- шадь голыми пятками, широкомордый парень-красно- армеец, – размахивая древком, кричал: «Вали, вали, бей их!..» Ольгу Вячеславовну подобрали в поле; она была оглушена падением и сильно поранена в бедро. Това- рищи по эскадрону очень жалели ее: не знали, как ей и сказать, что Емельянов убит. Послали депутацию к командиру полка, чтобы Зотову наградили за подвиг. Долго думали – чем? Портсигар – не курит, часы – не бабье дело носить. У одного конника нашли в веще- вом мешке брошку из чистого золота: стрела и серд- це. Командир полка без возражения согласился на эту награду, но в приказе выразился с оговоркой: «Зото- ву за подвиг наградить золотой брошью – стрела, но сердце, как буржуазную эмблему, убрать…»

4 Как птица, что мчится в ветреном, в сумасшедшем небе и вдруг с перебитыми крыльями падает клубком на землю, так вся жизнь Ольги Вячеславовны, страст- ная, невинная любовь, оборвалась, разбилась, и по- тянулись ей не нужные, тяжелые и смутные дни. Дол- гое время она валялась по лазаретам, эвакуирова- лась в гнилых теплушках, замерзала под шинелиш- кой, умирала с голоду. Люди были незнакомые, злые, для всех она была номер такой-то по лазаретной ве- домости, во всем свете – никого близкого. Жить было тошно и мрачно, и все же смерть не взяла ее. Когда выписалась из лазарета, наголо стриженная, худая до того, что шинель и голенища болтались на ней, как на скелете, – пошла на вокзал, где жили и мерли в залах на полу какие-то, на людей не похожие, люди. Куда было ехать? Весь мир – как дикое поле. Вернулась в город, на сборочный пункт к военкому, предъявила документы и наградную брошь-стрелку и вскоре с эшелоном уехала в Сибирь – воевать. Стук вагонных колес, железный жар печурки в си- зом дыму, тысячи, тысячи верст, долгие, как путь, пес- ни, вонь и загаженный снег казармы, орущие буквы военных плакатов и черт знает каких афиш и извеще-

ний – клочья бумаги, шелестящие на морозе, мрачные митинги среди бревенчатых стен в полумраке коптя- щей лампы – и опять снега, сосны, дымы костров, зна- комый звук железных бичей боя, стужа, сгоревшие се- ла, кровавые пятна на снегу, тысячи, тысячи трупов, как раскиданные дрова, заносимые поземкой… Все это путалось в ее воспоминаниях, сливалось в один долгий свиток нескончаемых бедствий. Ольга Вячеславовна была худа и черна; могла пить автомобильный спирт, курила махорку и, когда надо, ругалась не хуже других. За женщину ее мало кто при- знавал, была уж очень тоща и зла, как гадюка. Был один случай, когда к ней ночью в казарме подкатил браток, бездомный фронтовик с большими губами – «Губан» – и попросил у нее побаловаться, но она с внезапным остервенением так ударила его рукояткой нагана в переносье, что братка увели в лазарет. Этот случай отбил охоту даже и думать о «Гадючке»… Весной занесло ее во Владивосток. В жизни в пер- вый раз она увидела океан – синий, темный, живой. Бежали, стремились к берегу длинные гривы пены, поднимались волны еще на горизонте и, добежав, би- ли в мол, взлетали жидким облаком. Ольга Вячесла- вовна захотела уйти на корабле. Ожили в воспоми- наниях картинки, над которыми мечталось в детстве: берега с невиданными деревьями, горные пики, луч

солнца из необъятных облаков и тихий путь корабли- ка… Проплыть мимо мыса Бурь, посидеть, пригорю- нясь, на камешке у реки Замбези… Все это был, ко- нечно, вздор. Никто не принял на корабль, только в портовом тайном кабачке старый лоцман, приняв ее за проститутку и с пьяными слезами пожалев за по- гибшую молодость, нататуировал на ее руке якорь: «Помни, сказал, это надежда на спасение…» Потом – кончилась война. Ольга Вячеславовна ку- пила на базаре юбку из зеленой плюшевой занавес- ки и пошла служить по разным учреждениям: маши- нисткой при исполкоме, секретаршей в Главлесе или так, писчебумажной барышней, переезжающей вме- сте с письменным столом из этажа в этаж. На месте долго не засиживалась, все время пере- двигалась из города в город – поближе к России. Ду- малось: проехать бы по тому мосту, над тем берегом, где, зачерпнув в реке котелок, в последний раз сидел с ней Дмитрий Васильевич… Нашла бы и тот куст ра- китовый и место примятое, где сидели… Прошлое не забывалось. Жила одиноко, сурово. Но военная жесткость понемногу сходила с нее, – Ольга Вячеславовна снова становилась женщиной…

5 В двадцать два года нужно было начинать третью жизнь. То, что теперь происходило, она представля- ла как усилие запрячь в рабочий хомут боевых коней. Потрясенная страна еще вся щетинилась, глаза, еще налитые кровью, искали – что разрушить, а уже по- всюду, отгораживая от вчерашнего дня, забелели ли- сточки декретов, призывающих чинить, отстраивать, строить. Она читала и слышала об этом, и ей казалось, что это труднее войны. Города, где она проживала, были разрушены с неистовой яростью, все покривилось и повалилось, крапивой заросли пожарища, – человек жил под одной рогожкой. Человек ел и спал, и во сне все еще грезились ему видения войны. Творчество выражалось в производстве банных веников и глиня- ной посуды – такой же, как в пращуровские времена. Листочки декретов звали восстанавливать и тво- рить. Чьими руками? Своими же, вот этими – все еще скрюченными, как лапа хищной птицы… Ольга Вяче- славовна в часы заката любила бродить по городу, – вглядывалась в недоверчивые, мрачные лица людей с неразглаженными морщинами гнева, ужаса и нена- висти, – она хорошо знала эту судорогу рта, эти об-

ломки, дыры на месте зубов, съеденных на войне. Все побывали там – от мальчика до старика… И вот бро- дят по загаженному городу, в кисло пахнущей одежде из мешков, из буржуйских занавесок, в разбитых лап- тях, взъерошенные, готовые ежеминутно заплакать или убить… Листки декретов настойчиво требуют – творчества, творчества, творчества… Да, это потруднее, чем пи- роксилиновой шашкой взорвать мост, в конном строю изрубить прислугу на батарее, выбить шрапнелью ок- на в фабричном корпусе… Ольга Вячеславовна оста- навливалась у покосившегося забора перед пестрым плакатом. Кто-то уже перекрестил его куском штука- турки, нацарапал похабное слово. Она рассматрива- ла лица, каких не бывает, развевающиеся знамена, стоэтажные дома, трубы, дымы, восходящие к пля- шущим буквам: «индустриализация»… Она была дев- ственно впечатлительна и мечтала у нарядного пла- ката, – ее волновало величие этой новой борьбы. Закат мрачнел; последнее неистовство его красок, пробившись из-под свинцовой тучи, зажигало оскол- ки стекол в зияющих пустынных домах. Изредка брел прохожий, грызя семечки, плюя в грязь разъезжен- ной улицы, где валялись ржавые листы и ощеренная кошачья падаль. Семечки, семечки… Досуг человека заполнялся движением челюстей, мозг дремал в су-

мерках. В семечках был возврат к бытию до камен- ного топора. Ольга Вячеславовна сжимала кулачки – она не могла мириться с тишиной, семечками, банны- ми вениками и огромными пустырями захолустья… Ей удалось получить командировку в Москву; она приехала туда в зеленой юбке из плюшевой портье- ры, полная решимости и самоотвержения. .................. К житейским лишениям Ольга Вячеславовна отно- силась спокойно: бывало с ней и похуже. Первые недели в Москве ютилась где попадется, затем полу- чила комнату в коммунальной квартире, в Зарядье. После заполнения анкет и подачи многочисленных заявлений, сразу притихшая от величайшей сложно- сти прохождения всех ее бумаг, от шума многоэтаж- ных, гудящих, как улей, учреждений, она поступила на службу в отдел контроля Треста цветных металлов. У нее было чувство воробья, залетевшего в тысяче- колесный механизм башенных курантов. Она поджа- ла хвост. Минута в минуту приходила на службу. При- сматривалась и робела, потому что никакими усили- ями ума не могла определить степень пользы, кото- рую приносила, переписывая бумажки. Здесь ни к че- му были ее ловкость, ее безрассудная смелость, ее гадючья злость. Здесь только постукивали ундерву- ды, как молоточки в ушах в сыпнотифозном бреду, ше-

лестели бумаги, бормотали в телефонные трубки хо- зяйственные голоса. То ли было на войне: ясно, от- четливо, под пение пуль – всегда к видимой цели… Затем, разумеется, она попривыкла, обошлась, «разгладила шерстку». Побежали дни, рабочие, одно- образные, спокойные. Чтобы не утонуть с головой в этом забвении канцелярий, она стала брать на себя общественную нагрузку. В клубную работу она внесла дисциплину и терминологию эскадрона. Ее пришлось удерживать от излишней резкости. Первый щелчок она получила от помзава, сидевше- го сбоку от нее, по другую сторону двери, ведущей в кабинет зава. Произошло это по случаю курения ма- хорки. Помзав сказал: – Удивляюсь вам, товарищ Зотова: такая, в общем, интересная женщина и – провоняли все помещение махоркой… Женственности, что ли, в вас нет… Кури- ли бы «Яву». Должно быть, это пустячное замечание пришлось как раз вовремя. Ольге Вячеславовне стало неприят- но, потом больно до слез. Уходя со службы, она оста- новилась на лестничной площадке перед зеркалом и, впервые за много лет, по-женски оглядела себя: «Черт знает что такое – огородное чучело». Протертая плю- шевая юбка спереди вздернута, сзади сбита в махры каблуками, мужские штиблеты, ситцевая серая коф-

та… Как же это случилось? Две пишбарышни в соблазнительных юбочках и ро- зовых чулочках, пробегая мимо, оглянулись на Зотову, дико стоящую перед зеркалом, и – ниже площадкой – фыркнули со смеху; можно было разобрать только: «…лошади испугаются…» Кровь прилила к прекрас- ному цыганскому лицу Ольги Вячеславовны… Одна из этих пишбарышень жила в той же квартире на За- рядье – звали ее Сонечка Варенцова. .................. Спустя несколько дней женщины, населявшие квартиру на Псковском переулке (что на Зарядье), бы- ли изумлены странной выходкой Ольги Вячеславов- ны. Утром, придя на кухню мыться, она уставилась блестящими глазами, как гадюка, на Сонечку Варен- цову, варившую кашку. Подошла и, указывая на ее чулки: «Это где купили?» – задрала Сонечкину юбку и, указывая на белье: «А это где купили?» И спраши- вала со злобой, словно рубила клинком. Сонечка нежная от природы, испугалась ее резких движений. Выручила Роза Абрамовна: мягким голо- сом подробно объяснила, что эти вещи Ольга Вяче- славовна сумеет достать на Кузнецком мосту, что те- перь носят платья «шемиз», чулки телесного оттенка и прочее и прочее… Слушая, Ольга Вячеславовна кивала головой, по-

вторяла: «Есть. Так… Поняла…» Затем схватилась за Сонечкину светленькую кудряшку, хотя это была и не конская грива, а нежнейшая прядь: – А это – как чесать? – Безусловно стричь, мое золотко, – пела Роза Аб- рамовна, – сзади коротко, спереди – с пробором на уши… Петр Семенович Морш, зайдя на кухню, прислу- шался и отмочил, как всегда, самодовольно блестя черепом: – Поздненько вы делаете переход от военного ком- мунизма, Ольга Вячеславовна… Она стремительно обернулась к нему (впослед- ствии он рассказывал, что у нее даже лязгнули зубы) и проговорила не громко, но внятно: – Сволочь недорезанная! Попался бы ты мне в по- ле… .................. В управлении Треста цветных металлов все рас- терялись в первую минуту, когда Зотова явилась на службу в черном, с короткими рукавами, шелковом платье, в телесных чулках и лакированных туфель- ках; каштановые волосы ее были подстрижены и бле- стели, как черно-бурый мех. Она села к столу, низко опустила голову в бумаги, уши у нее горели. Помзав, молодой и наивный парень, ужасно вылу-

пился, сидя под бешено трещавшим телефоном. – Елки-палки, – сказал он, – это откуда же взялось? Действительно, Зотова до жути была хороша: тон- кое, изящное лицо со смуглым пушком на щеках, гла- за – как ночь, длинные ресницы… руки отмыла от чернил, – одним словом, крути аппарат. Даже зав вы- сунулся, между прочим, из кабинета, уколол Зотову свинцовым глазком. – Ударная девочка! – впоследствии выразился он про нее. Прибегали глядеть на нее из других комнат. Только и было разговоров, что про удивительное превраще- ние Зотовой. Когда прошло первое смущение, она почувствова- ла на себе эту новую кожу легко и свободно, как неко- гда – гимназическое платье или кавалерийский шлем, туго стянутый полушубок и шпоры. Если уж слишком пялились мужчины, она, проходя, опускала ресницы, словно прикрывала душу. .................. На третий день, в пять часов, когда Зотова оторва- ла кусок промокашки и, помуслив ее, отчищала на локте чернильное пятно, к ней подошел помзав Иван Федорович Педотти, молодой человек, и сказал, что им «нужно поговорить крайне серьезно». Ольга Вяче- славовна чуть подняла красивые полоски бровей, на-

дела шляпу. Они вышли. Педотти сказал: – Проще всего зайти ко мне, это сейчас за углом. Зотова чуть пожала плечиком. Пошли. Жарким вет- ром несло пыль. Влезли на четвертый этаж, Ольга Вя- чеславовна первая вошла в его комнату, села на стул. – Ну? – спросила она. – О чем вы хотели со мной говорить? Он швырнул портфель на кровать, взъерошил во- лосы и начал гвоздить кулаком непроветренный воз- дух в комнате. – Товарищ Зотова, мы всегда подходим к делу в лоб, прямо… В ударном порядке… Половое вле- чение есть реальный факт и естественная потреб- ность… Романтику всякую там давно пора выбросить за борт… Ну вот… Предварительно я все объяснил… Вам все понятно… Он обхватил Ольгу Вячеславовну под мышки и по- тащил со стула к себе на грудь, в которой неистово, будто на краю неизъяснимой бездны, колотилось его неученое сердце. Но немедленно он испытал сопро- тивление: Зотову не так-то легко оказалось стащить со стула, – она была тонка и упруга. Не смутившись, почти спокойно, Ольга Вячеславовна сжала обе его руки у запястий и так свернула их, что он громко охнул, рванулся и, так как она продолжала мучительство, за-

кричал: – Больно же, пустите, ну вас к дьяволу!.. – Вперед не лезь, не спросившись, дурак, – сказала она. Отпустила Педотти, взяла со стола из коробки па- пиросу «Ява», закурила и ушла. .................. Ольга Вячеславовна всю ночь ворочалась на по- стели… Садилась у окна, курила, снова пыталась зарыться головой под подушки… Припомнилась вся жизнь; все, что казалось навек задремавшим, ожило, затосковало… Вот была чертова ночка… Зачем, за- чем? Неужели нельзя прожить прохладной, как клю- чевая водица, без любовной лихорадки? И чувствова- ла, содрогаясь: уж, кажется, жизнь била ее и толкла в ступе, а дури не выбила, и «это», конечно, теперь начнется… Не обойтись, не уйти… Утром, идя мыться, Ольга Вячеславовна услышала смех на кухне и голос Сонечки Варенцовой: – …Поразительно, до чего она ломается… Против- но даже смотреть… Тронуть, видите ли, ее нельзя, та- кая разборчивая… При заполнении анкеты прописала вот такими буквами: «девица»… (Смех, шипение при- мусов.) А все говорят: просто ее возили при эскадро- не… Понимаете? Жила чуть не со всем эскадроном… Голос Марьи Афанасьевны, портнихи:

– Безусловный люис… По морде видно. Голос Розы Абрамовны: – А выглядывает – что тебе баронесса Ротшильд. Басок Петра Семеновича Морша: – Будьте с ней поосторожнее, гадюку эту я давно раскусил… Она карьеру сделает – глазом не моргне- те… Возмущенный голос Сонечки Варенцовой: – Вы уж, знаете, и брякнете всегда, Петр Семено- вич… Успокойтесь, не с такими данными делают ка- рьеру… Ольга Вячеславовна вошла на кухню, все замолк- ли. Взор ее остановился на Сонечке Варенцовой, и проступившие морщинки у рта изобразили такую выс- шую меру брезгливости, что женщины заклокотали. Но крика никакого не вышло на этот раз. .................. После случая с Педотти, возненавидевшим ее со всей силой высеченного мужского самолюбия, вокруг Зотовой образовалась молчаливая враждеб- ность женщин, насмешливое отношение мужчин. Ссориться с ней опасались. Но она затылком чувство- вала провожающие недобрые взгляды. За ней укреп- лялись клички: «гадюка», «клейменая» и «эскадрон- ная шкура», – она расслышивала их в шепотке, чита- ла на промокашке. И – всего страннее, что весь этот

вздор она воспринимала болезненно… Будто бы мож- но было закричать им всем: «Я же не такая…» Недаром когда-то Дмитрий Васильевич назвал ее цыганочкой… С темной тоской она начинала заме- чать, что в ней снова, но уже со зрелой силой, про- сыпаются желания… Ее девственность негодовала… Но – что было делать? Мыться с ног до головы под краном ледяной водой? Слишком больно обожглась, страшно бросаться в огонь еще раз… Это было не нужно, это было ужасно… .................. Ольга Вячеславовна всего минуту глядела на этого человека, и все существо ее сказало: о н… Это бы- ло необъяснимо и катастрофично, как столкновение с автобусом, выгромыхнувшим из-за угла. Человек в парусиновой толстовке, рослый и, види- мо, начинающий полнеть, стоял на лестничной пло- щадке и читал стенгазету. Мимо, из двери в дверь, вниз и вверх по лестнице, бегали служащие. Пахло пылью и табаком. Все было обычно. Человек с ле- нивой улыбкой рассматривал в центре стенгазеты ка- рикатуру на хозяйственного директора Махорочного треста (помещавшегося этажом выше). Так как Оль- га Вячеславовна тоже задержалась у газеты, он обер- нулся к ней и, указывая на карикатуру (кисть руки его была тяжелая, большая, красивая):

– Вы, кажется, в редакции, товарищ Зотова? (Голос его был сильный и низкий.) Изображайте меня в хвост и в гриву, я не против… Но это же никому не нужно, это – мелочь, это не талантливо! На карикатуре его изобразили со стаканом чая между двумя трещащими телефонами. Острота за- ключалась в том, что он в служебные часы любит по- пивать чай в ущерб деятельности… – Больно укусить побоялись, а тявкнули – по-лакей- ски… Ну что же, что чай… В девятнадцатом году я спирт пил с кокаином, чтобы не спать… Ольга Вячеславовна взглянула ему в глаза: серые, холодноватые, цвета усталой стали, они чем-то напо- минали те – любимые, навек погасшие… Чисто вы- бритое лицо – правильное, крупное, с ленивой и ум- ной усмешкой… Она вспомнила: в девятнадцатом го- ду он был в Сибири продовольственным диктатором, снабжал армию, на десятки тысяч верст его имя на- водило ужас… Такие люди ей представлялись – несу- щие голову в облаках… Он тасовал события и жиз- ни, как колоду карт… И вот – с портфелем, с усталой улыбкой – и мимо бежит порожденная им жизнь, тол- кая его локтями… – Так все мельчить неумело, – опять сказал он, – можно всю революцию свести к дешевеньким ка- рикатуркам… Значит, старики сделали дело и – на

свалку… Жалованье получили, теперь пойдем пиво пить… Молодежь-то хороша, да вот от прошлого от- рываться опасно. Сегодняшним днем только эфеме- риды живут, однодневки2… Так-то… Он ушел. Ольга Вячеславовна глядела ему на силь- ный затылок, на широкую спину, медленно поднима- ющуюся по каменным ступеням в помещение Махо- рочного треста, и ей казалось, что он делает большое усилие, чтобы не согнуться под тяжестью дней… Ей пронзительно стало его жалко… А как известно, жа- лость… .................. При первом случае, с бумажкой от месткома, Оль- га Вячеславовна поднялась в мрачные комнаты Ма- хорочного треста и вошла в кабинет хозяйственно- го директора. Он мешал ложечкой в стакане с чаем, на портфеле его лежала сдобная плюшка. У окошка шибко стучала пишбарышня. Ольга Вячеславовна так волновалась, что не обратила на нее внимания, виде- ла только его стальные глаза. Он прочел поданную ею бумажку, подписал. Она продолжала стоять. Он ска- зал: – Все, товарищ… Идите. Это было действительно все… Когда Ольга Вяче- 2 Видимо, герой имеет в виду эфемеры – однолетние растения, все развитие которых происходит в очень короткий срок.

славовна затворяла за собой дверь, показалось, что пишбарышня хихикнула. Теперь оставалось только сходить с ума… Ведь гирькой второй раз уже не стук- нут, не расстреляют в подвале, он не вынесет ее на руках, не сядет у койки, не пообещает сапожки с уби- того гимназиста… Эту ночь провела так, что лучше не вспоминать. Наутро жильцы разглядывали ее комнату в замочную скважину, и тогда-то именно Петр Семенович Морш предложил дунуть из трубочки граммов десять йодо- форму: «Бесится наша гадюка-то», – сказали на кух- не. Сонечка Варенцова загадочно усмехнулась, в го- лубеньких глазках ее дремало спокойствие непоколе- бимой уверенности. Преодолеть застенчивость труднее, чем страх смерти; но недаром Ольга Вячеславовна прошла бо- евую школу: надо – стало быть, надо. Ожидать слу- чая, счастья, действовать по мелочам – где мелькнуть телесными чулочками, где поспешно выдернуть голое плечико из платья, – было не по ней. Решила: прямо пойти и все сказать ему: пусть что хочет, то и делает с ней… А так – жизни нет… Несколько раз она сбегала вслед за ним по лестни- це, чтобы здесь же, на улице, схватить его за рукав: «Я люблю вас, я погибаю…» Но каждый раз он са- дился в автомобиль, не замечая Зотовой среди дру-

гих служащих… В эти как раз дни она запустила в Жу- равлева горящим примусом. Коммунальная квартира насыщалась грозовым электричеством. Сонечка Ва- ренцова нервничала и уходила из кухни, заслышав шаги Зотовой… Шутник Владимир Львович Понизов- ский проник при помощи подобранного ключа в ком- нату Зотовой и положил ей под матрац платяную щет- ку, но она так и проспала ночь, ничего не заметив. Наконец он пошел пешком со службы (автомобиль был в ремонте). Ольга Вячеславовна догнала его, резко и грубовато окликнула, – во рту, в горле пере- сохло. Пошла рядом, не могла поднять глаз, ступа- ла неуклюже, топорщила локти. Секунда разлилась в вечность, ей было и жарко, и зябко, и нежно, и злобно. А он шел равнодушный, без улыбки, – строгий… – Дело в том… – Дело в том, – сейчас же перебил он с брезгливо- стью, – мне про вас говорят со всех сторон… Удивля- юсь, да, да… Вы преследуете меня… Намеренье ва- ше понятно, – пожалуйста, не лгите, объяснений мне не нужно… Вы только забыли, что я не нэпман, слю- ней при виде каждого смазливого личика не распус- каю. Вы показали себя на общественной работе с хо- рошей стороны. Мой совет – выкиньте из головы меч- ты о шелковых чулочках, пудрах и прочее… Из вас может выйти хороший товарищ…

Не простившись, он перешел улицу, где на тротуа- ре около кондитерской его взяла под руку Сонечка Варенцова. Пожимая плечами, возмущаясь, она на- чала что-то ему говорить. Он продолжал брезгливо морщиться, высвободил свою руку и шел, опустив тя- желую голову. Облако бензиновой гари от автобуса скрыло их от Ольги Вячеславовны. .................. Итак, героиней оказалась Сонечка Варенцова. Это она подробно информировала хозяйственного дирек- тора Махорочного треста о прошлой и настоящей жиз- ни эскадронной шкуры Зотовой. Сонечка торжество- вала, но трусила ужасно… В воскресное утро, уже описанное нами выше, ко- гда скрипнула дверь Ольги Вячеславовны, Сонечка бросилась к себе и громко заплакала, потому что ей стало Невыносимо обидно жить в постоянном страхе. Вымывшись, Ольга Вячеславовна произнесла неиз- вестно к чему: «Ах, это – черт знает что» дважды – на кухне и возвращаясь к себе в комнату, – после чего она ушла со двора. На кухне опять собрались жильцы: Петр Семено- вич в воскресных брюках и в новом картузике с белым верхом. Владимир Львович – небритый и веселый с перепою. Роза Абрамовна варила варенье из мира- бели. Марья Афанасьевна гладила блузку. Болтали и

острили. Появилась Сонечка Варенцова с запухшими глазками. – Я больше не могу, – сказала она еще в дверях, – это должно кончиться наконец… Она меня обольет купоросом… Владимир Львович Понизовский предложил сейчас же настричь щетины от платяной щетки и каждый день сыпать в кровать гадюке, – не выдержит, сама съедет. Петр Семенович Морш предложил химиче- скую оборону – сероводородом или опять тот же йо- доформ. Все это были мужские фантазии. Одна Ма- рья Афанасьевна сказала дело: – Хотя вы и на редкость скрытная, Лялечка, но при- знайтесь: с директором у вас оформлена связь? – Да, – ответила Лялечка, – третьего дня мы были в загсе… Я даже настаивала на церковном, но это пока еще невозможно… – Поживем – увидим, – блеснув лысиной, проскри- пел Петр Семенович. – Так этой гадине ползучей, – Марья Афанасьевна потрясла утюгом, этой маркитантке вы в морду швыр- ните загсово удостоверение. – Ой, нет… Ни за что на свете… Я так боюсь, такие тяжелые предчувствия… – Мы будем стоять за дверью… Можете ничего не бояться…

Владимир Львович, радостный с перепою, заблеял баранчиком: – Станем за дверью, вооруженные орудиями кухон- ного производства… Лялечку уговорили. .................. Ольга Вячеславовна вернулась в восемь часов ве- чера, сутулая от усталости, с землистым лицом. За- перлась у себя, села на кровать, уронив руки в коле- ни… Одна, одна в дикой, враждебной жизни, одинока, как в минуту смерти, не нужна никому… Со вчерашне- го дня ею все сильнее овладевала странная рассеян- ность. Так, сейчас она увидела в руках у себя велодок – и не вспомнила, когда сняла его со стены. Сидела, думала, глядя на стальную смертельную игрушку… В дверях постучали. Ольга Вячеславовна сильно вздрогнула. Постучали сильнее. Она встала, распах- нула дверь. За ней в темноту коридора, толкаясь, ша- рахнулись жильцы, – и кажется в руках у них были щетки, кочерги… В комнату вошла Варенцова, блед- ная, с поджатыми губами… Сразу же заговорила сры- вающимся на визг голосом: – Это совершенное бесстыдство – лезть к челове- ку, который женат… Вот удостоверение из загса… Все знают, что вы – с венерическими болезнями… И вы с ними намерены делать карьеру!.. Да еще через мое-

го законного мужа!.. Вы – сволочь!.. Вот удостовере- ние… Ольга Вячеславовна глядела, как слепая, на виз- жавшую Сонечку… И вот волна знакомой дикой нена- висти подкатила, стиснула горло, все мускулы напряг- лись, как сталь… Из горла вырвался вопль… Ольга Вячеславовна выстрелила и – продолжала стрелять в это белое, заметавшееся перед ней лицо…

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями

Отзывы