В Перестройке. 1987-2000. Дневниковые записки.

«В Перестройке. 1987-2000» - дневниковые записки, в которых отношение нашей семьи к происходившему в те годы. Допускаю, что, наблюдая всё слишком «близко», мы ошибались в восприятии тех или иных событий, но надеюсь, что не равнодушному читателю будет интересно узнать и об этом. ... больше
7
Просмотров
Дневники > Общество
Дата публикации: 2016-08-26
Страниц: 103

«В Перестройке. 1987-2000» - дневниковые записки, в которых отношение нашей семьи к происходившему в те годы. Допускаю, что, наблюдая всё слишком «близко», мы ошибались в восприятии тех или иных событий, но надеюсь, что не равнодушному читателю будет интересно узнать и об этом. В ПЕРЕСТРОЙКЕ 1987 – 2000 ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ В восемьдесят седьмом году шёл второй год, как генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев* ездил по России, в другие страны, и нам было интересно слышать его живую речь, видеть улыбчивое лицо, несравнимое с теми напряженными, изношенными масками, что виделись чуть раньше на экране телевизора. Да, он был тогда для нас тем самым светом, что - «в конце тоннеля». Летучка. У моего начальника Афронова лицо красное, напряжённое, - наверное, только что получил нагоняй из Обкома: - Зачем надо было в эфире упоминать Качанову о загрязнении Десны и мусорных кучах города? И зло смотрит на меня, режиссера, потому, что автора на летучке нет. - Ну и что? - смотрю и я на него, - Горбачев призывает… - Горбачев в Москве, - прерывает, - а мы – здесь. И отмечает лучшей передачу недели, в которой поэтесса и редактор молодежных передач Ницкая спрашивает у пятилетней девочки: - Ты рада, что твоя мама - делегат Областной партийной конференции? О-о!.. Отмечают и очерк «Сто пятьдесят лет фабрике имени Коминтерна» за находку режиссера, - она вставила эпизод из фильма тридцатых годов: актриса идет по цеху и поет: «В буднях великих строек...» - Хорошо-о! – хвалит начальник. А я… а во мне опять: потерянные годы на этом телевидении. И слезы – вот-вот... Закрытый показ фильма – только «для узкой общественности»! - Тенгиза Абуладзе «Покаяние»*, но вначале - лектор: - Варлам - где-то Берия, где-то Сталин. Его усы... Думал: не поймем? Есть отличные эпизоды: очная ставка Сандро и Михаила; Немезида, которую гэбист тащит в кусты; обезумевший от пыток Михаил с его ответом следователю: да, он шпион и ему было дано задание прорыть тоннель от Бомбея до Лондона; сон Нины: они с Сандро бегут по улицам, по полю и всюду за ними на машине - хохочущий, наглый, побеждающий Варлам; и снова - они, но уже зарытые в землю… и только их еще живые головы - на вспаханной земле, и обреченные взгляды. После пятичасовой записи спектакля вымоталась - до чертиков! Стою на остановке, жую яблоко, - мой оператор Саша Федоров принес аж целый мешочек из своего сада, - а тут подходит мужичок лет тридцати пяти в курточке, в шляпе, в очках и словно заморенный, - мелкое, худое, напряженное личико. - Дайте яблочка, - смотрит хмуро. - Ничего еще не ел сегодня. Когда вошла в троллейбус, подумалось: «Хотя бы не подсел!», но как раз рядом и сел. И сразу заговорил: он - экскаваторщик шестого разряда, проработал на Севере двенадцать лет, хорошо зарабатывал, но вот потянуло на родину: - Человек должен домой возвращаться... просто обязан, – хрустит яблоком в паузах и все


рассказывает и рассказывает: сменил здесь много мест работы, а сейчас опять: - Хоть уходи! По две недели ничего не делаю, а зарплата идет. А зачем мне эти деньги? Я же хочу честно: заработал - отдай положенное, а не заработал... - кусает яблоко, вяло жует. - Но начальник говорит: «Не уходи. Хочешь, буду еще больше платить? Я ж на тебя положиться могу, ты, когда нужно, все хорошо сделаешь». - И вдруг повышает голос: - Сделаю, да. Умру, но сделаю, если обещал. - На нас оглядываются, и он неожиданно замолкает, смотрит в окно, а потом резко взмахивает рукой с искусанным яблоком: - Помощник мой ни-и-и черта не умеет! А получает семьдесят процентов от моего оклада. «Да не нужен он мне!» - говорю как-то начальнику. Нет, не убирает, по инструкции, видите ли, положено. - Снова замолкает, словно устал. Но опять: - Когда пришел к нему устраиваться, сказал: «Видишь тот экскаватор? Отремонтируешь – возьмем». Ну, я и отремонтировал. Без всякой помощи, - говорит опять громко, с нарастающей болью и на нас снова посматривают, а он, словно не замечая этого, громко возмущается: - Ни столовой рядом, ни обедов не привозят. Как собаки! – И вдруг бьет себя кулаком по колену: - Девчонка-контролер весь день на холоде работает! – Смотрю на его руки: они в царапинах, мозолях, большой палец сбит, остальные скрючены, как в судороге. - Думаешь, грязные? - замечает. - Да нет, вообще не отмываются. - И продолжает: - Так вот... Девчонка эта целыми днями на холоде и сегодня аж посинела вся. А у нее, между прочим, через два дня свадьба. Свадьба у нее! - выкрикивает с болью. - Ведь простудиться может на всю жизнь! А он... - закашливается, молчит с минуту, а потом негромко продолжает: - А он не может ей даже будочку поставить возле ворот, чтоб теплей было и только все: «Давай, давай»! - Опускает голову, с минуту сидит, покусывая яблоко. - Ладно уж мне... Я двенадцать лет на Севере оттельпужил и сейчас на своем экскаваторе без окон работаю. Пальцы, думаешь, отчего не разгибаются? От холода. К рычагам приросли... Так вот, ладно – я, а ей за что все это? - снова выкрикивает и на нас опять оборачиваются. - Говорю сегодня начальнику: «Чтоб будку к зиме поставил! По-ста- вишь! Ты меня знаешь»! - Искусанное яблоко повисает у меня перед глазами, зажатое в кулаке, а потом медленно опускается вниз. Но уже подъезжаем к моей остановке, надо выходить. Он замечает это, с сожалением поднимается: - А на родину человек должен возвращаться, - словно закругляет свой рассказ. - Нельзя ему без родины, без родных, должен человек кого-то любить, кого-то ругать... Выхожу из троллейбуса, оглядываюсь: через забрызганное стекло вижу улыбку… нет, гримасу на его маленьком, издерганном личике и взмах руки со скрюченными пальцами, искусанным яблоком… По просьбе друга-художника Платон начал писать статью для «Рабочего» о том, что в Худ фонде некоторые художники занимаются только тем, что на «производстве» бюстов Ленина заколачивают большие деньги, а сегодня приходит мрачный: - Получил щелчок по носу. - И рассказывает: - Попросил у секретаря Союза художников, чтобы подготовил данные о зарплатах, а он, дабы выиграть время, сказал, что этот список бухгалтерия сможет показать только через три дня. Хорошо, через три, так через три. Прихожу сегодня, а он: «Вот Вы в прошлый раз предъявили мне свое журналистское удостоверение, а сегодня я Вам – своё». И показывает книжечку члена Обкома партии. «Я знаю об этом», - отвечаю, а он опять: «А раз знаете, то я бы посоветовал вам вначале выяснить свои отношения с редакцией», мол, станет ли она печатать статью? Какая сволочь! Но все же сел дописывать ее и теперь думает послать, если «Рабочий» не напечатает, в центральные газеты, а назовёт ее «Под башмаком у корысти». Сегодня ровно год*, как обрушилось на нас это бедствие – авария на Чернобыльской атомной электростанции. Помню, как несколько дней спустя, машина нашего собкора, попала под сильный дождь, когда ехал он из облученной Красной горы. Проверили ее дозиметром на посту, а радиация превышает норму в двадцать раз. Помыли чем-то – вошла почти в норму, но после этого у Володи несколько дней кружилась голова и давило в висках. Да и меня все качало, быстро уставали нервы, и было одно желание: забиться в уголок, свернуться калачиком и лежать, лежать.

Чернобыль... Только спустя несколько дней сообщили нам тогда в программе «Время»: в радиусе тридцати километров от аварии все жители вывезены; восемнадцать человек - пожарники, которые тушили атомную станцию, - погибли от облучения, а тринадцать - в тяжелом состоянии. Да, понемногу забываем об этой беде, а тогда... Тогда были напуганы и не знали: что можно есть, чего нельзя пить? И желтоватые пузыри на лужах после майских дождей казались зловещими. Вот несколько моих записей тех дней: Приехали в Красную гору* ученые из Ленинграда измерять радиоактивность, направились в близлежащие деревни и возвратились назад, - испугались, что очень высокая. А рассказывала об этом Лида, наша проявщица, - у неё там сестра живёт. И еще: возле Красной горы есть Крижановские болота, так над ними повисло радиоактивное облако, и тамошние жители уверяют, что оно ночами светится. Вчера Лида звонила сестре опять, - у той трое детей и меньшей девочке один год, - так рассказала ей та, что всем дают таблетки от радиации, а детей от них рвет; еще выдали людям робы, шляпы, постригли наголо и не советуют выходить на улицу, а беременным делают аборты даже и в пять месяцев; кое-кого вывезли оттуда, а оставшимся не рекомендуют есть зелень, ягоды, пить молоко, а коров велят сдавать на мясо. Стараюсь, чтобы и мы не ели щавеля, зеленого лука, молока не пили, но разве убережешься от этой радиации? Зато часто едим салаты из морской капусты, - говорят, что она выводит какие-то нуклиды. Ну что ж, пусть выводит, тем более, что капуста эта дешевая. И снова Лида пробовала позвонить в Красную гору, но не дозвонилась, - сказали, что там нет электричества. Врут, поди. Достала дозиметр на пару дней и совала во все углы и даже в грибы, что собирали осенью, - вроде бы все нормально. А вот в Карачеве, в саду нашего знакомого Володи Рыжковского, у скамеек из гранита, на которых они так любят сидеть, вдруг так запикал, что едва успевали считать. И барьерчик из мраморной крошки, что у автовокзала в Карачеве, на котором обычно все сидят в ожидании автобуса, тоже с тридцатью бэрами. Ну, что ж, раз так любит радиация мрамор, сидеть на барьерчиках больше не будем. И все же напечатали статью Платона о художниках в «Рабочем», но после летучки в газете пришел взвинченный: - Не отметили ее... - блеснул очками, разделся. - У всех какое-то глухое недовольство вызвала. Почему? - Присел на стульчик у порога. – То ли вообще недовольны мной, то ли статья что-то в них задела? - Да плюнь ты… на них, - посоветовала и уехала на работу. Вечером возвращаюсь, а он все еще страдает: - Как ужасно это наше одиночество! Если б не ты, так хоть удавись. - Уходит в ванную, отжимает белье, потом входит на кухню: - Ну что, идти с ними на контакт? - Нет, не ходи, - улыбнулась, что б взбодрить. - Лучше оставайся в своей одинокой башне, - и завариваю ему успокаивающий чай. Но поможет ли? Перестройка... Ничего-то из нее не получится, пока будут живы обкомы и райкомы, пока не будет многопартийности, пока не будет хозрасчета на предприятиях, и крестьяне не станут хозяевами земли. А гласность... В центральных газетах она с каждым днём «гласнее и гласнее», а у нас… А-у, долгожданная! Где ты загулялась? После напечатания статьи о художниках, звонят Платону читатели по несколько раз в день, ведет он с ними длинные беседы и я вижу: нравится это ему! А между тем секретарь по идеологии Обкома партии вызывал к себе зав. отделом


«Рабочего» и беседовал с ним целых полтора часа!.. по поводу публикации Платона. Но последствий пока не было. Собрание художников. Вначале Платон не хотел идти на него, но я посоветовала: - Иди. Потому иди, что отсутствующий всегда виноват. И шло собрание аж шесть часов. Кулешовский, зав. отделом культуры, сказал в выступлении, что статья Качанова пользы никакой не принесла, а только потешила обывателей, а Платон взъерошился: - Так Вы что, против гласности? Пусть она будет где-то там, но не у нас? А резолюцию приняли такую: статья в основном объективная… но художник Бенцель потом говорил Платону, что не ожидал такой резолюции, так как руководством накануне была подготовлена совсем другая, - осуждающая. Лида радуется, когда захожу к ней в проявку, - видит, наверное, в этом поддержку себе, - ведь многие в Комитете похихикивают над ней, что верит в Бога, а она только улыбается им в ответ. А директор радио телецентра намекнул ей как-то, чтобы помолилась за него, если помрет. Может, чувствует свою вину перед ней за то, что развел ее с мужем? А дело было так: когда после смерти матери Лида вступила в секту баптистов, то он чуть ли не каждый день звонил начальнику ее мужа, чтобы тот через него повлиял на жену. И «дозвонился». Муж, наконец, заявил Лиде: «Или Иисус, или я». И она выбрала Христа. Летучка. Вхожу. - Ты обозревающая? – спрашивает Володя Анисимов. - Нет, Володя. Сегодня я – подсудимая. Потому, что знаю: обозревает редактор Ирина Носова и будет мстить за то, что на прошлой летучке разбомбила ее просоветскую передачу. И впрямь, уже говорит. И говорит медленно, зло: - Очень жаль, что все три передачи были одного режиссера. Особенно плох был «Край родной», ведущий - Качанов. Ну... – и картинно вздыхает: - Не знаю, что и сказать... - делает наигранную паузу. - Я же вычеркнула целые абзацы из его сценария, а он оставил их! Да и вообще: он же ничего не понимает в живописи, а берется рассуждать...- Ей поддакивает Ильина, «снабженец» нашего начальства продуктами и винами из обкомовского магазина, в котором работает ее мать, и сейчас сидит она рядом с председателем Комитета Корневым и все что-то нашептывает ему, зло поглядывая на меня, а когда Носова кончает, Валентин Андреевич вдруг итожит: - Да, передача «Край родной» - прокол на нашем телевидении. Ее нельзя было давать в эфир. Ведь Качанов в ней говорил, что памятники надо ставить не героям гражданской войны Щорсам и Чапаевым, а таким, как купец Могилевцев*, который, якобы, до революции для города строил дома и церкви. Никто не перечит. И Корнев сворачивает летучку. Иду на улицу. Чувствую, что никак не смогу справиться с лицом: горит, напряжено, - ну, прямо маска скорби! Хожу взад-вперед возле березок, пытаюсь успокоиться. Присаживаюсь, рассматриваю хлопочущих муравьев на асфальте: как шустро бегают туда-сюда, туда-сюда! А этот-то, этот... какое бревно тяжелое тащит!.. тяжело, поди... Но слышу: зовут просматривать так раздразнивший их «Край родной». Вхожу в аппаратную. Целая комиссия слетелась! И уже прокрутили рулон с передачей до того места, где Платон говорит: «Зачем было взрывать холм на Набережной? Ведь на нем стояла старинная часовня, монастырь, который можно было приспособить под музей». Нашли еще один криминал! И взрываюсь: - Да только за одно это можно было бы отметить передачу, а не ругать! Журналист набрался смелости сказать об этом преступлении, а вы... - уже кричу, обернувшись к Носовой, которая стоит у двери, дымя сигаретой. - Сами-то привыкли болтать в эфире о чёрт-те-чём! - Как это о чёрт-те-чём? - выкатывает глаза. - Вы думаете, что говорите? – и краснеет от возмущения.

Нет, ничего больше не отвечу ей и, повернувшись, выйду. Поднимусь в другую аппаратную, нырну за штору. Не разреветься б! Глубоко, несколько раз вдохну, выдохну. Успокоиться, успокоиться! И все же, когда буду ехать домой, то под сердцем – как раскаленный шар! – будет давить и сдавливать дыхание. Ходил Платон на встречу с поэтом и редактором журнала «Советский Союз» Грибачевым, который всегда был готов кричать «одобрямс» или «осуждамс» «по велению Парии и народа» на тех, на кого науськивал Центральный Комитет. Так вот, на этот раз Грибачев «по велению» направлял местных писателей: если б не было коллективизации, не было б и мощной индустриализации; если б ни Сталин, то не выиграли б войну… Ну, Платон и сорвался: - До каких пор мы будем слушать вашу демагогию! До каких пор будем забывать, что при Сталине реки крови текли, а Вы… Вы прекрасно жили и при Сталине, и при Хрущеве, да и теперь успешно «перестраиваетесь». Поистине, можно позавидовать резервам вашей перестройки! На него зашикали, кто-то крикнул: из зала, мол, надо вывести этого Качанова! «Не нравится - пусть уходит!» - поддержали и другие, но Платон - опять к Грибачеву: - Если у вас осталась совесть, то честнее было бы теперь уйти в отставку. - Но тут на защиту Грибачева бросился ведущий журналист «Рабочего» Сергей Власенков, а Платон: - Ты молчал бы уж лучше! За всю свою журналистскую жизнь ни одного критического материала не написал и всё у тебя было так, как Обком велел! - Да вы тоже кричали ура вместе со всеми! – поднялся Грибачев. - Нет, это вы кричали и процветали, а я в загоне сидел, да и сейчас сижу! - Потому и сидишь, что всегда был врагом нашей Партии! – подхватился и местный поэт Мирошкин. Так что «цепные псы» партии так покусали моего мужа, что он весь вечер никак не мог успокоиться и хорошо, что начался фильм «Процесс». Этот фильм в свое время партийцы не выпускали на экран, и вот только теперь... Слава Богу! Дожили мы до слов с экрана: «Если б не было Сталина, то, может, не было бы и войны». Говорилось в этом фильме и о том, что в свое время из ста тридцати участников семнадцатого съезда партии Сталин расстрелял девяносто шесть человек, а перед войной - восемьдесят процентов командного состава Армии; и о том, что пять миллионов крестьян выслал в Сибирь; что самую квалифицированную интеллигенцию уничтожил, за что жена Бухарина, которого он тоже расстрелял, прямо назвала его преступником. Возвращаюсь с работы, а на лестничной площадке стоит озадаченная уборщица: - Сына Вернидубовых привезли в цинковом гробу. Да, помню его: круглолицый такой, высокий, всё-ё улыбался, здороваясь со мной во дворе. Должен был в мае возвратиться со службы, но вот... Погиб в Афганистане. На войне, о которой, по мнению власти, мы ничего не должны знать. Ну что еще за проклятие на нашу голову! Только в постперестроечное время узнаем: в семьдесят восьмом, в декабре, шестьсот спецназовцев, обученных под Москвой (в Балашихе), штурмовали в Кабуле дворец Амина, который в результате военного переворота полтора года назад пришел в Афганистане к власти. И вначале он устраивал наше правительство, но когда тайно начал заигрывать с Америкой… В день штурма его дворца он, наконец-то, был отравлен нашими спецслужбами (до последней минуты не верил, что Советский Союз его предал), а вскоре наши войска вошли в Афганистан и началась война, которая шла девять лет и два месяца. И за это время в Союз из этой «горной страны» ввезли четырнадцать тысяч цинковых гробов. А сколько раненых?.. Одни историки утверждают: Союз, мол, хотел обезопасить свои южные границы. А другие говорят так: эта война, подготавливаемая нашей партократией еще с пятидесятых годов, была очередной авантюрой, она лишь развязала гражданскую

войну в Афганистане, разрушила её сельское хозяйство, вынужденное перейти на выращивание мака для производства наркотиков, которых хватает и теперь на все страны мира. И кто из них прав? Седьмого ноября на демонстрации, проходя перед трибунами, местные демократы выбросили лозунг: «Меньше слов, больше дела!», так из КГБ* приезжали на студию просматривать видеозапись: не пропустили б этого в эфир! Вот тебе и гласность... Да и в Москве... Женя Сорокин рассказал, - он чаще нас слушает радио «Свобода», - что там разогнали демонстрацию против Сталина и около двадцати человек арестовали. Редактор «Новостей» Жуков вернулся из командировки в район: - Опять падеж скота в колхозе, - сидит за своим широким столом, строча очередную информацию. - Совсем коров кормить нечем. А тут еще праздники начались, вся деревня запьянствовала, так что скот на фермах так от голода ревел, что аж в деревне слышно было. - Вот и сделайте передачу об этом, - советую. - А-а, - машет рукой, - все равно не пропустят. И тут же стал созваниваться с Сельхоз управлением, чтобы прислали специалиста, который в «Новостях» дал бы советы колхозникам: что надо делать, чтобы повысились надои. Целых полтора часа держали моего брата в Обкоме по поводу его письма в ЦК. КПСС о том, что многотиражки не имеют никакой силы, так как подчиняются директорам заводов. «Товарищ» по идеологии был внимателен и все уверял, что они тщательно контролируют газеты. - Вот и вашу проверяем. Комиссию уже назначили. Хорошо, что редактор газеты, в которой работает Виктор, отнесся к этой его «выходке» без особого раздражения, а то могла бы она обернуться для моего братца бумерангом. Центральная пресса обрушила на нас настоящую лавину правды о жертвах большевиков, и похоже это на поминание в церкви, только в церкви поминают иногда, а мы – каждый день. Твержу своим журналистам: ну, давайте, пишите и вы смелее, как ваши коллеги в центральной прессе. Нет. Опять строчат информашки, принятые по телефону, забубённые выступления… Приведет редактор молодежных передач в студию раскормленных комсомольцев из Обкома, вот и болтают те в эфире о чем угодно, только не о правде прошлых лет и не о проблемах теперешних. Сегодня было открытое партсобрание, на котором присутствовал секретарь Обкома по идеологии Погожин. И разъясняла я ему, что при таких отредактированных выступлениях по бумажке режиссура не нужна, ведь для Обкома важно не «как», а «что». Согласно кивал головой, что-то записывал... Ну и что? Ведь ничего не изменится. Предложил Платон Нестикову из «Рабочего» напечатать свою статью о мальчике, который выбросился из окна, но… Учился тот в ПТУ. Мать в те дни уехала проведать отца, который сидит в тюрьме, вот этот пацан и привел к себе в дом ребят и девочек из училища, и веселились они у него всю ночь. На другой день девчонки на перемене стали шептаться о противозачаточных средствах и это услышала преподавательница, стала допытываться, ну и рассказали они ей о той вечеринке, а она… Тут же позвонила в милицию, и блюстители порядка нагрянули к тому пацану... аж шесть человек!.. начали делать обыск, рассматривать простыни. Выбежал тот на кухню, распахнул окно и... Предложил, значит, Платон написать об этом, а Нестиков и не одобрил: нельзя, мол, о таком… Повел его к редактору, а тот - тоже: «Нельзя печатать такое. Это - очернение нашей действительности». Вот такая у нас «гласность» здесь, «на местах».

Спросила Платона: - Ответь мне, пожалуйста: почему ты - хороший журналист и отстранен от журналистики; почему я - хороший режиссер, но, по сути, не занимаюсь режиссурой? Отложил книгу, взглянул, вздохнул: - Значит, голубка, не вписались... - помедлил, отвернулся к окну, - потому что мы… надеюсь!.. выше того уровня, в котором живем, вот этот «уровень» и не прощает нам этого. - И стал вспоминать, как в начале нашей совместной жизни, мечтали: соберем вокруг себя умных и смелых людей, будем спорить, вести дискуссии. - Помнишь, даже одно время и делали это, а потом поняли, что разговоров откровенных не получится, что боятся люди говорить и больше молчат или просто врут, вот и... Слушала, молчала. Наверное, так оно и есть, но ведь от сознания этого не становится легче! И все же Виктора увольняют, а это значит: его письмо в Центральный Комитет «сыграло свою положительную» роль». Поедет, по-видимому, работать в Жирятино, а это - в часе езды от города. Напечатали статью Платона о предприимчивых мужиках из районного города, - хотят те снять в аренду озеро, развести в нем карпов и кормить весь город. И уже дважды собирали сходку горожан, спрашивали: хотят ли этого? Да, хотят. Но местное начальство не разрешает. Приезжали журналисты и с Центрального телевидения, из «Взгляда»*, - появилась теперь такая передача, которую мы ждем каждый раз с нетерпением, потому что она для нас - единственный источник правды. Так вот, журналисты из «Взгляда» тоже собирали сходку горожан в этом городе, опрашивали их, уехали… Но пока ничего не меняется. Дочка ушла встречать Новый год к подруге. А в десять вечера вдруг вырубился наш старенький телевизор, и стало совсем тихо. К двенадцати сели втроем за стол. Пахло елкой, горели свечи, и было как-то удивительно благостно на душе! Редкие минуты в нашем, раздвоённом существовании. Ах, побольше бы таких! Вот только жаль, что телевизор... А, может, потому и благостно, что - без него? * Генеральный секретарь ЦК КПСС в 1985-91, президент СССР в 1990-1991 годах. * 1986 год. *26 апреля 1986 года. * 233 км. от областного центра (Брянска). * Павел Семенович Могилевцев. В 1892–1902 гг. - председатель и член Брянской городской Думы. За благотворительность был награжден золотой медалью, а затем орденом Св. Анны. В 1905 г. по указу Правительствующего Сената от возведен из купцов в потомственные граждане г. Брянска с женой Зинаидой и дочерью Валентиной. * 2 октября 1987 года в эфир впервые вышла телевизионная передача "Взгляд", одна из самых популярных телепрограмм России. * Комитет государственной безопасности CCCP (аббр.: офиц. КГБ СССР; разг. «комитет», «органы», «контора», "чекисты") — центральный союзно-республиканский орган государственного управления Союза Советских Социалистических Республик. ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ Вчера во «Взгляде», ошалев от правды, смотрели интервью с Роем Медведевым*, опубликовавшим на Западе книгу о «кровавом деспоте Сталине»*; интервью с парнем, который старается собрать картотеку жертв сталинизма; клип Гребенщикова «Нам надо вернуть нашу землю». Потрясающий клип. А сегодня у нас - летучка. И обозревающий - редактор Лев Ильич Сомин, с которым

делаю передачи: - Журналистика призвана, - делает паузу и смотрит на Корнева, - возбуждать общественное мнение. - Не возбуждать, - поправляет тот, - а успокаивать. - Ну да, конечно, - иронизирует Сомин. - Поэтому наша печать и лживая такая. Афронов вспыхивает: - Нет, неправда! - Сергей Филипыч, ну как же неправда? - вспыхиваю и я. - Вот вчера, в передаче «До и после полуночи» показывали целую кипу газет и журналов, в которых Адылов, один из руководителей Узбекистана, герой соц. труда, три раза награждённый орденами Ленина, оказался вором и только теперь… Но Афронов - свое!.. Тогда Сомин прерывает его: - Сергей Филипыч, разве вы всегда только правду писали? - Да, только правду, - вроде бы и искренне ответил. - А вы что, врете? - Конечно, вру, - пожал плечами Лев Ильич. Вот такие начальники управляют гласностью у нас, «на местах». Заходил Коля Иванцов. За чаем рассказывал, как несколько лет назад вербовали его в КГБ, а он отказывался; как проголосовал «против» на собрании, которое клеймило писателя Солженицына и как выгнали его потом из-за это из газеты. Похоже, говорил правду. В первом номере журнала «Знамя»* прочитали пьесу Шатрова* «Дальше, дальше, дальше...», в которой берется под сомнение и Октябрьская революция, и все социалистические завоевания. Чудо! Чудо, что дожили до таких дней! Кто-то из героев говорит, что ничего, мол, у нас не изменится, пока там, наверху, будет старый аппарат. И он прав. - Есть интересная тема, - Платон вошел на кухню. – Желдаков напечатал статью в «Рабочем», как на Партизанской поляне обокрали машину его друга-генерала, и обокрали пацаны, их тут же, в лесу поймали. Желдаков делает вывод: надо, мол, этих пацанов работой загрузить, чтоб времени свободного у них не оставалось, вот тогда... А ведь там, в Белых Берегах, когда-то монастырь был, но после революции его разрушили, развезли на щебенку, из которой потом построили дорогу к обкомовским дачам. - Да, тема отличная... - угадываю мысль. - Стоит написать для московского «Журналиста», а то что-то давно не писал туда. И два дня сидел в своей комнате, писал, а сегодня читал нам с дочкой: пацаны растут в поселке обслуги, видят, что за проволокой и высоким забором скрыты озеро, дачи, особняки, а в бронированные ворота въезжают и выезжают черные «Волги», вот и мстят, наконец, этим «волгам». Хвалю, улыбаюсь: - Под своим именем посылать будешь? - И советую: - Лучше - под псевдонимом, а то опять вызовешь «огонь на себя». Но он после прогулки говорит: - Решил поставить свою подпись. Решил, так решил. Проснулась с ощущением света и радости, еще не осознав, что сегодня - Пасха. Потом позвала Платона завтракать, а он: - Ты бы поставила на стол бутылку водки, нарезала ветчины, положила в тарелку солений, кулич испекла, а потом и приглашал б, - шутливо заворчал. Но знаю: почти упрекает, что не умею праздновать. Да, не умею, но все же... Достаю кусок сала, что недавно засолила, нарезаю колбаску, что вчера «дали» на работе, ставлю кекс, что вчера же испекла. Еще вспоминаю: есть недопитое сухое вино! Достаю рюмки.

Приглашаю опять: - Вот тебе и ветчина, и бутылка, и кулич… Удивился... Вошла заспанная Галя, - вчера-то ходила с Олей в церковь слушать, как там поют… а мы слушали запись церковных песнопений с магнитофона, на пианино стояла икона, перед ней горела свеча... - Выпьем за то, - Платон налил вина в рюмки - чтобы истина, красота, добро всегда возрождались. - Воскресали, как воскрес Христос, - уточнила я. И опять взяла магнитофон на работе, хотя на этот раз уж очень дотошно допытывались: зачем нужен… режиссеру? Но дали… всего на неделю, так что вчера ездила к маме и записала целую катушку. Кажется, она устала от своих воспоминаний, и поэтому, если удастся еще раз взять магнитофон, то надо будет составить для нее последние вопросы, а потом… Смогу ли из этих «лоскутков» сшить что-то? Нет, еще не знаю. Но думаю, что в этом поможет мне моя профессия режиссера. А назову «Негасимая лампада», - так хочет мама, - и уже знаю, с чего начну: мама рассказывает об учителе-революционере, который жил у них, и который однажды отрекся от Бога и погасил лампаду, что висела у иконы. В поезде дочитывала «Котлован» Платонова*... И как он мог так писать? Словно докапывался до первозданности каждого слова. И - мрачнейшая картина! Смесь крови, страдания и слепого энтузиазма тридцатых годов, лишенного здравого смысла. Все потом думалось: наверное, борьба за справедливость неизбежно рождает ненависть, и самое яркое подтверждение тому - французские революции и наша, в ноябре 17-го. Ведь в конце этих битв за справедливость - реки крови! Но человека-то делает человеком только любовь! Сегодня на ПТВС делаю запись первомайской демонстрации трудящихся. День - чудо! Я - в любимом костюмчике с белой крепдешиновой кофтой, в новых туфлях. Ходим с операторами по площади, обговариваем возможные варианты, и я чувствую себя молодой, красивой... Вдруг подходит Погожин, секретарь Обкома по идеологии. Когда-то, в молодости, я была даже немного влюблена в него, и был он тогда «растущим комсомольским работником» с тонким, интеллектуальным лицом... и вот сейчас здоровается, поздравляет с праздником, берет под локоть и, как бы, между прочим, говорит: - Я всё смотрю во-он на ту камеру, что стоит на карнизе гостиницы прямо над центральным входом. Не упадет ли на людей? - Ну и что? - шутит оператор Володя Бубенков. - Под ней же только одни гебисты стоят, так что... Все смеются. Улыбается и Погожин. - Не-е, Володя, нельзя, - смягчаю я. - Гэбисты тоже люди, у них даже дети есть. Опять все смеются, а Погожин наклоняется ко мне и тихо так говорит почти серьезно: - Это вы хорошо сказали. А перед началом записи вызывают меня из ПТВС и говорят, что во-от тот-то хочет меня видеть. Подхожу. Молодой гэбэшник начинает объяснять, что б не записала, «если вдруг кто-то выбросит недозволенный лозунг... как в прошлом году». Выслушиваю, киваю. Что ответить? Ведь если и запишу, то обязательно, когда приедут просматривать, вырежут. Перестроились... Конечно, Перестройка изменит что-то в нашей экономике, но не верю, что провозглашенный партией «принцип коллективного руководства предприятием» что-то улучшит в промышленности. И потому не верю, что «коллектив» не способен на риск, только хозяин, только личность может это делать, а, стало быть, идти вперед. Сижу во дворе Комитета среди березок, единственном тихом островке среди строительства нового здания студии и читаю в журнале «Новый мир» Варлама Шаламова*. Рассказ - из Колымских, «Надгробное слово»: «...Все умерли... Умер Носька Рутин. Он работал в паре со мной. Умер экономист Семен Алексеевич Шейнин, напарник мой, добрый человек. Он долго не понимал, что делают с

нами, но в конце понял и стал спокойно ждать смерти... Умер Дерфель, французский коммунист, член Коминтерна. Это был маленький, слабый человек... Побои уже входили тогда в моду, и однажды бригадир его ударил, ударил просто кулаком, для порядка, так сказать, но Дерфель упал и не поднялся...» Нет, не могу - дальше... И чтобы успокоиться, начинаю пристально всматриваться в то, что рядом: а листья-то у березы совсем еще весенние... дожди идут часто... и травка, словно в мае... ласковая... тишина, муравьишки хлопочут рядом. А какой удивительной музыкой шелестят березы!.. Но тут вижу: Мурачев идет ко мне, наш студийный художник! Не-хо-чу!.. Нет, подошел, и, конечно, опять начал о своей очередной голодовке: он так хорошо прочистил желудок, и теперь вот осталось только прочистить мозги. Смотрю на него, слушаю, а у самой: «…умер Семен Алексеевич, добрый человек... Умер Дерфель, француз...» А Мурачев говорит и говорит. Долго, взахлеб! Но я смотрю на его пеструю майку и почти не слышу его потому, что давно поняла: ему нужен только слушатель, а не собеседник, пусть говорит... - А вчера... слышь?.. - замечая мое отсутствие, заглядывает в глаза, - Случилось со мной ЧП: Наташка угостила меня семечками, а я взял и слузгнул парочку... слышь? - расхохотался. - И тут вспомнил: ба-атюшки, что ж я сделал?! Ну, быстро поехал домой, промыл желудок... слышь?.. а в кровь-то уже питание поступило? - трагически выкатывает глаза. - И пришлось начинать голодать с самого начала. Открываю журнал и все же решаюсь его прервать: - Кстати, о голодных. Вот, послушай: «...самое страшное в голодных людях - это их поведение. Все, как у здоровых, и все же это - уже полусумасшедшие. Голодные всегда яростно отстаивают справедливость. Они - вечные спорщики, отчаянные драчуны. Голодные вечно дерутся. Кто покороче, пониже, норовит дать подножку, сбить с ног противника. Кто повыше - навалиться и прижать врага своей тяжестью, а потом царапать, бить, кусать его...» Мурачев стоит, слушает. Потом интересуется, что я читаю. Говорю. Кивает головой, как бы оценивая, а потом снова начинает объяснять: почему голод так полезен для организма. О-о! Такого никогда не показывали по ЦТ: на партконференции обсуждали каждого члена ЦК, прежде чем избрать. Вот так... И еще: теперь не глушат радиостанции из-за рубежа. Замолчали монстры! И это - чудо! Молодец, Михаил Сергеевич! Нет, не приняли статью Платона даже в центральной прессе, сославшись на то, что, мол, случай частный. Да, конечно, «частный». Обкомовские дачи есть только у нас, а не по всему Союзу! Видать, в Москве еще далеко не все издания чувствуют себя свободными. Сегодня у нас заключительное политзанятие и весь год вел их мой непосредственный начальник Афронов. Странный он. Иногда думает, как и мы, но вот сейчас - ниже травы, потому что присутствует представитель Обкома и какой-то философ из пединститута. Все «студенты» говорят, конечно, «в пределах дозволенного», вот только корреспондент с радио Орлов: - Пока будут живы обкомы и райкомы, - машет рукой, словно разрубая слова, - не сдвинется Перестройка с места! Подошла и моя очередь. Тема: «Демократия - неотъемлемое условие Перестройки. Что ей мешает». Начала с Дудинцева*: - «Скандал, гласность - это факел, говорящий всем, что общество не терпит злоупотреблений ни с чьей стороны. Скандал порочит людей, но не общество». Так пишет писатель. - Все слушают внимательно, представители - тоже. И продолжаю: - А вот что говорит ученый-экономист: «Некомпетентность одних руководителей не только порождает некомпетентность других, низших рангом, но и служит им щитом защиты». - Товарищ из Обкома делает всем своим корпусом движение: ну-ну, что еще, мол, скажете? И продолжаю: - Этот закон работал у нас все годы, работает и сейчас, поэтому и отстаем от

Европы по всем показателям на двадцать лет. И виноваты в этом обкомы и райкомы, которые, будучи сами не компетентны в сельском хозяйстве и в промышленности, порождают таких же руководителей и на местах. – У Корнева вытягивается лицо, заёрзал Афронов, бросил на меня любопытный взгляд философ, а я уже «иллюстрирую» свои слова «местной тематикой»: - Обком вмешивается даже в журналистику, в которой, думаю, тоже не весьма компетентен, - недавно позвонили оттуда и сказали Поцелуйкину, что хотели бы просматривать все сюжеты для передачи «День животновода» до выхода ее в эфир... И тут Корнев не выдерживает: - Ну и что в этом такого? А я только руками разведу: вот, мол, видите? Потом выступал философ и, косясь на меня, говорил, что ему было очень интересно на этом занятии, и что, мол, услышал даже кое-что впервые, а представитель Обкома стал опровергать то, что говорила и, глядя прямо в глаза, добавил: - В Обкоме не все такие некомпетентные, как вы думаете... - А почему же тогда у нас ничего нет в магазинах? - съехидничала. На что он ничего не ответил. А ночью... Ночью опять все крутилось в голове: а что если «рецидив прошлого» вспыхнет? Загремим мы с Платоном... И было страшно не столько за себя, сколько за детей. И все же происходит у нас в городе что-то «впервые»! Вот сегодня, к примеру, в честь тысячелетия крещения Руси у Свенского Монастыря* – праздник, правда, проводят его не православные христиане, а баптисты. Ну что ж, тем более любопытно. Вдруг пошел веселый, обильный дождь и по асфальтированным дорожкам потоком ринулась вода. Мы с дочкой семеним под зонтиком, подхватив подолы длинных юбок, а рядом широко вышагивает Платон. Ну, наконец-то и берег реки! В дальнем уголке луга, у самой Десны, мозаика из пестрых зонтов, сценка с плакатом: «Велик Бог. Все им создано, все им стоит». В стороне, возле серых ширм, стайка юношей и девушек в белых, длинных рубахах. - Что это они?.. - спрашиваю у Платона. - Может, ангелов будут изображать? Нет, оказалось, что их будут крестить. Речи, песнопения, чтения стихов… Всё это длинно, скучно, и не затрагивает душу. За спиной у верующих торгует буфет, снуют пацаны, лижут мороженое. Недалеко от нас армяне запалили покрышку, чтобы согреться, и вонь от горящей резины понесло прямо на нас, отчего - да и от мокрой травы, сырой одежды, обуви, тяжелой, грязной воды реки - становится как-то не по себе. Но вот начинает играть духовой оркестрик в маршевом ритме вроде бы и знакомую мелодию, под которую нелепо просятся слова: «Впе-еред, впе-еред, на-арод тру-до- вой…» и «ангелов» ведут на берег, пресвитер спускается в серую, холодную воду и начинает по очереди окунать в нее головы посвящаемых... А они улыбаются! А они не замечают ни дождя, ни холодного ветра. Счастливцы! Я смотрю и завидую им, потому что этот праздник для нас - только спектакль, а для них... И все же! Когда поднялись мы к Свенскому монастырю и с высокого обрыва вдруг развернулась прекрасная панорама задеснянских далей, то затрепетала и моя душа. Прочитала в «Новом мире» мемуары Гнедина, работника посольства двадцатых годов. Пишет, как пытали и допрашивали его на Лубянке, в Лефортово, в Сухаревских тюрьмах. Чудовищно, дико. Еще и вечером, по телевизору - воспоминания академика Дмитрия Лихачева о Соловках в Карелии, где из монастыря большевики устроили концлагерь для политических заключенных с пытками и расстрелами. А ночью: какие-то мафиози заставляют нас уехать; мужик в рваной фуфайке, с ружьем через плечо, протискивается в квартиру, а я смотрю ему в глаза и вдруг понимаю: пришел убивать. И просыпаюсь… Хорошо, что на этот раз не кричала! «Дефицит положительных эмоций», как теперь часто слышим.

Теперь Платон - член СОИ, Совета общественных инициатив Города. Собираются человек сорок в выставочном зале и разговоры ведут об экологии, - о другом не позволяют соглядатаи нашей «руководящей и направляющей», - но под праздник революции семнадцатого года обсуждали: с какими лозунгами идти на демонстрацию? И решили выйти с такими: «За чистый воздух и чистую совесть!», «НЕТ строительству фосфористого завода», «Отстоим здоровье наших детей!». Седьмого было холодно, по тротуару вьюжил снежок, и мы на площадь не пошли, а Платон ходил и рассказывал: - Вначале нас было немного, но по дороге присоединялись люди, - и светился от радости: – Ведь наши лозунги на фоне привычных: выполним!.. перевыполним!.. достойно встретим!.. сразу бросались в глаза, да еще впереди шла девочка с куклой в противогазе, так что смотрели на нас, разинув рты! И к трибунам в колонне было уже человек семьсот, - смеется. - А когда прошли по площади, то подошел какой-то мужик и сказал: «Молодцы! Молодцы, что не побоялись»! Разговоров теперь в городе о колонне «зеленых»! Весь день звонили и к нам, на телевидение, - ждали, что по телевизору покажут, - но гэбисты моему начальству не разрешили. А в коммунистическом «Рабочем» большинство сотрудников осуждают Платона, и секретарь райкома партии Дордиева кому-то бросила: - Надеюсь, вы не запачкались участием в колонне «зеленых»? Вот так... Даже «зеленым» нельзя быть в нашем красном… от крови! соцлагере. Снимаю в Навле* заказной фильм на овощесушильной фабрике. Двор не заасфальтирован, механизация примитивнейшая, в суповом цехе даже днем по полу носятся тараканы, а в столовой, по отопительной трубе и мышь юркала туда-сюда, когда писали синхрон. После съемок директор угощал нас ужином: две бутылки водки, копченый хек, плавленые сырки и пачка печенья. Выпив и разговорившись, осветитель с оператором все нападали на Горбачева: не стало, мол, дисциплины, порядка в стране!.. а я помалкивала - уж очень устала! – но после глотка водки все же ожила: - Ну, о каком порядке вы говорите в нашей стране рабов! Директор бросил на меня удивленный взгляд, а я понеслась дальше: о крепостном праве до революции и еще худшем - сейчас; о том, что в годы социализма было задавлено все живое в людях, и только один страх руководил ими; что надо благодарить Горбачева хотя бы за то, что первым заговорил о раскрепощении... Директор вначале слушал мой монолог молча, вроде бы и без эмоций, потом на лице его вспыхнуло удивление, потом согласно закивал головой, а когда и еще выпили, то начал рассказывать о себе... Слушала его, не перебивала, - видела, что человеку надо просто выговориться, - и только, когда он как-то неожиданно замолчал, сказала то, что висело на языке: - Знаете, Георгий Алексеевич, как я отношусь к таким, как вы? – Он посмотрел на меня с любопытством. - Жаль вас. Всю-то жизнь вы были задавлены обкомами-райкомами- горкомами-инструкторами-указами... а вот в свободном обществе из вас, может быть, получился бы преуспевающий бизнесмен. Поднял он голову, посмотрел мне в глаза и вдруг выдавил: - В общем-то, вы правы. Всю жизнь единственной радостью для меня было: после дня выкручиваний, выверчиваний трахнуть водки и забыться. Еще бы его послушать, но надо ехать, а он: - Вот вы говорили очень умно, правильно, - идет следом по коридору. - Мне и не приходилось еще такого слышать, - спускаемся по лестнице. - Еще бы с вами поговорить, побеседовать, - останавливается, заглядывает в глаза. Но уже сажусь в машину… но уже машу рукой и в последний раз вижу его разгоряченное лицо. А ночью – опять! Долго-долго прокручиваю увиденное, услышанное, и все мелькает, мечется: директор-то, наверное, специально подталкивал к таким разговорам, чтоб потом... А тут еще и Платон добавил утром: - Видел сон плохой о тебе: будто ты - вся в черных пятнах... вроде как в саже. - Это меня перед гэбистами директор вчерашний чернит, - пошутила. - Может, и чернит...

Господи, за что?.. За что в наших душах это липкое, грязное подозрение к каждому, перед кем хоть чуть приоткроешь душу? Неужели так и помрем с этим? Сижу с моим любимым телеоператором Сашей Федоровым в холле и читаю ему отрывок из статьи Нуйкина* в «Новом мире»*: «Пора бы наших «благодетелей» поткать носом, как поганых кошек, в дерьмо: прошло уже семьдесят лет после революции, а они еще элементарно не накормили народ. На полках сейчас в основном полу гнилая картошка да минтай в банках…» - И самое обидное для нас с тобой, - вдруг грустно говорит Сашка, - что мы с тобой все свои способности потратили, чтобы их брехню заворачивать в красивые фантики и выдавать зрителям. Ох, как же он, - до боли! - прав. Обсуждение выставки «Одиннадцати». Наро-оду, как никогда! Выступает Пензеев, скульптор. Неопрятный, лохматый… и говорит о том, что, мол, не надо этих молодых художников хвалить: - Какие они молодые? В таком возрасте уже кончать надо! – хихикает. - Да-а, и впрямь! - вспыхивает Платон. - В таком возрасте Вы и кончили. Знаю, о чем он: только и ляпает Пензеев бюсты Ленина «поточно». И тут же мой неуёмный журналист выходит и говорит, что многие из участников выставки уже настоящие художники и что если бы влились в ряды Союза художников, то значительно обновили б его, а в конце добавляет: - Вот тут художник Меньковский благодарил отдел культуры... А благодарить его не надо, потому что молодые слишком долго пробивали эту выставку, даже пришлось им писать отчаянное письмо в ЦК... Потом еще были выступления, а в конце какой-то дядька попросил вдруг слова и начал: - Вот я сейчас иду сюда, а из двери выходит девочка. Спрашиваю ее: ну как? А она махнула рукой и пошла. Не понравилось ей, значит. Ребенок... душа чистая, ей верить надо. Да и мне не нравится: разве это портреты? И пошел!.. Смотрю на Тамару - директора выставочного зала. Она как-то судорожно листает книгу отзывов: неужели придется заканчивать обсуждение вот таким выступлением? И решаюсь выручить ее. Выхожу, говорю о том, что выставка хороша хотя бы тем, что на ней, вопреки соцреализму, представлены еще и другие стили живописи, что такого еще в Городе не бывало, а потому она - явление в его жизни. Говорю еще и о том, что, плохо, мол, только, что на обсуждении нет «старших братьев-художников»: - Это что, их зловещее предупреждение? – спрашиваю в конце. И тогда поднимается художник Златоградский… красивый, похожий на Христа, и говорит о том, что представленные здесь живописцы, может быть, сейчас во многом и подражают кому-то, но: - Это естественно, это пройдет, - заключает. Ну, что ж, надеюсь: вот так извинился за тех, «маститых» членов Союза, которые побоялись даже прийти на открытие выставки взбунтовавшихся молодых «собратьев по перу». Ездил Платон в пятницу к дому культуры Медведева на учредительное собрание народного фронта. Собралось человек тридцать. Стояли группками у ДК, чего-то ждали... Потом подъехал на такси высокий мужчина, и «трое в штатском» тут же его увели, а к остальным вышла Гончарова, местная писательница, и пригласила вожаков к директору, у которого уже сидели те трое и допрашивали высокого. Как выяснилось, он - член Московского народного фронта и приехал сюда для того, чтобы и здесь создать его. Потом поговорили с ним и СОИвцы. Уже два дня мой муж-борец ходит оживленный, даже радостный - давно таким не видела! - и все повторяет: - Пробуждается народ, пробуждается! В «Литературной газете»*, в статье Золотусского* о Гоголе, прочитала: «Лучшее, что есть в жизни, так это - пир во время чумы. И террор».

И это сказал литературный критик прошлого века Виссарион Белинский, статьями которого мы с братом зачитывались в шестидесятых годах? А в школе нам твердили: боролся за счастье людей, страдал за них! Да нет, критик он был блестящий, но вот оказалось… На очередном собрании СОИ председателем будет Платон, и поэтому ищет зал, где бы собраться. Как-то ходил к директору Дома политпросвещения и тот вначале отнесся к его просьбе даже с энтузиазмом, но сказал, что все же вначале посоветуется с Обкомом. Когда на другой день Платон позвонил ему, то он заговорил совсем другим тоном: да вот надо бы, мол, иметь вам свое постоянное помещение; да вот мы можем только за плату сдавать зал... Тогда Платон позвонил в Обком секретарю по идеологии Погожину, а тот и сказал то же, что директор Дома политпросвещения. И все стало ясно. Захожу в монтажную. Сидят мои подруженьки по работе. - Кузьма Прутков, случайно, не еврей? - спрашивает Роза, имея в виду сатирический журнал Сомина «Клуб Козьмы Пруткова». Объясняю, что, мол, сотворили Козьму Пруткова поэт Алексей Константинович Толстой и братья Жемчужниковы... - Во, - подхватывает Наташа. - Жемчужниковы, наверное, и были евреями. Подключается и Инна. - Ты уж совсем... - на меня. - В «Клубе» у тебя одни жиды, только их морды! - Разве не интересными были материалы? - спрашиваю. – Или плохо сделаны? - Нет. Хорошо. Нам понравилось, - смотрят на меня по-прежнему осуждающе. Опять, - и уже в который раз! - повторяю: я не антисемитка… раз евреи делают интересно и умно, то пусть делают… кроме них никто не хочет вести сатирический журнал. Сидят, слушают. Ответить им вроде бы и нечего, а вот: - Смотри, как бы тебя в КГБ не пригласили, - ехидно бросает Роза. Смеюсь: - Ну, что ж, если вы им поможете... Сегодня СОИвцы собирались в парке им. Толстого*, но к ним подошел милиционер и предупредил, что если они не уйдут, то будет составлен протокол. Мудровский предложил сразу же разойтись, а журналист радио Орлов засопротивлялся, и тогда два милиционера предложили ему пройти в отделение милиции. Вот так закончилось очередное «собрание» Совета общественных инициатив. Воскресенье. В парке Толстого по инициативе СОИ - митинг. Впервые! У нас, в нашем Городе – митинг! Накануне прошел снегопад, а вот теперь чуть подморозило, деревья выбелились инеем, солнышко все это осветило. Чудо! Подхожу. Люди топчутся на утонувших в снегу лавках, тянут головы к сцене, а митинг уже идет и ведёт его кто-то из СОИвцев, микрофон стоит и у сцены для вопросов зрителей. А над головами - плакаты: «Рыбы умирают молча. Мы - не рыбы». «Вся власть Советам». «В Советы – достойных». «Нет строительству АЭС и фосфоритному комплексу». Как раз выступает Платон. Хрипловатым голосом говорит о том, что Десна по загрязнению превышает допустимые нормы в двести пятьдесят раз; город перегружен промышленными предприятиями в три раза, но, тем не менее, вот, мол, с фосфоритного завода пришла колонна для поддержки строительства нового комплекса и предлагает выступить директору. - Никто еще не умер оттого, что работает у нас, - начинает тот. Но его слова тут же накрывает волна свиста, и тогда к микрофону прорывается главный инженер: - Фосфоритная мука очень ядовита и от нее болеют, - почти кричит. И аплодируют... Но когда к микрофону выходит парторг завода, то свист взлетает снова и в какой-то момент даже кажется, что сейчас люди стащат его со сцены, но Платон кричит: - Нельзя провоцировать беспорядки!

И тут же кто-то подсказывает ему, чтобы спросил: есть ли на митинге депутаты Горсовета? Он наклоняется к микрофону, выкрикивает вопрос. Нет, их здесь нет. И снова взлетают возмущенные крики. Потом к микрофону все подходили и подходили люди, говорили уже не только об экологии города, а просто о наболевшем. Выступал и мой брат, предлагал создать отдельный совхоз, который выращивал бы чистые, без минеральных удобрений овощи для детских садов, школ и больниц, а не только для Обкома. Говорил горячо, срывающимся голосом и люди что-то согласно выкрикивали, аплодировали, а потом он, в своих старых вишневых бахилах, которые купил когда-то в уцененном магазине, заковылял к нам, и его пятилетний сынишка Максимка ринулся навстречу, схватил за руку, смешно её затряс. А слева от сцены СОИвцы уже собирали подписи за передачу обкомовской больницы под кардиологический центр и против строительства фосфоритного комплекса. Мы с дочкой и сыном тоже подписались… и почему-то надо было указывать свою специальность, возраст, да и расписываться в двух журналах. Ну да, один останется у СОИвцев, а другой?.. А другой непременно попадет в КГБ, – подумалось, но, мысленно махнув рукой, успокоила себя: ну и хрен с ними! И шел этот митинг аж два часа, - именно на такое время и был разрешен начальством. Удивительно! Корнев разрешил редактору молодежных передач Моховой сделать репортаж с митинга и пригласить в «Эстафету» СОИвца Белашова, а он и рассказал о деятельности этой общественной организации, и когда вышел в холл на «прямой телефон», а в конце «Эстафеты» ему снова дали слово, выпалил: - Вот мне сейчас многие звонили и настаивали, чтобы обкомовскую больницу власти передали городу, так что, - и улыбнулся, - придется вам, товарищи руководители, все же отдать свою больницу людям. Такое время настало. Теперь разговоров в городе!.. А в четверг, на очередном собрании СОИ, все сбрасывались на билеты для тех, кто поедет в Москву на экологический съезд. Всего несколько раз была я на собраниях СОИ, поэтому знала о первых «сопротивленцах-демократах» больше по рассказам мужа. Самым ярким, задиристым был Саша Белашов. Этот симпатичный блондин в своих выпадах против коммунистов нисколько не напрягал своего мягкого голос, и поэтому то, что говорил, звучало как-то особенно весомо. Были еще Мудроский и Шилкин. Сдержанные, какие-то уж очень осторожные и «правильные», - похожие на секретарей комсомольских организаций,- они председательствовали на собраниях, митингах СОИвцев и доверия, симпатиии во мне не вызывали. А спонсировал СОИвцев Петр Леонтьевич Кузнецовский, директор мясокомбината, - давал деньги на издание листовок, плакатов, на проведение собраний и митингов, на поездки в Москву и соседние города. Когда нагрянуло время акционирования, Петр Леоньтьевич взял себе лишь один процент акций своего предприятия, раздав все остальные коллективу… Что б отдать этому коллективу только одну треть, как сделали дальновидные хапуги? Ан, нет, он понадеялся на «родной коллектив», а тот, разогретый вскоре молодыми и наглыми акулами, и «свалил» его на общем собрании. Сочувствовали мы тогда Петру Леоньтьевичу и еще не предполагали, что набирающий силу «ветер перемен» уже начинал выдувать, выдавливать и бескорыстных демократов, вместо которых (как и всегда после переворотов) врывались «практичные и пронырливые проходимцы» (определение мужа-журналиста), которые и начинали растаскивать огромную государственную «коврижку». Тот самый Саша... Еще в «застойные годы» захотел он стать свободным человеком и начал выращивать скот для продажи, но против восстали местные колхозные «феодалы», и пришлось Платону защищать его в газете, но не защитил... И бросил тогда Саша все это дело, потому что не стали принимать его коров на мясокомбинате по велению тех же самых «феодалов». Все эти годы он иногда приезжал к нам, привозя с собой или сала кусок, или цыпленка, но с некоторых пор стали замечать в нем какую-то странность, а потом Платон и

поговаривать начал: не все, мол, с головой у него нормально, - кажется Саше, что следят за ним гэбисты, по пятам ходят, - а как-то зашел к нам и тихо так сказал, что теперь не будет докучать нам целый год. - Уезжаете куда? - спросила я. - Да нет... - странно улыбнулся. - Но сказать не могу. И здесь, в области, его тоже не будет. А недавно снова объявился. Был еще более странен, замкнут и попросил Платона, чтобы тот устроил его в газету. - Ну, как же, Саша? - удивился Платон. - Вы же не знаете этой профессии... не работали никогда. - Да, не знаю, - пытливо посмотрел в глаза. - Но вот если вы меня порекомендуете, то и возьмут. Приходил потом еще раз, еще… Наконец Платон сказал ему, что не может рекомендовать его и пусть ищет себе работу по специальности, слесарем, на что Саша ответил: - Ну, значит и Вы гэбист… как и все. И пропал недели на три. А на днях звонит: хочет попросить у меня совета. И пришел. Сидели с ним на кухне, слушала я его, и было мне не по себе, - все говорил и говорил о том, что уже совсем отравлен его организм, потому что и жена, и мать подсыпают ему в пищу отраву; что сидит он теперь на одной картошке, которую варит сам; что гэбисты следят за ним и днем и ночью; что приходится ему даже ходить спать в стог сена, в поле. И мне было страшно. Страшно и сейчас. «Система, - сказал тогда Саша, - хочет убить меня». А я бы сказала так: «система» в каждом из нас убила все живое и здоровое и как теперь вернуться к истокам, как найти себя в том суррогате, который образовался вместо нас? Сумеем ли? Может, теперь - только дети? Из Новогоднего поздравления нашего друга-писателя Володи Володина: «... В общем-то, хочу повторить то, что и говорил: я победил! Коммунисты покушались на мою душу бессмертную, но, - хрен им в сумку! - ничего у них не вышло. Они могут жрать в три горла, но я, даже хлебая в лагере баланду, был бы свободнее любого из них, а, значит, счастливее! Целые поколения кончали свою жизнь при расцвете и торжестве зла так и не узнав, что оно победимо. А зло победимо уже потому, что в созидании бездарно. Зло может только разрушать, и вот, сожрав, обокрав и высосав всё вокруг себя, оно издыхает. Господи, какая радость, что мне пришлось дожить до агонии, во всяком случае, до ее начала! Благословенно это десятилетие - начало конца! Но теперь - вопрос: что принесет новое?» Ну, что ж, ободряющее Новогоднее поздравление друга! * Рой Александрович Медведев (1925) - советский и российский публицист, писатель- ́ ́ историк, представитель левого крыла в диссидентском движении в СССР. * Иосиф Виссарионович Сталин (Джугашвили) (1878-1953) – политический, военный деятель, Генеральный секретарь ЦК ВКП, глава СССР (1924-1953). *Александр Исаевич Солженицын (1918-2008) - русский писатель, драматург, публицист, поэт, ́ ́ общественный и политический деятель, живший и работавший в СССР, Швейцарии, США и России. * «Знамя» - ежемесячный литературно-художественный и общественно- политический журнал. Издаётся с 1931 года. * Михаил Филиппович Шатров (настоящая фамилия — Маршак), советский и ́ ́ ́ ́ российский драматург и сценарист. * Андрей Платонов - русский советский писатель, драматург, поэт, публицист. * Варлам Тихонович Шаламов - русский прозаик и поэт советского времени. *Владимир Дмитриевич Дудинцев (1918—1998) — русский советский писатель. ́ ́ *Памятник архитектуры (федеральный). Свенский Свято-Успенский монастырь — ́ ́ мужской православный монастырь в селе Супонево Брянского района Брянской области. *Навля - посёлок городского типа, административный центр, расположен на реке Навле, притоке Десны.

*Нуйкин Андрей Александрович — Писатель, журналист, депутат Государственной Думы Федерального Собрания РФ первого созыва (1993 1995)... *«Новый Мир» - один из старейших в России (издается с 1925 года) ежемесячных толстых литературно-художественных журналов. * «Литературная газета» — советское и российское еженедельное литературное и общественно-политическое издание. * Игорь Петрович Золотусский (28 ноября 1930, Москва) — историк литературы, писатель, ́ ́ литературный критик. * Один из старейших парков города Брянска. Носит имя известного русского писателя и драматурга Алексея Константиновича Толстого. ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЫЙ В магазинах подчищают последние «шмотки», - даже носки с полок исчезли, - ввели талоны на сахар и даже на стиральные порошки. А скоро выборы народных депутатов СССР,* - может, «народные» чего-то добьются? - и появились плакаты: «Возродим полновластие советов!» А еще – что-то вроде листовок: «Велихов, Ельцин, Сахаров = Перестройка», «Нищенская зарплата у нас, все остальное - у бюрократов», «Землю тем, кто на ней живет!», «Мы - за полную гласность, за полную свободу!», «Тарасов* - против бюрократов!» Стою, читаю их, а чуть впереди - полный пожилой мужчина. «Этот будет против таких, как Тарасов», - подумалось, а он вдруг оборачивается и говорит: - Вот за кого надо голосовать. Молодец! Поддакивает ему и женщина. Но когда возвращаюсь с работы, то листовок этих уже и нет, - остался только портрет Тарасова с глазами, выжженными сигаретой. Работает у нас в аппаратной Аркадий, еврей. С большой симпатией относится ко мне, часто уезжаем домой вместе и вчера, в троллейбусе, все выговаривался о том, что у нас творится. - Аркадий, - наконец-то спросила, - ну почему же не уедете в Израиль? Ведь разрешили с этого года, и если бы я была еврейкой... А он: - Я слишком сентиментален, - и гру-устно так посмотрел в исхлестанное дождем окно. - Да и прирос к тому, где родился, жил. Все это уже в крови… и навечно. Бедняга! И угораздило ж его родиться в России! Муж приходит и с порога бросает: - Поздравь! Уже не работаю в «Рабочем». - И рассказывает: - Стал на летучке настаивать на публикации своего открытого письма этому прохвосту Илларионову в защиту СОИ, а главный редактор Кузнецов и сказал: «Вот теперь ты и показал свое истинное нутро»! Ну, я и ответил, что не скрывал «нутра», потому что никогда не был рабом... по сравнению с ними, а он и предложил коллегии проголосовать за мое увольнение. И проголосовали. Единогласно. Посоветовала написать в Москву, в «Известия», а он: - Что толку? - Тогда подавай в суд. - А-а, и судьи такие ж, - махнул рукой. Прав, конечно, но надо же как-то… что-то!.. Небольшой выставочный зальчик, и в нем - очередное собрание СОИ. Председательствует Мудровский и говорит о том, как их обращение против строительства нового корпуса фосфоритного завода и атомной станции ходит и ходит по инстанциям; после него врач скорой помощи Шубников рассказывает об экологическом съезде в Москве, - это для его поездки СОИвцы собирали деньги... Так вот, говорит о том, как делегаты в номерах гостиницы не спали ночами и все спорили, спорили; как бурлил съезд, и кто-то предлагал назвать их движение «Партией зеленых». Участвовал он и в составлении обращения съезда, в котором подчеркивалась трагичность экологической

обстановки в стране, звучал призыв сделать это движение альтернативным Партии, но это обращение даже и зачитывать не разрешили, - альтернативы Партии быть не может! Возмущались на съезде и тем, что народный фронт Латвии имеет свою газету, а наш, русский - нет, и президиум съезда советовал подобным движениям «лепиться к местным изданиям». Советовать-то можно, но как прилепишься к нашему коммунистическому «Рабочему? После выступления Шубникова вдруг Саша Белашов предложил: - Тот, кто «за» партию КПСС, после перерыва пусть не заходит в зал. И вошло только треть собравшихся. Тогда Саша пошел дальше: - Давайте прямо сейчас проголосуем, кто за, а кто против КПСС. Но Мудровский, как председатель, вроде бы и не услышал его. Потом вышел парень с какого-то завода: - Предоставило нам телевидение трибуну, а Белашов все испортил, - разгорячился, покраснел! – Зачем выставлял требования о передачи обкомовской больницы городу? Да и вообще был некорректен к Партии! Но Саша спокойненько так, не кипятясь, обратился к нему: - Почему же Вы, когда мы вышли из студии, сказали мне, что я - молодец и даже руку пожали, а сейчас говорите совсем другое? Значит, я имею все основания обвинить Вас в лицемерии. Подхватилась какая-то женщина: - Да, Белашов не сдержан, резок! Так нельзя. Он и против Горбачева высказывался не раз! Вот тут-то встала и я: - Я, режиссер телевидения, была на нашей летучке, где обсуждалось выступление Белашова в «Эстафете». Так вот, наша администрация меньше испугалась его слов насчет больницы, чем те, кто сейчас обвиняют Сашу. Да нет, знала я, что реплика Белашева о передаче Обкомовской больницы городу – смелый поступок, но... Но в тот момент надо было как-то смягчить это, чтоб к нему не привязались. И все зашумели, заспорили, а когда я добавила, что наш председатель, мол, жаловался, что ему на другой день всё звонили и звонили телезрители, не давая работать, - что это, мол, за СОИ такая и когда, где собирается, - то все засмеялись, зааплодировали. Выступал и брат мой, говорил, что наши советские издательства не публикуют книг русских философов. «Схватил аплодисмент». День весенний, теплый! Еще утром не были уверены, что митинг разрешат, но все же поехали, а в парке народу!.. И на всю катушку гремят два усилителя, - транслируют радио «Маяк», как глушитель, а Мудровский, напрягая голос, со сцены кричит собравшимся: - Директор парка пригрозил радисту: если выключит радио, то его уволят. Люди возмущаются, какой-то мужчина - как потом оказалось, доверенное лицо Тарасова - вскакивает на сцену и надрывно кричит: - Местные органы игнорируют народного кандидата Артема Тарасова!* Ему ни отвели не только зала для выступления, но даже микрофона не дают! И предлагает всем пойти к Обкому партии, чтобы заявить протест. И люди поднимаются с лавок!.. но тут радио вдруг замолкает, - выключили всё же! А на сцену уже выходит предприниматель Тарасов, тот самый, плакат которого висел на нашей бане: - Ничего, что нет микрофона. Я не боюсь оставить здесь голос... в прямом смысле. И начинает говорить: да, экономика страны на грани катастрофы; да, народ замордован и заморен; да, медицина удручающая, экология – тоже: - Так что не законы надо писать новые... их у нас аж семнадцать томов!.. а издать один единственный, перед которым все будут равны, в том числе и те, кто руководит страной. - На Тарасове серая курточка, помятые темные брюки, голубая рубашка. Говорит он громко, словно и впрямь не боясь сорвать голос: - У нас три слоя в обществе: верхушка - самый тонкий, уже живущий при коммунизме и которому на всех плевать; средний - бюрократия; и нижний - это все мы. Так вот раньше средний слой чувствовал себя

уверенно и спокойно, а сейчас его стали беспокоить прострелы из нижнего, вплоть до верхнего, поэтому бюрократия консолидируется и переходит в наступление. - Лет тридцать пять ему, уже лысоват, черная прядь волос все вздувается ветром и смотрится как восклицательный знак. - Если не победит демократия во всех сферах, - кричит надрывно, - то от нас все дальше начнут отходить другие страны. - Слушают его, затаив дыхание! - Поэтому необходимо нам всем объединяться и бороться. Аплодируют... А он уже говорит о том, что в Москве депутаты, избранные неформально, собираются по субботам, чтобы вырабатывать свои позиции; о том, что после его выступления во «Взгляде», передаче было запрещено выходить в прямом эфире. После Тарасова местный юрист Малашенко зачитывает письмо в центральные газеты: собрание, количеством в триста семьдесят человек, поддержало кандидатуру Тарасова в народные депутаты Союза. - Может, кто против? - спрашивает. Никого... И в заключении читает письмо к местным властям, чтобы те разрешили собираться СОИвцам в парке два раза в неделю. Но разрешат ли? Сомневаюсь. Завтра в театре - собрание общественности по выдвижению местного журналиста Пырхова кандидатом в депутаты от СОИ. Отпечатала на пишущей машинке аж пятьдесят объявлений, и вечером с сыном разносили по подъездам, опуская в почтовые ящики. А сегодня я, Платон, жена брата Натали подходим к театру, - в шесть здесь будет собрание, а возле него уже - «моя милиция меня бережет», как писал когда-то поэт Маяковский. А у Центрального универмага - СОИвцы с плакатами, приглашающими участвовать в выдвижении местного журналиста Пырхова кандидатом в Верховный Совет. - Почему меняют место собрания? – идет навстречу нам женщина, обращаясь к Наташе. Она-то утром объявила по заводскому радио, что собрание будет в Бежичах (как начальство разрешило), но после обеда из Райисполкома ей позвонил Петринов, и сказал, что собрание, мол, перенесли в драмтеатр… А вот и он идёт в рыжем расстегнутом пальто, глаза бегают и всё пытается выхватить что-то из своей папки, показать тем, стоящим начальственной группой. Подходит и к Наташе, сует ей какой-то листок, а та, не глядя в него, возмущается: - Чего ж это вы? Утром - одно говорите, после обеда – другое? А он, подсовывая листки и нам, тоже возмущается: - Ведь не разрешали мы собрания здесь, не разрешали! – и, не дожидаясь ответа, снова убегает к группе начальников. А уже без десяти шесть, надо заходить. Зал еще полупустой, но ровно в шесть... удивительная точность!.. на сцену поднимается поджарый старичок, начинает что-то говорить. - Подождем еще! – выкрикивают из зала. - Чего ждать? – топчется у стола. Но все же уходит... А минут через пять снова появляется, говорит, что собралось всего около ста пятидесяти человек, а нужно пятьсот, чтобы иметь право выдвигать кандидата, так что собрание неполномочно. - А кто вы такой? - спрашивает его Платон. Тот стреляет глазами: - Я председатель домоуправления. - Ну, тогда не имеете права запрещать, - горячится Платон и предлагает ему уйти со сцены. Но тот не уходит, кричит: - Я по поручению! Я из Горисполкома! И начинается перепалка между залом и этим старичком, а Платон предлагает избрать председательствующего и секретаря. Зал одобрительно шумит. А на сцене уже и юрист- соивец Малашенко, вот его-то с Платоном и избирают. Ну и пошло!.. Выскочил из-за кулис директор театра: - Кто за аренду зала платить будет? Люди загудели. - А вы дотацию от государства получаете? - спрашивает его Платон.

- Пятнадцать тысяч... - Деньги-то эти народные! Вот и пожертвуйте из них на собрание общественности. А люди уже идут к сцене, требуют слова. Платон вызывает секретаря Горкома Сергееву, просит ее объяснить: почему поменяли место собрания? Та что-то пытается ответить, но ее слова невнятны, путаны, шум нарастает и с трибуны уже выступает какой-то мужчина в очках, возмущается, что весь день пытался узнать о месте собрания в Обкоме, но ему отвечали, что собрания вообще не будет. Его сменяет женщина и сразу начинает жаловаться, что жить в триста одиннадцатом квартале очень трудно, вода и воздух отравлены заводом, поэтому они не доверяют космонавту Николаеву, а хотят избрать местного кандидата Пырхова. За ней на сцену хромает старик в калошах: - Нет демократии! - возмущается. – Предложенные Обкомом депутаты продажные и не будут думать о народе! И говорит долго, как и все старики. - Конкретнее, дед, по делу! - уже кричат из зала. Он же из-за выкриков сбивается, обижается и уходит, но ему все же вослед аплодируют. Теперь говорит парень о СОИ, о том, что их, мол, оклеветали в газете, а на самом деле они… он видит это!.. интеллигентные, бескорыстные люди. После него выходит экономист с автозавода, как он себя представил, кричит: - Надо составить обращение и собрать подписи всех присутствующих для того, чтобы потом еще раз.... - Вот и пишите, и собирайте, - бросает ему Платон. А на трибуне уже преподаватель института возмущается демократами, СОИвцами, но зал освистывает его. Снова поднимается тот экономист и пытается что-то предложить. - Ну садитесь, садитесь… Пишите, - Платон опять. И тот усаживается, наконец, прямо на сцене и начинает что-то писать. А зал шумит, электризуется, уже встают, говорят и с мест, лезут на сцену подписываться под тем обращением, что пишет экономист и возле него уже - очередь. Но тут снова выходит старикан поджарый, что пытался закрыть собрание, хочет что-то сказать, но его уже никто не слушает, и он только зло и беспомощно стреляет глазами, а к Платону опять липнет директор театра: - Люди работали, прибирали... Чем я теперь платить им буду? А люди - и в зале, и на сцене, и перед ней - спорят, кричат и никто не хочет уходить. И все же не удалось сегодня СОИвцам выдвинуть в кандидаты Верховного Совета своего человека, - начальство разделило, запутало людей, - но это собрание стало громкой рекламой для них. В очередной четверг в выставочный зал, где собрался СОИ, пожаловали два милиционера с представителем Горсовета и заявили, что собрание проводится незаконно и составили протокол, а директора выставочного зала Тамару Динарскую вызовут на административную комиссию Горсовета. Да пишут, пишут СОИвцы в центральные газеты, - жалуются, что их преследуют, - звонят в Москву, но пока все напрасно. А Илларионов снова опубликовал бичующую статью в «Рабочем», и в ней Качанов и Орлов, журналист с нашего радио, - «рьяные зачинщики, рвущиеся к власти». Хотят СОИвцы выдвинуть и Мудровского народным кандидатом, на заводе уже три цеха поддержали его кандидатуру, но избирательная комиссия регистрировать не хочет. А Пырхов, как собкор «Советской России», уже дал интервью по центральному радио: «Местные партийные органы сопротивляются выдвижению кандидатов снизу». Да, сопротивляются. Вот и Сомин ездил в Обком добиваться прямого эфира для Тарасова, кандидата от предпринимателей. Нет, не разрешили: только вместе с космонавтом Николаевым, которого выдвинули сами. И почему «только вместе»? Но пришлось подчиниться. И в эфире Лев Ильич задал Николаеву несколько дежурных вопросов, а все остальное время беседовал с Тарасовым. Молодец!

Была на базаре, купила у еврея… Кстати, теперь часто вижу их там, - распродают всё, что не увезут в Израиль*: одежду, картины, вазочки, украшения, посуду. Так вот, купила у мужчины две изящные металлические вазочки, расписанные цветной эмалью. А еще дочкина подруга предложила нам чайный сервис, - соседи-евреи, мол, уезжают, так не возьмете ли? – и мы купили. Видела на базаре и Аркадия, - распродавал свои пластинки. Значит, все же решило и его семейство уехать в Израиль. Митинг на Кургане бессмертия, организованный СОИвцами. И, конечно, выступает Платон: - Вот все укоряют СОИ, что он мало делает. Да, мало, и потому, что нас самих мало, и с нашим мнением власти почти не считаются. Если бы нас было столько, сколько в Житомире… а там сошлось на площади около пятидесяти тысяч, тогда бы и начальство подумало. Выступал и Орлов: - Мало того, что против нас было массированное выступление Илларионова в «Рабочем», но еще уволили из газеты Качанова, который попытался выступить в нашу защиту. После митинга Платон написал все же письмо в «Известия» с просьбой защитить СОИ и приложил к этому письму рукопись своей статьи. А еще, для коммунистического «Рабочего», написал открытое письмо-ответ на статью преподавателя Пединститута Илларионова, в которой тот зло и нагло облил грязью СОИвцев, но редактор Кузнецов сказал сразу, что едва ли напечатает. Виктор «бунтует» свой завод - взяли его все же в многотиражку Ирмаша - публикациями в защиту Мудровского, кандидата от СОИвцев, и сегодня, в конце какого-то официального собрания, поднялся и задал вопрос начальству: - Почему препятствуете выдвижению Мудровского? Люди уже направлялись к выходу, но тут остановились, зашумели, кто-то предложил проголосовать здесь же, сейчас. И проголосовали. Единогласно. Вот так… Лишь бы не за тех, кого предлагает «руководящая и направляющая». В прошлый четверг СОИвцы собирались уже не в выставочном зале, а возле него, но к ним вышел художник Златоградский - парторг музея, и сказал, что и здесь собираться запрещают. Пошли они в парк Толстого. Стояли, говорили, а возле них все кружили два милицейских чина. Наконец, Платон подошел к ним и говорит: - Ну, как вам не стыдно! В городе преступность растет, а вы за нами гоняетесь. Года через два стыдно вам будет из-за этого. Так подполковник милицейский аж покраснел: - Может и будет... Но служба есть служба. - Ты знаешь, - Платон встречает меня у порога, - опять обратился я к Бронову, чтобы взял в свою многотиражку, а ему в отделе кадров сказали: Качанова брать не надо. Так что даже в многотиражку, на полставки и то путь закрыт моему мужу-воителю. И снова митинг СОИ в парке. Еще до начала Платон пошел в радиорубку и попросил, чтобы установили микрофоны. Вроде бы и начали, но потом... - Почему бросили? - кинулся к директору парка. - У нас ремонт в радиорубке. Платон стал возмущаться, а он: - Идите к секретарю райкома Федоровскому, разрешит, так и мы подключим. А тот где-то здесь, в парке. Нашел его Платон, сказал, но тот стал крутить, вертеть и микрофоны так и не подключили. Тогда Платон вышел на сцену и рассказал все собравшимся. Ну, народ и зашумел: ответьте, мол, людям! Платон опять - к Федоровскому, а он: - У меня нет полномочий, - выкрикнул из-под дерева. - А полномочия совести у вас есть? – прокричал ему кто-то.

Ну, после этих слов тот и появился на сцене, начал что-то объяснять, но люди зашумели еще громче. Тогда он бросил в сторону: - Включите микрофоны. И включили! И снова СОИвцы агитировали за Пырхова, за Мудровского, Тарасова, после чего все и проголосовали за них, а потом начали выдвигать представителей на окружное собрание в Смоленск и аж восемнадцать человек выбрали! В том числе и Платона. Собрала ему сегодня «узелочек», чтоб там не тратиться, и уехал. А сегодня по «Маяку» слышу: собрание в Смоленске шло одиннадцать часов, и люди выдвинули в Верховный Совет аж тридцать две кандидатуры! Жаль только, что от нашей области прошел все же космонавт Николаев, а не Пырхов. Вернулся Платон из Смоленска унылый и вот сейчас сидит на кухне и рассказывает: - Пырхов выступил со своей предвыборной платформой не очень-то удачно, поэтому еще с половины речи зал начал шуметь. - Чтобы как-то взбодрить его упавший дух, ставлю перед ним любимую чашку с крепким чаем и кубышку с мёдом. - А его доверенным лицам и вообще слова не дали, – смотрит на плачущие мокрым снегом окна. - Но я все ж прорвался на трибуну, выкрикнул: «Вот когда вас прижмут к стене, тогда и вспомните, как другим не давали говорить! Это ваше собрание - похороны демократии»! Встретились они в Смоленске еще и с журналистом Политковским из «Взгляда», пообещал тот, что приедет в наш город делать материал о СОИ. Как-то звонит Платону незнакомый человек и предлагает приехать к нему: он, де, сообщит какие-то ценные сведения. И рассказал: в Москве состоялась демонстрация в поддержку избрания народным кандидатом Бориса Ельцина*. Вначале разрешили проведение только митинга в каком-то парке, но администрация вдруг ввела за вход платные билеты, да по целому рублю! Но люди все равно собрались, пошли по улице Горького и по дороге образовалась огромная колонна. Ура! Шестерых СОИвцев пригласили в Горисполком! Со стороны Обкома было столько же, и настаивали они, чтобы СОИ занимался только экологией. - Нет, надо пробуждать политическую активность людей, - сопротивлялся Платон, - гражданскую совесть... Нет, не понравилось это представителям власти, тогда Саша Белашов восстал: - Вы что, газет не читаете? Ведь Горбачев тоже призывает к политизации масс. Так что «продуктивного» диалога не получилось, но все же признают, признают понемногу СОИ как альтернативную общественную силу! Прихожу с работы вымотанная!.. Платон сидит, смотрит «Время». - Сейчас расскажу что-то, - бросает, и чуть позже рассказывает: - Сегодня встречаю редактора нашего Литобъединения Якушенкова, а он и говорит: получили, мол, письмо из «Рабочего» с твоей характеристикой, подписанное самим Кузнецовым, редактором газеты. Хочешь почитать? И читаю: «Ответственному секретарю отделения Союза писателей СССР тов. Якушкину А. К. и главному редактору отделения Приокского книжного издательства тов. Поскову Н.И. Сообщаем вам, что литератор Качанов П. Б. два года работал в редакции областной газеты «Рабочий» в качестве общественного корреспондента. Периодически выполнял поручения редакции, готовил к печати материалы на разные темы. При этом, не всегда выполняя свои обязанности честно и добросовестно, порой допускал заведомые ошибки. Часто в этих статьях допускалась односторонность в анализе фактов, а также явная тенденциозность. Присутствуя на редакционных летучках, тов. Качанов часто вел себя неподобающим образом, допускал выпады против сотрудников газеты и демагогические высказывания. 17 февраля этого года он грубо оскорбил коллектив редакции, бросив ей в лицо: «Вы не коммунисты, а партбилетчики» и тому подобные выражения. За такое бестактное, грубое поведение, а также за многочисленные ошибки и искажения в его статьях, редколлегия единогласно исключила тов. Каченовского из числа своих общественных корреспондентов.

И.О. общественного секретаря газеты «Рабочий» Мельник В.С.» Да-а, хорошо же редакция закрепила свою победу над журналистом Качановым! А в Москве уже заседает первый Съезд народных депутатов СССР*, и среди них – Борис Ельцин, - всё же избрали его! А мы о нём знаем, что он критикует решения Партии. Конечно, говорят на съезде и правду, но все же ощущение, что съехались «еще те», - захлопывают демократов, захлопывают и самого яркого из них академика Андрея Сахарова, а в конце ему вообще не хотели давать слова, но Горбачев настоял. Вышел тот и стал зачитывать свою резолюцию, но проговорил отведенные по регламенту пять минут и «те» начали хлопать снова, а Горбачев все звонил и звонил в колокольчик. Первое мая. «День международной солидарности трудящихся». Вырядились мы с Платоном во «фраки» и пошли через Чермет к «полтиннику» - так у нас прозвали кинотеатр «5О лет комсомола» - вроде бы там должны собраться СОИвцы, чтобы «зеленой» колонной снова пройти перед трибунами. Но у «полтинника» их не оказалось, только мимо промелькнул Саша Белышов в машине с мегафоном, что-то выкрикивая. Ну и ну! Демократ, с мегафоном, свободно, - по улицам?! Такое у нас впервые. Подходим к милиционеру: - Где здесь формируется колонна «зеленых»? - А их нет, - отвечает мужчина, стоящий рядом. - Они сами отказались идти. - Сами?.. - спрашиваю удивленно. Он стреляет в меня глазами, но ничего не отвечает. Идем дальше. Возле остановки видим все же одного СОИвца: стоит с плакатом, в котором объясняется, почему обкомовская больница должна быть передана народу, а рядом с ним прямо на травке лежит развернутая тетрадь, в которой желающие оставляют свои подписи «за». День прекрасный! Почти жарко, деревья в пестрой зелени, трава густая, яркая, - хоть коси! - и среди нее желтые поляны одуванчиков. Удивительно ранняя весна. И людей как- то удивительно много на улицах: стоят у обочин, приветствуя колонны, идут рядом с ними, но возле Площади партизан их останавливают, - дальше только в колоннах! - и поэтому мы, обходя площадь Ленина, где «демонстрируют» перед трибунами, пробираемся теперь оврагами, через Судок, через сквер Маркса, возле ТЮЗа и выходим, наконец, к Банку, где снова «сливаемся с колоннами», но уже «отработавшими». Люди не спеша бредут по дамбе, несут на плечах свернутые знамена, транспаранты. - Не люблю я эти демонстрации, - слышу вдруг позади негромкий мужской голос. - Идешь, как арестованный... через строй милиционеров и гэбэшников. Оглядываюсь: сзади – двое мужчин со свернутыми плакатами подмышкой. - Чего ж тогда ходили, - улыбаюсь, - если не любите? Один осторожно усмехается: - Надо ж было отдать долг государству. - А вы ему ничего не должны, - бросаю. - Это оно вам должно, - добавляет Платон. Ничего не отвечают, но чуть позже обгоняют нас, оборачиваются, рассматривают. Звонили Виктору из Обкома партии и расспрашивали: чем он недоволен, что все пишет и пишет в центральные газеты? Ну, он и высказал все: почему СОИвцев выгнали на улицу?.. почему и там преследуют?.. почему, заклеймив, не дают возможности защититься в прессе?.. почему единственного журналиста, который выступил в их защиту, тут же уволили из газеты, да еще не дают нигде работать, поливают грязью и направили даже в писательскую организацию грязную характеристику на него? Обещали разобраться, позвонить еще раз. - Разберитесь, - пригрозил им братец, - иначе буду писать и самому Горбачеву. Мой сон. Совсем пустынный пляж, и только - мы с сыном загораем. Хорошо!.. Но вдруг вижу: бегут какие-то ребятишки… их много, и вот уже они возле Глеба… и окружают его, толкают,

виснут на нем. Что делать? И начинаю кричать: - По-мо-ги-те! А сегодня - опять: что снилось?.. не помню, но кричалось трудно, надрывно. «Синдром страха» - говорят психиатры. Да как же ему и не быть-то, если каждый раз в магазине удивляешься: смотрите-ка, еще макароны есть!.. ой, и копченую ставриду выбросили!.. да и яички можно достать, если хорошенько побегать. А из головы не уходит: а вдруг и эта тонкая ниточка оборвется? Ходил вчера Платон к тому ответственному секретарю, который подписал его характеристику, - «чтобы посмотреть ему в глаза», - и тот сказал: составлял, мол, ее Атаманов, член Союза писателей, а ему велел только подписаться. - И вы подписали? - возмутился Платон. - Но это же подлость! - Но когда вы писали свои критические статьи, ведь из-за них тоже кого-то увольняли! – нашёлся тот что ответить. Встретил Платон и Нестева в коридоре, который тоже проголосовал за его увольнение, - а ведь когда-то почти друзьями были! - так он пригласил его к себе в кабинет и говорит: - Хочу тебе помочь. Звонил мне редактор многотиражки, ищет сотрудника... - Во-первых, - прервал его Платон, - давайте будем на Вы. А во-вторых… Нет, не нужна мне ваша помощь, не хочу быть обязанным… Вам. - Да я и сейчас проголосовал бы за снятие тебя с работы, - разозлился тогда Нестев и поправился: - вернее… Вас, и с характеристикой тоже согласен. - А не считаете ли Вы, что поступаете, как те, что в тридцать седьмом подписывались под доносами, после которых расстреливали невинных? Нет, он так не считает. Вот так и поговорили вчера… почти друзья когда-то. А сегодня Платон сам звонил редактору многотиражки Ирмаша, - там есть место в газете, - и вначале тот вроде бы согласился взять Платона, а потом отказал. Ходил он и в Обком к Артюхову, зав. сектором печати, а тот и начал: - Ты же оскорбил всех в «Рабочем»… Да и мест сейчас нет даже в многотиражках, вот только если в Злынку... Но со Злынкой мы подождем. И все же подал Платон иск – впервые журналист судится с газетой! - на «Рабочий» за свое увольнение, и сегодня вызывали его к судье, а пришедшие от газеты Нестиков и Атаманенков, сказали, что он их всех оскорбил. - Когда я вас оскорбил: до голосования об увольнении или после? - спросил Платон. Признались, что - после. Тогда судья сказала, что оскорбление вообще не может быть причиной для увольнения. Предварительно назначили суд на пятницу. Встречался Платон в Обкоме с секретарем по идеологии Погожиным и еще кем-то. Вначале говорил им о СОИ, о том, что ее зажимают, не дают помещения для проведения собраний, а потом стал даже и выговаривать, что не идут на диалог с ними, не отдают людям свою больницу и приводил в пример Астраханский Обком, который уже отдал. Потом и о себе рассказал, об увольнении, о характеристике «Рабочего», о том, что никуда не берут на работу, даже в многотиражку, а Погожин опять: - Но вы же оскорбили журналистов, назвав их рабами. Вот иногда и думается: нет, никогда не победить нам этих паразитов, что сидят на нашей шее и пьют кровь! Вот когда высосут всю, только потом… От всего этого особенно страшно бывает ночами, - всё усложняется, гнетёт, давит. Поэтому днем пытаюсь заниматься самогипнозом... как сейчас: вот сижу за столом, смотрю в окно: какой солнечный, радостный день сегодня! А предо мной – чашка с крепким чаем, мед, звучит тихая мелодия на флейте. Ощути все это, вбери в себя! Ну, еще раз, еще! И получается. Живительный ток бежит, наполняет, шумит где-то в темени, бьется в висках, но… Надолго ли? Летучка. Все эти дни обдумывала: как бы разбить Носову спокойно, аргументировано? Как не поддаться эмоциям? И, казалось, что они уже улеглись, но... как только заговорила:

- Мне пришлось быть участницей события, которое освещала Носова, так вот... - и меня понесло: - В ее репортаже было много лжи. - Вижу, как перекошенной маской ляпает передо мной ее лицо: - Это что еще за обвинение? - Носова, дайте мне говорить, - перебиваю ее. - Побудьте хотя бы пять минут в положении СОИвцев, которых вы оклеветали. - Она выкатывает глаза, ехидно смеется, и тогда совсем срываюсь: - Вы воспользовались тем, что трибуна у вас, а не у них! Вы оболгали бескорыстных и честных людей, обозвав их черносотенцами. - Она вскакивает, выбегает из зала. Говорить без нее?.. И продолжаю: - Носова считает себя честным журналистом и честным коммунистом, но если бы и впрямь была таковой, то пригласила бы СОИвцев в студию и в открытой полемике доказала свою правоту. - У Корнева выкатываются глаза, он пытается прервать меня, а я почти кричу: - И как она могла так кощунствовать, сказав, что академик Сахаров поддержал бы ее! Она же воспользовалась его добрым именем, оклеветав порядочных людей, которые сбрасываются по копейке, чтобы издать вот этот «Вестник правды»! – и поднимаю его высоко над головой. Что-то говорит мне Корнев, машет рукой Афронов, шумит летучка... и возвращается в зал Носова с какими-то листками… текстом своей передачи?.. трясет ими над головой, орет, но Корнев уже подводит итог: - Да, Носова отличный журналист, она корректно говорила о СОИ, – и почему-то усмехается: - Но почему Галина Семеновна все так горячо восприняла? И предлагает отметить ее передачу. Афронов согласно кивает головой, бросает быстро в зал: - Кто против, кто воздержался? Никого? Вот и хорошо. И все поднимаются. И состоялся суд. От «Рабочего» пришли Атаманенков и мой однофамилец Сафонов. Еще раз постарались облить Платона грязью: он, де, со всех работ увольнялся со скандалами! Тогда Платон отдал судье свою статью о СОИ, из-за которой его уволили, а она прочитала и говорит: - Не вижу в ней ничего такого, из-за чего надо увольнять журналиста. Тем более, что в «Рабочий» поступило уже более сорока писем, в которых люди возмущаются статьей Илларионова против СОИ. Удивительная женщина эта судья!.. И решение суда пока отложили, - дело неординарное, впервые журналист судится с газетой и поэтому надо проконсультироваться в Москве. Веду «Эстафету» Сомина: он берет интервью у Илларионова, того самого, который разгромил СОИ в «Рабочем», да и сейчас обвиняет их в политизации требований, в том, что агитируют в автобусах, пишут листовки, пытаются создать альтернативную партию. - А что, разве это запрещено конституцией? - так это запросто прерывает его Лев Ильич. Илларионов вначале пытается как-то выкрутиться, но тут же снова нападет: - Их программа (держит ее в руке) и деятельность создают трамплин для чьей-то политической карьеры! Сомин опять перебивает: - Но их программу никто не читал, поэтому ее вначале надо бы обнародовать, обсудить всенародно. - Да, Илларионов вроде бы соглашается. - Но у СОИ нет своей трибуны, - уточняет. И предлагает, - опять же в духе закона! - дать СОИвцам возможность выступить в открытой дискуссии на телевидении. Ах, какой же Лев Ильич молодец! Так здорово прижал Илларионова к борту, что тот снова вынужден согласиться. И в понедельник на летучке говорю о том, что Сомин отлично провел интервью, что его позиция была явно перестроечной, а вот Илларионова - чисто партийной: зажать рот, «не пущать!», разогнать. И после меня выступающих не было, вот только Корнев ввернул: - Плохо, что Сомин не предупредил Илларионова, какие вопросы будет ему задавать. - А почему он должен предупреждать? - вскинулась я. - Да, почему? - встрепенулся и Лев Ильич. И «Эстафету» все же отметили.

Ну что ж, для нашего руководства это - шаг вперед. Ходил Платон на встречу СОИвцев с «Рабочим». И шла она целых пять часов! Но вначале пришло начальство во главе с первым секретарем Обкома Анатолием Построченковым и сразу с е л о в президиум, а Платон предложил кого-то из СОИвцев. Но Кузнецов, редактор газеты, оборвал его и тогда Саша Белашов поднялся и сел за стол президиума. Выступал, конечно, и Платон, говорил о том, что уволили его за то, что защищал СОИ; что было уже два суда, которые он выиграл, а «Рабочий» даже не извинился перед ним. На эти его слова обкомовцы никак не отреагировали, а когда кто-то из СОИвцев предложил Построченкову уйти в отставку, то Платон опять: - Может, вы все же отдадите обкомовскую больницу городу, чтобы лечиться вместе с народом, о котором, как говорите, так много заботитесь? Так Построченков на это промямлил: он лично, де, болеет редко, да и не было еще указания сверху об отмене этих больниц, вот когда поступит... Так что «диалог состоялся», как сейчас принято говорить в прессе и это значит, что признают партийцы понемногу СОИвцев как альтернативную силу, признают! Значит, не только в Германии рухнула стена, столько лет разделяющая страну надвое (в ночь с девятого на десятое ноября), но и стены, разрывающие всех нас, тоже дают трещины. Состоялось и третье заседание суда по иску журналиста Качанова к газете «Рабочий». Присудили: восстановить уволенного на работе, но без компенсации, потому что журналист в это время подрабатывал... Ага, вот если б сидел и помирал с голоду, то... Странный закон! Прямо из зала суда Платон пошел в «Рабочий» и подал заявление об увольнении «по собственному желанию». Ходил и к судье, а та сказала... по секрету, что на прокуратуру было сильное давление Обкома. Консервировала двух цыплят... про запас, которых нам к Новому году «дали» на работе, и чувствовала себя почти счастливой. Потом села у телевизора посмотреть «Голландский дневник» Молчанова, а там, в Голландии… Прилавки ломятся от всякой всячины, города - что парки! Господи, за что? За что же мы такие убогие и униженные!? А в конце показывали праздник цветов, но я уже ничего не видела. От слез. Снег растаял, потом подморозило, и по тротуарам завьюжила пыль. А ведь Новый год! Снежку бы с лёгким морозцем, но… На книжный шкаф дети подвесили еловую ветку с несколькими шарами, притрусили конфетти… Скромненько, но красиво получилось! Скоро будем пить сухое вино, провожая Старый, потом - шампанское, встречая Новый. Вот ведь как получается: магазины пусты, а на столе!.. Но буквально о каждом провианте можно рассказ писать, как он попал к нам. Ну, к примеру, свиной рулет - из деревни, и привез нам его Лёша, наш деревенский знакомый, который заходит, чтобы просто отвести душу, - Платон писал о нём, как и о Саше, защищая от произвола парт аппаратчиков их попытки фермерствовать. Теперь - о сухой колбаске. Её мне на работе дали… В нашем социалистическом обществе как-то укоренилось: в магазинах или дают, или выбросили, а вот в спец. распределителях выдают. Но отвлеклась я… Так вот, сухую колбаску корреспондент Редькина где-то выбила (тоже термин «зрелого социализма») для Комитета, и потом еще слушок пошел, что погрела, мол, она ручки на этой колбаске, недовешивая всем по пятнадцать грамм. Красную рыбку, - названия её так и не припомнили, ибо не «встречались» - недавно дочке уступила подруга, с Севера той прислали, и сын повесил эту рыбину на кухне для провяливания, но две недели, что она там болталась, всё ходил и отщипывал, так что к Новому году красная доплыла не вся. Зеленый горошек, что точками рассыпан в салате, приехал когда-то из Москвы, и он - добыча сына… привез его, когда всем классом возили их туда на экскурсию.

В вот с майонезом ровно месяц назад повезло мужу, - шел мимо магазина, а тут - дают!.. так что сейчас можно было бы отметить годовщину того счастливого события. Ну, а что касается десертов... Сгущенное молоко для торта ждало своего часа с того самого дня, когда летом дочка привезла его из Киева… правда, четыре банки дети вылизали тогда же, переругиваясь, кто, мол, больше… но одна все же уцелела, благодаря моей бдительности; за шоколадом дочка «давилась» целый час в их заводском буфете, да еще со скандалами, когда пробежал слушок, что, мол, «не всем хватит»; конфеты «Птичье молоко» дали на работе мне... коробочка в двести грамм, двадцать четыре штуки... - Почему уже двадцать три? Кто одну увел? - Нет, не я... - хитровато улыбнулась дочка. - Глеб, наверное... Ну ладно, промолчу, Новый год все ж на носу! А сухое вино... О, вино, опять же дочка привезла еще осенью, когда ездила в столицу искать себе сапоги к зиме… и аж шесть бутылок, поэтому Платон встречал ее в семь утра. А вот венгерское шампанское... Как-то осенью за дочкой заехали в собственной машине новоявленные парни-кооперативщики, пригласили с подругой в ресторанчик, что на Белобережской, и там-то преподнесли ей это шампанское. Вот такие, совсем не праздничные истории - о нашем праздничном столе… Да! О селедке «под шубой» забыла! Но у нее особой истории нет: как-то, недели две назад эту селедку выбросили в военторговском магазине, а я как раз и проходила мимо; «шубу» для нее «сшила» из бураков и морковки, что продаются в овощном… да нет, морковка как раз была там сморщенная и мелкая, поэтому пришлось сбегать на базар и купить у бабульки… еще подумалось, глядя на неё: «Наверное, отобрала в магазине ту, что получше, и перепродает, старая». Ну, да ладно, иногда и покупаю вот у таких… жалеючи, - руки трясутся, глаза умоляют. А сегодня пошел снег. Тихий, густой, - праздничный и обещающий! * Выборы народных депутатов СССР 1989 — первые частично свободные выборы высшего органа власти в СССР, проведённые в соответствии с Законом СССР, принятым 1 декабря 1988 года. *Артём Михайлович Тарасов (4 июля 1950 год, Москва) — советский и российский ́ предприниматель, народный депутат РСФСР (1990), депутат Государственной думы первого созыва. * Массовая еврейская эмиграция из СССР началась в 1971 году. За 1970-1988 годы примерно 291 тысяча евреев и членов их семей покинули СССР. *Борис Николаевич Ельцин - советский партийный и российский политический и ́ государственный деятель, первый президент Российской Федерации. * Съезд народных депутатов СССР открылся 25 мая и в первый же день избрал Горбачёва Председателем Верховного Совета СССР. ДЕВЯНОСТЫЙ После новогоднего праздника вызывали Платона на коллегию «Рабочего», - хотели, чтоб извинился. - Это вы должны извиниться! - сразу пошел он в наступление. - Извиниться за то, что суд признал вас не правыми, за то, что так долго не печатаете мою кандидатскую платформу. Газета - не ваша собственность, а что засели в ней, так это не значит, что вы - полноправные хозяева. Прав, конечно, но... Когда вчера легла спать, прошептала: Господи, об одном тебя прошу, сделай так, чтобы мужа взяли в газету! Сегодня «тройкой», как в тридцатых, - Корнев, Гергало, Афронов, - просматривали снятую с эфира видеозапись «Эстафеты» Сомина, но пришла и я: и за что будут «расстреливать»? А сюжеты такие: сауну построили для начальства за деньги, предназначенные для ремонта общежития строителей, и в ней - телевизор цветной импортный, холодильник, везде - резьба по дереву, плитка на полу заморская; сюжет с

мясокомбината: сосиски, копчености, окорока, но куда, мол, все это девается, если в магазинах нет?.. идёт в партийные кормушки?.. о даче для обкомовцев на берегу озера - не дача, а замок!.. и рядом - лодочная пристань. А вот - новогодний подарок сдатчикам мяса: японские цветные телевизоры, но в накладных, по которым их уже получили, подписи: зав. Райфо, председатель райисполкома, еще какие-то начальники. После просмотра - общее молчание. Потом Афронов бросает: - Ну... пошли. Понимаю: хотят уйти от меня. Тогда спрашиваю: - А почему вы сняли «Эстафету» с эфира? Все материалы правдивые, интересные, крепко сделаны. Сергей Филипыч набычивается: - И вы считаете, что все это можно давать в эфир? - А почему бы и нет? Краснеет: - Вот и будете говорить об этом на летучке, а не… - Вы, Сергей Филипыч, - прерываю его, - не указывайте мне, где говорить. Всю жизнь говорю не тогда, когда разрешают, а когда считаю нужным! И он ничего не ответит, потому что рядом уже вспыхнет перепалка между Соминым и Корневым: должен Лев Ильич точно доказать, что та копченая колбаса распределяется по начальству. - А если докажу, - усмехается, - то вы и подавно снимите сюжет с эфира. Потом они уйдут в кабинет, перепалка оттуда будет доноситься еще минут двадцать, и я услышу голос Корнева: - Да, конечно, Сомин всегда прав! И уважаемая Галина Семеновна его защищает. А я не прав... выходит? Нет, не зайду к ним, - мне на таком «совете» быть по статусу не положено, - и, сидя в своем кабинете, подумаю: а Пустова то, режиссер Сомина, не защищала своего журналиста!.. А, впрочем, как ей защищать, если отец ее, будучи директором этого самого мясокомбината, тоже распределял колбасу по начальникам и поэтому Нина чуть ли не каждый месяц меняла золотые серьги и дубленки, которые можно было достать только по большому блату или распределению. Платон ездил на заседание избирательной комиссии в Бежицу. А дело в том, что Аристарх Бетов, наш друг и художник предложил институту, где он работает, выдвинуть Платона кандидатом в местные Советы, выборы в которые будут в марте. И собрание выдвинуло, но райкомовцы развернули компанию против и признали собрание недействительным. Тогда в институте снова собрались и проголосовали за Платона. Выдвинули его и в Брянске, так что все раздумывал: где остаться? Ведь в Бежице в соперниках - заместитель начальника треста и ректор института, а здесь - директор школы и рабочий. - Останусь в Бежице, - решил, наконец. - Там соперники сильней, а, значит, интересней борьба будет. Теплый, весенний день с журчащими ручьями, с пахучим ветром, с голубым небом и веселыми, чистыми облаками. Радостно-звеняще в воздухе! И мы - на митинге, на Кургане бессмертия. Народу!.. И председательствуют двое: от неформалов - СОИвец Шилкин, от властей - Сарвиров, секретарь горкома партии. А картина такая: как только говорит Шилкин, - аплодисменты, возгласы одобрения, а когда какой-либо оратор начинает восхвалять Партию и ее «нерушимое единство», взлетает, нарастая, свист. Вот так и потечет митинг, будто хромая на одну ногу. А кульминацией митинга станет выступление первого секретаря Обкома Построченкова, которого будут улюлюкать, и вслед за ним – в полной тишине слушать Платона: - Мой брат работает шахтером, - начнет он. - И когда он узнал, что я выдвинут кандидатом в депутаты местного Совета, то сказал: «Брось ты это дело! Партия довела нас до жизни такой, партия пусть и расхлебывает эту кашу». Но я с ним не согласился, - говорит громко, срывая голос. - Если Партия останется у власти и свернет от этой пропасти, то непременно заведет в другую, поэтому наша задача разрушить ее монополию на власть.

Вспыхнут аплодисменты, возгласы: - Молодец! Давай, работай! И он заговорит о том, что ни «Рабочий», ни радио, ни местное телевидение не публикуют платформы радикальных кандидатов, хотя СОИ к ним не раз уже обращался, и предложит бойкотировать подписку на газету (аплодисменты), призовет голосовать только за беспартийных (снова аплодисменты и одобрительные возгласы). Потом, за обедом… А такое бывает не часто, что б мы вот так, всей семьёй, собрались за столом и говорили, говорили о том, что видели и слышали. И то был праздник! Вечер. Звонит телефон. Платон снимает трубку... потом выглядывает из-за двери: - Ты знаешь, кто звонил? - смеется. - Построченков! И собирается куда-то идти. - Куда ты? - спрашиваю. - Как куда? К нему. На прием. - Так поздно? Но ушел, а через час вернулся. - И что? - вышла навстречу. - Спросил, где бы хотел работать? Ответил, что в «Рабочем», вот и обещал поговорить с Кузнецовым. Завтра у них бюро Обкома, на нем и будут решать мою судьбу. Ну и ну! Были в гостях у Бетовых. За бутылкой водки рассказывали они, как вечерами ходят по подъездам и расклеивают листовки, которые Аристарх отксерокопировал в своем институте: «Черные чернила тем, кто ездит в черных «Волгах!» и «за» кандидатуру Платона. Платон пришел домой возбужденный, радостный: - Столько народу на митинг в Бежице сошлось! – и аж светится! – А перед началом ходил я в Райисполком с требованием, чтобы установили на площади микрофоны и предлагал начальникам, которые выглядывали в окна на собравшихся, выйти на диалог с народом. Обещали, но не вышли. И снова выступал мой муж-воитель с призывами: обвинял власти в нежелании идти на контакт с людьми, требовал отдать обкомовские дачи и больницу городу, раскрепостить прессу, обнародовать данные о преступности и халатности начальства в замалчивании проблем южных облученных районов области. - Схватил аплодисмент! - рассмеялся. Был митинг и в Советском районе, прямо за спиной Ленина. Выступал на нем и Сомин, но вначале сбился: - Минуточку. Вот тут у меня... - и полез в карман, вытащил бумажку, что-то подсмотрел. Потом стал говорить: кому-то, мол, нужны слухи, что к нашему городу стягивают войска для предотвращения беспорядков во время выборов в местные Советы; обвинял секретаря райкома в том, что тот где-то сказал: «Не нужен нам депутат армянин»; сказал и о том, что местное телевидение не пропускает острых материалов. Несколько раз ему аплодировали, а когда не уложился в лимит и его хотели прервать, то люди засвистели, зашумели: - Пусть говорит! Вчера Платону позвонил заместитель первого секретаря Обкома Построченкова и сказал, что возьмут его в «Рабочий», но временно. А сегодня муж рассказывает: - Пошел к редактору, а он: «Завтра, завтра приходи». А почему не сегодня? - смеюсь. «Ну, надо же как-то коллектив подготовить!» Так что я для этого коллектива что-то вроде пугала,- грустно усмехнулся. - Да уж лучше пугалом быть, чем слиться с ними, - попыталась взбодрить. Ничего не ответил. Пропали и макароны, теперь разметают соль. Еду в военторг, - там все же хоть иногда кое что выбрасывают. И точно, - повезло же! -

начинают давать пшено, рис и у прилавка быстро выстраивается очередь. Подхожу, занимаю. - Отпускают только по два килограмма и что-то одно, - оборачивается женщина, стоящая впереди. Елки-палки, а как же взять и то, и другое? - А если мне и пшено, и рис нужны? - спрашиваю у «знающей». Она пожимает плечами, но все же советует: - А вы попросите кого-нибудь, кто ничего не берет, что б взяли, - и смотрит на меня, словно изучая, а потом предлагает: - Давайте я возьму. Сама-то я только соли хочу взять, но ее тоже по килограмму дают. – Я, конечно, соглашаюсь, а она снова взглядывает: - А Вы соль берете? - Нет, я не беру. - Ну, тогда мне возьмите. Вот и хорошо: «договор подписан, соглашение заключено», стоим тихо, мирно, но тут к прилавку протискивается слепая, чтобы взять без очереди. Моя компаньонка начинает ворчать на нее, а та, ничего не отвечая, продолжает протискиваться, и тогда «моя» рявкает: - Куда лезешь? Стоять надо, как все! - Слепая приостанавливается, но не отходит, а «моя» уже упирается рукой в ее плечо, слегка толкает: - Нет, не пройдешь! Только после меня! Говорю в затылок «моей»: слепая, мол, имеет право, инвалид же... но она, кажется, не слышит и уже отдает чеки продавщице, сует все кульки в сумку. А как же мое пшено? Ведь унесет, непременно унесет! И впрямь: женщина уже отходит от прилавка, продолжая наскакивать на слепую, и вот уже - у порога… с моим пшеном. Да ладно, хрен с ним, у такой и брать стыдно. Но всё же догоняю: - Женщина, - и улыбаюсь, как ни в чем не бывало, - а как же моя крупа? Она оглядывается на меня, смотрит секунду-другую с не угасшей инерцией злобы, но все же наклоняется, молча вынимает кулек из сумки, сует мне… я ей - соль. Иду домой и думаю: ах, Боже ты мой, что ж с нами сделали, если за какой-то килограмм пшена люди утрачивают сострадание? Ведь молчала же очередь, молчала, когда отталкивали слепую! Да и я хороша! Взяла же пшено у нее… у обидчицы. Сегодня, в погожий, солнечный мартовский день Платон - журналист-демократ и народный избранник в местные Советы, - в темно-синей тройке ходил на первую сессию Советов. - Ну, и как? – встретила, когда возвратился. – Почувствовал себя победителем? - А-а, - махнул рукой и, сидя у порога на детском стульчике, стал разуваться. – Ничего из этого Совета не получится хорошего. - Что так? – спросила, хотя и предполагала ответ. - А так… Понавыбирал народ наш доблестный почти одних коммунистов. Восемьдесят шесть процентов! Так что нам, демократам, почти невозможно будет пробиться со своими начинаниями и идеями. Да, так оно и сеть. - Жаль, конечно, но чего ж ты хотел? Народ консервативен, осторожен, так что будете понемногу с Соминым… его ведь тоже избрали… - Вот-вот, понемногу, - перебил. Прошел к себе, сел на диван, откинулся на спинку. Пусть посидит, оттает, а ему сейчас – чайку с мёдом, для успокоения. Середина мая, почти жарко, как летом. И зелень бушует!.. А по радио транслируют заседание съезда народных депутатов, - сплошной стон и вопль о помощи! Гибнут реки, леса, моря, зарастают сорняками поля; совхозы и колхозы давят арендаторов, да и колхозники помогают им, - в Сибири одного спалили; растет преступность, сомкнувшись с партийным аппаратом… Нет сил слушать все это! А Горбачев все никак не может отвернуться от социализма и снова выступил с обвинениями против Ельцина: он, де, в своем докладе ни разу не упомянул о достижениях социализма; поставил, де, под сомнения завоевания революции семнадцатого года!

Ну кто объяснит нам, несчастным: где же эти «завоевания», за которые пролили столько крови, если из магазинов расхватали все крупы и даже горох, остались одни макароны. Поднимаюсь на свой пятый и думаю: «Сейчас упаду на диван, отлежусь, а потом уж и поем». Но у порога сын встречает: - Иди в парк. ВЗГЛЯДовцы приехали... И разворачиваюсь, иду. Но в парке ВЗГЛЯДовцев нет, а есть наши СОИвцы. Они, притиснутые к высокому цементному забору стадиона, небольшой группкой собрались на ступеньках буфета и по очереди говорят что-то горстке слушателей, раздавая синие листки. Люди подходят, отходят, некоторые садятся тут же на лавочки, слушают… Слушают прямую трансляцию!.. заседания Верховного Совета: во второй раз избирают председателя и снова внесли в список Ельцина. Сяду и я в тенёк под разлапистой липой и для меня… И эта буйствующая зелень парка, и воздух, пронизанный солнцем, и горстка СОИвцев, раздающих синие листки, и прямая трансляция - всё создаст ощущение почти сбывшейся надежды на то, что наконец-то Россия двинулась к свободе! И снова слушаю прямую трансляцию со съезда народных депутатов России: еще раз выдвинули кандидатуру Ельцина на Председателя. Что будет? И тут вдруг радио вырубается. Никогда такого не было… в чем дело?.. отключили? И только после трех приходит Глеб и с порога кричит: - Ма, Ельцина избрали! Ну, слава Богу! И уже вечером смотрим: сессию ведет он и предлагает всех гостей отсадить на балконы, чтоб не давили на депутатов (молодец!) и временно, на два дня, прервать работу сессии, чтобы обсудить кандидатуру премьера. Ну, как же всё это непривычно: вот так, по радио, слушать, как там, в верхах что-то обсуждают? - Да, конечно, здорово, что избрали Ельцина, - говорю детям. – Только жаль, что он шалый, как все русские, и не знаешь, чего от него дальше ждать? Из письма Володи Володина «...Ты заметил? Главное - вольнее дышать стало, некоторое освежение чувств наблюдается. Но все же подлинного духовного обновления еще нет. Даже в самых смелых откровениях ощущается повторность, топтание на месте. Кажется, в тупик некий уперлись и, как высоко ни вскидывай колени и руками ни махай, все это - бег на месте или шараханье из стороны в сторону перед каким-то непреодолимым барьером. Как не клеймят извращения и искажения, но апеллируют все к тому же Ленину, и никто пока не хочет признать, что само учение его и есть извращение естественного человеческого бытия. Абсурд, подтасовка, элементарное незнание индивидуальной и общественной природы человека кричат с каждой страницы его работ! И этого никто не видит. Даже умнейшие и честнейшие. В первом номере «Дружбы народов»* Лисичкин разделывается с Роговиным, - по сути дела громит ленинский социализм массового контроля и учета: «...Распределение и перераспределение созданных трудящимися благ - это и есть самая благодарная среда для ее, бюрократии, процветания». И тут же ссылается на Ленина: «Ленин предостерегал... Ленин учит нас...» Слишком долгая инерция творения кумира ничего хорошего нам не принесла, и всё это - ни что иное, как продолжение застоя». После обращения народных депутатов России к народу, - «Хранить спокойствие в эти трудные, переходные дни к рынку» - с прилавков исчезли не только сигареты и табак, но и яички - наше спасение, и ходят слухи, что их, мол, в Москву отвозят. А на базаре цены на мясо поползли вверх и теперь я покупаю там тушки нутрий. Мясо-то их вкусное, но Платон привередничает: - Их же для меха выращивают! - Ну и что? – ворчу. – У кроликов тоже мех, а едят же. Нет, он - своё… А мама, между прочим, не нарадуется, когда привожу котлеты из этого «мехового» зверька в Карачев: «Хоть котлеток вволю наемся».

Но, как ни странно, появились печенья, вафли, тортики и теперь приезжие из других областей завидуют: «У-у, живете, как у Христа за пазухой!» Хорошо-то оно хорошо, но вот за бельем - очереди «до смертоубийства», даже носков нет! И в чем мои мужики ходить будут? Пока вечерами ставлю латки из тех, что совсем износились, на те, что еще как-то можно реанимировать. Смотрели вчера «Взгляд». Ведущий сидел вымученный, издерганный, да и оформление в студии было таким: вся мебель перевязана веревками... словно перед переездом; в центре - скульптура, и тоже в бечевках, - наверное, дают понять, что их вот-вот прикроют. Послала телеграмму на ОРТ: «Взгляд» Захарова - жалоба. «Взгляд» Любимова - знак СОС. Ребята, держитесь»! Все темное только и ждет минуты моего ночного пробуждения, чтобы хлынуть в чуть отдохнувший мозг, и нужно большое усилие, чтобы, прижавшись щекой к подушке и мысленно сказав себе: «Все ерунда! Только бы живы и здоровы были мои родные», - уснуть. В эти жаркие июльские дни проходит съезд* «руководящей и направляющей». Как же тошно смотреть на эти «сплочённые ряды» партийцев, на замкнутые, неживые лица! И только Ельцин… Сегодня он заявил, что выходит из её рядов. Браво, Борис Николаевич! Может, и съезд этот – последний? Молодая женщина с ребенком принесла маме талоны: на мясопродукты, сахар, водку, конфеты, сигареты, летние туфли, зимнюю обувь, ночную рубашку и панталоны. - Получите, - протянула их. - Только все равно ничего этого в магазинах нет. - Ну, малыш, - наклонилась я к ее сынишке, - запоминай, как при социализме разносил талоны. Вырастишь большим, - вспоминать будешь. А мать его покачала головой: - Запомнит... если выживем. Прочла у Фейербаха* в «Новом мире»? «…Свобода от голода хотя и является самой низменной, но вместе с тем и самой первой, самой необходимой свободой». Но почему именно об этом так редко говорят наши политики? Почему почти - только о свободе слова и печати? Сегодня Платон снова витийствовал на митинге в Бежице: - Нас, СОИвцев, «Рабочий» обвиняет в том, что мы, мол, рвемся к власти. А мы только стараемся немного потеснить партийцев, чтоб хоть часть какую-то занять в их «парламентах». Рассказывает мне все это сейчас, а я ворчу: - Люди совсем хотят убрать коммунистов отовсюду, а ты только «потеснить». Вон, в Румынии устроили демонстрацию с плакатами: «Народный фронт без коммунистов»! Да и в Чехословакии их даже на работу не берут. Да, согласен со мной, но... Как-никак в Чехословакии и Румынии коммунисты у власти только сорок пять лет держались, а мы под их гнетом – уже семьдесят, поэтому далеко не каждый в России понимает, что есть и другие формы правления, и надо вначале разъяснять народу, надо народ вначале просвещать... Ну, что ж, может, и прав. У обочины нашей центральной трассы соорудили из кирпича и бетона такую «дуру» для злободневных плакатов, - длинную, нелепую и смотрится иногда пустым серым провалом, а это значит: думают партийцы, какой бы клич бросить в народ? А в эти дни на ней - огромные красные буквы призывают: «Главная задача на сегодняшний день - заготовка кормов. Каждый обязан заготовить по 250 кг. сена».

Вечером еду домой и из окна троллейбуса вижу: рядом с «дурой», словно ожившая иллюстрируя – плакат: зачуханный мужичок сметает в копёнку скошенную возле нее траву. Платон пришел с заседания комиссии по культуре и гласности, сел на маленький стульчик у порога: - Сомин выступил с обширнейшим докладом против вашего Корнева. - Ну и… как комиссия к этому отнеслась? - В общем-то, осудили Корнева. Он же так и не дал выступить по телевидению депутату от неформалов, когда того пригласил Сомин. Осудили, но предложили как-то им помириться, а Лев Ильич заявил, что не хочет примирения и, если ему и в дальнейшем не будут разрешать говорить правду, то объявит забастовку. - Знаю его... Если сказал, так и сделает. - Прошла на кухню и уже из нее спросила: - А в какой форме... забастовка-то? Не сказал? - Нет, не сказал. А еще хочет открыть свою газету, но ему не разрешают. Да-а, ситуация у Сомина! И в Комитете оставаться невыносимо, и уйти некуда. Из прессы: по всей стране спорят: как отмечать праздник Октября? И где-то намечают провести альтернативные митинги, где-то «торжествовать», но за счет самой партии КПСС, где-то и вовсе не вспоминать об этом «празднике». А вот демократы предложили отметить как день памяти жертвам эпохи социализма, - в двадцать один сорок пять погасить свет на пятнадцать минут и выставить на окна свечи. На летучке Корнев снова бичевал Льва Ильича: - Сомин в своей «Эстафете» написал вопросы, на которые сам же и отвечал, чтобы еще больше скомпрометировать Партию. Ну, вот такой, к примеру: «Вы - депутат областного Совета, так почему же не видно ваших дел, которые изменили бы что-то в области?» И Сомин отвечает: «Нас, демократов, мало в Совете, в основном народ избрал парт аппаратчиков, которые и не дают нам ничего делать». Смотрю на Льва Ильича: что ответит? Нет, сидит, скрестив на груди руки и смотрит в пол. Ну, что? Снова сказать что-то в его защиту?.. Нет, пожалуй, промолчу на этот раз: иногда во мне высокой волной проносится обида на него, что в свое время хотел подчинить меня, а когда не получилось, предпочел работать с послушной Ниной… вот пусть она его и защищает. А еще… И тут слышу голос Корнева: - А теперь Сомин пусть пишет свои «Эстафеты» для диктора, а сам их не ведет. Неужели так и будет? Каждый день у Платона то встречи с избирателями, то митинги, то выступления, вот и сегодня... Сидим с дочкой у телевизора, а он опять собирается куда то и мы слышим: - Вот какую насыщенную жизнь теперь веду! С утра пишу, а после обеда занимаюсь общественными делами. – Выхожу в коридор, чтобы проводить моего общественного деятеля. - И семья у меня хорошая, - стоит, улыбается. - Плюнь три раза, - советую. Почему плюнуть? А потому, что наш друг-художник Махонин как-то звонит: - По городу слухи ходят, что Качанова арестовали. Да мы с дочкой и впрямь волнуемся, когда его долго нет, поэтому и старается возвращаться домой к программе «Время». Сижу в троллейбусе у окна, дочитываю рассказ и вижу... краем глаза вижу: рядом стоит Сомин. Взглянула. Поздоровался, сел рядом. - Лев Ильич, - улыбнулась, - вчера вашу «Эстафету» вел диктор и Афронов сказал, что вы сами отказались. - Нет, врет он, - не ответил на мою улыбку. - Запретили. И я даже посылал запрос в Обком: почему запрещают? Говорит-то как громко! И сидит гордо... не сидит, а возвышается и женщина, что впереди, оборачивается, с интересом рассматривает его.

Но уже выходим, переходим улицу, и я спрашиваю: - Что, еще не разрешили Вам открыть свою газету? - останавливаюсь, пропуская машину. - Нет. Ждут, когда съезд делегатов примет постановление о печати. Уже подходим к Комитету... - Может, это и лучше... своя-то газета, - открываю дверь проходной. - А что ж, - придерживает ее, - купаться в этом грязном корыте вместе с Корневым? - Думаете, что другие лучше, чище? «Рабочий», «Комсомолец»… Нет, не лучше, не чище, но и в этом он не хочет. - Ну, что ж, - уже идем по двору, - желаю выдолбить своё корыто… просторное, чистое. - И улыбаюсь: - Ни пуха, ни пера. - Спасибо, - бросает, вышагивая к своему корпусу. Два дня шло сражение на сессии Верховного Совета между теми, кто «за» передачу земли крестьянам и теми, кто «против». А вчера выступал журналист Чередниченко: - Стыдно, больно до слез видеть молодую женщину Ярославну из Ярославля, у которой остались лишь одни глаза, потому что ей по талонам полагается, как беременной, полкилограмма манной крупы в месяц. До чего большевики довели Россию! А по телевизору показывают склады, забитые продуктами, дефицитными товарами - мафия партийная придерживает всё это, чтобы, захватив власть, умилостивить народ, который все больше жаждет крепкой руки, и если еще пряник будет!.. А в Европе уже собирают и шлют нам гуманитарную помощь, - ведь у России нет денег, чтобы хотя бы хлеба купить для людей! - но помощь эта «зависает» на границах. Иностранцы об этом знают, как знают и о том, что если помощь эта и прорвется, то до народа все равно не дойдет, - осядет в «верхних эшелонах власти», - поэтому собираются создать свои комиссии, которые бы следили «за доставкой помощи «в первые руки». В кабинет вошел Афронов: - С наступающим праздником Вас... - ко мне, а я эдак с усмешкой посмотрела на него, он подождал ответа, помедлил и прибавил: - Так сказать... - Да уж лучше «так сказать» - улыбнулась. - Лучше б этого праздника и вовсе никогда не было, - уточнила. - Что так? - дернул щечками. - Как же... традиция... годовщина... - Годовщина чего? - взъерошилась. - Каких достижений? Что у пропасти висим? - Да не скажите, - усмехнулся. - Есть и достижения… - Сергей Филипыч, о каких Вы достижениях? Крестьянство уничтожили, интеллигенцию, религию, а Вы... - Да, да... крестьян... - потоптался возле моего стола, взглянул странновато и стал сбивчиво, по фразам, словно выдавливая из себя, рассказывать, что вот, мол, он и сам из крестьян, что жили они до революции зажиточно, а после революции, когда землю всем раздали, и вовсе хорошо, а потом... - Замолчал, отошел к окну, постоял там с минуту, обернулся: - Но, ничего, в нашей деревне на трудодни всегда кое-что давали. Да и вообще, удавалось нашему колхозу отбиваться от объединений, разъединений... – Помолчал, ожидая ответа, но я не стала его перебивать. - Правда, далеко не везде так было, - стоял напротив меня, полуприсев на соседний стол, и говорил сбивчиво, с паузами, словно только-только осмысливая. - Да, крестьянство уничтожили... интеллигенцию тоже, а «гегемона-пролетариата» все утверждали, утверждали, но, в конечном счете, и его обманули. Слушала его, помалкивала, а на языке все висело: «Ну почему ж тогда ходите по кабинетам и поздравляете, почему!?» Но не спросила. Потому не спросила, что не хотелось снова услышать враньё. Сегодня «Эстафету» с Соминым делаю я, и вот идем с ним по коридору к монтажной. - Лев Ильич, - приостанавливаюсь, - Вы сами будете ее вести? - Да, сам, - и смотрит на меня как-то легко, весело. - Я сказал им: если запретите выходить в эфир, то издавайте приказ. - Ну и правильно, - остановилась, взглянула, улыбнулась: - Так бы с самого начала и надо было...

- Нет, не издают приказа, - тоже улыбнулся. - Ну, раз не издают... – уже входим в монтажную, - буду сам вести. Нахально. - Молодец, - радуюсь за него. И при монтаже отдаю для перебивок к его «Эстафете» самые лучшие клипы из своего загашника. Накануне «нашего светлого праздника Октября» давали нам в Комитете продукты и вино, а я как раз была в командировке, и когда вернулась, мне сказали, что, мол, ваши продукты и вино взяла себе Сергеева, член профкома. Ну, что? Попробовать вернуть? Да еще и интересно: что ответит она, моя протеже, ведь когда-то предложила ей, машинистке, перейти к нам в ассистенты. Звоню ей: Ирина, так, мол и так, хотя бы вино мне… а она как понесла!.. Ну, я и повесила трубку, - противно! Но минут через десять звонит: приходите, мол. Нет, не пойду, - как это вино и пить-то после такого? А на следующий день должны были давать конфеты, но всем этим заправляла уже не Сергеева, а журналистка Редькина. Нет, не пойду и за конфетами, потому что знаю: эта Редькина еще яростнее Ирины и моя робкая ассистентка только что пожаловалась мне: - Захожу в их кабинет, а они сидят и едят шпроты. «Хотя бы нам по баночке к празднику дали» - говорю, а Редькина как понесла!.. «Это мы к банкету достали!» «Но сами-то вы сейчас едите!» «Ну и что, - опять, она, - ведь мы же все это выколачивали у начальников!» - Не огорчайтесь, Наташа, - попробовала утешить свою помощницу, - пусть себе едят. Думаю, что торжество вот таких выскочек скоро кончится… во всяком случае, будем надеяться. Седьмое ноября. Годовщина революции. Пасмурно, повсюду лужи, чуть тронутые ледком, порхает реденький снежок. Раньше-то в это время уже мно-ого людей по улице шлялось, а вот сегодня... Поеживаясь, без транспарантов, пробежала в сторону центра стайка пэтэушниц и всё, - тихо. Встал и мой сын, собирается на демонстрацию, - он же староста в своей группе, ему приказали, - а мы будем смотреть трансляцию парада с Красной площади. В Москве тоже пасмурно, крыши домов заснежены. Вчера-то, на торжественном собрании «в честь…», делал доклад Лукьянов. Коротко делал, минут пятнадцать: «Изменила революция нашу жизнь...» Да уж!.. «Влияние на другие страны оказала...» Да уж! Говорили и другие, но о чем угодно, только не о достижениях. А вот сейчас - Горбачев, но тоже коротко, без «достижений». Потом - парад. После него – Михаил Сергеевич, Ельцин, Попов, демократический мэр Москвы, сошли с трибун, стайкой направились к историческому музею, подошли к «колоннам трудящихся», пошли во главе, и камеры все показывают и показывают только их, а они идут веселые, все меж собой о чем-то переговариваются... Вчера-то, в самом конце торжественного собрания, выступал рабочий и говорил: «Желаю, чтобы Горбачев и Ельцин нашли общий язык, а то в последнее время они что-то потеряли контакт» (Смех в зале). И вот сейчас они идут «в контакте»... ну, прямо друзья-приятели! Подошли к мавзолею Ленина, вошли в него с цветами, вышли – «без», поднялись на трибуны, машут ручкой демонстрантам... А люди идут, идут… Веселые какие! Хорошо-то им как! Ну и пусть «демонстрируют», если так хочется. Нужны, видать, людям праздники. И вечером, в программе «Время», рассказали об альтернативных демонстрациях в других городах: в Минске не обошлось без драчки с милиционерами, когда демократы хотели возле Ленина установить антиреволюционные транспаранты, да и в Москве какой-то псих стрелял в воздух из обреза, - успели заснять, как хватали его, - но в основном все тихо- мирно прошло, - спустили, что называется, этот «праздник» на тормозах. Может, в последний раз «демонстрировали»? А на наших окнах в двадцать один сорок пять горели свечи в память жертв этого «праздника». Карачев. Часа в два легла немного вздремнуть, а проснулась от дыма, - плавает по хате синим облаком. Встала, открыла дверь в коридор.

- Это сухарь подгорел, - топчет мама навстречу. - Здесь-то, на кухне, и дыма нет, а вот в зал понашел... - Зачем ты их сушишь? - спрашиваю. - Да это для кур, - лукавит. Но знаю: не для кур, а запасается, и Виктор как-то рассказывал, смеясь: - Маманя совсем меня замучила, всё сухари сушит и сушит! Как только привезу лишнюю буханку хлеба из Брянска, порежет ее сразу и - на печку. Вот, значит, и сейчас... - Заведем летом кур побольше, и буду без горя, - переворачивает сухари на сковороде. Нет, не уговариваю не делать этого, пусть сушит, только горько мне: всю-то жизнь прожила она под страхом голода! Поэтому и ходит за мной, когда приезжаю: «Ну, съешь кашки, супчику. Всё-ё думаю, что ты голодная, и уедешь уже, а мне все кажется, что поехала голодная, вот и страдаю вослед». - Да не за себя я боюся, а за внуков, - стоит сейчас возле железной печки, опираясь на палку. - Тогда-то, в тридцатых годах, когда голод был, безработица... Сколько ж голодных скиталося! Помню, выхожу как-то утром на улицу, а соседи окружили крыльцо, что напротив, и рассматривають что-то. Подхожу, а на нем паренек ляжить мертвый... Ка-ак раз, как наш Глебушка, ну вылитый Глеб… - замолкает, и губы начинают подергиваться. Но справляется с собой и продолжает: - Вот и думаю теперича: да ладно, насушу, пока хоть в Брянске хлебца достать можно. Если сохранить нас Господь и не пошлёть голода, то куры поклюють. Подходит к печке, переворачивает, перекладывает с места на место сухарики, - не подгорели б опять. И снова кипят страсти на сессии Верховного Совета. Сегодня голосовали за проведение всенародного референдума о введении поста Президента России и о сохранении Союза. Казанник - юрист из Омска, который в свое время уступил место Ельцину, чтобы тот попал в наш первый и всенародно избранный орган власти, - разъяснял на «Маяке»: этот грядущий референдум - лукавство Горбачева, который знает наперед, что партократия проведет его так, как и раньше проводили выборы, - если не проголосуете за того, кто нужен, не дадим ни сенокосов, ни тракторов,- вот люди и проголосуют «за» Союз. И зачем нам Союз? Тут бы России одной, без этих «союзных», выбраться из болота, в которое завели коммунисты. Третий день на улице - дождь со снегом. Холодно, слякотно. Очень хочется в парилку, чтобы отогреться, пропахнуть березовым веничком. В предбаннике почти пусто, только на соседних лавочках неторопливо одеваются несколько женщин и одна из них вздыхает, негромко и протяжно охает: вот, мол, цены снова подпрыгнули, а купить все равно нечего. - Это нам таким-то нечего, - отвечает та, что помоложе, - а некоторые... Слышу и еще голоса: да, покупают некоторые!.. и не только покупают, но и накупают. - Где? Да на базах, - слышу голос: - Вон, соседка рассказывала: одна ее знакомая сняла с книжки восемь тысяч, поехала на базу и целую машину продуктов импортных привезла, банками всю квартиру забила! И другой голос: - В газете-то писали... Директор сталь завода награбил себе всего: и машину, и квартиры родственникам, и дачу вон какую отгрохал! За границу ездил, привез оттуда машину «Рафик» вроде как для завода, а теперь на этом «Рафике» отходы из заводской столовой возит и там, на даче, свиней откармливает, продает. Сидят усталые, износившиеся в работе женщины, вспоминают, делятся слухами... А за окном сечет и сечет мелкий дождик со снегом. А в предбаннике тихо, чисто, влажно-тепло и чуть слышно, как по цементному полу плещется вода. Мое тихое после банное блаженство смешивается с тревогой подслушанной беседы, но все же как-то размывается, смягчается и этим мокрым снегом, и неторопливостью утра. Прихожу домой, ложусь на диван. Напротив, на стене - плакатный портрет итальянского

актера Микеле Плачидо... то бишь, капитана Катаньо. Несколько лет назад мы смотрели этот итальянский сериал по телевизору и сейчас… Вот он, - умный, красивый, сильный! - а не победил же свою мафию! Помню, как в последней серии «Спрута» сидел, прислонившись к стене, прошитый автоматными очередями, и остывающими глазами смотрел на меня. Нет, не победил он итальянскую мафию. Ах, Катаньо, Катаньо, а что ж нам-то делать... со своей? Как раз под Новый год приняли закон России о «Средствах массовой информации», по которому «под издателем понимается издательство, иное учреждение… а также приравненное к издателю юридическое лицо». Чудо! И в нём же: «Цензура, то есть требование от редакции… предварительно согласовывать сообщения и материалы, а равно наложение запрета на распространение…не допускается». Значит, Сомин уйдёт от нас, чтобы создать свою газету. И радуюсь за него, и грустно, - умный и интересный журналист... был. Из письма Володина «Через несколько дней шагнем в следующий год нашей «перестраивающейся» жизни. А у нас в Вязьме она спокойная, как в тихой заводи, - никаких митингов, никаких демонстраций протеста. Всех развлечений в сонном бытии, когда в очереди за водкой кого-нибудь раздавят да голову кому-нибудь топором отрубят и когда б не это - со скуки помереть. Рассказы мои со всех журналов выперли, недавно и «Лит. Россия» назад прислала, - редколлегию не прошли. Остались лишь в «Сельской молодежи», но и оттуда, я думаю, благополучно отфутболят, так что Новый год встречаю ни с чем. С одной стороны, это и неплохо, возвраты отбили охоту писать, благодаря чему появилось время для чтения, и вот только что закончил читать письма Короленко к Луначарскому. Обрадовался и огорчился. Огорчился потому, что все это уже знаю, но знание мое далось тяжелой и мучительной работой, - чтоб прочитать эти письма лет двадцать назад! Сколько б усилий сохранилось!.. А обрадовался тому, что мысль моя работала в правильном направлении. И это, брат Платон, главное. Черт с ними, с публикациями, с литературными успехами, со славой! Прекрасно то, что мы были свободными людьми и думали, как хотели, - то есть так, как подсказывала нам наша гражданская совесть. Мы не угодничали, не шестерили, - не были конформистами, - а ты должен гордиться вдвойне, потому что если у меня и случались вывихи, то ты сразу же давал мне по ушам. И правильно! И молодец, что так делал. Слушай, Платон! Ведь в чем цель жизни? В освобождении духовном. И только в этом! Все остальное - преходяще. Все остальное - суета сует. А раз так, то мы с тобой счастливые мужики. Верь мне». *«Дружба народов» — советский литературный журнал, основанный в марте 1939 года и продолжающий существовать в России после распада СССР как частное издание. *28 съезд КПСС – съезд Коммунистической партии Советского Союза, проходивший в Москве 2 - 13 июля 1990 года. Оказался последним съездом партии перед её упразднением в 1991 году. *Людвиг Фейербах (1804-1872) немецкий философ-материалист, атеист, коммунист. ДЕВЯНОСТО ПЕРВЫЙ Самое сильное чувство во мне – страх. Боюсь, что вот-вот начнется голод, потому что с прилавков вослед за яичками исчезли даже плавленые сырки и раздали талоны на продукты. На грубой оберточной бумаге крупненько так отпечатаны месяцы: справа темно-синий январь, левее серый февраль и рядом весенний светло-зеленый март, а месячная норма на человека такова: масла растительного пол литра; 1 кг. мяса или 800 грамм колбасы (какой выбор!); сахара 1 кг.; крупы 1; макаронов 500 грамм; масла

сливочного 30, а еще табачных - изделий, спичек 5 коробков, бутылку водки. Веселись, народ, если повезет выкупить все это в течение месяца! Когда в магазине подходит очередь, продавцы ножницами вырезают наименования выданных продуктов, а корешки расфасовывают по полулитровым банкам, обвязывая их марлечкой… как будто на анализ берут. Оставлено в талонах место и для продуктов, которые... может быть!.. впишут, - радостная перспектива, так сказать, - но вот уже 22, а «мясопродуктов» в своем магазине я еще и в глаза не видела, спичек, риса - тоже. Удалось, правда, взять сигареты, - ведь теперь они вроде валюты, - выменяю их на что- нибудь. Рождество впервые объявили не рабочим днем! Перед праздником съездила к маме, отвезла ей «вкусненького», все у нее там прибрала, постирала белье, поэтому на душе спокойно. А к своему столу открыла законсервированного еще в ноябре гуся, испекла торт, а тут Глеб приехал из Орла с апельсинами и прибылью, - продал там свитер, который вывязала, - так что хо-орошо так посидели! А потом смотрели телевизор, - пели прекрасные хоры, играли оркестры, у наших икон горели свечи и на душе было так благостно и светло! Вчера вечером всё бегали от телевизора к приемнику и обратно. Дело в том, что накануне в Литве резко повысили цены на продукты и люди, подхватив это как повод к освобождению от власти коммунистов и СССР, вышли на улицу, а наши власти ввели войска и теперь штурмом взято здание телецентра, много раненых, 13 человек убито, убили и нашего солдата, сформирован комитет защиты. А наши высшие военные начальники Язов и Пуго, отвечая на вопросы журналистов («Почему ввели войска?») все твердили: мы защищали Конституцию… так, мол, хотел народ Литвы… мы защищали законы Союза! Президент Горбачев вначале молчал, а сегодня вечером, и он стал обвинять Литву в экстремизме, в попрании законов. Платон полностью на стороне Литвы, а я ворчу: - Нельзя было литовцам доводить дело до кровопролития, надо было продолжать бороться парламентским путем. И сегодня подсунула ему статью литовского писателя Витаутаса Питкявичуса* «Исповедь отступника» (Он стоял у истоков «Саюдиса» - союза борьбы за освобождение от зависимости СССР), в которой пишет: «Руководство «Саюдиса» захватили демагоги, они просто надсмеялись над сутью движения… без малейшего зазрения совести они растолкали основателей «Саюдиса» и из покорных себе состряпали свою «Независимость». Так что, победил известный парадокс: готовят революцию интеллигенты, совершают фанатики, а плодами пользуются разношерстные проходимцы». Так вот, дала Платону эту статью, а он и не стал ее читать. А напрасно. Думаю, что и с ним такое же будет. Всё заметнее зажимают СМИ. Еще хранит относительную независимость центральная газета «Комсомольская правда», а «Радио России»* сослали с «Маяка» на третью кнопку, чтоб меньше народу слушало; с телеэфира снова сняли «Взгляд» и все острые передачи, а до и после программы «Время» крутят советские фильмы. Тоска. Платон итожит: - Да-а... Пропадем мы, видать, под диктатурой. Ни-ичего не удалось сделать! Выступал Ельцин по «Радио России»: правительство Союза не дает свободы российскому парламенту... Горбачев повернул вспять и идет не с народом, а против него! И предложил ему уйти в отставку. Что началось!.. В тот же день по телевидению вместо «Новостей» дали запись с сессии Верховного Совета, на которой, как и в былые времена, колхозница, рабочий и ветеран клеймили Ельцина: предает, де, интересы народа!.. призвать к ответу! Подписался под «заклеймить и призвать» и наш депутат в Верховном Совете Сыроваткво, - «хороший человек», как говорил о нем Платон. Тошно.

Одна радость: живет еще «Радио России», живет и всё твердит, что пока ни избавимся от этой нечисти, называемой КПСС, ничто не изменится. Молодцы ребята! Но сколько продержатся? А Ельцин уже ездит по городам, ходит по заводам, беседует с рабочими, агитируя целыми предприятиями выходить из Союзного подчинения и становиться подданными России, а рабочие советуют: поезжайте Вы, мол, скорее назад, в Москву, а то пока вы ездите, Вас спихнут. И впрямь! 23 февраля премьер министр Павлов вдруг объявил: за три дня население должно обменять пятидесятирублевые и сотенные купюры, а делается это, мол, для того, «чтобы накрыть теневую экономику». И понесли в банки директора магазинов огромные суммы, причем, если раньше выручка у них была, к примеру, до двухсот тысяч за день, то теперь обменивали миллионами. Чем торговали? Ведь в магазины почти пустые! А по «Радио России» говорили: те, из-за кого устраивали эту реформу, свои денежки давно пристроили, так что накрыла эта реформа нас, а некоторые старушки из-за того, что Павлов решил «накрыть теневую экономику» поплатились жизнью, - задавили их в очередях возле сберкасс вместе с их «похоронными» сотенными. Повезло! Хоть и отстояла длиннющую очередь, но теперь мы с подсолнечным маслом, которого полагается нам в квартал по пятьсот грамм на душу. Кстати, на базаре оно в три раза дороже, но я все же купила бутылку, чтобы попробовать настоящего, свеженького. Вкуснятина-а! 28 марта, в день открытия очередного съезда народных депутатов России, вдруг вышел указ о запрещении в Москве митингов и демонстраций. Но Мосгорисполком во главе с демократом Поповым разрешил. Тогда Президент СССР Горбачев указом вывел московскую милицию из-под подчинения Москвы, и тут же всю столицу запрудили танки, бэтээры, солдаты, милиция. Горбачев объяснил: это, мол, только для поддержания порядка, а когда началась прямая трансляция и мы всей семьей уселись у телевизора, то у меня по спине забегали мурашки, - депутаты-то начали выступать против этого оцепления, съезд проголосовал за вывод войск… и что теперь будет? Но вечером Горбачев все же согласился убрать «охрану». Слава Богу! В «Комсомольской правде» рисунки: Горбачев стоит перед пустыми прилавками магазина, а на них только - серп и молот. Или такой: бежит голый мужик и, воздев руки, кричит: «Свободен!», а за ним летят атрибуты социализма: опять же - серп и молот. И подобных рисунков много теперь в центральных газетах. Приходили к Платону «предприимчивые мужички», как сам назвал их, создавшие «сексуальную газетенку» (опять же - его), - хотят они, чтобы взял он ее в свои руки и сделал «печатной продукцией для интеллектуалов», и даже обещали создать при ней и издательство, где можно будет издавать все, что Платон сочтет нужным. Заманчивое предложение… Но мой воитель побаивается: а вдруг обманут? - Знаешь, я так устала от твоей вечной неустроенности, - только и сказала, - что лучше будет, если пойдешь к Артюхову, когда ваш «верховный совет» утвердит его редактором. - Ну да, вроде бы собираются, - согласился. – Артюхов уже предлагал мне стать заместителем. – И ухмыльнулся: - Но я отказался. - Чего ж ты? –опешила. - А-а, впрягаться… Может, я еще писать роман начну. Помолчала, а потом все же сказала: - Зря ты… Отдавать газету в чьи-то руки? Едва ли Артюхов найдет журналиста лучше, чем ты. – Пока ничего не ответил. – Конечно, быть заместителем сложней, чем просто журналистом, но надо же кому-то… И снова ничего не ответил.

17 марта – всесоюзный референдум: «за» или «против» Союза ССР; «за» или «против» избрания Президента России, а сегодня на Кургане Бессмертия собралось на всероссийский митинг в поддержку демократов аж около двух тысяч человек! Плакаты весело трепещут на весеннем ветру: «Горбачеву - нет! Ельцину – да!», «Кровь Литвы на совести Горбачева!», «Ельцину отступать некуда, за ним – Россия!», «Долой монополию КПСС!», «КПСС - к ответу!». Выступал и Платон, хрипловатым голосом почти кричал: советовать, мол, не будет, за что голосовать, но: - Вот недавно съездил я в Белоруссию и привез оттуда целую сумку колбасы и мяса, а что это значит? - надрывает голос. - А то, что когда малая республика сама управляется, без указок сверху, то и живет богаче. Вот если бы и Россия жила одна, а не в этом огромном и неуправляемом Союзе, то, наверное, и у нас стало бы не хуже, чем в Белоруссии. «Схватил аплодисмент». По телевизору решили нас повеселить, - показывают американское «Мапет-шоу». Мелькают забавные куклы, потешаются друг над другом, смеются, а я смотрю на их возню и думаю: Господи, как же все это нам чуждо! А еще всё чаще и чаще видим на экране другие страны, народы, и снова, глядя на «те» лица грущу: вот здоровые, умеющие работать и радоваться жизни люди! И завидую им, и хочу подражать, но не получается, - то, через что прошли мы, и то, в чем живем, сделало наши души больными. И больными неизлечимо. Ну да ладно, мы – уже почти прошлое, а вот дети наши? Господи, помоги им! Платон ходил в воскресенье на митинг партийцев, - решили они, так сказать, «сомкнуть ряды и сплоченной колонной ударить» по хлипким демократам. - Ну и как? – спросила. - Около двух тысяч собралось! Орали, доказывали своё, нападали на нас! Мы же лозунги наши принесли, так некоторые бабы бросались на них, чтобы вырвать, - засмеялся. – Хотел и я выступить, чтобы перевоспитать их немного, но куда там! Слова не дали сказать… как, впрочем, и другим СОИвцам. Сижу, штопаю носки Глебу и Платону и смотрю последнюю серию австралийского фильма «Все реки текут». Первую серию смотрела одна, но потом подсели и дети. Ни событий в этом фильме ярких, ни крутых изломов судьбы героев, - просто Он и Она перевозят что-то, плавая туда и сюда на своем суденышке «Филадельфия». - Вот такие фильмы нам сейчас и нужны, - изрекает вдруг мой сын. - Какие «такие»? - не поняла. - А чтоб работа была у каждого и терпение. - И что б не было излишнего накала страстей, - добавила и дочка. А мы-то... а нам-то коммунисты вбивали в головы: «Надо жить для блага людей!», «Надо бороться за счастье всего человечества!» И оказалось, что дети хотят просто терпеливо работать, а не бороться. После того, как прикрыли (совсем ли?) «Взгляд» и все прямые передачи на ТВ, из-за «бугра» по радио «Свобода» сообщили, что с нового канала ТСН уволили всех журналистов-демократов. И в такой, «закрытой» обстановке, будет проходить референдум. Кстати, вопрос об избрании президента России был включен только по упорному настоянию российского парламента и в вчера снова выступал по радио Ельцин с пояснениями: все желающие должны получить землю обязательно до пятнадцатого апреля, чтобы можно было успеть что-то посадить; сколько соток можно давать каждому; если, мол, партократия будет препятствовать, то с ними будем разбираться по закону. Говорил и о референдуме, объясняя позицию российского парламента: если, мол, проголосуют люди «за» российского президента, то он, конечно, выдвинет свою кандидатуру, но будет и альтернативная, - много, мол, людей в государстве, которые достойны этого, - и голосовать на этот раз будет весь народ, а не так, как при выборе

союзного президента Горбачева. А у нас, на телевидении, рассказывал о референдуме депутат от области в Верховном Совете Сыроватков – «хороший человек», и один из шести, кто подписался против Ельцина. Прилавки в магазинах совсем пусты. Правда, есть еще зеленые консервированные помидоры, щи в банках и только турецкий чай. Почему турецкий? А потому, что в газете промелькнула информация, что он, мол, отравлен и, значит, можно выбросить его народу, - китайский-то и цейлонский наши благодетели сами разопьют. Но зато появились дорогие торты, лимонад. А через два дня заживем мы еще и по новым ценам, так что, отстояв длиннющую очередь за хлебом, купив дорогой торт и попивая турецкий чай, будем ждать: а что они нам принесут, новые-то цены? Итак, сегодня 9 апреля и у нас - новые цены. «Всё по-новому, да по-новому, а когда же по-хорошему»? (Народная поговорка). И иду в магазин. Ура! Появились кое-какие продукты, но цены!.. Подскочили аж в два-три раза! Но зато вчера российское телевидение вышло с передачей, в которой участвовали и демократы, и коммунисты, - круглый стол, так сказать. И такого еще никогда не бывало, чтоб вот так, разные по убеждениям люди, - да в прямом эфире!.. А сегодня Ельцин на сессии Верховного Совета предложил создать такой же «стол» и в правительстве. Чудо! Свершилось! С 16 апреля Платон работает во вновь созданной демократической газете «Новые известия», и редактор – Валерий Степанович Артюхов. Смотрела на своего наконец-то востребованного!.. журналиста из окна, когда шел к дому, что напротив, - пока там разместилась их редакция, - и думала: неужто идет на службу, которая станет для него последней? До этого-то сколько ж мест сменил! Прямо - муж-шатун. Да, съезд депутатов России не только не «сожрал» Ельцина, как надеялись коммуняки, но и проголосовал «за» наделение его дополнительными полномочиями, когда тот попросил об этом в связи с чрезвычайным положением. И еще на этом же съезде назначили выборы президента России на июнь, так что теперь ждем: а что ж предпримет Ельцин за этот срок? Подтвердил Горбачев и постановление российского парламента о наделении всех желающих землей, но, похоже, колхозы против этого. Сегодня Платон ходил в Горисполком бороться за то, чтобы землю давали всем Горожанам, и поближе к Городу. В марте Михаил Сергеевич Горбачев издавал указ «о запрещении митингов и демонстраций в Москве», но, похоже, что этот указ докатился и до периферии, - впервые не было у нас первого мая демонстрации! Правда, «демонстрировали» себя коммунисты возле памятника «вождя всемирного пролетариата товарища Ленина», - горланили, размахивали знаменами, но их праздник так и не вылился во всенародные ликование. Этот говорливый и обаятельный Артюхов... Вчера был у нас, и они с Платоном мечтали о том, какой станет их газета, какие книги будут выходить при ней, а потом пели мы под гитару. Голос-то у Валерия Степановича хороший, но до чего громкий! В «застойные времена» работал он в Обкоме партии. - Грызся со всеми первыми секретарями: и с Построченковым, и с Сизенковым, и с Погожиным... Наверное, так и было, - публикации свои против коммунистов пишет эмоционально, «со знанием материала», а в статье «Наш пострел везде поспел» разбирал парт аппарат по косточкам зло и ехидно.

Мы - землевладельцы. Мне, как ветерану труда, дали аж пять соток земли, так что теперь не буду с завистью смотреть на те обкомовские дачи, что мелькают за окном троллейбуса, когда подъезжаю к телецентру. И сегодня с детьми идем к своему клочку земли. День пасмурный, но тихий и теплый. Бредем меж участков и ищем мой, долгожданный. Дети ворчат: лучше б, мол, дома остались! А мне… ах, как же отрадно видеть и эту даль с перелесками, и рощу, что напротив, и дачников, копающихся в земле. Ну, вот и он, мой двести тридцать четвертый! Подошли, остановились… И даже дети стояли возле и улыбались. Правда, вскорости ушли домой, а мы с Платоном до самого вечера сажали картошку, фасоль и мой митингующий демократ с какой-то удивительной охотой копал, скородил, размечал грядки. А потом сидели тут же, на траве, ели бутерброды с яичницей, пили чай из термоса... А рядом, через дорогу, свежо и ярко зеленела березовая рощица и пел-заливался жаворонок. Хорошо-то как было! Когда шли домой вдоль озимых, любовались уже цветущей земляникой, слушали соловья, а за рощицей садилось солнце, белые стволы берёз светились перламутром, и Платон вдруг изрек: - Какой же хороший день мы сегодня прожили! У меня такое ощущение, словно отличную статью написал. А может, и не будет голода? В магазинах-то появились печенья в пачках, копченая мойва, молоко, сметана, замелькали плавленые сырки, да и конфеты есть «в свободной продаже», правда только сосульные, но все ж… И похож весь этот «набор продуктов питания» на передачки, которые обычно носят в больницы. А, впрочем, ведь и мы теперь - под «шоковой терапией», как пишут в газетах. И снова Платон приводил Артюхова. И снова радостно было смотреть на них, - открытых, возбужденных, смелых: еще бы, они одержали очередную победу! Ведь на сессии Горсовета первый секретарь Обкома Построченков хотел разнести их газету в пух и прах за то, что она «не защищает интересы Партии», и чиновники, конечно, его поддержали бы единогласно, но Платон схитрил: - Если газета станет партийным органом, то часть подписчиков отойдет к «Новому времени» Сомина. Устраивает вас такое? Нет? Ну, тогда… Это и остепенило партийцев, а Артюхов теперь всё повторял: «Ну, спасибо, Платон Борисыч, спасибо. Выручил! А то я думал: всё, прикроют газету!» Показывали пресс-конференцию кандидатов в Президенты России. Аж шестеро набралось! Зрелище было непривычное и особенно был ярок Жириновский*. - Здесь вопросы задавать буду я, а не пресса! - горячился. А когда из «Независимой газеты» его спросили: не считает ли он, что идеология его партии фашистская, то он и вовсе потребовал, чтобы того журналиста вывели из зала, иначе он уйдет. Сегодня же смотрели Бориса Ельцина. Браво, Ельцин! Конкретен, обаятелен, открыт и верю ему до конца. Жванецкий, самый умный наш сатирик, как-то говорил: да, Ельцин доказал за короткий срок, что он – человек дела, что он единственный по-настоящему русский среди всех шести кандидатов. А между тем в селах коммунисты обхаживают баб и мужиков, подкупая комбикормами и сахарным песком, чтобы голосовали за Рыжкова… за этого «плачущего большевика», как его называют в прессе. Засадили мы наш клочок земли всем, чем успели, а раз засадили, надо поливать. Вот и ходит теперь Платон за водой по красивому березовому логу к поселку, и за двадцать минут приносит два ведра. Вчера упросила сына пойти с нами. Пошел, но всю дорогу канючил. Наконец, не выдержала: - Как тебе не стыдно! Сам бы предложил пойти с нами, помочь, а ты...

Замолчал... А тут как раз тучка налетела, дождь пошел. Да сильный, косой! Выхватили мы клеёнки из рюкзака, натянули на спины, присели на межу. Гнулись на ветру березки, на меже дождь косил ярко-зеленый пырей, отмывались под сверкающим струями наши красивые дали, а я, любуясь ими, почти пела: Жить недолго молодым, скоро срок догонит, Неразменным золотым покачусь в ладони. Потемнят меня ветра, дождиком окатит, А она... щедра, щедра! Надолго ли хватит? Потом снова засверкало всё под солнцем, сын ушел домой, а я ходила босиком по дороге и вычерпывала из луж воду, сливала в бачок… про запас, а когда чуть подсохло, высаживали с Платоном во влажную землю фасоль, рыхлили землю под яблонькой… А над нами пели-заливались жаворонки, и от их звеняще-радостных трелей как же благостно было вокруг!.. и на душе. Итак, сегодня, 12 июня 1991 года избран первый Президент России, и это – Борис Николаевич Ельцин. И избрали его вопреки воплям коммунистов, - он, де, один из главарей итальянской мафии! – а когда не пришел на «круглый стол» ЦТ, то как же все пятеро претендентов поливали его грязью! Скоро наш первый Президент будет давать клятву перед российским парламентом, а пока... Пока отменил талоны на конфеты, яички, макароны, ячневую крупу, стиральные порошки. А коммунисты окрысились теперь и на Горбачева, а главное их обвинение: он, де, хочет развалить Союз, затеяв подписание в Ново-Огарево договора между республиками! Может, поэтому «Вести» вчера закатили ему панегирик: Горбачев, де, буфер между коммунистами и демократами, о он безусловно гениальная личность хотя бы потому, что разрушил монополию партии. Вечером хор Союза архитекторов Москвы вдоль и поперек «размазывал» коммунистов, Ленина, Маркса, идеи революции… Слушали, смеялись и всё не верилось, что дожили до ТАКОГО! Пресса и телевидение опять пугают: голод!.. обязательно зимой будет голод! Ведь снова исчезли плавленые сырки, рыба и вместо нее – одна морская капуста в банках и сахарный песок, а водку выдают только по спискам и процедуру надо пройти такую: приходишь в магазин, регистрируешь свой талон, потом продавщицы выискивают твою фамилию в списке, ты расписываешься и только после этого идешь, получаешь. Но до сих пор я еще не отоварилась ею, а она – «жидкая валюта». К примеру: навоз на огород мужик привез нам за две бутылки, перевезти картошку с участка до дома будет стоить одну. А на рынке эта «валюта» стоит в три раза дороже, так что надо почаще забегать в магазин, чтобы «ухватить» ее. 16 августа из «Вестей» узнали, что скоро будем жить не в СССР, а в ССГ - Союзе суверенных государств, но что это изменит в нашей жизни, - ни слова. Купила шесть пластмассовых канистриков по два с половиной литра каждый, а они очень хорошо втискиваются в наш большой рюкзак, и теперь, когда нужно что-либо полить, идем с ними, по пути в ручье набираем воды и по логу, через березнячёк, спешим к нашему участку. Вчера было жарища до самого вечера, но когда жара спала, как же не хотелось уходить! Упросила Платона еще раз сходить за водой, а сама с соседнего луга поднатаскала сена, настелила его в центре участка, а потом лежала и смотрела на белёсые облака... Может, счастье в том и есть, чтобы выращивать картошку и иногда вот так лежать на сене и любоваться облаками? Уже выкатывалась полная луна, когда по полевой дороге, по теплой земле, босиком, шли через ложок меж березок, а они в закатном солнце были такими объемными, перламутровыми! Потом из ручья Платон черпал воду чистую, прохладную, топтались в траве, отмывая ею ноги, и затемно, в наползающем из низины тумане, под огромной жёлтой луной, входили в заброшенный сад, через деревья которого уже мелькали огни

троллейбусов. Платон вбегает в зал: - Переворот в стране!* И снова - на кухню, к приемнику, из которого уже неслись призывы новой власти и нового президента СССР Янаяева. (Переворот ГКЧПистов 19 августа.) Повеяло холодом, стало сжиматься сердце… а потом и вовсе накрыл страх: что если сразу аресты начнутся? Включаю телевизор. И там призывы!.. Диктор закончил читать, смотрит мне в глаза, и я читаю в них вопрос: ну, что, мол, делать будем? А потом на экране «поплыли лебеди», - как всегда, во дни похорон очередного нашего правителя, начали показывать балет «Лебединое озеро». Платон уходит на работу. На всякий случай крещу его, прощаемся. Через час звоню в «Новые известия» - никто не отвечает. Что, уже забрали? А еще через полчаса стучат в дверь. Дочка подкрадывается к глазку, смотрит, а я за ее спиной сжимаюсь от страха: - Кто? - Какой-то десантник. Все! Пришли и за сыном! Хорошо, что он в Карачеве! Нет, все равно не откроем! И снова дочка звонит в редакцию: - Где папа? Отвечает журналист Новиков: - В Облисполкоме. Вместе с Артюховым. Неужели вызвали туда, чтобы сразу двоих арестовать? Мечемся с дочкой по квартире: может, поехать в Карачев, предупредить Глеба? Хотя бы на неделю спрятать! И она уже собирается, уходит, предварительно выглянув в форточку: не дежурят ли десантники возле дома? Хватаю коротковолновый приемник, нахожу «Свободу», - утром-то оттуда только и сообщили, что в Москве путч, а вот сейчас идет беседа с юристом Афанасьевым. И только в половине первого позвонил, наконец, Артюхов и сказал, что Платон все еще в Облисполкоме на заседании Президиума. Отлегло от сердца. А через час он пришел и рассказал: убеждал, мол, участников заседания не подчиняться решениям путчистов и осудить их, но Президиум не вынес такого решения… но и не одобрил, а жителей области призвал хранить спокойствие. Рассказал всё это, пообедал и снова ушел, но часа в четыре опять забежал: ездил к Фетисову готовить к печати призыв Ельцина с согласия Артюхова, - решился все же тот дать его в утренней газете. Молодец Валентин Степанович! А путчисты уже издали указ о закрытии шестидесяти газет и радиостанции «Эхо Москвы», в остальных же намерены посадить цензоров. Успеет ли проскочить в «Новых известиях» призыв Ельцина? И утром, в семь часов, Платон побежал в киоск. Ура! Все же вышла их газета с призывом против путчистов! И только тут понемногу начал отпускать страх: значит, что-то у новой власти не сработало, раз не начали закручивать гайки сразу. Но вечером... Если в дневных «Новостях» еще были репортажи о событиях в Москве, - народ вокруг танков у Дома Советов, - то теперь программа «Время» была еще «та»! И опять стало зябко. Ну, а в среду, в три часа дня, при очень плохом приеме «Свободы», все же расслышала: «Только что поступило радостное сообщение: путчисты прорываются в лимузинах в аэропорт Шереметьево». Господи, слава тебе! Вечером прибежал Платон, схватил кусок сала, бутылку водки: - Отметим победу в редакции! А по телевизору уже шла трансляция Чрезвычайной сессии Верховного Совета.

Краткая хроника тех событий: 19-е августа. Арест Горбачева на даче в Форосе и объявление по радио и ТВ, что Президент болен и теперь временным президентом становится Янаев. В Москву вводятся войска. Ельцин дает пресс-конференцию против ГКЧП, а к обеду, с танка, выступает на площади и объявляет флагом России триколор. Люди начинают строить баррикады. Бурбулис выступает по радио с обращением к войскам, чтобы танки вернулись в свои части, но перед рассветом двадцать первого, сопротивляясь их передвижению, трое парней попадают под гусеницы. Волнение усиливается, на площади уже более двухсот тысяч. Собирается Парламент, Ельцин критикует Горбачева и объявляет о приостановке деятельности Российской компартии. Наконец-то у нас в стране нет Центрального Комитета партии! Выступил Михаил Сергеевич Горбачев и, сложив с себя обязанности главы этого коммунистического органа, распустил его. И произошло это 24 августа. Теперь Сомин у нас не работает, - сумел все же создать свою собственную газету, - и называется она «Новое время». В первом номере на первой странице - портреты его и команды, под ними - кредо каждого журналиста, и пишут о СПИДе в области, о Чернобыльской беде, о том, как парт аппаратчики распределяют машины между собой. Такая степень правды и у нас? Появился рекламный плакат газеты у гостиницы: «Читайте первую независимую газету «Новое время!» Но провисел только один день. Сорвали. Прихожу домой. Платон протягивает газету: - Вот, почитай… «Новое время». И читаю после ужина: на первой странице заголовки «Школа самоубийц в Городе», «Забастовка в колонии», а чуть ниже - фотография покосившейся избы «Хижина тети Маши» и текст под ней: живет, мол, старушка с дочкой и внучкой вот в такой развалюшке, которая и зиму едва ли простоит. И еще: хроника, письма в редакцию, реклама, «дайджест» и дальше: «Тот, кто с верой по жизни шагает» - о том, какие и кому переданы за последнее время церкви и «Как уничтожали Свенский монастырь». Да, темы необычны, смелы для советского человека. - Все же молодцы они... независимые журналисты! - кричу Платону в другую комнату. - Набирают силу. Ничего не ответил мой... всё же зависимый журналист. Зачастую не хватает сил душевных смотреть телевизор, - мрак бес-про-свет-ный! Думаешь: ну вот, путч раздавили и теперь повернём к лучшему; ну вот, пройдет очередная сессия ВС и что-то изменится; ну вот, договор республик о новом экономическом объединении подпишут и... Ан, ничего не меняется! Несется к пропасти экономика, вылупляющихся фермеров давят колхозы, а «на местах» у руководства по-прежнему те, кто приветствовал путчистов. Да понимаю я, понимаю: где же взять новых, демократичных и умных людей, если годы революции и социализма выкосили генофонд России? И все же... И еще часто думаю: а, может, прав Китай, что начал с экономики, а не с идеологии? А потом: но это ж Китай! Там люди еще не разучились работать, а мы... А мы и не хотели уметь… на помещиков-то? Зато болтать - хлебом не корми. Максим Горький* правильно понял душу русского человека: не главное для нас деньги, а надо еще чего-то! Поэтому и устраивали купцы дебоши, спивались, спускали свои состояния. Вон, Савва Морозов... меценат, промышленник, а ведь тоже тосковал, метался, пока не застрелился... или застрелили? Господи, неужели это - в каждом из нас? А если так, то никогда не догнать нам ни японцев, ни американцев. Зараза лени и тоски, - как в сказке: «Пойди туда, сам не знаю куда, принеси то, сам не знаю, что», - у нас в крови.

Но как же хочу ошибиться в этом! Мы вырыли свою картошку! Утром было пасмурно, холодно, а потом еще и дождь заморосил, но когда пришли на участок, перестал. Начали копать, - задул ветерок, потом солнышко засверкало и так здорово работалось! Так что привезли мы нашу родненькую домой на «Рафике», за бутылку водки с шиком, и вчера весь день сушили во дворе. Сушили и радовались: своя картошечка-то!.. не помрём с голоду! Платон пришел на обед, сидит и ест щи: - Ходят среди журналистов слухи, что в дни путча в КГБ список на аресты демократов составлялся, - проглотил, пригладил усы. – И как ты думаешь: с чьей помощью? – Нет, не знаю «с чьей». - А с помощью коллег из «Рабочего», и самого главного из них - редактора этого «коммунистического органа» Кузнецова, который никогда и не скрывал, что он – гэбист. - Ну что ж, впервой им, что ль? Лозунг «Кто не с нами, тот против нас» кто первым провозгласил? Нет, он не помнит, но что «не впервой», так это, точно, и рассказал: в день путча в начале десятого к их редакции подъезжал автобус с задернутыми занавесками, долго стоял возле входа, никто из него не вышел, и журналисты предположили, что автобус этот – из КГБ… за ними, мол, и только ждёт команды сверху. Но её не последовало, и он часа через два уехал. Может, так оно и было. Радовались: в магазинах-то костюмы появились, пальто, брюки! Ан, нет: снова на витринах только сумочки из клеенки, дешевая бижутерия, расчески и прочая мелочь, а из ювелирного исчезают украшения даже из полудрагоценных камней. И это значит: люди вкладывают деньги, напуганные - в который раз! – тем, что «отпускают, размораживают цены». Стало хуже и с продуктами, появились объявления о нормах отпуска. Роятся люди и у булочных, потому что «в руки дают» только по буханке хлеба да по два рожка… а в Карачеве уже недели три хлеб привозят к готовой очереди, как в послевоенные годы. Поддалась и я панике: запаслась подсолнечным маслом - аж десять литров купила на базаре! - и пятью килограммами сала. Надолго ли хватит? Но все же спокойней на душе. А из других республик… или уже государств?.. в Россию потянулись граждане бывшего Союза. Дело в том, что в каждом «суверенном» скоро появится своя валюта, а куда девать рубли? Вот и едут к нам, и скупают на рубли всё, что еще осталось, ну а если ничего не находят, то кладут в сберкассы. В Ставропольском крае - вчера информация по «Маяку» прошла, - столько кавказцев понаехало покупать сертификаты на миллионы рублей!.. И в очереди за ними стоят по месяцу. Правда, Россия пробует кое-как защищаться и на границе с Прибалтикой установили таможенные посты, но все это похоже на беспомощный вскрик. А Иосифу Сталину (которого вынесли из мавзолея и захоронили под Кремлевской стеной еще при Никите Хрущеве в октябре шестьдесят первого) несут и несут охапками цветы. А Ленина* в мавзолее день и ночь охраняют «свои люди», так что хотя головы «руководящей и направляющей» уже давно в могилах, но сама она еще жива! И только ждет своего часа. В тот год за весну Виктор и мама заработали кое-что на парниках и я посоветовала им положить эти деньги на сберкнижку, но мама все сопротивлялась: - Не-е, не верю государству! Обязательно какую-нибудь чертовшыну выдумують, чтоб надуть. Что, поможить оно таким-то, как я? Да никогда! Но все же вскоре перестраивающееся государство «изыскало средства», чтобы помочь таким, разуверившимся в нём, как мама, - стали выплачивать минимальную пенсию. Конечно, прожить на нее было невозможно, но на хлеб и подсолнечное масло хватало. Во всяком случае, я никогда не слышала от мамы: вот, мол, мало платят, -

наверное, для нее было важнее другое: государство признало и ее своим равноправным членом и, поверив ему, все деньги, что скопила «про черный день», положила на сберкнижку. Но в период «размораживания цен» началась «галопирующая инфляция», магазины стремительно стали опустошаться, и я все уговаривала ее: - Мама, сними деньги! Хоть что-нибудь на них купите. Пропадут же! Нет, брат только посмеивался, а она смотрела на меня как-то странно и молчала. И те три тысячи, которые они доверили государству, - а на них тогда можно было купить пять холодильников, которые еще оставались в карачевском магазине, - вскоре полетели в пучину «развивающихся рыночных отношений». Но странно: не слышала я от мамы упреков в адрес Ельцина, Гайдара, а как-то даже сказала: «Ну что ж, стерпим и это… Только б коммунисты не вернулися!» Теперь Платон все чаще и чаще ворчит на Артюхова: - Нет, ни-ичего с ним не поделаешь! Как привык в Обкоме ничего не делать, а только болтать, так и теперь, в газете… А дело в том, что редакция сэкономила сто тонн бумаги. Ну и прекрасно! Почему бы не издать хорошие книги? Ан, нет, Валерий Степанович хочет отказаться от неё в пользу поэта Поскова, - то-то уже «перестроился» и, пользуясь появившейся относительной свободой, издает бульварные книжонки. Вот мой муж и ведет наступление на своего редактора, чтобы и им издать что-либо при своих «Новых известиях», - о чем, кстати, мечтал и Артюхов при открытии газеты, - пишет ему объяснительные «бумаги»: «Он же привык верить только бумагам!» И уламывает своего редактора уже недели две, но удастся ли? Сомневаюсь. И снова обсуждают условия Союзного договора руководители государств. Иногда думается: а кто ж теперь будет подписывать этот Союзный договор? Ельцин или Горбачев? Ведь их противостояние явно и именно Российский президент грозит руководителям: «Если не подпишите договор, то в ближайшее время будете валютой расплачиваться с Россией за нефть и электричество!» А между тем и в самой России хотят отделиться в суверенные республики буряты, татары, ингуши… Ох, и что будет дальше? Уже две недели мой сын-студент в колхозе «наполняет закрома Родины». Хотели их оставить еще недели на две, но он взбаламутил студентов, и они уехали. - Вот исключат тебя из института, - квохтаю. - Не исключат, - успокаивает, - другие группы тоже уехали. А вчера ездил он в Орел на толкучку продавать туфли, которые купил по-дешевке. И продал!.. Продал и тринадцать пар колготок, которые с Галей еще летом перекрасили в черный цвет и попробовали «торгануть», но тогда купили только одну пару, а вот теперь: - Прямо размели! – сидит на диване и подсчитывает выручку. Так что мои детки с «наваром». Рады, конечно, а я... Пусть привыкают крутиться. Если все же Россия «станет на рельсы рыночной экономики», то предпринимательство - их будущее. Поистине, сегодня, 13 октября, знаменательный день! Ельцин подписал указ об учреждении дня памяти жертв политических репрессий. Сколько их было? Мы еще не знаем. Но по телевизору все чаще упоминают о расстрелянных и погибших в лагерях по приговору «троек». И будут ли памятники им? Но пока единственный памятник «воздвиг» Александр Исаевич Солженицын, выброшенный из страны и всё еще живущий в Америке, написав «Архипелаг ГУЛАГ*». И до сих пор еще точно не знают: сколько их было, погибших в годы репрессий? Но на 2010-й год - около 27 миллионов. И в том числе – 5 (или 8?.. еще считают) раскулаченных и высланных в Сибирь крестьянских семей, в которых две трети были старики и дети.

Как-то на прошлой неделе приняла на работе такой звонок: «Передайте Жучкову, что мы не смогли оставить ему Пастернака, а вот Розанова*… Так что если хочет, то пусть приезжает и забирает». И выяснилось: поступило в магазин несколько экземпляров двухтомника Бориса Пастернака, но все пошли по спискам Обкома, а вот Розанов партийцев не заинтересовал и поэтому… Рассказала своему коллеге Павловскому, а он: - Ох, болваны! Хватают книги, а ведь все равно читать не будут! Тут же сидел редактор Андрей Ануфриев и, гру-устно так улыбнувшись, произнес: - И самое страшное, что и раньше травили, не издавали ни Ахматову, ни Цветаеву, ни Пастернака, а теперь хотя и издают, но все равно прячут у себя. Все правда… Но я воспользовалась возможностью и попросила Жукова: если, мол, Вам не нужен Розанов, возьмите для меня. Чудо! Наконец-то издали хотя бы одного русского философа, так что если не «спрятанного по спискам» не возьмёт и Жучков, то будем читать. Что-то вроде справки. Национализация книг большевиками началась еще с двадцать первого года. Тогда разоренному государству потребовались деньги и издали указ, по которому частному лицу разрешалось иметь не более 500 книг, а остальные надо было сдать. Таким образом, только в 23-м году в Питере было конфисковано и продано за границу по дешевке (один доллар за книгу) 5 миллионов книг. А в 28-м государство вообще монополизировало распродажу ценностей, в том числе и книг, Политбюро снова издало указ: создаваемые «тройки» имели право приходить в музеи, библиотеки и реквизировать самые ценные книги, которые опять же по дешевке продавались за рубеж, - за один 28 год за границу было продано 4 миллиона книг. И такая распродажа продолжалась вплоть до 34 года, ну а потом… Потом «в свободной продаже» появлялись Горький, Маяковский, Бабаевский и прочие авторы, которые «правдиво освещали завоевания революции», а такие как Ахматова, Волошин, Брюсов, Ходасевич, Олеша, Бабель, Пастернак, которого когда-то, на съезде писателей, первый секретарь комсомола страны Семичастный клеймил: «Пастернак – паршивая овца! Мы не можем дышать с ним одним воздухом. Даже свинья не гадит на том месте, на котором ест, а Пастернак… Вон его из страны!» В общем те, кто «клеветал», иногда тоже издавались, но малыми тиражами и распределялись меж своими, «партийными товарищами». Но всё же какая-то часть подобной литературы проскальзывала в магазины, и вот как же радостно было найти вдруг эти редкие книги! И еще в Клубе Промкооперации по субботам собирались книголюбы и обменивались тем, что смогли достать, а как-то из Москвы привез мне Платон томик Максимилиана Волошина, заплатив за него пятую часть своей зарплаты. Сегодня, 6 ноября года вышел Указ Ельцина «О запрещении деятельности КПСС и Компартии РСФСР на территории Российской Федерации». «Великая и направляющая» перестанет существовать!? Нет, не укладывается в голове! Неужели Партия, сумевшая победить в кровавой Гражданской войне, провести страшную коллективизацию, уничтожив крестьян, организовать «голодомор», унесший миллионы жизней молча, не сопротивляясь, уйти из власти?! Страшно. А вдруг снова прорвутся к власти «верные бойцы за благо народное», которые обещали, что «как один умрём в борьбе за это»? Сходили на огород, поработали там в последний раз в этом сезоне с приятцей. Пришли, выпили по рюмке водки за окончание полевых работ, закусили сальцем с горчичкой, овощной икрой, помидорчиками, огурчиками... - И все овощи - со своего огорода! – радовался Платон. А сегодня, в день «великого праздника Октября», пошел он на Площадь Ленина «посмотреть на коммуняк» и что-то уж очень скоро возвратился.

- Ну, жена, - слышу прямо с порога, - говори Богу спасибо, что муж живым вернулся, - раздевается, вешает пальто. – Видать собрались коммуняки, разъярённые указом Ельцина об их запрещении… Как полезли на меня, как замахали руками! Да в глаза растопыренными пальцами тычут, в плечо толкают! Кричу им: «Что ж вы это делаете! Что ж вы это… как уголовники какие?» А они… - Давно не видела таким своего воителя! - И ведь стоял, ни слова не говорил, а узнали, - расшнуровывает ботинки, ставит под вешалку. - Не думал, что так популярен среди этой гнили. И пришлось мне в этот «светлый праздник» поднести ему в утешение стопку водки, чтобы сошла в его душу благодать прощения. Вопреки коммунистам, которых в Верховном совете большинство, Ельцин назначил при премьере правительства Силаеве вице-премьером Егора Гайдара*. Что мы знаем о нём? В газетах пишут: он - коммунист, возглавляет институт экономической политики, изучал реформы в других странах. Настораживает, конечно, что опять – коммунист, но ведь и среди них были умные люди, так что остается только надеяться: свои знания реализует мудро. Ни пера, ни пуха, вице-премьер! В «Новых известиях» Артюхов напечатал свою статью «Миллион за предательство» сразу после того, как «Рабочий» открестился от своего учредителя Обкома КПСС сразу же, на другой день, как только его закрыли и здание опечатали. Свершилось! И вот стоит теперь наш «белый дом» тихий и безлюдный, с темными провалами окон... но все еще под красным флагом, и не верится: неужели такая силища сдалась?! Уничтожить столько миллионов жизней, чтобы утвердиться во власти и сдать ее без боя?! Нежданно-негаданно заявился Володин... Мрачный, осунувшийся. - Чего такой? – спросила. Махнул рукой, прошел на кухню. Но когда выпили за убиенных революцией, ожил и стал прежним Володиным. Ну, как же! Говорили-то о том, что в стране делается. И говорили громко, крикливо, забывая о еде, а когда наспорились, как раз начался концерт Бориса Штоколова* и все перебрались на диван, слушали, блаженствовали… Ну и все, ну и хватит бы! Такой отрадной, казалось бы, встреча получилась! Ан нет, снова заспорили о путях России, о программе возрождения «500 дней»*. - Ну что ты понимаешь в ней! - горячился Платон. - Будет она работать, не будет? Ты же не экономист, не практик. Обиделся: - Но имею же я право рассуждать... - Но ты же в газеты пишешь, а это - большая разница, - прижал его Платон к борту. В общем, опять завелись. А утром Платон говорит мне: - Неприятно мне что-то от вчерашних разговоров... - Что неприятно? - не поняла. - А то неприятно, что все эти наши споры... как политический онанизм. - Да-а, - согласилась… и так же думаю сейчас. Володин считает себя правым рассуждать о мерах правительства в экономике, о путях развития России, а вот Лев Гумилев - смотрела вчера его интервью по телевизору, - который в тысячу раз образованнее и умнее нас, даже и не пытается этого делать. «Это - вопросы не моей компетенции», - ответил, когда журналисты спросили об этом. И все же не Горбачев, а Ельцин собрал президентов Украины, Белоруссии и они подписали договор о Содружестве Независимых Государств*. Валюта на этих территориях должна остаться единой, границы - тоже, да и реформы начнут осуществлять вместе, так что 8 декабря сего, 91 года, в Беловежской пуще «Союз нерушимый республик свободных» перестал существовать и «де-юре». Но Президент СССР Горбачев заявил: не

правомерно, мол, это Беловежское соглашение!.. зря затеяли! А как мы к этому факту относимся? А так: перестал существовать Союз, так перестал… «Баба с возу – коню легче». Россия и без республик необъятна… может, меньше добра российского и денег будет уплывать в другие республики и нам больше достанется? Принёс мне вчера Жучков томик Василия Васильевича Розанова, и сегодня прочитала: «Русское хвастовство, прикинувшееся добродетелью, и русская лень, собравшаяся «перевернуть мир» - это и есть русская революция». Господи! Ну, почему именно России было суждено попробовать осуществить эту «изнурительную мечту»? Запад грозится не иметь с нами никаких дел хотя бы потому, что не ясно: кто ж будет теперь отдавать долги? Одна Россия? И за весь Союз?.. Вот и пытается Михаил Сергеевич Горбачев хотя бы из-за этого «сгруить», как говорит мама, оставшиеся республики в Союз, а они, имея право на независимость, прописанное в Конституции СССР, кричат: мы теперь независимые… мы теперь не отдадим ракеты, оружие... мы выпустим свои деньги... создадим свои армии! И уже в Чечено-Ингушетии Дудаев, бывший летчик, объявил себя президентом и российское правительство заявило: это, мол, незаконно! А он незаконными - действия России. Тогда послали туда самолеты с внутренними войсками, а Дудаев - опять: они, де, уже окружены нашими войсками, и мы оставим их у себя. И вот теперь на границе с Краснодаром чеченцы нападают на казаков, захватывают их в заложники, уводят скот. А тут еще Ельцин и новый премьер Гайдар пообещали «отпустить, разморозить цены, начать приватизацию» и, значит, партийные коршуны, близко сидящие у «пирога» России, начнут расклёвывать страну по кусочкам. И кажется мне, что от всего этого полетят демократы в пропасть, - назвал же экс-премьер Силаев новое правительство «правительством камикадзе»! Мороженую мойву расхватывают в очередь, стремительно растут цены на базаре… И становится страшно: а что же будет после Нового года, когда цены разморозят? Но ладно, пусть размораживают, пусть отпускают, - им виднее! - но не сожрут ли эти отпущенные и мороженую мойву? Высказала свои страхи Платону, а он заверил: - Не сожрут… Появятся продукты, непременно появятся. И откуда такая уверенность? Но дай-то Бог! 25 декабря по телевидению выступил Михаил Сергеевич Горбачев и сложил с себя полномочия расползшегося по швам Союза. Жалко, конечно жалко Михаил Сергеевича! Но что ж делать? Думаю, что СССР распался бы и без Беловежского соглашения, ибо невозможно удержать республики, почуявшие свободу и по законам СССР, имеющие право выхода из него, невозможно вернуть их назад в стойло, как ни уговаривай их Михаил Сергеич. По каналу «Культура» в передаче «Что делать» участвовал Горбачёв и на вопрос ведущего Третьякова: «Возможно ли было при распаде Союза сохранить хотя бы «малый» Союз из славянских республик России, Украины и Белоруссии», Михаил Сергеевич ответил: да, такая возможность была, но Ельцин пошел на разрыв с ним, стал мстить ему, («Он мстительный был! Я его знаю!»), и он, мол, до сих пор жалеет, что в свое время защитил его, не выгнав из ЦК КПСС. А вечером прочитала у Василия Васильевича Розанова: «У русских нет сознания своих предков и нет сознания своего потомства… От этого – наш нигилизм: «до нас ничего важного не было». И нигилизм наш постоянно радикален: «мы построим все сначала». И еще: «Как раковая опухоль растет и все прорывает собою, все разрушает, - и сосет силы организма, и нет сил остановить её, - так и социализм. Это - изнурительная мечта, неосуществимая, безнадежная, но которая вбирает в себя все живые силы. Она

завораживает несчастных и тащит на виселицу, - именно мечта о счастье, а не работа для счастья…. Государства основаны на терпении, а революции - на энтузиазме. Воображать легче, чем работать: вот происхождение социализма (по крайней мере, ленивого русского социализма)». Накануне Нового года всё кружил и кружил снежок, к вечеру подморозило. Со двора Платон принёс несколько еловых веток, дочка поставила их в напольную вазу, повесила игрушки, и получилось даже красиво! Теперь дети накрывают на стол, а я сижу в уголке дивана, пишу эти строки и мне не хочется даже пошевелиться! - устала от хлопотни на кухне, но… И все же здорово, что за полтора месяца до Нового года удалось-таки кое-чего натаскать, - даже перед голодной Россией неудобно! Вчера-то захожу в магазин, а на прилавках - ни-хре-на! Совсем пусто, только - для смеха что ли? - на одном лежат пачки сухой горчицы, еще какие-то приправы да мороженое фруктовое, - на десерт? Ближе к полуночи выпили за прошедший год, встретили Новый. Наш старенький телевизор работал хорошо и шел совсем неплохой концерт. Ну, что еще человеку надо? Да и утро вспыхнуло за окном с чистым, еще не истоптанным снежком. С час бродила по деревенским улочкам Макаронки с моим черным котом Найсом за пазухой. «Жизнь прекрасна!» Кажется, так называется итальянский о-отличный фильм. * Витаутас Петкявичюс - литовский писатель и политический деятель. * «Радио России» начало вещание с 10 декабря 1990 года. * Владимир Вольфович Жириновский (1946) - советский и российский политический ́ ́ ́ деятель, заместитель председателя Государственной думы (2000—2011). * Августовский путч — политические события 18 — 21 августа 1991года в Советском ́ Союзе, получившие оценку со стороны официальных лиц и органов государственной власти в СССР, как заговор. * Максим Горький (1868-1936) - русский писатель, публицист. * Ленин Владимир Ильич (1870-1924), революционер, политический деятель советской России, лидер большевистской революции, глава советского правительства (1917-1924). * Василий Васильевич Розанов (1856- 1919) - усский религиозный философ, ́ ́ ́ литературный критик и публицист. * Егор Тимурович Гайдар (1956 -2009) - российский государственный и политический ́ ́ деятель, экономист, доктор экономических наук. * Борис Тимофеевич Штоколов (1930—2005) — советский российский оперный певец. ́ *Главное управление лагерей и мест заключения - подразделение НКВД СССР, МВД ́ ́ ́ ́ СССР, Министерства юстиции СССР. * 500 дней (программа Шаталина — Явлинского) - непринятая программа перехода плановой экономики Советского Союза на рыночную в целях преодоления экономического кризиса 1990 года. *Беловежские соглашения – договор глав России, Белорусси, Украины 10 декабря о создании Содружества Независимых Государств (СНГ). ДЕВЯНОСТО ВТОРОЙ Итак, первое января 92-го. Иду в магазин, чтобы узнать: как, что там после отпущенных цен? Ба-а, даже колбаса появилась! Но цена!.. От радости что ль взбесилась, отпущенная-то? Как раньше писали в газетах: «с таким же периодом прошлого года...» творог подскочил… («кость на кость, кость долой…») в 33 раза, сыр колбасный - в 26, сырки плавленые (любимая закуска «на троих») - в 20… придется теперь тройкам закусывать рукавами курток. - И цены теперь свободные, и покупатели, - шутит за прилавком продавщица: - Подошел, посмотрел и-и свободен. А что в хлебном? Так-так, хлеб подорожал втрое, булки - впятеро. Какой-то мужик

покупает бублик, сует в сумку, смеется. Еще б не смеяться! Только юмор и может теперь спасти при виде цен! А как овощи? Слава богу! Прежние цены на морковку, свеклу и картошку. Правда, кроме них ничего больше и нет, но зато есть портвейн в трехлитровых банках. Веселись народ! Вечером Платон пришел, отдал свой гонорар за полмесяца… по нормам газеты совсем даже неплохой, - сто десять рублей! - Что ж ты... - шутливо проворчала, - даже до ста семидесяти не дотянул, я б тогда килограмм «Докторской» колбаски купила. А чуть позже позвонил Платону мужик какой-то: - Почему вы, как депутат народный, разрешили повысить цены? Мы то для чего вас избирали? И пришлось ему объяснять: другого пути, мол, нету… пугаться, мол, этого не стоит… надо, мол, потерпеть. Ну что ж, мы-то потерпим, а вот народ… А меж тем Ельцин и реформаторы, - Гайдар, Бурбулис*, Чубайс* и иже с ними, - готовят указ о ликвидации убыточных колхозов, о приватизации промышленных предприятий. И это значит, что крестьянам и рабочим с этих «тонущих кораблей» надо спасаться. А как, куда? Чем заняться без денег, опыта? Ведь годы социализма убили в людях всякую инициативу и теперь скольким не выплыть из бурных волн «развивающихся рыночных отношений»! Ельцин, разъезжая по областям, просит: «Пожалуйста, потерпите! Пожалуйста, поддержите свое правительство, Президента!» Сегодня стояла в очереди за хлебом и слышу: - И сколько ж нам иишо терпеть-то? - старушка позади пищит. Обернулась, улыбнулась: - Думаю, годика два. Доверчиво посмотрела в глаза: - Ну, что ж, потерпим. Хоть и хочется... колбаски-то. И пока народ терпит, не бунтует, - не хочет утратить последние надежды? – хотя и пытаются поднять его на «праведную борьбу» коммунисты, - митинговали вчера с красными стягами и портретами любимых вождей и в Москве, и в Питере. Конечно, размахивать знаменами намного легче, чем хотя бы элементарно накормить народ. Похоже, что томик Василия Васильевича Розанова стал нашей настольной книгой: «Воображать легче, чем работать: вот происхождение социализма, по крайней мере, ленивого русского социализма. Это государства основаны на терпении, а революции - на энтузиазме». Вчера пришел Платон с работы, сел на детский стульчик у порога: - Драма у меня. – Вышла из кухни, останавливаюсь напротив и подумала: у тебя комедий и не бывает… но не сказала. - И симпатичен мне этот Барабанов как человек, а принять его главой администрации области не могу, - расшнуровал туфли, поставил под вешалку. - Недалекий он человек, мнительный, замкнутый. – И мрачно пошутил: - Плохую «голову пришил» нам Ельцин. - Да не спеши, надо понаблюдать за ним хоть месяца четыре, и только потом... - А-а, - махнул рукой, - я уже и письмо Ельцину написал. Воевали демократы и сегодня против этого Барабанова на сессии областного Совета. Спросила, когда пришел: - Ну, что, воитель, победили? - Нет, - улыбнулся, - не победили. - Вот теперь-то он и взъестся на ваши «Новые известия», и останетесь без денег, придется самим выкручиваться, как Сомин со своим «Новым временем». - Ну, что ж, - криво усмехнулся, - ничего не поделаешь.

И накаркала! Брыкнули их в «Рабочем»! «Синдром комарика» называлась эта... И в ней облаяли Платона и Артюхова, смешали «Новые известия» с грязью: вот, мол, пищат там журналистики маленькие, незначительные, корыстолюбивые, пищат... А через номер - опять. И автор – Иванцов, бывший друг Платона, тот самый, которого он полгода назад водил за собой, утешая, устраивая в лечебницу для пьяниц, а потом навещал каждый день, носил котлетки, мед… - И что, будете отвечать им в своей газете? - спросила. - Нет, Артюхов не собирается. А я бы ответил. Мама волнуется: - Что-то Витьки долго нетути... - Это она всегда вот так, если тот где-либо задержится. - Повез рассаду продавать, а сам стесняется. Да разве можно стесняться-то, - уже и жалуется. - Ведь раньше как было: вырастил мужик, выкормил что лишнее, вот и везёть на базар, продаёть. Продасть, а потом и покупаить что нужно. А то как же? Чего ж тут стесняться? – и смотрит, ища поддержки. - Паразиты коммунисты, паразиты! Совсем испортили народ. Внушили ему, что продавать стыдно, вот и Витька мой... - качает головой. Но вскорости приезжает ее сынок. Корзина пуста, - все продал. Довольный! - Не разогнулся даже, в очередь брали! - в мамин фартук ссыпает перепачканные землей деньги. А та уже сидит, расправляет каждую бумажку, разглаживает рукой: - Ну, вот и молодец! - вытирает десятку о подол. - А то стеснялся... Советую ему пойти хоть немного поспать, - ведь в пять утра встал! - но он не идет. А чуть позже вижу: сидит на кровати, держит на коленях листки своего романа. - И всё пишить, пишить... - мама стоит у крылечка, опершись на лыжную палку. - И до часу ночи, и до двух, - грустно смотрит на меня. - Прямо горить душа-то у него от злости на этих коммунистов, вот и хочить, чтоб молодежь знала… Да, глава области Барабанов и впрямь не на шутку взъелся на «Новые известия», - перед областной сессией какая-то женщина из его кругов подошла к Артюхову и шепнула: вашу газету, мол, хотят снять с дотации. Вот и получится: газета, которая выступала против путчистов, будет вынуждена сама себя кормить, а «Рабочий», который поддержал их, станет трибуной областного депутатского корпуса. Так что по-прежнему жив один из принципов социалистического лагеря: будешь лизать задницу - получишь краюшку хлеба. Когда уж слишком накатывает тоска от нашей унылой и зыбкой жизни, иду лечиться на рынок, вот и сегодня… Живет, шумит базар! Всего-то здесь полно. Сходишь вот так, и радостно станет: нет, не пропадем, возродимся! Возродимся, если есть еще такие люди, как вчерашний мужик из «Вестей», - бросил свою должность главного инженера, уехал из городской квартиры и теперь живет с семьей в землянке, возле своего трактора старенького, мечтая весной развернуться на четырех, арендованных у колхоза, гектарах земли. Нет, не всех «кулаков» поморили, поморозили в Сибири, только вот на таких и надежда. Боялся Ельцин, что забросают его тухлыми яйцами в Новгороде, но нет, не забросали. Не забросали и у нас, только все скулили и жаловались на дороговизну. Зашел он в Новозыбкове в магазин, глянул на витрины: - Почему допускаете такое? - посмотрел на нашего Барабанова. - Ведь это ж мафия, настоящая мафия цены такие устанавливает! Позасели, понимаешь, на мясокомбинатах да в торговых организациях бывшие обкомовские работники, вот и командуют, провоцируя народ на бунты! Ну почему бы сейчас, когда людям так трудно, не выпускать только вареную колбасу да подешевле. Не-ет, они, понимаешь, перешли только на копченую! Да эту копченую простые люди раньше только на свадьбах да похоронах и видели! И начал чистИть директора мясокомбината, что он, де, не думает о людях, что: - Завел себе, понимаешь, секретарш молодых, по утрам массаж ему обязательно делают. Провокатор он! Да и все, ему подобные. Снять немедленно! Но будет ли так? Ведь права женщина, что причитала возле него:

- Борис Николаевич, миленький, ничего-то вы с ними не сделаете! Не слушают они Вас, наши начальники! Что хотят, то и делают. А мои начальники о приезде Ельцина решили дать в эфир только короткую информацию, но после обеда на студию стали звонить телезрители: будет ли репортаж? И звонки были частые, настырные. Позвонила и я Корневу: - Валентин Андреевич, зрители звонят, ждут полный репортаж, а мы делаем какую-то фитюльку… Минут через пять прибежал: - Надо давать... И пришлось мне покрутиться... но зато все получилось, как надо! А после отъезда Ельцина, на второй же день!.. в магазинах вареная колбаса слетела со ста семидесяти рублей до восьмидесяти. После того, как цены взбесились, в троллейбусах и поездах было, как на митингах! А сейчас – тихо. Так, только иногда кто-либо начнет поругивать правительство, но лениво, «не в голос». И потому, что в магазинах все можно купить. Да, дорого, баснословно всё дорого, но есть же, есть! Колбасы разные, рыбка красная, баночки импортные с пивом, конфетки-батончики... А тряпок сколько! Выбирай, что хошь! И торгуют-то всем этим ребята крепкие, румяные, «круто» одетые. Вот и дети мои за такими тянутся. Вчера иду по базару и вижу: стоит мой сын в желтой кепочке, которую баптисты-американцы подарили Платону, и продает зонтики. Ничего, прибыль была неплохая, принес нам гостинец: три апельсина и две бутылки фанты. Да, хочется им жить «круто». И труднее приходится, чем мне - в свое время. Я-то и богатых не помню... ну, правда, жили рядом с нами Бариновы, которые ели булки тогда, когда мы гопики жарили из мерзлой картошки. А мои детки каждый день, каждый час слышат и видят «буржуев» по телевизору и в жизни, вот и хотят подтянуться до них, а сын покупает даже регулярно газету «Коммерсант». Да, видно наступает пора для людей деятельных, практичных, пусть и наши... А меж тем по радио, по телевизору все твердят: уровень производства в стране снижается и грядет катастрофа; партии множатся; демократы сражаются уже не только с коммунистами, но и друг с другом; в Москве появляются наглые чернорубашечники, похожие на бандитов. А рядом с Россией воюют между собой азербайджанцы и армяне; идет гражданская война в Грузии; чеченцы еще наглее нападают на пассажирские поезда, автобусы, крадут людей, чувствуя покровительство своего Дудаева*; Украина требует отдать ей черноморский флот и заводит свою собственную валюту... Так что, несмотря на то, что «жить стало лучше, жить стало веселей», как сказал еще в тридцать пятом «вождь всех народов товарищ Сталин», нам все же беспокойно и Платон ходит потухший, замкнутый, а вот сейчас сидит напротив меня и скулит: - Скучно жить на этом свете. - Что так? - А-а, - машет рукой, - в стране ничего не меняется, демократия в загоне... - Как это не меняется? Еще как меняется, - бросаюсь подбадривать. – Продуктов – навалом, тряпок – тоже, а книг сколько появляется! Вот, купила же том еще одного русского философа Николая Бердяева*, разве год назад возможно было такое? – Хочу, очень хочу поддержать падающий дух мужа. Нет, молчит. Тогда усиливаю аргументы в пользу Перестройки: - Да и границы с другими странами приоткрыли. – Жду: сейчас-то встрепенётся? Но… Но молчит мой грустный демократ. Чем еще его?.. А-а, вот: - А насчет демократии… Нет, не так просто развернуть наш огромный корабль, называемый Россией… да и всех нас вместе с ней на сто восемьдесят градусов. Ведь мы - сумасшедшие! Сколько лет вдалбливали в нас разную брехню, какой только дряни не набивали в головы! Да что - в головы? В кровь нашу, в подсознание наше! Вот такой тирадой разразилась, чтобы хоть как-то утешить своего разуверившегося воителя. А он сидел и ел запеканку из фасоли, которую мы сами вырастили на земле, полученной благодаря Перестройке, ел со смаком, аппетитно, подбрасывая и подбрасывая со сковородки ломтики обжаренной колбаски, потом запил все это

вишневым компотом и... ничего, повеселел! - А не сходить ли мне в баньку? - мечтательно бросил. - Вот так-то оно и лучше, - улыбнулась. Теперь моя дочка – корреспондент «Новых известий». Пишет она бойко, «по журналистки грамотно», как говорит Платон, но не сказать, что б это ей нравилось. - Уж очень мало платят, - бросила сегодня. – Да и подчиняться надо, а было б «кому»… - усмехнулась. Долго ли продержится? Пресса всё кричала и кричала о том, что съезд народных депутатов здорово полевел и может даже отстранить правительство; демократка-воительница Старовойтова* утверждала, что реформы висят на волоске; премьер Гайдар говорил «съездунам», которые требовали повысить зарплаты всем: «Хорошо, повышайте. Но только потом не удивляйтесь, что рубль окажется в гиперинфляции и снова полетит в пропасть». А Ельцин молчал и молчал. И вчера правительство подало в отставку, но Президент не принял ее. «Вот такие вот дела…» Прихожу домой. Дочка и сын сидят в зале, обложенные итальянскими сапожками. - И сколько купили? - интересуюсь. - Двадцать одну пару, - улыбается сын. Значит, поедут... Поедут в Киев продавать их. Только два дня назад Глеб с другом вернулся оттуда, - продали аж двенадцать пар и навар привезли хороший - а сегодня уже с Галей рыскали они по городу в поисках этих сапожек и теперь сидят на диване, спорят: как их упаковывать, как доставать билеты? И просят у бати денег, чтобы завтра прикупить еще несколько пар. - А если вас ограбят? - бурчит Платон, только что придя с огорода. Смеются: этого, мол, не может быть! - Может! - настаивает. - Еще как может! И уходит в ванную, а я советую детям: скажите ему, что если, мол, ограбят, то дочка продаст свое золото, чтобы расплатиться. И тут между ними начинается спор: если обокрадут их по вине Гали, то - да, она согласна продать, а если по вине Глеба... - Не-ет, голубки! - смеюсь. - Батя не станет вести следствие и выяснять: по чьей вине вас ограбили? Расплачиваться должна будет ваша фирма, а не каждый в отдельности. Молчат мои коммерсанты, не возражают, а когда батя выходит из ванной, то сама говорю ему о гарантии детей, но он снова сопротивляется: - Хватит... Дал уже двадцать тысяч. Но чувствую: почти сломлен. А утром бросает: - Ну что… Дать им еще пять тысяч? - Дай, - вроде бы нехотя соглашаюсь. Так что, наверное, завтра, поедут мои дети опять на заработки. В Москве коммунисты осаждают Останкино, требуя для себя эфира. Торчали и у нашего телецентра, а в сторонке сидел милиционер с рацией и переговаривался со своими: подкрепление, мол, пока не нужно, их здесь только человек десять. А еще «благодетели народа» все собирают подписи за проведение референдума против Ельцина, но тот сказал: «Пусть и не надеются сместить Президента раньше положенного Конституцией срока»! Держись, Президент! И откуда у сына такая прыть? Договорился с продавщицей из магазина, и та позвонила, когда завезли итальянские сапожки «Симоды». Вот и «рванули» туда, и «затарились», - пар тридцать купили. Дали и заведующей «три куска» за то, что она продала оптом. Ну, как мне к этому относиться? Раньше-то это было «уголовно наказуемо», а теперь «все

этим занимаются», как говорит Платон. Кстати, на этот раз он помогал им даже, но рисуя страшные картины: может, продавщица договорилась с бандитами, что, мол, сейчас приедут ребята с деньгами… может, вы только подойдёте к магазину с ними, а на вас и… Дети только усмехнулись, но он все же поехал с ними, чтобы хоть издали понаблюдать, когда будут загружать «товар» в такси. Потом мои коробейники весь вечер сидели, окруженные сапогами и спорили, кричали, обсуждая: когда и куда ехать? И снова была у меня бессонная ночь. Господи, и что только в голову ни лезет, когда вот так лежишь и ждешь их возвращения! Как только ни изощряется фантазия: и что их еще в вагоне ограбили и вытолкнули из мчащегося поезда; и что «кинули» при обмене валют; и что все деньги в драке отобрали и сейчас лежат они где-то там, в сыром и холодном кювете… Причем, картины-то эти настолько зримы, что от ужаса сжимаюсь калачиком на своем диване и гоню, замазываю, затушевываю, размываю их, как могу. Что за пытка? А часов с трех начала прислушиваться: не подъехало ли такси к дому, не стукнула ли дверь подъезда?.. И только в шестом услышала, наконец: хлопнула дверца машины! Сейчас поднимаются… сейчас постучат. И точно. Они! - Все нормально, - улыбнулась дочка. Ну, и слава Богу! А «наварили» они столько!.. Мы таких денег и в руках не держали, вот и думается теперь: Платон каждый раз с участка тащит два ведра с помидорами, да еще рюкзак с овощами, а потом несет все это на базар к старушке для продажи, так что прибыль от нашего огорода и у нас, конечно, есть, но… - Платон Борисыч, - сказала ему сегодня, - может, совсем не тем мы с тобой занимаемся? - Тем, тем, - ухмыльнулся, - каждому своё. Таким, как мы, другого, наверное, уже и не дано, а детям... Да-а, может и впрямь время пришло: «Хочешь жить хорошо - умей вертеться». И стоит теперь на нашем участке контейнер. Когда приходим и открываем его, то гудит!.. как домовой, но радостно, - весь инвентарь храним в нем, в нем же и обедаем, переодеваемся, прячемся от дождя. И кажется иногда: чего ж еще-то надо? Снова отпустили цены. Теперь - на энергоносители, и Гайдар объяснил: значит, все подорожает в два-три раза. И точно: сразу же с прилавков исчезла колбаса и все опять стали запасаться макаронами, крупой, маслом… в который раз!.. а на базаре подскочило в цене сало, а это показатель того, что у людей не стало денег на мясо. Сегодня журналисты задали вопрос Гайдару: - Когда же мы будем жить лучше? - А мы и сейчас живем лучше, - ответил. - Лучше, чем в декабре прошлого года. И он прав. Ведь есть же ЧЕМ запасаться! Вчера приезжал Виктор, ворчал: «Легкий заработок у твоих детей. Хватят они вот таких денег, а потом и работать не захотят. Зря разрешаете.» Ну что ж, может быть, он и прав. Но ведь прежде чем создать «свое дело», надо иметь деньги, а есть ли они у нас – у «вшивой интеллигенции»? Вот поэтому пусть дети и зарабатывают «капитал», если власть разрешила. Купцы же испокон веку этим занимались, да и экономисты говоря, что да, «идет сейчас в основном наращивание капитала перекупщиками», как было и в других странах: вначале - перепродажа, а потом те, кто сбил себе деньжат, и начинали дело. А как же иначе? - Не говори ты дяде Вите о наших заработках,- в который раз просит дочка. - Его только бесит это. - Ну как не говорить? Мы же привыкли не скрывать друг от друга... - Как ты не понимаешь, - горячится. - Семьдесят пять тысяч рублей за мою дубленку это

для бабушки и дяди Вити фантастика! Но бабушка к этому по-доброму относится, а дядя Витя... А легко ли торговать? Я раньше на торговцев смотрела презрительно, а когда сама попробовала... Трудно все это. Да и опасно. Наверное, права она, что не надо говорить брату, но… Обидно, обидно за него, что рассуждает, как те пенсионерки, которые машут сухими кулачками в троллейбусах и кричат: стрелять, мол, этих спекулянтов надо! По опросу общественного мнения повысился рейтинг националистов, тех самых, в черных рубахах, что бушевали у Останкино, но еще ниже опустился - правительства. Может поэтому, чтобы успокоить народ, газеты все талдычат о ваучерах*, которые с первого октября получит каждый из нас и даже новорожденные, бомжи. И что с ними будем делать? Продавать, хранить? А если хранить, то во что вкладывать? Опыта-то экономического – никакого! В пяти минутах ходьбы от участка, который мне дали мне как ветерану, есть у нас теперь и еще двенадцать соток, - это Платон, пользуясь своим депутатством, выхлопотал целое поле для сотрудников «Новых известий», вот и получили свои паи он с дочкой. И участки эти - на краю лога, под березками. Место, конечно, отличное, только жаль, что рядом нет реки. А Платон уже мечтает, что этим же летом начнет строить там домик. - Вот такой будет, - показывает мне вчера рисунок. - Устраивает? Рассматриваю его долго и внимательно, расспрашиваю... но не верю, нисколечко не верю, что когда-то эта его «сказка станет былью». Дорожают продукты. Вчера десяток яичек стоил тридцать рублей, а сегодня - уже пятьдесят. Расхватывают и золото из ювелирного, а это значит, что раскручивается новый виток инфляции. Падает и на бирже стоимость рубля, - есть теперь она в России. И всё это, как елей на души тех, кто ратует за смену правительства Гайдара, а это - почти весь Верховный Совет. Тон же - в оппозиции к Ельцину. Попросил как-то Президент депутатов: повремените, не созывайте, мол, пока съезда, но Верховный Совет - своё. - Я им не прощу этого! - сказал тогда Ельцин на пресс-конференции. – Не прощу. Как же не уважительно отнеслись к Президенту России! И пригрозил эдак пальчиком. Вот ведь как получается: всю жизнь социалистическая идеология вбивала нам в головы, что наши классики девятнадцатого века, - Гоголь, Щедрин, Некрасов, - были защитниками народа, певцами его бед и несчастий. Помню, как, оставаясь одна дома, любила я декламировать их стихотворения: «Укажи мне такую обитель, я такого угла не видал, где бы сеятель твой и хранитель, где бы русский мужик не стонал…». Или: «Она на барском поле жала и тихо побрела к снопам. Не отдохнуть, хоть и устала, а покормить ребенка там…» Да и Акакий Акакиевич Гоголя разве не стал символом забитого и несчастного русского человека? Вроде бы всё – правда. Но, оказывается, есть и «другая сторона медали», о которой нам ничего не говорили. Только теперь читаю у Розанова, написанное им еще за пять лет до революции: «После Гоголя, Некрасов и Щедрина (который «как «матерой волк» наелся русской крови и, сытый, отвалил в могилу) совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к ее разрушению». И хочется крикнуть: а ведь и впрямь!.. Вчера Платон схватился с одной бабой у «колодца», то бишь лужи, когда из неё воду набирал для полива. - Ну что ж этот Ельцин с нашими мужиками-то сделал! - запела та со слезой в голосе. - Воду на них заставил возить! - Ну и правильно сделал, - сразу попытался угомонить ее Платон. - Потому правильно, что Ельцин землю им дал, трудиться предложил. - А что толку от этого труда? Раньше-то у меня холодильник колбасой был забит, а сейчас...

- Он у вас и теперь, наверное, забит, - не сдался Платон. - А у меня и сейчас не очень-то, и тогда пустовал, потому что вся колбаса была у коммунистов, которые ее между собой распределяли. Вот такой небольшой диалог прозвучал над большой лужей. И все же делает Ельцин уступки Верховному Совету: сместил главу телевидения Яковлева, министра Полторанина, а они - демократы. И сместил, не объясняет прессе, почему сделал это, но просит полагаться на него и снова терпеть. А коммунисты все больше распоясываются, требуют новых и новых жертв, и самое главное: «Убрать правительство Гайдара!» Так что противостояние нарастает. А тут еще скоро открывается съезд, об отсрочке которого Ельцин просил Верховный Совет. Что будет? Прочитала у Розанова о наших классиках литературы, а сегодня, - как подтверждение его мыслям, - читаю у Бердяева: «Нигилизм, захвативший с шестидесятых годов девятнадцатого века часть интеллигенции, перешел потом и на народный слой, в который начало проникать элементарное просвещенство, культ естественных наук и техники, - примат экономики над д у х о в н о й культурой. Это было неотвратимо, необходимо для социального переустройства России, но для творцов культуры, для людей мысли и духа положение стало трагическим. Русская революция отнеслась с черной неблагодарностью к интеллигенции, которая и подготовила эту революцию, - она ее преследовала и низвергла в бездну… Ответственность за духоборческий, враждебный духовной культуре характер русской революции лежит и на деятелях русского ренессанса начала века. Русский ренессанс был асоциален, был слишком аристократически замкнутым, поэтому бездна, развернувшаяся между верхним, утонченным культурным слоем и широкими народными кругами привела к тому, что культурный ренессанс сам и провалился в эту раскрывшуюся бездну». Ах, если бы только творцы культуры провалились в эту «раскрывшуюся бездну»! Но ведь туда же были брошены и миллионы простых жизней! До чего невыносимое это зрелище - съезд депутатский! Болтают о чем угодно, только не о наших бедах! И, в основном делят власть, даже в рукопашной как-то сцепились, доведя Президента до того, что он заявил: или - он с Гайдаром, или – Верховный Совет, и пусть, мол, скажет об этом народ на референдуме. Но захлопотали экономисты, юристы, собрались парламентеры от Верховного Совета и Президента и решили: вместо Егора Гайдара выдвинуть три кандидатуры. Выдвинули. И 14 декабря съезд проголосовал за Виктора Черномырдина*. Не знаем: как поведет себя Черномырдин? Поэтому остается только верить Ельцину, а Гайдар... Ведь его правительство с первых дней называли «правительством камикадзе», - разве простит ему народ «отпущенные цены», которые так разогнались, что никак не остановятся? Нет, не простит, позабыв из-за короткой памяти, что благодаря этим отпущенным ценам в магазинах и появилось то, что раньше только снилось. Каждый день в наш почтовый ящик бросают рекламную газету: страницы пестрят окнами, потолками, воротами, керамикой, шифером и прочими строительными материалами. Впечатление: вся Россия строится… вернее, почти вся только строится и торгует, - земля в городе дорожает и дорожает, быстро вырастают частные особняки, сносятся деревянные дома и вместо них вырастают многоэтажки с магазинами и торговыми центрами. Придя с прогулки, Платон принёс вот такую фразу: - Да-а, строится Россия. Особняки растут, как на дрожжах, никогда еще так не жила наша страна. - А разве было за всю её историю, что б мужики и бабы в деревнях пенсии получали? – как согласие с его словами не преминула вставить и свои соображения. – Помнишь, как

мама рассказывала: мужики, мол, только на свои шшапоточки и надеялися, никто им и гроша ломаного никогда не давал. Ну да, он-то помнит: - А вот Зюганов*, бессменный вождь нынешних коммунистов, всё квохчет и квохчет о бедственном положении народа. - Пусть квохчет. Надо ж кому-то и беспомощных утешать… - Но самое обидное, что часто слышу, как хвалят, тоскуют по советской власти: тогда, мол, хорошо жилось, не то, что сейчас. - Конечно, тоскующим и свобода не нужна, и полные магазины, им бы лучше… по крайней мере, не обидно, если б всем – одинаково: по синей курице и тощему хек, чтоб зависть не томила. Вот такой диалог у нас случился… шестнадцатого декабря две тысячи девятого года, в день смерти Егора Гайдара. Через несколько лет после его смещения, в газетах писали: «Если бы Егору Гайдару дали больше времени, а не год, Россия сейчас была бы другой страной». Так ли, нет ли? Но за год своего премьерства Гайдар, сознательно приняв на себя ответственность за Россию, успел открыть границы, отменить госконтроль за ценами, провести ваучерную приватизацию и хотя цены при нём выросли на 2508 процентов, он не допустил гиперинфляции, которая могла бы развалить страну. Но, помимо ответственности, этот человек принял на себя и проклятья народа. Ведь большинство не хотело тогда (да и годы спустя) знать, что в то время Россия должна была Европе шестьдесят три миллиарда долларов, что в «закромах родины» не было ни только денег, но и хлеба (в Ленинграде запасов продовольствия было только на три дня), что голодные бунты становились неизбежностью. И вот в те дни Борис Николаевич Ельцин из предполагаемых кандидатур и выбрал почему-то именно его. Низкий поклон Вам, Егор Тимурович Гайдар! Упали в цене ваучеры, - все выжидают, что скажет о них новый премьер Черномырдин? Ждем и мы... Я-то купила их четыре штуки, Платон - два, Глеб – пятнадцать, а цена каждого - триста грамм сливочного масла. Встречаем Новый, девяносто третий. На пианино, в вазе, снова еловая ветка с шишками и на ней - несколько игрушек. Дети накрывают стол и носят из кухни всё, что успела приготовить, а я сижу в уголке дивана и думаю: и все же как здорово, что «шоковая терапия» помогла и не пришлось добывать по блату, хранить, стаскивать понемногу то, с чем будем сейчас провожать 92-й и встречать Новый. Конечно, дорого всё, очень дорого, но впервые просто пошли и купили, что хотели. Может, потому и не так устала? Вот только – нервы… Полечить Владиславом Ходасевичем? Горит звезда, дрожит эфир, Таится ночь в пролетах арок. Как не любить весь этот мир, Невероятный твой подарок? И я творю из ничего Твои моря, пустыни, горы, Всю славу солнца твоего, Так ослепляющего взоры. Но разрушаю вдруг шутя Всю эту пышную нелепость, Как рушит малое дитя Из карт построенную крепость. Да, разрушаю. И часто. Но как удержать себя от этого, как продлить тот нечаянный праздник души, который возникает иногда так неожиданно и который так необходим ей! Ты дал мне пять неверных чувств, Ты дал мне время и пространство, Играет в мареве искусств

Моей души непостоянство… Как мягко кружит снег за окном! Вдыхаю еловой запах, смотрю на горящую свечу и теплится, вспыхивает в душе еще ярче утешающий свет благодати! * Геннадий Эдуардович Бурбулис (род. 1945) — советский, российский государственный ́ ́ ́ деятель, в 1990—1992 годах ближайший соратник Бориса Ельцина. * Анатолий Борисович Чубайс (род. 1955 года) - советский и российский политический ́ ́ ́ и хозяйственный деятель, генеральный директор государственной корпорации «Российская корпорация нанотехнологий». * Джохар Мусаевич Дудаев (1944-1996) — чеченский политический деятель. ́ ́ ́ * Николай Александрович Бердяев (1874-1948) – русский философ-мистик. ́ ́ ́ * Ваучер - в 1992—1994 годы называние приватизационного чека, полученного каждым гражданином страны. * Галина Васильевна Старовойтова (1946-1998) — российский политический ́ ́ ́ и государственный деятель, правозащитница. * Виктор Степанович Черномырдин (1938-2010) - советский и российский ́ ́ ́ государственный деятель. *Геннадий Андреевич Зюганов - лидер народно-патриотических сил, Председатель ЦК КПРФ. ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ Январь, февраль, март... Уже больше трех месяцев живем с новым премьером правительства Черномырдиным. И что же изменилось? За эти месяцы еще более наполнились не только продуктовые магазины, но и промтоварные, - это я о коммерческих, конечно. И возникают они в самых неожиданных местах, и всего-то в них полно! - блузок заморских, курток кожаных, пуховиков, пальто, - глаз радуется от всего этого! И даже запах в них какой-то ненашенский, запах добротных товаров и духов. Но дорого, дорого всё, так что для большинства людей зайти в такой магазин все равно, что на выставку. За свой отпуск дочка все же решила: - Уйду я из «Новых известий». Всю жизнь плясать под дудку редакторов? – кипятится: - Эти двенадцать тысяч, что мне платят, за неделю смогу заработать. А дело в том, что месяца два назад открыли они с подругой «свое дело», в которое вложили все сбережения, - нашили пальто модных, костюмчиков разных и повесили в коммерческом магазине, благо там знакомые ребята торгуют. Вскорости купили один их свингер. Радости было!.. Потом еще один, еще... Вот и почувствовала уверенность, да такую, что сегодня говорит с задором: - Вот увидишь! К тридцати годам будет у меня и квартира, и машина. Дай-то Бог!.. чтоб жила «по первому классу», как мечтает, чтоб мебель в квартире - только дорогая, чтоб питаться - только с рынка, чтоб одеваться - супермодно и дорого. Платон пришел с Малого Совета, который собирался по поводу обращения Ельцина к народу и возмущается: - Еле-еле слово дали мне эти коммунисты! Знали, что буду говорить вопреки. - Раздевается, проходит на кухню. - Сказал им: опять себя в грязи вывалять хотите? Ведь предупреждал вас тогда, в августе, чтоб осудили путчистов. Нет, не послушали. А теперь опять то же самое затеяли? Но и эту речь Платона депутаты пропустили мимо ушей и проголосовали «за» осуждение Ельцина. Теперь не только мы, жители городов, имеем по клочку земли, но и «сельские труженики», - издал Ельцин указ, по которому жители сел получат дополнительные наделы земли, так что тот, кто привык работать, с голоду не помрет.

Дожить бы еще до поры, когда можно будет и продавать эти наделы. И снова на съезде коммунисты орали несколько дней, - хотели подчинить себе Ельцина. И, в какой-то мере, удалось, - напринимали поправок к Конституции, которые ограничивают его власть. И всё - под руководством чеченца Хасбулатова... Вот елки-палки! Чечня, по сути, уже вышла из подчинения России, а их депутат возглавляет Верховный совет и все сильней мутит воду… Глеб с приятелями ездили в Москву продавать итальянские туфли, но ничего не продали. А тут еще три месяца назад вложил все свои накопления в ваучеры. - Если б купил долларов вместо них, - подсчитывает убытки, - то было бы у меня сейчас сто семьдесят тысяч. - Ладно, не огорчайся, - пытаюсь утешить. - Еще не все потеряно: поползут ваучеры вверх, я уверена в этом. Уверена... А у самой сердце сжимается, как его жалко! Утром, как только просыпается, сразу включает телевизор с коммерческой программой, листая газету «Коммерсант». А недавно ездил в Карачев, так накупил для бабки печений, вафель, апельсинов, - нравится ему быть крутым! Ох, и как им удастся прожить? Вчера площадь у Дома Советов была опять красна от знамен, - коммунисты «чистили себя под Лениным», как писал поэт Маяковский, - был среди них и наш депутат Верховного Совета Юрий Родкин, поспешивший сообщить в информационное агентство Москвы, что наша область осуждает Ельцина. А чего ж ему не осуждать, если, пробравшись во власть при коммунистах, отхватил себе и великолепную квартиру, и машину, и звание советского писателя при одной-то серенькой книжке о заводе! Мой сон. Иду на демонстрацию... вернее, мне надо идти на демонстрацию, но тротуары пустынны, только прямо посреди улицы, мне навстречу, бесшумно движутся графически-четкие черно-белые колонны, а над ними - красные стяги… и мне тяжко, невыносимо тяжко идти навстречу этим черным колоннам с транспарантами - пятнами крови... но вдруг справа – строеньице... и слышу из него голос Сомина, и говорит он кому-то, что уже арестовали двоих… открываю дверь, заглядываю… Платон тоже звонит по телефону, передает телеграмму в Москву насчет этих же арестов… а я - на пороге, но они не видят меня, хотя и идут к двери… упорно смотрю на них, хочу, чтоб заметили!.. но они с опущенными глазами проходят мимо, на улицу... плачу, рыдаю... и просыпаюсь со слезами, текущими по вискам... Толчея в троллейбусе редеет, освобождаются места. Впереди меня садится полный мужчина в кожаной куртке. Кажется, это Леша… да, это его низко посаженная, вросшая в плечи голова, толстая шея. Начинает коситься на женщину, что рядом... сейчас начнет к ней приставать. И точно. Уже говорит ей что-то тихо, почти воркуя. Роза как-то возмущалась: - Думаешь, один Лёшка живет? Водит, к себе женщин, водит! Вот тип! Лет пять назад ушел от двоих детей и жены в освободившуюся квартиру бабки. Нет, не ради любви и новой семьи, а просто так, чтобы жить в свое удовольствие… Женщина, которую он наметил сейчас, уже готовится выходить, торопливо договаривает её что-то… А симпатичная молодайка! Но уже с сожалением провожает её взглядом. Вместо нее садится теперь толстый, ухоженный пенсионер и Леша сразу же заговаривает с ним. Слышу их отдельные фразы: «... не думают о народе, не заботятся... совсем ограбили людей... растащили всю страну демократы эти». Да, Леша снова сел на своего любимого конька: он, радетель за благо народное, недоволен всем, что делается сейчас. Как-то спросила его: - Леша, ну что ж сам-то ничего в своей жизни не сделал, чтобы как-то и что-то исправить, изменить, а только критикуешь всех да возмущаешься. Растерялся… даже ничего не ответил.

Отрываю взгляд от его шеи, стараюсь больше не слушать. Облака-то сегодня особенные, вон какие поплыли: белые, с розоватыми крылышками, как фламинго... но моих фламинго вспугивает нагло-уверенный голос Леши: - Да-а, непорядок. Не-по-рядок во всем! - А кто правит? Правит-то кто? - полушепотом вторит ему пенсионер, но уже поднимается, собираясь выходить. Ну да, конечно, это - бывший обкомовский работник, как раз слева от остановки - обкомовские дачи, у таких они только и были, только им и можно было их иметь! Лязгает, открываясь, дверь, бывший обкомовец тяжело опускается с подножки... Да нет, я не пожелаю ему плохого, - пусть живет, не кашляет! - и только брезгливо стрельну глазами, когда он что-то спросит у женщины и во рту у него блеснет массивная золотая челюсть. А Леша... Когда выйдем из троллейбуса, то услышу вкрадчивое: - И как же твой братец поживает? Трудяга он, какой трудяга! - Но, все еще кипя «благородным гневом», плеснет его и на меня: - А вот земельку ему пахать и нечем. Не может государство обеспечить трудящегося человека техникой, не может. - А что, Леша, раньше трудящегося человека государство обеспечивало техникой? - посмотрю на него с улыбкой: – Да при твоем любимом социализме последнюю отнимали, а таких как Виктор в Сибирь ссылали. – Ничего не ответит Леша, и тогда закреплю свой ответ: - А теперь живет мой брат и радуется, что может хотя бы говорить, писать, что думает, и уже одно это здорово. Вроде и поддакнет Леша, даже головой кивнет, но знаю: огорчится, что не подхвачу его настроя против «демократов, которые растащили всю страну», не подам реплики для работы его «критического ума» против них. Один из лозунгов в том противостоянии демократов против коммунистов был: «Съездуны! Хватит трахать Конституцию»! А противостояли стенкой на стенку у Белого Дома, на Васильевском спуске, но столкновений не было, только вот тот коммунист-депутат... Он прибежал на Съезд с перевязанной головой, но носился по залу вполне шустро, - хотел, чтобы все остальные поднялись на его защиту, - а Степанков, главный прокурор России, только и сказал: - Предупреждали же мы вас, что если кто рискнет выйти к народу, то ответственности правовые органы за него нести не будут. Противостояли и в нашем городе прямо «под Лениным», с красными знаменами, с оркестром - коммунисты, а за ленинской спиной – демократы, но иногда в их ряды забредали тоскующие по социализму бабульки и, размахивая сумками, начинали проклинать Ельцина, а когда уж очень надоедали, те им советовали: - Идите к тем, что напротив, там и выступайте, благодарите их за прошлую счастливую жизнь. В общем, бурлят, бурлят страсти в России. Да-а, что-то хило у моих детей с бизнесом. Вчера дочка приходит после очередной пробежки по магазинам, в которых висит их «продукция», и жалуется: - Ни-че-го не берут! - Снижайте цены, - советую. - Да снизили уж... - Проедают сейчас люди все свои деньги, - пытаюсь утешить. - В магазинах всего полно, вот и... - Да, проедают. Продавщицы из других отделов одежды тоже жалуются, что ничего не покупают. И как переживет кризис? Не уйдет ли на более легкий, дешевый, но стабильный путь зарплаты? Да и у сына с прибытком глухо, - перепродавать что-то бросил, пробует посредничать в обмене квартир, - звонят ему, звонит он кому-то, а что из этого получится не известно. Аж четырнадцать претендентов нашлось у нас в области на должность губернатора! Правда, к выборам добрались только двое: действующий глава области Барабанов и коммунист Родкин, и вот теперь будем выбирать в день российского референдума.

Да, отвоевал все же Ельцин право провести референдум, хоть «съездуны» и были против, - уж больно не хотелось им, чтобы народ обсуждал вопрос о доверии Верховному Совету! Но все же Президент настоял и теперь… Что будет? 25 апреля состоялся всенародный референдум! И выразил-таки народ свое доверие Ельцину… и недоверие - Верховному совету. И вот первого мая оскорбленные коммунисты и примкнувшие к ним «Народный фронт», «Союз офицеров» и прочие «союзы» решили взять реванш, - колонной, клином пошли на щиты омоновцев, камнями, цепями, железными прутьями били их, кололи наконечниками красных знамен. Нуйкин, публицист, по этому поводу потом мрачно пошутил: «Наконец-то мы узнали для чего коммунисты крепили стальные наконечники на своих знаменах». А сами заводилы - депутаты Верховного совета Лукьянов, Рыжков, Анпилов и прочие - шли не в первых рядах! Они только разогрели толпу своим кликушеством, двинули ее вперед, а сами попрятались за их спинами. «Я их всех в сквере потом встретил, что рядом, - рассказывал в репортаже по телевизору мужчина. - Говорю им: «Что ж это вы делаете? Народ накрутили и теперь - в кусты»? А они отвернули свои морды и проскочили мимо. Знали, сволочи, что всю грязную работу за них другие сделают». А было так: колонна влилась между двумя машинами, стоящим задами одна к другой, и тут главарь обернулся, растопырил руки и стал теснить ее назад. Место между машинами освободилось и тогда та, что была слева, задним ходом быстро двинула прямо на оставшихся омоновцев, те шарахнулись из-под колес, но один не успел и был затиснут между кузовами. Страшная сцена!.. Еще и показывали-то ее замедленно... Подбежали к упавшему, подняли, но... И вот сегодня парня хоронят. А вчера показывали интервью с лидерами большевиков. Грозятся: придем к власти и всех перестреляем, перевешаем вверх ногами, а Ельцина – первого! Ну что ж, так оно и будет, если… Дочитала «Чивенгура» Платонова. Страшная повесть. Захотелось хоть на часок забыться в кинозале и пошла на итальянский фильм «Сто дней в Палермо». И там мафия! Конечно, это здорово, что дожили мы до поры, когда разрешают вкалывать хоть на десяти работах, торговать, что-то производить, создавать частные бюро, консультации... в общем - проявлять инициативу. Но как же все это трудно! Да еще при отсутствии какого-либо опыта. Вот и мой Глеб с приятелями, пытаясь за что-то зацепиться, делают это робко, наощупь. Недавно сбросились сбережениями, заняли и еще под проценты, купили квартиру, а теперь продают. Будут ли с наваром или прогорят - не знаю, но пусть учатся, накапливает опыт. Победят реформы Перестройки - пригодится. Девятого мая коммуняки опять митинговали на Красной площади: «Долой правительство Ельцина»! Но милиция их не трогала, так что обошлось все горлопайством, хотя главного из них - Ампилова, с физиономией Шарикова из романа Булгакоава «Собачье сердце», - не было в этот день. Куда-то запропастился, и все! Но когда объявился через несколько дней, то заявил: схватили, мол, его перед девятым мая, увезли в лес и избили. А колесо обратного хода от социализма в нормальную жизнь медленно, со скрипом, но набирает скорость: уже люди не говорят о грядущем голоде; уже экономисты поговаривают о какой-то, хоть и малой, стабилизации в промышленности, а Чубайс, этот умный и симпатичный мне член правительства, недавно заявил: приватизация набирает силу и процесс уже необратим. Значит, и наши ваучеры взлетят в цене?.. Разбогатеем! (Шутка.) За отпуск Платон загорел, стал поджарым, - каждый день пропадал на участке, - а завтра выйдет на работу, не догуляв целую неделю, чтобы сберечь оставшиеся дни для строительства дачного домика. А пока лежат на нашем участке, сложенные им в аккуратный квадратик кирпичи, и сделано это для того, чтобы, сразу определить: а

сколько украли? А крадут всё! Когда с неделю назад с моего малого участка вырыли кустов двадцать картошки, то Платон предложил всю ее убрать и продать. Я же отнеслась к предложению без энтузиазма, только с испугу лук наш прекрасный выдергала и попрятала в контейнер. Но сегодня он все же нарыл рюкзак картошки и отнес какой-то бабке, а та, взяв с него двадцать процентов «за реализацию», продала. Дово-олен. На другой день её же отнёс и кабачки, я же поворчала, что, мол, и себе бы пригодились, но не больше, как для вида, - пусть радуется прибыли с собственного огорода! Что воруют на даче, конечно, противно, но работать там радостно, и особенно умиротворенно становится часам к семи вечера. Как же уходить не хочется к последней «семерке», уходящей в половине десятого! Тишина, запахи вечерние и березы наши, подсвеченные заходящим солнцем, становятся совсем перламутровыми!.. Да еще сын сделал у контейнера лавочки, стол и вот так-то благостно сидеть за ним, пить чай из китайского термоса, смотреть на село, на эти березы... Нет, каждый раз уходить не хочется. Выступал Ельцин, подводя итоги референдума. Похоже, что настроен решительно, - ведется следствие против зачинщиков расправы над омоновцем, реформы будут активизироваться, а те администраторы областей, которые не согласны с его политикой, смещены. А наш «доблестный» народ области избрал все же коммуниста Родкина, надеясь, что хотя бы сюда, в «отдельно взятый регион», вернется социализм, при котором думать и решать опять будут Обкомы. Прав философ Бердяев: «Свобода не легка, свобода трудна, она есть тяжелое бремя и порождает страдание. Отказ же от свободы уменьшает страдание, поэтому люди легко отказываются от свободы, чтобы облегчить себя». Карачев. Стираю белье. Вот ковер, который обычно висит над маминой кроватью и который она сшила из красных и синих лоскутков, вот дырявые носки, варежки... кофты, рубахи, сочлененные из чего-то. - Да выбросить бы все это, - не сдержавшись, ворчу. – Ну, какое это белье? Мама с укором взглядывает на меня, потом тихо так говорит: - Белье это... конечно не белье. Но все нужное, всё ишшо носить можно. - И чуть позже добавляет: - Вот и запоминай, в каких… я жила. Как грибы после дождя, выскакивают на остановках ларечки яркие, аккуратненькие и пестрят иностранными шоколадками, жвачками, соками, баночками с пивом, конфетками разными. Короче, как любит говорить сын, с тем, что «там», за границей, дешево, а у нас дорого, так что ларечки эти только для богатых и для тех, кому ну уж очень хочется! Да, торговле обучается народ наш успешно, а вот производить что-то…Душат, конечно душат российского предпринимателя налогами что есть мочи! Вчера по телевизору один такой говорит: - Если нам работать по законам, то выжить невозможно. Поэтому и укрываются от налогов, как могут. Да и не только от налогов. Паразитов в России развелось!.. Когда Глеб с приятелями все же продали квартиру, то тут же к ним прицепились рекетиры. Сопротивлялись, сопротивлялись «начинающие», но все же пришлось «отстегнуть кусок». Думала: отобьют бандиты охоту у Глеба заниматься бизнесом! Ан, нет: вчера снова ездил зачем-то в Унечу, вернулся осунувшийся, с красными глазами, а сегодня лежит на диване, смотрит в третий раз «Спрута», - фильм об итальянской мафии, - и снова ждет телефонных звонков. Что остается «стабильным», так это - рост цен: ползут и ползут вверх, как у тифозного больного - температура. Конечно, растут и зарплаты, пенсии, так что жить можно... а вернее – выживать. Впрочем, живет кошка, живет и собака, как говорит мама, - расслоение идет уж очень быстро и заметно. Глеб рассказывает: в Унече есть

мукомольный завод, так рабочие там получают по сто тысяч в месяц, да еще дивидендов столько же, а соседка Нина работает на заводе «Кремний» уже тридцать лет и ей платят только по три тысячи, да еще постоянно намекают, чтоб увольнялась. Вот такие «показатели жизненного уровня народа». Да что «Кремний»! Этот завод работал на оборонное ведомство, а таких в Союзе было две трети, отрасль эта в те годы была обречена и рабочие «почтовых ящиков» оказались в положении, как наша соседка. Но «рухнули» и другие заводы, фабрики, в которые государство раньше делало вливания, рабочих просто поддерживали какими-то крохами и ждали, когда те постепенно «рассосутся», найдя другие способы выживания. И всё это я видела, когда ездила на съемки по предприятиям и писала синхроны, в которых звучали одни жалобы и вопли о помощи. Правда, некоторые предприимчивые директора перестраивались на выпуск разного мелкого дефицита, но таковых было очень и очень мало. Бродим с Платоном по базару, рассматриваем товары: куртки, плащи, брюки, рубахи, блузки, юбки… Ой, сколько ж всего! Развешено на заборах, разложено на пленках прямо у ног, и всё это привозят «челноки», которые снуют между Россией, Турцией, Китаем. Но есть и другой источник - Украина, Белоруссия, а везут к нам из этих республик… нет, теперь уже государств… везут потому, что тамошние деньги рухнули и наши рубли у них - как валюта… а, впрочем, потом они меняют их на доллары. Мне сейчас вольготно, - всё у них покупаю: колбасы, масло, творог, сметану, крупу, яблоки, - и всё дешевле почти в полтора раза. Но наши местные власти ворчат: выручки, мол, нет, деньги из области ускользают, зарплату платить нечем! Ворчат и придумывают, как бы перекрыть эту реку изобилия? Проще всего, конечно, «не пущать», чем сделать нашу продукцию и вкуснее, и дешевле. Был у нас «на гастролях» вице-президент Руцкой*. Совсем недавно казался он нам очень даже симпатичным мужиком, - генерал, прошел через войну в Афганистане, да и по убеждениям своим демократ, - а вот теперь сомкнулся с коммунистами, с чеченцем Хасбулатовым* и все яростнее нападает на Ельцина вместе с нашим первым законодательным органом. - Все! Хватит! - грозился вчера Ельцин на пресс-конференции. - К сентябрю окончательно решу, как быть с Верховным Советом. И выдвинул идею создания Парламента или Совета конфедераций, но как и из кого эти «органы» будут создаваться и куда денется Верховный Совет - не сказал... вернее, нам не сказал, а сам, может быть, уже что-то и придумал? Мама сидит в коридоре и ест мое угощение - треску под маринадом. Ну до чего ж жалки мои родные! Особенно Виктор. Три дня лежал он с температурой, его крутило, как говорит, а вот сейчас… Сейчас смотрю в окно и вижу, как он медленно бродит по огороду и костылем стаскивает куски пленки в кучу. - Да ты не думай, - слышу мамин голос, - я недавно прибирала и в доме, и в коридоре – она сидит на покосившейся табуретке, фартук спустился почти до пола, - а Витька ж не разувается и прямо с огорода да в хату... в грязных сапогах-то, - сидит, одной рукой опершись на черенок лопаты, а другой хлебом вымакивая маринад из тарелки. - Все сюда ташшыть, ничаво на улице нельзя оставить. Воров развелося! Гляжу на нее, улыбаюсь, а душа моя… Господи! Дай маме силы дожить до той поры, когда не надо будет бояться, что вот-вот снова грянет голод! И опять, как два года назад, лихорадочно налаживаю «ВЭФ», мечусь по диапазонам в поисках БИБИСИ и «Свободы», - наше радио и телевидение молчат, на экране висит таблица и только «Радио России»* иногда выходят с новостями. А все началось двадцать первого сентября, когда Ельцин издал указ о роспуске коммунистического Верховного Совета. Что теперь будет? Как поведут себя эти

«прозаседавшиеся борцы за счастье народное»? Ведь совсем обнаглели! Особенно этот чеченец Хасбулатов: - Говорят некоторые, что Ельцин, мол, не то сказал, - брякнул недавно на всю страну. - Конечно, и не то скажешь, когда... - и показал характерный жест пьяницы. - А ему все прощают, наш, мол, мужик! Ну, раз мужик, так пусть в колхозе работает, а не страной управляет! Вскоре Ельцин и издал указ о роспуске этих «советчиков». Ну, вначале коммунисты только митинговали и бегали по Москве с красными знаменами, но, как выяснилось потом, в то же время раздавали оружие своим сторонникам, и вот теперь, в начале октября атаковали Останкино, - хотели захватить телевидение и штаб Вооруженных сил. И напали на него ночью, убив женщину-пенсионерку, которая подошла к окну, услышав выстрелы, и гаишника, осиротив шестерых детей. Но пока буянили в Верховном Совете, который заседал в блокированном Белом Доме. Вечерами, при свечах, избранники народа пели революционные песни, принимали новые законы и вот один из них: тот, кто станет подчиняться приказам Ельцина, будет арестован, имущество конфисковано, а он или сослан в Сибирь, или расстрелян. Вот так... И что же Москва? Вначале было тихо, но когда по телевизору выступил Егор Гайдар, призвав всех, кто не хочет возврата в социализм, выйти на улицы, то центр Москвы запрудили люди и на улицах стали строить баррикады, чтобы к Белому дому не смогли на помощь подойти танки, если коммунистические генералы поднимут против Ельцина войска. А у нас слетелся Областной Совет и проголосовал: признать действия Президента не конституционными, но снова, особняком от проголосовавших, стояла группка наших демократов, и опять выступал Платон: - Одумайтесь! Вы же бросаете судьбу России в руки коммунистов! В дни путча нашу область обмазал Родкин говном, так и теперь хотите сделать то же? Нет, не послушали его народные представители, - резвились, торжествовали и даже предлагали создать область, независимую от России, но…Но сместил Ельцин нашего коммуниста Родкина и назначил Карпина. И что ж Родкин?.. Подговорил несколько человек и те ночью, натянув на лица черные чулки, захватили здание администрации, но разбежались, когда группа захвата проникла туда. Тогда подался Родкин в Москву, к своим, засевшим в Белом Доме коммунистам, и вот теперь... Я бегаю от «ВЭФа» к телевизору, от телевизора к приемнику: ведь, штурмуют Останкино, взяли Мэрию, есть убитые, раненые… «Вести» (радио России) выходят часто, тревожно, и смотрю их до часа ночи. Господи, как же тяжело жить в моей стране! Как только просыпаюсь - спала все ж, потому что была уверена: сегодня всё закончится - сразу же включаю телевизор и уже не выключаю весь день: американская телекомпания СИНН ведет прямую трансляцию и чудо!.. Чу-до! Вот так сидеть на диване и смотреть: что там, как там, у нашего Белого Дома? А из его окон длинными черными языками валит дым, верхние этажи закопчены… Картина, конечно, страшная, но всё же… может, это - к лучшему? И где-то после трех часов по полудни из Белого Дома под белыми флагами вышла группа для переговоров. Сели в черные машины. Отъехали. Остановились на мосту и до-олго стояли, а в это время камеры всё показывали окна Белого Дома, из которых валил и валил дым. Ну, а потом... Потом из него потянулись народные избранники. Выходили долго и беззвучно, чуть размытые толи чадом от машин, толи дымом от еще чадивших верхних этажей Белого дома. Толпой застыли на лестничном спуске... Ох-хо-хо! Неужели все?.. А где же заводилы, вдохновители? И только в вечерних «Новостях» наконец-то увидим их: Хасбулатова, генералов Руцкого, Макашова… - быстро, чуть согнувшись, прошмыгнут через толпу к автобусу, сядут в него. Бердяев. «Периодически являются люди, которые с большим подъемом поют: «От ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови, уведи меня в стан умирающих за великое дело любви». И уходят. И несут страшные жертвы, отдают свою жизнь. Но вот они побеждают и торжествуют. И тогда очень быстро превращаются в «ликующих,

праздно болтающих, обагряющих руки в крови». И вновь являются люди, которые хотят уйти «в стан умирающих». И так без конца совершается трагикомедия истории…». А мы, статисты, страдаем и мучаемся. Всю неделю опознают убитых на улицах Москвы. В церквах, на отпевании, не делят на «белых» и «красных». И хоронят – вместе, и цветы возлагают - вместе. На экране - горе, слезы. А те, кто затеял всё это живы. Но всё же теплится надежда: а, может, то была последняя вспышка? Уточнение Платона. «Тогда, пятого октября, прямо с утра, пошли мы с Артюховым в Облсовет, где уже собралась вся местная власть, но Родкина уже не было, - еще ночью уехал в Москву поддерживать Верховный Совет. Никаких действий никто не предпринимал и только маялись, не зная: на чью сторону стать? Собрались в зале. Председатель Облсовета «коротко доложил обстановку», а затем спросил: что, мол, будем делать? И Все молчали. И тогда я поднялся и сказал: высшая власть у нас – Президент, его указы и распоряжения мы и должны выполнять… Кстати, тут же объявился оператор и начал снимать мое выступление, но он был не со студии телевидения, тамошних я всех знал. Так вот, говорю им: наш губернатор, будучи депутатом Верховного Совета, замарал область еще при первом путче, а теперь, поддерживая Руцкого и Хасбулатова, замарал и еще раз, поэтому мы срочно должны послать телеграмму в поддержку Ельцина. Затем выступил областной прокурор, начальник КГБ и… странно!.. никто из них не поддержал попыток Верховного Совета по захвату Останкино, Мэрии. Да и все, кто потом говорили, высказались в том же духе и предлагали напечатать обращение к населению с призывом соблюдать спокойствие. А видеосъемка… Да, уже потом узнал, что и впрямь снимали тогда не со студии телевидения, и только когда победил Ельцин, а Родкина в Москве даже арестовали на несколько дней, то отснятое потом показывали какой-то комиссии из Москвы». Через неделю - выборы в Федеральное собрание и первую Думу России. Какой она будет? И намного ли лучше Верховного Совета? Готовились к выборам аж двадцать восемь партий и объединений, а вышли на финишную прямую только тринадцать, так что будем выбирать из чертовой дюжины. Не очередные ли это происки мирового Беса? А вот Ленин…наш, доморощенный бес, все еще лежит на Красной Площади, и по- прежнему охраняют его верные Церберы. Платон пришел с дачи, улыбнулся: - Всё, договорился. Завтра каменщики кладку начнут. И утром ра-аненько с куском колбасы и бутылкой водки поехал на участок, чтобы встретить их... а они приехали только к вечеру. Водку, правда, распили, но кладку так и не начали. Да и за всю неделю поработали только два дня, - заложили, так сказать, фундамент. А обеды им, между прочим, варила я ежедневно, и по бутылке водки Платон носил каждый день. За две недели кое-как дотянули до окон, да и то два ряда Платон потом разобрал, потому что кирпичи уложили на одном песке, - не дождались, когда их «фирма» привезет готовый цемент. - Ну что ж вы так... - стыдил их за бутылкой. - Я же к вам со всей душой, а вы... Но они вяло оправдывались: - Да что ж без дела-то сидеть в вашем контейнере, думаете, хорошо? – И искренне утешали: - Ничего, и без цемента ваша дача стоять будет, мы так и на государственных домах делаем. Ничего себе!.. Вчера, двенадцатого декабря 1993 года, принята новая Конституция России! Если бы можно было передать печатными словами интонацию, то придала бы им некую торжественность, но… А сегодня - тринадцатое... Господи, опять - тринадцать! Тринадцать партий, тринадцатого

– выборы в новую Думу! Быстренько собираюсь на работу, а в голове все вертится-крутится: «Кого там у нас выбрали, кто прошел»? И узнаю, когда прихожу в Комитет: от нашей «доблестной партизанской» области в Думе будут заседать только коммунисты: Родкин, Шинкаревский и Шандыбов. Господи, да что ж это такое?! И весь день болит, ноет душа: обидно за свой народ... стыдно за свой народ! Вечером еду домой и думаю, думаю горестно: как же вытащить Россию из пропасти с таким вот камнем на шее? Наш русский философ Василий Розанов писал: «В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал». Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважаема». Вот-вот, коммунисты это и поняли. И им не нужно, чтобы были «уважаемые», кроме них, люди, поэтому-то и уничтожали последних собственников «как класс». А тут еще этот клич свободолюбивых: «Демократия – народу!» Ну, зачем демократия народу, избравшему коммунистов? Демократия предполагает думать самому, выбирать самому, а большинству лучше - назад, в социалистическое стойло, где за всех думает Партия, и хотя хозяйским кнутом иногда и бьёт по спине, но зато выбрасывает по «синей птице» и куску колбасы. Горько от всего этого, ох как горько! А ведь примерно так же, как наша область, проголосовала и вся Россия! Так что уверена: и новая Дума - хотя и с новой Конституцией, - но «думать» будет по коммуняцки. - Ну, жена, поздравь меня! Общался с акулами капитализма, - прямо с порога сообщает Платон. И за ужином рассказывает: - Ездили мы, журналисты, в район, на цементный завод, - доедает салат из морковки. - Понаехало туда акционеров!.. Даже из Москвы. Улаживали свои дела и нас угощали бутербродами с кока-колой… хотя бы пива предложили! – уже возмущается, ставя перед собой яичницу. - А сами, наверное, потом на даче шашлыки жрали, вина разные распивали. - Ну и что? - успокаивающе ворчу. - Не могли же они всех вас с собой взять! - Не могли... да, - подносит ко рту желток из глазуньи. - Но как-то все это... - жует, отрезая вилкой кусочек и белка. - А потом, за шампанским, все, наверное, о «Мерседесах», «Опелях», «БМВ» и прочих импортных машинах болтали: какие из них лучше и сколько у каждого, - говорит это с ноткой осуждения. - Ну и хорошо, что у них машины, - ставлю перед ним чай. – Конечно, награбили они себе не только на эти машины, но и на все прочее, потому что были у государственной кормушки, вот теперь и пускай крутятся на этих машинах, пусть «запускают предприятия, создают рабочие места» для нас таких-то и, в конечном счете, обогащают Россию. - Наливаю и себе стакан чая. - Думаю, что нам будет лучше от этого. Молчит мой раздраженный демократ... а потом все же развивает свою мысль дальше: щедрости, мол, у них нет, все только для себя и для себя! - Да, для себя. Не до щедрот им пока, - ставлю тарелки в раковину. - Потому что и самим развиваться надо, и государство с них по три шкуры дерет. Вот со временем, когда окрепнут, насытятся… - Платон уже смакует чай с медом, - тогда и о других начнут думать... надеюсь. - Может, и начнут, а пока... - А пока то плохо, - подхватываю, - что с наворованными деньгами уж очень многие за границу уезжают, а те, кто остается... - ... тоже хороши! - подхватывает. - Да что ж ворчишь-то на них? - стараюсь закруглить диалог. - Ведь сам сражался за их будущее. - Да, сражался, потому и обидно. - Но что поделаешь? - ставлю точку. - Видать, удел одних - строить дороги, а других - ездить по ним. И никуда от этого не деться. Ни-ку-да! Кончилась наша лафа на дешевую привозную колбасу. И кончилась потому, что там, на

Украине, цены на продукты повысились в три раза и хохлам стало невыгодно сбывать их в России, - завел «самостыйну Украйну» в тупик всенародно избранный коммунист Кравчук*. Да и у нас в декабре цены полетели вверх, и колбаса подскочила аж вдвое! Привыкли говорить «колбаса да колбаса», потому что было все равно «какой», - лишь бы достать! - а теперь этой колбасы в магазинах сортов!.. Глаза разбегаются. И запаниковавший народ бросился запасаться всеми сортами сразу. Но ура-а! Пока, после нашествий, магазины не опустели, а это значит: есть резервы в России! Врастают мои детки понемногу в «рыночные отношения»: дочка шьет одежду «на заказ» и это ей нравится, да и Глеб с друзьями крутится, - три квартиры уже подремонтировали и перепродали, - так что деньги у них есть и себя обеспечивают, не надеясь на наши государственные зарплаты. А крутыми им ох!.. как быть охота! Под Новый год Глеб принес бутылку шампанского и коробку конфет импортных, лакомилась я ими и всё приговаривала: - Каждая, небось, рублей пятьдесят стоит! А он, наконец-то, вымолвил, улыбнувшись снисходительно: - Ну что ты считаешь? На что я и вымолвила: - А как же-ш… да как же-ш не считать-то? Рыночные отношения ведь же-ш… *Александр Владимирович Руцкой (1947) - российский государственный и политический ́ ́ ́ деятель, генерал-майор авиации, Герой Советского Союза. *Руслан Имранович Хасбулатов (1942) — чеченец, российский политический деятель, ́ ́ Председатель Верховного Совета РСФСР. * 3-4 октября разгон Съезда народных депутатов и Верховного Совета Российской ́ ́ ́ ́ ́ ́ ́ Федерации (также известный как «Расстрел Белого дома», «Расстрел Дома Советов», ́ «Черный октябрь», «Октябрьское восстание 1993-го», «Указ 1400», «Октябрьский путч»). *Леонид Кравчук (1934) - первый Президент независимой Украины (1991-1994). ́ ́ ДЕВЯНОСТО ЧЕТВЕРТЫЙ И снова Президент перетасовывает правительство. Полторанин, наш идеолог-демократ прессы, сказал как-то: теперь, мол, Ельцину нашептывают дальнейшую политику не демократы, а кто-то еще, и он их слушает, - начинается новый виток. Полетел вверх и курс доллара,- знатоки пророчат повышение его к июлю до 10 тысяч за рубль. И это - с полторы-то!.. Пророчат и гиперинфляцию в связи с тем, что опять начнется сдерживание цен государством, финансирование маломощных предприятий, колхозов. Как же мы устали от всего этого! Какой-то иностранец высказал свое первое впечатление о русских: все они, мол, о чем-то думают, думают и лица у них сосредоточенные, напряженные. И пра-аильно (как говорила моя маленькая дочка) дядя подметил! Платон пришел на обед хмурый, раздраженный: - Опять Чальянова выпендривается! Артюхов был в командировке, так она… И рассказывает: Петр Леоньтьевич Кузнецовский (директор мясокомбината, демократ) принес статью для публикации, я её быстренько подготовил, а она и начала сокращать. Да и на планерке секретарь Денисенко поддержала ее, плеснув на меня: «Подумаешь, демократ нашелся! Хватит командовать, теперь мы будем!» Ну, я и обозвал ее дурой. А когда вернулся Артюхов, то даже не выслушав меня, тоже стал наезжать. - Я же тебе говорю, - бросилась успокаивать, - они, эти твои коллеги-коммунистки, ближе Артюхову по духу, чем ты. Он хотя и клеймил социализм в статьях, но суть коммунистическая в нем проросла и кре-епко укоренилась. - Но он ко всему этому еще и свинья! – подхватывает разгоряченно. - Он же и редактором- то стал благодаря мне, потому что тогда, на заседании Думы, уговаривал я демократов

проголосовать за него, - наливает в чашку заварку, и я вижу, как сильно дрожит рука. - И помещение, и машину для редакции выбил, пользуясь своим депутатством, и квартиру для его свояка, когда тот из Чечни сбежал, а он... - А он, - подхватываю, - когда вас, демократов, гоняли по подворотням, сидел себе в Обкоме, получал пайки и в ус не дул. Да и Денисенко с Чальяновой были не лучше. Помнишь, когда тебя снимали с работы за статью в защиту СОИ, так они обе проголосовали за твое увольнение, так что все они – одного поля ягода, и нечего тебе каждый раз заново страдать от их пощечин. Но он… всё так же, молча!.. допивает чай, встает, уходит к себе, а я додумываю: конечно, обидно все это, до слез обидно, до горечи во рту, но что же делать, если вылечить этих, изуродованных социализмом людей почти невозможно. Мечтает дочка: откроет ателье и будут в нем показы моделей, салон красоты, а пока... Пока томится: - Ну не хочу я, чтобы ко мне домой приходили на примерки! - А как же тогда? - недоумеваю. - Что ж делать, коль по-другому нельзя? Как-то всполошилась она: в цирке комната освободилась, не арендовать ли? И сходила к директору, поговорила, а тот сказал, что подумает. Подумали и мы, прикинули, посчитали: надо будет патент брать, за аренду помещения платить, налоги, а они, эти налоги на частный сектор доходят до девяносто процентов с прибыли! Вот и решили: пускай пока шьет дома, а там - как обстоятельства покажут. Ведь всё не верится: неужто дожили до поры, когда дозволено людям заниматься тем, к чему у них душа и руки тянутся? Фильм по телевизору «Курочка ряба», а потом - обсуждение в эфире. Режиссер Андрон Кончаловский, только вчера прилетевший из Америки, где и живет, сидит уверенный, раскованный, белозубый. Как много в нем американского! Да нет, фильм в общем-то правильный: семьдесят лет «совка» сделали из нас рабов... рабов, с которыми можно делать все, что угодно. Всё правда! И неправда. А неправда в том, что фильм этот - размышления режиссера, который... которому все беды наши, вся грязь наша и кровь служат только материалом, из которого он лепит «свой кинематографический образ». Поиграет он вот так нашими чувствами, ощущениями, страхами и опять улетит в Америку... как сделал это в день путча, - тогда журналисты настигли его в аэропорту, а он и ляпнул им свою правду-матку: да, мол, уезжаю, потому что боюсь. Но самым страшным в обсуждении после фильма было вот что: когда ведущий спросил жителей села, в котором снимался фильм: «Кто из вас снова согласен вернуться в соцлагерь?», то двадцать восемь человек из тридцати проголосовали «за». Часто в мои бессонные ночные часы думается: нет, не повернуть страну вспять с таким народом! Ленив, завистлив, - развращен! - да еще с недавним прошлым экспроприации!.. Грядет беда. Снова полетит Россия в пропасть! Из воспоминаний мамы. «В те годы послевоенные лихие выручил нас базар, вот и надумала я заняться одеялками. Ишшо мать всё-ё так-то говорила: «Учись одеялки шить. Сошьешь, тебе за работу и принясуть. Конечно, богатства с них не наживешь, но сыта всегда будешь». И вначале вроде бы ничаво было, продашь, а хлебца и купишь, но потом забирать стали с этими одеялками. И сколько раз, бывало, схватють, привядуть в милицию и сразу: «Где взяла сатин и вату?» Да на базаре купила! Я-то продаю, вот и мне продали. «А, может, тот человек украл!» Ну и поймайте его, я-то тут при чем? И вот мучають-мучають, терзають-терзають! Хоть возьми да вешайся. Что, разве с властью поспоришь? Вот, выходить, и не сбылися материнские слова: «Сошьешь одеяльце, а тебе и принясуть за работу», и теперь этот заработанный кусок хлеба изо рта рвуть. А потом стало еще хуже, ну так оголтело гонять стали, так оголтело, что ни под полом не спрячешься с этой одеялкой, когда шьёшь, ни на потолке не усидишь, вот и подумала: сколько ни будить это продолжаться, а десятку мне определенно влупють! Один милиционер так и сказал: «Это мы тебя пока милуем, а по закону таких как ты судить надо». Вот и пришлося заняться огородом, рассаду, капусту, помидоры вырашшывать. Правда, и этого не одобряли, - только для себя, мол, можно!.. продавать нельзя! - но хоть

в тюрьму посадить не грозилися». Этот небольшой отрывок из воспоминаний мамы даю здесь потому, что ровно десять дней назад, как дочка вошла на кухню и я услышала: - Мама, с бабушкой что-то случилось. Дядя Витя звонит. Подхватились, поехали... но мама уже не видела нас, почти не слышала и дышала прерывисто, тяжко. Через восемь дней её не стало. Отпевали маму в Карачевском Соборе, а похоронили здесь, в Брянске. Маме было четырнадцать лет, когда большевики захватили власть, так что всё горе и страдания, которые этот переворот обрушил на Россию, накрыли и ее. И все же дожила она до поры, когда начал рассыпаться этот чудовищный лагерь социализма! Правда, из дома уже не выходила, - болели ноги – но когда подкатили президентские выборы, то всё волновалась: как бы ей проголосовать за Ельцина? И пришлось Виктору вызывать «ходоков» с бюллетенем. Как же тяжело, что не дожила она до поры, когда исчезла угроза возврата коммунистов, когда зажили мы относительно по-человечески. Каждый раз, приезжая из супермаркета и выкладывая на стол продукты, приговариваю: - И всё же, какое чудо! Идешь вдоль прилавков, выбираешь, что надо. Так вот, когда говорю эту, почти традиционную фразу, то и ёкнет сердце: а вот мама так и не дожила до такого изобилия и умерла в год, когда только начиналось наше сытое житье, хотя цены и «кусались». Платон судится и судится с коммунистами из-за своих публикаций, - не успел закончиться второй судебный процесс с Родкиным, как подали на него иск еще двое. Сейчас приходит и говорит: - Встречают на улице знакомые, жмут руки, а некоторые... только что в лицо не плюют, и всё после эфира с Жириновским! А дело в том, что был тот у нас в студии и все напирал, не давая говорить журналистам, хотел подмять и Платона, но тот взъерошился: - Мы сюда пришли не только слушать Вас, но и диалог вести. Вот и показалось некоторым, что он нетактично себя вел. Как-то наткнулась я на слова Авраама Линкольна: «Овца и волк по-разному понимают слово «свобода», в этом сущность разногласий, господствующих в человеческом обществе». А, может, овцы и не хотят свободы? И не хотят «по капле выдавливать из себя раба», как советовал Антон Павлович Чехов? Ведь рабство для многих удобно. Да если еще и хозяин не такой строгий попадется, то и вовсе... А свобода предлагает думать, действовать, выбирать, - трудно это! И на подобные горестные мысли подтолкнул меня инже нер Миша с моего десятого канала. Как же хорошо говорил он о писателях Гессе, Моэме, а вот поди ж ты, и ему симпатичен Жириновский потому, что обещал разделаться с предпринимателями и снова установить всеобщее равенство. Прелесть-то какая! Не надо будет и Мише делать попыток, чтобы вырваться вперед в материальном отношении, но зато вновь появится повод для болтовни на кухне о плохом правительстве и чувствовать себя при этом героем. Из письма брата Николая: «После отпуска меня пригласили в институт и предложили работу, но я вежливо отказался, так как психологически стал привыкать к свободе, так что я теперь стопроцентный пенсионер. Сложнее с детьми. Сын продолжает числиться в институте в отделе науки, но там не стало заказов на поисковые исследования, - закрыто финансирование и зарплату он не получает, но пока не увольняется. В поисках заработка делал разные попытки. Некоторое время был в компании по продаже новых запчастей к «Жигулям», имел хорошие деньги, даже купил машину леса и на даче построил хороший сарай с теплым курятником, но это ему надоело, и теперь пристал к торговой организации по работе на компьютерах, где обеспечивают учет, планирование и составление заявок и за это ему хорошо платят.

А жена его подумывает пристроиться в одну артель по перепланировке и ремонту квартир. Мы с Валей все работаем на даче, но, думаю, больше того, чем необходимо просто для выживания. И мотивы такого поведения - страх перед голодом. Первый приступ его мы испытали, когда начинались реформы Гайдара, - думали, что все рухнет и голод неизбежен. Но все получилось лучше, чем ожидали, особенно у нас, в Питере, где открылась масса торговых будок, где можно купить все, что при коммунизме видели только в иностранных фильмах: ананасы, бананы, шампанское, а барахла и того больше. Правда, цены на вызывают нервный смех и, естественно, купить что-то просто невозможно. А второй приступ страха испытываем в настоящее время: боимся, что коммуняки вернутся к власти, а, вернувшись, ничего хорошего не сделают и снова начнется смута, ибо правительство не сможет контролировать ситуацию. Сейчас-то оно живет только поддержкой Ельцина, но он не вечен, а если в правительстве объявятся зюганята и жиринята, все полетит в тартарары: деньги пропадут, а за ними - продукты и вещи. Далее последует кошмар, очень похожий на гражданскую войну и никаких пенсий мы уже получать не будем, поэтому вот к такому варианту и надо готовиться. Наша чернь вполне может это сделать. К сожалению, в России невежд, подлецов, лодырей и прочей швали в несколько раз больше, чем умных людей, и поэтому утешает в какой-то мере одно: эта смута будет недолгой и в конце ее произойдет окончательное крушение коммуняк и образованные люди навсегда придут к власти». В Чечню ввели войска, чтобы «разоружить незаконные формирования», и снова гибнут наши ребята. Своим слабым умишком раскидываю: нужно ли это было делать или нет? И пока не могу найти ответа. Да, понимаю, тяжело Ельцину разворачивать Россию вспять, - в этом мутном водовороте многое делается не так, как хотелось бы - и все же... Ну почему фермерам - никакой помощи? Почему с неоперившихся предпринимателей, поверивших свободе, дерут безбожные налоги и не дают стать на ноги? Почему не контролируют хопёров и эмэмэмов*, которые грабят людей и компрометируют саму идею акций? Почему не ограничивают зарплаты директорам заводов и совхозов, которые хапают миллионы, а рабочих держат за рабов? Рассказывают: эти самые директора уже столько награбили, что хватит не только им, но и их внукам, - все прибыли идут в их личные «закрома». Да, понимаю: контролировать растаскивание государственной коврижки почти невозможно, - уж слишком огромна и слишком быстро идет этот процесс – но ведь люди все видят и естественно их недовольство, а этим пользуются коммунисты, жириновские, фашисты, и что будет, если кто-то из них вдруг прорвется к власти? Снова реки крови? Как и в Питере, день ото дня ярче, красочней становятся прилавки магазинов, ларьков. Шоколадные батончики, конфеты, печенья в обалденных упаковках, торты, пирожные, бананы, апельсины и даже кокосы, ананасы, - на каждом шагу! А ветчина какая, колбасы, куриные окорочка! И всё – из-за границы. Но и наших продуктов прибавляется, так что в магазинах есть на что посмотреть... вот дожить бы еще до того времени, когда и купить было бы возможно без особого ущерба для семейного бюджета, а то... Я, к примеру, получаю по нынешним временам не так уж и мало: около 270 тысяч в месяц, а килограмм сахарного песка стоит 600 рублей, картошки - 200, буханка хлеба - тоже 200. А многие получают… привыкли в совковые времена говорить «получают» и никак не отвыкнем. Так вот, зарабатывают сейчас все очень и очень по-разному: от 30 тысяч в месяц на издыхающих предприятиях и заводах до полутора-двух миллионов - банковские служащие. Вот так-то мы и живем... вернее – приспосабливаемся, а еще вернее - выживаем в «годы крутого исторического поворота». И стоит наша дача еще нежилая. Но крышу Платон накрыл, пол на втором этаже сделал. Правда, не сам, был подручным у Алексея, родственника Артюхова, сбежавшего из Чечни. И сбежал тот из Грозного вместе с семьей, бросив квартиру, потому что русским там стало опасно. Платон помог ему устроиться на работу, получить квартиру под

Городом и тот, в знак благодарности, несколько дней работал у нас на даче, а еще подвизался мужичок из Кузьмино, - вот и все наши строители. Смастерил Платон и веранду… не бог весть какую, но зато - сам! Сам и красил свой домик, так что стоит он аккуратненький и красивый, но с забитыми окнами и дверью. Когда идем через поселок, Платон каждый раз удивляется: - Какие огромные особняки люди строят! Трехэтажные, с антресолями, с переходами и бассейнами. И где только деньги берут? Удивляется... А ведь знает – «где». Когда Перестройка начиналась-то... хватали иновники дешевые кредиты и вот теперь реализуют их. Правда, сунулся тогда и Платон, но ему не дали. Бегал он к директору банка, ругался, доказывал, но ничего не помогло, вот теперь и утешаю: - Ну и хорошо, что у нас такой маленький домик. Не пристало демократу Качанову возводить особняки. Видать, во веки веков сложилось: одни воюют за идею, а другие на ней наживаются. Тогда Глеб пришел домой сумрачный, сел на стульчик у порога: - Звонил кто-нибудь? - бросил. И это значит: предлагал ли кто обмен? А дело в том, что они с Орехом… с Ореховым, поди?.. два месяца назад снова купили квартиру в Карачеве, заняв деньги под пятнадцать процентов у какого-то парня, - надеялись продать ее быстро, - но дело затянулось, и вот теперь их кредитор требует проценты. - Ма, дай сколько можешь, - вошел чуть позже на кухню. Что делать?.. И отдала. Отдал и Платон все сбережения. И снова замелькали дни, и снова всей семьей считали: сколько процентов набежало? А квартира не продавалась. Тогда и Гале пришлось отдать все, что скопила. Вот с такими проблемами «врастает в рыночные отношения» мой сын. Ползут и ползут вверх цены, страна наполняется безработными, нищими, беженцами, и коммунисты, воодушевленные всем этим, поднимают головы, а народ тянет к ним руки… вернее, «за» них, и вчерашние довыборы в местную Думу тому доказательство, - их большинство. И всё же! И все же надеемся, что в наступающем Новом году еще дальше отползём от края обрыва, над которым висели – ой, как хочется верить! – и там, внизу, навсегда останется всё советское. За это и выпьем накануне девяносто пятого. *АО «МММ» — частная компания, организованная Сергеем Мавроди в 1989 году. ДЕВЯНОСТО ПЯТЫЙ Дочка вносит ее на кухню в красивом импортном креслице: - Поздоровайся с бабушкой... Машка улыбается во весь рот, болтает ножками и я, бодая ее в лобик, картавлю: - Пливет, Маня-ламананя! Вот так теперь начинается каждое мое утро. Потом приходит Ира, совсем молоденькая няня Машки, я ухожу на работу, а дочка будет строчить и строчить весь день. Да, чувствует она себя независимой, и деньги есть, но… Но как же сложно учиться быть свободной, принимать решения! А еще теперь она - мать-одиночка, гордая мать-одиночка, которая всё - «сама да сама», и по утрам бегает на детскую кухню за бесплатным молоком, - аж по целому литру дают! – и внучку мы зовем так: «Кормилица ты наша»! В девяносто пятом записей сделала я немного, и причиной тому было рождение внучки и надо было помогать дочке. Отношения с любимым у неё не сложились и вот… Но огорчения от этого мы не испытывали, а вот радость - да: растет, растет человечек!

На экране - страшные кадры: снайперы бьют наших ребят со всех домов, убитые - на улицах, а чеченцы не дают унести их тела. И похоже, что «дудаевские наемники», как называют их в прессе, вооружены лучше, чем наша Армия. Да и не только они. Старуха трясет автоматом и кричит: - У нас такого оружия полные подвалы! Мы все помрем, но не сдадимся! И рядом с ней - портрет Дудаева. Он - их бог, хотя вот уже три года вместо пенсий получают только автоматы. Да, понимаю, надо делать что-то с взбунтовавшейся Чечней, но что? Отгородиться? Отпустить? По крайней мере, не было бы таких жертв. Говорят, наших солдат подставили, - дали приказ щадить местное население, - а вот чеченцы не щадят. Уже шестерых похоронила только наша область. У сына - неудачи. На госэкзамене провалился по машиностроению и до сих пор нет диплома; нет и паспорта, - Вовка, его друг из Карачева, своему приятелю отдал, а тот не возвращает; права на вождение машины гаишники отобрали, так что ездит теперь на своем стареньком «Опеле» без них, - того и гляди, оштрафуют, а тут еще со дня на день ждем повестку в Армию. Да и дома ночует через ночь, а где пропадает - не говорит. Вот такой клубок проблем накрутился вокруг сына Почти каждый день в новостях - убийства, разборки, как сейчас принято говорить, и во всё этом - третий год раздела государственной «коврижки». А вчера убили Влада Листьева* в подъезде дома. Да, влияние его в «годы застоя» было огромным. «Взгляд», который делал, был для нас свежим ветром, и все же... И трехдневный траур, и очень пышные похороны, и многочасовой марафон в его память - все это вызывало какое-то неприятие, - опять чисто русский перебор. Как и во всем. У магазина, возле иномарки тусуются «новые русские». Задорнов, наш юморист, так их живописует: «Был приглашен ими в один южный ресторанчик. Вошел, а они сидят в своих спортивных костюмах, да еще при модной сейчас трехдневной небритости... ну, уголовники! Вылитые уголовники». Но за рубежами их любят, потому что живут там широко, сорят деньгами, - видать, их папочки-коммунисты бо-ольшие куски отхватили при переделе гос. собственности и от «золота Партии»! Вот и текут теперь рекой наши российские денежки в долларах в иностранные банки. И нет сил у нашего слабого правительства остановить этот поток, а мы… Правда, наскребло всё же государство сколько-то, чтобы расплатиться с пенсионерами, а то несколько месяцев сидели без денег, а так называемые «детские», которых и хватает только на килограмм масла, дочке должны уже за одиннадцать месяцев. «Силовым решением» Президент сместил нашего губернатора коммуниста Родкина и назначил Александра Семенева. Когда-то снимала я фильм о нем, - был он тогда директором швейной фабрики в районе, - и вот помню подумалось: «Ему бы не в районе сидеть с его умом-то, а в руководстве области». Потом и Платон не раз писал о нем в «Новых известиях», и вот теперь, когда Семенева назначили временным руководителем администрации, то он - в благодарность ли за поддержку? – и взял Платона к себе одним из заместителей по связям с общественностью, так что мой муж-воитель оказался хотя и сбоку, но во власти, и даже в персональной «Волге» удалось ему покататься… хотя и стесняется этого! Мой брат Виктор... Обычно приезжает из Карачева по четвергам, с трудом, придерживаясь за перила и опираясь на костыль, поднимается на наш пятый, сбрасывает у порога затасканный рюкзак, и я сразу же увлекаю его на кухню, ставлю перед ним всё, что есть в холодильнике. А он каждый раз начинает отказываться, отодвигать от себя тарелки, хотя

вижу, чувствую: во рту у него - слюна от предвкушаемой трапезы… именно трапезы, потому что выживает теперь только на деньги за яички, которые у него покупаю, да еще на меньшую часть своей пенсии, отдавая большую семье. А между тем мечтает купить компьютер с принтером, чтобы оттиснуть свой роман, который всё правит, переписывает, дописывает. - И столько сижу над ним, что некогда печку протопить, - смеется. - Вчера утром температура в хате была два градуса тепла. И ничего! Правда, у порога тряпка… зараза к полу примерзла так, что еле отодрал. Скоро во второй раз будем избирать президента России. Сыта я этими «Выборами – 95» - по горло! Двенадцать прямых передач! А теперь еще и платные фильмы косяками пошли, в которых сплошные вопли партий, блоков, объединений, зависимых и независимых кандидатов - а их около пятидесяти! - и все обещают, обещают и больше всех – коммунисты. А что если опять победят? Ведь нагло, напористо идут к выборам, завоевывая сердца тех, кто хочет полунищей, но стабильной жизни с талонами на колбасу и «синюю птицу», да и выбирать тогда не надо было, - за тебя уже «руководящая и направляющая» одного, верного выбрала. Конечно, до слез жалко этих сломленных социализмом стариков и старушек в мохеровых беретах, которым свобода уже не под силу. Ведь она, свобода, предполагает выбор, а у них для этого нет уже ни сил, ни опыта, поэтому: не-е, лучше назад, в берлогу социализма, и хоть тесновато в ней, и темновато, и еды не очень-то, но зато «стабильно»! Вот и может наш народ… из последних своих сил!.. выбрать опять коммунистов. Вчера на улице было ветрено, зябко, моросил и моросил дождь, а по радио весь день звучала траурная музыка по погибшим в Будёновске*. А дело в том, что чеченцы захватили больницу и грозились за каждого убитого вырезать десять больных. Премьер Черномырдин вел переговоры по телефону с главарем Басаевым, но спецназ все же попробовал освободить заложников и в результате много раненых и погибших. А потом заложников отпустили в обмен на добровольцев и террористы в автобусах, под прикрытием этих добровольцев, ехали к своим лагерям, ухмыляясь, - как же, почти победили! Поздно вечером стреляли и у нас во дворе, кричали какие-то подростки, женщина. Платон выскочил на балкон, я – вослед… ведь сына-то еще нет дома! И не ложилась спать, все ждала, ждала... а он явился только в половине второго. Отвернулась к стене, закрыла глаза: «Все мои дома, все здоровы. Господи, слава тебе!» И тут же отрубилась. Мой брат ковыляет по коридору... Да коридор ли это? Весь заставлен, завешан, завален, загроможден и только к плите и выходу проложены тропинки. - Галетина, это ты? – слышу сдавленный голос: - А я еще вчера думал, что приедешь и все ждал, ждал… Улыбаюсь… Нет, совсем не тот брат сегодня, каким привыкла видеть, - не нашел даже сил, улыбнуться. И стараюсь разговорить его, расшевелить, а он… А он жалуется на одиночество, а он жалуется на сына, который приезжает сюда не к нему, а к своим приятелям, а он кивает на свой роман и говорит вдруг: - Ведь всю жизнь на него положил! И мамкину, и твою в какой-то мере, а он лежит и никому не нужен. Что ответить? - Вить, но был же процесс, так сказать! - улыбаюсь ободряюще. – У тебя ж душа горела от коллективизации, от Сталинских репрессий, неприятия всей этой системы и ты вроде как лечился, выплёскивая всё это, а когда дети будут читать… - Да не нужен детям, - отворачивается к засиженному мухами окну. И долго смотрит на буйствующую крапиву, которую все срезает и сушит, срезает и сушит, и, кроме которой, ничего уже в огороде не растет. Монтирую очередную пресс-конференцию с губернатом Семеневым, на которой был и

Платон, и вижу: гру-устный сидит! - Чего таким был? Каким горем убитый? - спрашиваю вечером. - А-а, непорядочной оказалась Комцева! Как же я тащил ее, как помогал, чтобы наши демократы поверили ей! А она пошла сегодня к Семеневу и нажаловалась на меня, что я, видите ли, не так пресс-конференцию провел, слишком активным был! - Женщина во власти хотя бы с краю, уже не женщина, - попробовала утешить подвернувшимся афоризмом. Нет, кажется, не утешила. - Зато будешь теперь знать, чего она стоит, - сказала попроще. И всё равно весь вечер ходил тихий и поникший. Прожили мы еще один год, перестраиваясь для новой жизни. Но какой и когда она настанет та, неведомая? Нет, не знаем. А о той, что теперь, могу сказать вот что: и всё же, при «низком уровне жизни» народа, дышать стало легче, - каждый может говорить то, что думает и заниматься тем, что ему под силу. А еще ощущается что-то вроде начавшейся стабилизации, - уже не так головокружительно растут цены, да и купить можно то, что нужно. Но по-прежнему тревожно за детей, которым от приватизации ничего не досталось кроме горстки обесцененных ваучеров, - рвутся заработать своими руками, а высокие налоги не дают этого сделать. Еду с работы. Снежок выпал, сумерки, огни фонарей и частных ларечков светятся, мигают по- новогоднему. Радоваться бы всему этому в «преддверии праздника», а я… А во мне - опять: нет, не перетащить Ельцину, Гайдару, Чубайсу наш народ в новую жизнь, ведь не известно: а что будет там, в новой-то? Нет, не пробиться к сердцам этих, самых активных избирателей, - не поверят реформаторам, затурканные и надорванные работой старики и старушки; не поймут и пролетарии, всосавшие с молоком матери стиль «планового советского» существования; не поймут и бесправные колхозники, которые твердят: «Жить-то как хорошо стало при Брежневе, деньжата давали, зерно, картошку»? И горько теперь им, что на глазах разваливается какая-никакая, а кормушка, из которой еще и тащили понемногу. Мигают, весело мельтешат разноцветные огоньки новогодних елок, что красуются… слева и справа от черного идола с кепкой, который по-прежнему стоит на площади его же имени. Когда прохожу мимо, то почти слышу его клич, брошенный в семнадцатом: «Грабь награбленное»! И становится страшно: а вдруг опять?.. а вдруг - по второму кругу? Как же перепуталось, смешалось всё в наших головах и душах! Господи, помоги разобраться во всем этом! Господи, помоги обрести успокоение хотя бы в эти предновогодние дни! *Владислав Николаевич Листьев (1956-1995) – советский и российский журналист и ́ ́ ́ телеведущий «Взгляда», первый генеральный директор ОРТ, предприниматель. * Террористическая атака, возглавляемая Шамилем Басаевым, на российский город Будённовск (Ставропольский край) с последующим захватом больницы и заложников 14—19 июня 1995 года. ДЕВЯНОСТО ШЕСТОЙ И все же Ельцин, после силового назначения губернаторов, намерен далее «следовать демократическим принципам» и теперь в тех областях, где они были смещены, будут избираться «всеобщим волеизлиянием народа». И у нас грядет «волеизлияние». И уже сражаются в основном двое: назначенный полгода назад Ельциным Александр Семенев, бывший директор швейной фабрики, и тот, кого сместил Ельцин - коммунист Юрий Родкин. Кого выберет наш измученный и затурканный народ? Платон пришёл на обед: - Звонит мне какая-то бабуля и кричит: «Это канцелярия фашиста Гебельса?.. Как же нет, когда вы работаете на Ельцина»!

А работает он не только на Ельцина, но и на Семенева, но боюсь, что снова изберут Родкина. Теперь дочка даже за молоком на детскую кухню ездит на своей собственной машине, - заработала на заказах. И пригнал ей эту подержанную машину из Бельгии «козел Игорь», как она называет его за то, что тянул целый год. - За две тысячи долларов, - ворчит иногда, - мог бы получше найти и сразу! А я утешаю: - Все равно она тебе дешевле обошлась. За тот год, что ее не было, ты бы не меньше пятисот долларов потратила на стоянку и бензин. Так что теперь и мы пересчитаем рубли на доллары, а ведь каких-то десяток лет назад за обмен валюты даже в тюрьму сажали! Прихожу домой уже в половине одиннадцатого и прямо с порога слышу Платона: - Галина Семеновна, зайди на минутку... - Снимаю куртку, вхожу. Он сидит в трусах на развернутом и застланном диване. - А я уже не начальник... – и смотрит на меня, чуть улыбаясь. - Как это? - словно спотыкаюсь. - А вот так... Вызвал меня Семенев и сказал, что определенная группа людей требует моего смещения. Вот и сместил... - Да-а, - шутливо огорчаюсь. - Мало ты поездил на персональной «Волге»! - Но зарплату ту же оставил, - словно утешает. - Да дело не в зарплате, - машу рукой и обобщаю: - Конечно, этого и надо было ожидать. Ну, совсем ты чужой во власти! Как ты можешь участвовать в их играх, если у тебя авантюризм и дипломатичность на нуле! - Нет, не возражает. - Не надо было и «ходить» в эту администрацию, - ставлю точку. А он сидит и все так же улыбается, - показывает, что не расстроен? - но вижу: тягостно ему. - И зачем Семеневу надо было меня брать к себе? - вдруг пожимает плечами. - А вот теперь слушает свое подлое окружение и... - Да он вынужден его слушать! - перебиваю. - Их же больше, чем таких, как ты. - А мне как себя вести после этого? - неожиданно спрашивает. - А так: если считаешь, что Семенев нужен области, то по-прежнему поддерживай, а если не считаешь... Сидит мой неудавшийся политик в трусах на краешке дивана... жалкий, смешной и молчит. Из письма Володина: «Вчера здорово нарезался, сегодня - выходной и перебаливаю. Должен сказать, что твои «некоторые наблюдения над собой и окружающими» меня немало озадачили и даже, пожалуй, огорчили. Поверь, дорогой, меня не на шутку встревожило твое состояние. Очень хочу помочь тебе преодолеть его, и приготовил несколько горьких пилюль. Ради Бога не подумай, что с целью уязвить! Только - в лечебных целях, только - как лекарство. Ты пишешь: «...оказавшись чуть выше - как же они удовлетворены»! Голубчик, а чего ж ты ждал? Разве ты не знаешь человеческой природы? Не аристократа, а обыкновенного мещанина... чей образ чувствований и жизни ты, кстати, так упорно пропагандируешь, как наиболее здоровый. Или не предполагал, что можешь оказаться в нынешнем своем положении?.. Ну, тогда от твоей наивности можно онеметь! Ведь ты сел в качестве игрока за карточный стол, а из-за него иногда и встают богатым, но чаще - с пустыми карманами. Поэтому надо было оставаться сторонним мудрым наблюдателем, философом. «Чего ты хочешь, Диоген»? Помнишь этот вопрос самодержца Александра к философу Сократу? «Не заслоняй мне солнца»! - ответил тот... Ну, помог ты Семеневу, подсадил его под зад к власти, а сам за ним - ни-ни! Спасибо, мол, за честь, но мое место не с тобой! А ты не удержался и полез в политику. А ведь для успеха в ней надобны либо циничный расчет, либо выдающиеся организаторские способности. Ни тем, ни другим ты не обладаешь. Так зачем же обижаться теперь на

людей? Ведь ты обманул их! Вот теперь они и наказывают тебя за обман. Так что вымети из сердца твоего раздражение, обиду, злобу. Благодари их - не словом, а в душе - за каждый их пинок: и за тот, что слегка, и за тот, что побольнее. Будь с ними ясен, доброжелателен и прост. А чтобы легче было этого добиться, унизь самого себя: да, мол, глупость сделал, не для меня все это. И выбрось, выкинь из головы все эти мысли черные: «...неблагородство - если не подлость - окружающих меня людей несомненны…» Сомненны, очень даже сомненны! Люди такие, какими были и прежде,- со слабостями и недостатками, - какое начало в их душах спровоцируешь: низменное - тогда могут быть и низкими; возвышенное, благородное - обернутся лучшей стороной своей. Что же касается «постройки нравственного общества», то за чем дело стало? Строй! Есть только один способ, медленный, но единственно верный... Достоевского помнишь? Вот и начинай создавать «нравственный стержень» с того, что прости им, оборотись к ним светлым сердцем и лицом». Вот такими словами Володина закончу один из «этапов борьбы» моего мужа-воителя за новую Россию. Громкие слова? Но ведь было же, было! Сегодня 12 июня. Праздник. Молодой праздник - «День Российской государственности». А я - на работе, и монтирую рекламу о Ельцине: «Подпись» называется. Девушку двенадцатую, мужчину двадцатого, Лебедя второго, аиста, Газпром, - это условные обозначения планов. Диктор делает начитку: «Выберем достойного, чтобы эти выборы не стали последними...» Аж из одиннадцати выбирать будем! А в троллейбусах опять митингуют старики, проклиная Ельцина и прославляя Зюганова - лидера коммунистов. Да, тянутся за ним обиженные... и еще те, кто завидует. И зависть теперь – самое сильное чувство в народе, ибо есть чему: ездят в иномарках крепкие, уверенные мужики, корзинами закупают то, что для других недоступно, вот в сердцах нищих и вскипает злоба. И понять их можно, но оправдать… Такие - словно камень на шее у России, их «волеизлияние» и может повернуть Россию назад. Одна надежда: не так-то просто отдают власть. Если и выберут Зюганова, так что ж Ельцин?.. Вот так просто соберет свой портфель и уйдет? Так что надеемся: что-нибудь придумают такие умники, как Анатолий Чубайс. Посмотрела документальный фильм о Борисе Ельцине. Да, только благодаря решению Чубайса и Гайдара, - отдать будущим олигархам «куски» от российского «пирога» почти бесплатно… Кстати, а кто бы их тогда взял за «плату»? Ведь не знали: что будет дальше?.. Так вот, те, кто получили тогда свои «куски», просто не могли не профинансировать на грядущих выборах кандидатуру Ельцина, - это давало им надежду удержать полученное. И если бы на это не решился Ельцин, Чубайс и Гайдар, то избрал бы в девяносто пятом измученный народ коммуниста Зюганова, потому что перед самыми выборами рейтинг первого Президента России упал, а Зюганова поднялся угрожающе высоко и, по словам Анатолия Чубайса перед самыми выборами, - 80 против 20! - пройти этот период без крови, без гражданской войны почти не надеялись. Смонтировала свой фильм «То, что будет, есть и было». И снимать ездили поездом до Хотынца, - туда и обратно. Моросило. Окна плакали. Мелькали мокрые кусты, влажные стволы берез, туманно-изумрудные поля озими. Фактура была отличная! Задавала людям вопросы: честнее ли мы стали?.. что для нас вера в Бога?.. что нас ждет?.. гордимся ли мы Россией? Боялась, что из всего этого ничего не получится, но люди говорили то, что хотелось услышать: честнее не стали, только вера в Бога помогает, возродится Россия, но гордиться пока можно не ее настоящим, а только прошлым. На экране - усталый, пожилой человек: - Врачи обнаружили, что сердце больно. Надо делать операцию. За границу он не поедет, потому что и в Москве хорошие хирурги есть, поэтому в конце сентября...

И это - Ельцин, наш Президент. Да, избрали все же его на второй срок, но «сдулся» он, как говорила когда-то дочка на резиновые шарики, сразу же после выборов. Смотрю на него и думаю: и каким же должно быть сердце, чтобы все беды России впитать и остаться здоровым! И жалко мне Бориса Николаевича! На кухне у нас приколот к шторке круглый значок с его изображением и я, каждый раз, когда попадается на глаза, шепчу: - Держись, Президент! Тогда не знали, что второй раз пойти на выборы Бориса Николаевича Ельцина с трудом убедил Анатолий Чубайс, что за период предвыборной компании у нашего первого Президента было пять инфарктов и один из них- прямо после того, как он танцевал перед избирателями, дабы доказать, что не болен и полон сил. В троллейбус входит пенсионерка в мохеровом берете… Эти береты – словно символы преданности соцлагерю! Так вот, входит с «символом» на голове и плюхается на сиденье рядом со знакомой, обнимает ее: - Мы победили! – радостно шепчет ей на ухо. И ведь шепчет потому, что и в её душе жив страх соцлагеря: не услышал бы сосед, а то донесёт! А в моей душе вспыхивает препакостное ощущение от такой «всенародной поддержки» коммуниста Родкина: уж слишком многие хотят в прошлое! Но утешаю себя: а, впрочем, как сказать! Ведь Родкин победил «с убедительным результатом 53 против 26», но голосовало-то всего 52 % населения области, и в основном – пожилые люди, те, в которых тоска по социализму неизлечима, так что «волеизлиянию», как сейчас принято говорить, пожилого населения области мы и обязаны вот такому подарку судьбы. Но подобных подарков предостаточно и в других областях России, так что «красный пояс» крепко затянут вокруг Москвы. После завтра вползаем в Новый год. А посему итожим: Платон возвратился в «Новые известия», хотя Артюхов и не хотел брать назад моего, рухнувшего с «вершин власти» мужа, но администрация поднажала, и вот… хотя и не на должность редактора, как когда-то обещал Артюхов, а простым корреспондентом. Дочка все шьет и шьёт, вывешивая свой товар в магазинах, и ничего, - есть прибыль. Машке уже год и три месяца, и носится по квартире быстро, смешно, с победным кличем набрасываясь на котов. А сын… Кстати, «обитает» он теперь в зале, - отгородили ему за шкафом уголок, поставили раскладушку. Так вот, спит он обычно до десяти, потом читает газеты с рекламными объявлениями и уезжает куда-то… Закончил свой педагогический, получил диплом, но преподавать в школу не пошел, потому что жить на те крохи, которые там платят… а зачастую и вовсе не платят по несколько месяцев, не-воз-можно, и вот теперь торгует с друзьями деталями машин, иногда уезжая в Польшу за «поношенными иномарками». Часто целыми днями пропадает где-то, а бывает и ночевать не приходит. Я тревожусь, пробую выговаривать, а он только злится, но знаю: есть у него подружка Лена, - столкнулась как-то с ними во дворе - фигуристая, симпатичная девочка. Роман их тянется уже с год, недавно годовщину они отметили, так что, возможно, скоро стану бабушкой во второй раз. В общем, живут мои детки в хлопотах о хлебе насущном, «врастая в новые экономические отношения». Ну, что ж, выпьем сегодня за то, чтобы в грядущем девяносто седьмом, успехов у них было больше, чем огорчений, и чтобы Россия наша выправлялась, въезжала в колею, по которой уже проехали многие страны. * Александр Македонский - македонский царь с 336 до наше эры, полководец, создатель ́ ́ мировой державы. * Сократ - древнегреческий философ, учение которого знаменует поворот в философии ́ от рассмотрения природы и мира к рассмотрению человека.

ДЕВЯНОСТО СЕДЬМОЙ - Конечно, много дурацкого делает Родкин, - Платон пришел на обед, - много и всякой несправедливости творит, так что можно было бы стать в оппозицию... - Стань, стань, - наливаю ему тарелку щей: - При социализме ты настоялся... и насиделся без работы, а теперь те, против кого сражался, опять отлично устроились, а ты... Как тянул свою журналистскую лямку, так и тянешь. - Да и отдавать свои последние силы за народ, который опять избрал коммуниста, уже охоты нет, - подхватывает, нарезая хлеб. – В «Известиях» опубликовали опрос общественного мнения, так самый умный политик у нашего народа - Зюганов, а самый ненавистный - Чубайс. - Поэтому и пиши свои статьи, - подхватываю, - утверждая какие-то общечеловеческие моральные ценности, а в остальном... Ничего не ответил мой… сокол сизый с обвисшими крыльями. «Уничтожить, как класс!» Это - мой фильм о раскулачивании в нашей области. Вынашивала долго, много раз ходила в библиотеку, копалась в областном архиве - благо теперь разрешают это делать - переснимала документы, писала тексты, репетировала с актерами, которые читали мамины воспоминания и отрывки о раскулачивании из романа Виктора, записывала помногу дублей ведущего... Ох, ну кто из моих коллег способен на такое? И этот фильм - мой исполненный долг перед теми, кто был уничтожен «как класс». Сегодня Ельцин «в своем традиционном обращении к народу клеймил «преступные элементы, которые пробрались в административные органы власти». И Президент прав: этих элементов!.. Только в Думе около пятидесяти человек подозреваются в связи с «криминальными структурами». А тут еще начался второй виток приватизации и это значит, что «властные структуры», то бишь, коммунисты, находившиеся ближе к власти, будут теперь, отстреливая друг друга, дорасхватывать то, что еще осталось, и законы, охраняющие эту, отхваченную ими собственность, им еще не нужны. Вот когда поделят все окончательно, тогда и возьмутся за них. Позвонил Глеб: - Ма, деньги нужны... - Опять в Польшу едешь? - Нет... - и молчит. - Случилось что? - чую недоброе. - Да... И пришел… Короткими фразами выдавил из себя: гнали на заказ машину из Польши… на Белорусской таможне хотели сэкономить, схитрив… не получилось. - Короче, конфисковали машину. Дух перехватывает: - И сколько?.. - Две тысячи долларов. Ахаю… А он быстро договаривает: - Надо ж заказ выполнить… Ведь мужик ждет. - Ох!.. «И льются слёзыньки из глаз ее...» А он: - Ну, чего ты?.. У нас же с ребятами есть машина, еще не проданная. - Успокаивает!.. А как успокоиться? - И не такое при коммерции бывает, зато опыт приобрел. Нет, не успокоил... И отдала все три миллиона, которые получила при расчете, отдала и дочка, что накопила, Платон, что собрал для достройки дачи. И снова мой сын поехал в Польшу. Может, в нашем подсознании именно ночью и проявляются драмы, надрывы, которые пережили когда-то? Ведь именно в эти часы с какой-то безысходностью овладевает душой страх, терзает, тащится и в день… Как не поддаваться ему, как научиться

радоваться тому счету дней, который остался? Господи, научи! Платон смотрит новости, ворчит: - Опять НТВ обнаглело! А дело в том, что независимое телевидение вот уже который день травит Чубайса, самого умного члена правительства: он, де, со своими друзьями получил слишком большой гонорар за книгу о приватизации. И первым на него набросилось радио «Эхо Москвы», а теперь вот и Киселев, автор воскресной программы «Итоги». - Да-а, - присаживаюсь рядом, - даже не упомянул, что Чубайс девяносто пять процентов этого гонорара отдал в благотворительный фонд! Этот Киселев - очередное мое разочарование. Ведь раньше-то шел с нами в ногу, а теперь… Я страдаю, не могу даже смотреть на него, а Платон успокаивает: - Ну что ты хочешь? Он же за эту брехню такие деньги получает! У него квартира шикарная в центре, особняк под Москвой. - И разъясняет: - Ведь каналом НТВ руководит Гусинский, а центральным, ОРТ Березовский и это им во время избирательной компании Чубайс уступил какие-то крупные предприятия по дешевке, чтобы они поддержали Ельцина, а не Зюганова, ну, а теперь, видать сказал: все, хватит, ребята! Вот теперь и мстят ему, травят с помощью Киселева на НТВ. Да, мстят. И уже одержали в чем-то победу - сожрали трех его соавторов и единомышленников, - но хорошо хотя бы то, что Ельцин сказал: «Чубайса не отдам»! И не отдает... пока. Боль по моей неразделенной любви, телевидению, понемногу тает, уходит. Да, делать свои фильмы - появилась такая возможность, наконец, в последний год! - для меня было почти счастьем. Даже за несколько дней до монтажа, - этого завораживающего соединения образа и звука, - у меня сладко замирало сердце. Поэтому и ушла, что называется, не оглянувшись, не устраивая прощального банкета, - знала, что не выдержу и разревусь. Но «ушла» меня все же Тахирова, новый заместитель Корнева. Лет десять назад появилась она в Комитете на радио, и все эти годы была серенькой и незаметной журналисткой. Потом, когда произошло объединение радио и телевидения, стала мелькать на экране, делая «Эстафеты». Пришлось и мне несколько раз поработать с ней, и передачи ее показались мне такими же серенькими, как и она сама. Но вдруг, осведомленные во всех сплетнях сотрудницы, стали поговаривать, что, мол, «Корнев с ней...» И подтвердилось это довольно скоро, - сделал ее вдруг своим заместителем по десятому каналу, который раскручивала я, а вот когда раскрутила… Пригласил меня Корня к себе, поставил передо мной чашечку кофе и все говорил, говорил!.. а потом объявил, что на десятый Тахирова берет не меня, а режиссера Павловосвкого - Да знаю, знаю, - улыбнулась, «она меня не любит» хотела добавить. Но не добавила… потому что поняла: теперь договора со мной больше не продлят, просить Корнева не буду, а тем паче - Тахирову. Поведаю о той драме, которая разыгралась в Комитете, когда я уже там не работала, и главными действующими лицами в ней были Валентин Андреевич Корнев и Алина Тахирова. Тогда, в девяносто пятом, когда на губернатора области претендовали коммунист Родкин и директор птицефабрики демократ Александр Енин, по сложившейся традиции Комитету надо было поддерживать коммуниста, а Корнев не ладил с Родкиным по каким-то причинам, поэтому не очень-то поддерживал его, и тут вынырнула его заместитель Тахирова, начала стелиться перед будущим губернатором, а когда тот снова победил, то и сделал ее председателем Комитета. И что же Корнев?.. Он стал никем. Рассказывали, как остался даже без кабинета и сидел в просмотровом зале; как шарахались от него все, чтобы не навлечь на себя гнева новой правительницы; как даже в буфете и автобусе, который возил сотрудников на обед, сидел один, потому что бывшие подчиненные боялись к нему

подсаживаться; как Тахирова даже милицию вызывала, чтобы выдворить его из Комитета. Но все же пробовал Валентин Андреевич найти управу на Родкина и свою бывшую «протеже», - ездил на Российское телевидение к управляющим региональными Комитетами, писал министру культуры Швыдкому, даже судился с Алиной, но… Но вскоре попал в больницу с инфарктом и, после нескольких дней «пребывания в коме», умер. И что же Тахирова?.. Она пришла на похороны! И жена Валерия Андреевича, увидев ее, застыла в немом изумлении. Вот такая драма разыгралась тогда, в девяносто пятом, - совсем в духе советской эпохи! Ведь в те годы к власти и прорывались такие, как Тахирова, - не важно, что серенькие в профессии, но зато угодливые и беспринципные. Ельцин опять в больнице, - воспаление легких. И снова закаркали, захлопали крыльями вороны, - Зюганов, Жириновский. Носится Владимир Вольфович по Европе и налево, направо кидает: приду, мол, к власти и брошу бомбу атомную на Японию; пригрозил и немцам, не пустившем его в гости; в Болгарии руководитель ему не понравился, хотелось бы назначить своего человека... В общем, шума много производит. Да и не только шума, потому что некоторые зарубежные бизнесмены настораживаются от его перлов и прерывают с нами отношения, - а кто ж его знает!.. Россия, мол, такая! Россия непредсказуемая… а что если он и впрямь придет к власти? А наш коммунист Родкин все перетасовывает команду, набирая единомышленников по партии. Мое родное гнездо… Ну прямо символ теперешней России! Огород зарос травой, меж исклёванных кочанов капусты бродят куры, справа, под навесом, гора разбитых ящиков, обрезков от досок, щепки, ветки… в общем, то, чем брат будет топиться зимой, а слева - вольера для кур, - «Не доделал, не дотянул, сетки не хватило» - и теперь в ней просто свалка. Да и в хате не лучше... и не на чем глазу отдохнуть, да еще - содранные обои. Если спрошу: «Ну, зачем обои то содрал»! Ответит: «Искал крыс под ними». «Чего окна то не протрешь»? Ответит: «Да ну их к черту, тут и без окон дел невпроворот». Потому и не спрашиваю, а просто смотрю на него и слушаю. А он сидит возле пишущей машинки, которая вот-вот упадет с покосившегося ящика, и рассказывает о своем романе: - Замучила меня вторая часть! Порослев... Он же не такой коммунист, каким я его изобразил! Он должен быть другим, сложнее... Когда ухожу, снова глазами упираюсь в корпуса машин, что стоят прямо тут же, у порога: старый «Запорожец» он купил несколько лет назад по дешевке, а «Опель» Глеб ему оставил после того, как «выдрал внутренности» на запчасти. - Ну, зачем тебе эти огрызки? - смеюсь. - Да хрен с ними, пусть стоят, - прихрамывая, подходит к «Опелю», открывает дверцу, садится. – Сын девок в них водит, да и я вот так сяду иногда, помечтаю. Немного фантазии и катишься по Италии, по Испании, по берегу океана. Хорошо!.. Вот только Глеб смотровое стекло снял, ветер в кабину задувает. Пленкой затянуть что ли? Ухожу к автобусу. А он, пока не поверну за угол, будет стоять у покосившейся калитки и крестить меня вослед. Из письма Володина «Ты пишешь, что России не помешало бы мощное зарубежное влияние. Я же к этому подхожу осторожно, ибо это явление - палка о двух концах. Да, элитарная русская культура, само понятие «русская интеллигенция», родились из синтеза чуть ли не общемировых культур. Но и издержки этого - в общем-то, прекрасного процесса - тоже ведь от «мощного влияния». Все зависит от вожака, возглавляющего наш этнос... так на язык и просится: стадо баранов. Кто впередсмотрящий? Гениальные дуроломы Петр первый, Ленин или мудрые и осторожные, уважающие свою Родину царица Софья, Александр второй, Столыпин?.. Гайдара бы к ним причислил, но к несчастью он оказался

в ситуации, когда ни осторожность, ни мудрость положение уже не спасали. Я преклонялся и перед Горбачевым, да и теперь отдаю ему должное, но, наверное, он начал не с того, по-видимому, надо было начинать с экономики. Пожили б мы еще десяток лет и без гласности, без альтернативных выборов, но рынок нужно было насаждать помаленьку, не допуская разгула социальных и национальных стихий и привлекать инвестиции с Запада. Вот это и было бы «мощное зарубежное влияние», то, которое надо. Короче, не послал нам Господь вовремя Ден Сяопина*, - видать, грехов лежит на нас поболе, чем на народах поднебесной». * Ден Сяопин - китайский политик и реформатор, деятель Коммунистической партии, не занимавший поста руководителя страны, но фактический руководитель с конца 1970-х до начала 1990-х гг. ДЕВЯНОСТО ВОСЬМОЙ Как-то пошла я к главному редактору на радио Тимошкину: - Александр Васильевич, возьмите к себе мою Галю... Показалось, что он даже и обрадовался моей просьбе, но только и сказал: - Пусть приходит... И вот она уже – «звезда». И сегодня у неё – прямой эфир... Дело в том, что еще раз решила она попробовать стать журналистом, но в нашей Телерадиокомпании, и уже работает несколько месяцев, и уже каждую пятницу ведет прямые передачи. Лихо это у нее получается. И откуда что взялось? Но сегодня, приехав из командировки, лежит на диване и рассуждает: - Может все же попробовать создать свое ателье? Снять помещение, нанять девочек... - Попробуй, - усаживаю Машку на трехколесный велосипедик и пытаюсь дотянуть ее ножки до педалей. – Знаешь, честно говоря, надеялась, что, работая на радио, ты сможешь побольше узнать о тех, кто начинает свое дело с нуля, чтобы потом и самой… - Внучка ни-икак не сообразит, что педали надо крутить и, отталкиваясь от пола ногой, пытается ехать. - А ты увлеклась этим радио... И тут Машка цепляется ногой за педаль, ревет. Галя берет ее на руки, шлепает рукой по велосипеду: - Вот, вот тебе, машина! Не обижай девочку! Внучка перестает плакать и тоже ручкой бьет по сиденью: - Воть, воть те маина! - Да я не увлеклась, - снова ложится на диван. - Я жду. Может, все же снизят налоги на предпринимателей? Вот тогда и попытаюсь… Ну что ж, она права. Да, слишком далеко были мы от «государственного пирога», и от него досталось нам только по ваучеру, с которым не знали, что делать: то ли вложить неизвестно куда, толи продать, чтобы на вырученные деньги купить пачку сливочного масла, а потому таким, как мои сын и дочка начинать «свое дело» просто не на что. Ведь совсем недавно был траур по погибшим шахтерам! И вот опять на экране - красные гробы, наскоро сколоченные обелиски… Шестьдесят три человека остались там, под землёй! И кажется: шахтеры эти - жертвоприношение нашей измученной России каким-то неведомым богам, а шахты - требища, в которых они задыхаются при взрывах метана. А, может, требище - вся Россия? И ее жертвы – ради других стран, чтобы знали, какими путями ходить нельзя? Господи! Тогда пошли нам хотя бы терпение! Ельцин «увел» премьера Виктора Черномырдина и предложил Думе утвердить неизвестного нам молодого и симпатичного Кириенко*, но Дума взбунтовалась, особенно её фракции коммунистов и «яблочников». Кириенко встречался с ними, беседовал, но те снова отклонили его, и пресса уже стала потирать руки: распустит, мол, Ельцин и эту

Думу! Но Жириновский, этот умный шут нашего законодательного органа, объяснил депутатам популярно: мужики, если проголосуете и в третий раз против предлагаемой Президентом кандидатуры, то станете бомжами. Гипербола, конечно, но потерять свои шестимиллионные зарплаты, привилегии и неприкосновенности законодатели не захотели и, поломавшись для вида, проголосовали «за». И как теперь будет справляться молодой премьер… со старыми проблемами? Остроумный Виктор Черномырдин вёл нас путем «демократии и изобилия» целых пять с половиной лет, а потом газеты будут писать о нём: «Он был «сильным хозяйственником, но совсем не имел опыта работы в условиях рыночной экономики, и в результате всех его мер кризис в России длился десять лет вместо четырех». Так ли это? Но за те годы раздал он в частные руки нефтяные компании, набрал кредитов у Международного валютного фонда, промышленное производство при нём упало на тридцать процентов и по стране начались «веерные отключения электроэнергии», а цены выросли на 1220 процентов и был тот самый «черный вторник», когда в одночасье резко обвалился курс рубля. С нашими «Новостями» не может сравниться никакой американский боевик! Ну, что там? Выдумка, игра! А вот наша жизнь... Пресса снова начала пугать девальвацией; правительство формируется из коммунистов, которые хотят повернуть Россию назад; шахтеры, требуя выплаты зарплат, «телами» перекрыли Транссиб и теперь сидят еще и перед домом Правительства, каждые два часа постукивая касками по мостовой; в Чечне вот-вот начнется гражданская война; в Афганистане талибы подступают к нашим границам; в Сибири горят леса и выгорают целые поселки; в каком-то селении на юге России, в котором уже несколько лет в глаза не видели денег, женщина бельевой веревкой удавила свою трехлетнюю дочь, а потом повесилась; матрос подводной лодки застрелил восьмерых сослуживцев и теперь по радиотелефону отец уговаривает его сдаться... Уф! И все это только в сегодняшних новостях! Глаза б мои не смотрели, уши б не слышали... но тянет, тянет к экрану, как к открытой язве. А, может, Россия и впрямь проклята? Может, прав Василий Розанов: «У нас совсем нет мечты своей родины. У Греков она есть. Была у римлян. У евреев есть. У француза - «хер франце». У англичан – «старая Англия». У немцев – «наш старый Фриц». Только у прошедшего русскую гимназию и университет на голом месте выросла космополитическая мечтательность… и «проклятая Россия». Как же удивляться, что всякий русский с шестнадцати лет пристает к партии «ниспровержения государственного строя»? И вот уже все жалят Россию: «Как бы и куда запустить ей яда?» Жалит ее немец. Жалит ее еврей. Жалит армянин, литовец. Разворачивая челюсти, лезет с насмешкой, хохол… И в сердце всех, распоясавшись, «сам русский» ступил сапожищем на лицо бабушки-Родины». Невиданно! Президент и депутаты Думы сидят за круглым столом и пьют чай… хотя совсем недавно эти же депутаты собирали подписи за вотум недоверия Ельцину. «Не будет инфляции, - говорит Президент прямо на камеру. - Не будет никакого переворота. Не будет разгона Думы, - но взгляд напряжён, брови сдвинуты: - Не дождутся, - делает паузу. - И пусть все знают: Правительство, Президент и Дума - одна команда. И всем нам не драться надо, а выводить страну из кризиса. Ох, да неужто и Дума поняла это?» И что будет делать премьер Кириенко? Ведь к бастующим шахтерам присоединяются еще и врачи, учителя, рабочие заводов, которые тоже по несколько месяцев не получают денег, и забастовка разрастается, растекается по регионам, выдвигая и политические требования. И первое из них - «Ельцина в отставку!» Временно, для переговоров с представителями Международного валютного фонда, Ельцин назначил Анатолия Чубайса своим полномочным представителем, и тот почти три

недели вел переговоры, а правительство готовило пакет документов по дальнейшему подъему экономики, - чтобы ясно было фонду: куда и на что пойдет кредит, - и вот теперь пятнадцать миллиардов долларов должна получить Россия. Опять в долгах – по уши? Но пресса утверждает: другого пути не было. Сидела на кухне, завтракала и вдруг по радио услышала: «Валютный коридор для доллара устанавливается с шести с половиной рублей, до девяти с половиной»*. Ни хрена себе! – ахнула. Теперь и наши двадцать пять тысяч рублей, что на квартиру для дочки собрали, рухнут? Но два дня люди ещё не бросились к сберкассам снимать деньги и вкладывать в товары, а я всё же сняла двенадцать тысяч, чтобы купить девятьсот долларов. - Паникуешь, - заворчал Платон. Но все же купил и он сто долларов, отдал их мне, и я положила тысячу на валютный счет. Потом еще упросила его купить маленький телевизор в его комнату, чтобы он не бегал смотреть свои новости – к нашему. Купили… но уже один из последних, потому что из магазинов стали разметать прежде всего электроаппаратуру. А потом и всё потащили: ковры, мебель, импортные товары, продукты... И опять замелькали пустые прилавки. Политики утверждают, что дефолт, который тогда обрушился на Россию, был «рукотворным». Но нам-то что: рукотворный или нет? Стал он для нас очередным падением в неизвестное. Вот моя хроника тех дней. Доллар за несколько дней подлетел до двадцати одного рубля, - с шести-то с половиной! Ах, Платон! Просила же: сними со своей книжки все деньги, купи долларов! Да, потеряли б сколько-то, но… Нет, только рукой махнул. На базаре поднялось в цене сало, а это значит: люди солят его про запас, а из магазинов между тем потащили крупы, сахар, масло подсолнечное. - Наш народ, что быдло, - ворчит Платон. - Что делают, что делают! А я проглотила его возмущение и снова начала канючить: - Ну, хотя бы ради меня сними сколько-то денег! Я, может, успею купить новую газовую плиту, «наша-то давно износилась», как говорила бабка из сказки. Неожиданно Ельцин отправил в отставку правительство Кириенко и предложил Думе снова Черномырдина, так что сегодня в «Новостях» видели улыбающегося Кириенко, гуляющего с женой и дочкой по улице. Дума уже дважды «прокатила» Черномырдина. Вначале подорожали... да нет, не то слово! Вначале цены взлетели в два-три раза на импорт, а за ним потянулись и наши товары, - почему бы и нет? – а за товарами и продукты: масло подсолнечное - вдвое, сахар - в два с половиной, колбасы - на треть. А Ельцин тянет паузу. Кого предложит Думе в третий раз? И все же Платон снял пять тысяч (из двадцати пяти собранных) и сказал: - На, покупай, что хочешь. И на том спасибо. Ну, что ж, прежде всего куплю мешок сахара; закажу крышу над балконом, потому что сил моих больше нет слушать, как осенью на него течет и течет с крыши вода, а зимой заметает снегом; куплю новую газовую плиту. Ура! Доллар начал падать и за неделю опустился до восьми с половиной. Снова я тихонько заскулила: - Платон, жизнь подбрасывает нам шанс. Ну, сними остальные деньги, купи долларов! Нет, и слышать не хочет. Приехала с юга Галя с Машкой, с ходу бросилась «вкладывать» свои деньги, - купила дубовую стенку за восемь тысяч и теперь целыми днями собирает ее. Ельцин сдался и на третий раз предложил Думе Примакова*, министра иностранных дел. Приняли. С первого же раза. Вроде бы то, что он – не плохо, но не верю ему, ибо команду подбирает из старых коммунистов и в «Известиях» шутят: «В бой идут одни старики», кинокомедия была с

таким названием. Да нет, за промелькнувшие пять месяцев с премьером Кириенко жить хуже не стали, - в магазинах продуктов и товаров не убавилось, - но что будет дальше, с Примаковым? Ведь заместители у него еще те, - «верные сыны Партии», - да и самая большая фракция в Думе, фракция коммунистов, наглеет с каждым днем. Правда, пресса успокаивает: правительство, мол, работает по программе Кириенко, деньги не печатает. А, может, и печатают? Ведь пенсии получаем новенькими, еще не ходившими по рукам купюрами. Что им, олигархам! Они только выиграли от этого дефолта, потому что долларами набили зарубежные банки, а вот так называемый «нарождающийся средний класс»… По телевизору - сюжеты: безработица в Москве подскочила во много раз за счет разоряющегося среднего класса, то есть за счет тех, кто поверил в Перестройку, начав какое-либо дело, и теперь в мусорных ящиках полно мобильных телефонов. А, может, - наивно думается, - все это делается нарочно, чтобы окончательно скомпрометировать коммунистов, это агрессивное большинство Думы? Ведь ничего не придумает старенькое правительство Примакова, кроме эмиссии, и тогда начнется новый обвал: инфляция, а, может, и гиперинфляция, как пророчит Гайдар. И что потом? И кто придет к власти? «Началась пятая волна эмиграции» пишут в газетах. Да, снова очереди у иностранных посольств в Москве, чтобы уехать из этой Богом забытой страны. Ну, а нам что делать? Да ладно, проживем как-нибудь. Картошку и овощи вырастили, а на сало заработаем. Может, и пенсии, наконец, принесут, когда деньги начнут печатать, а то… три месяца уже их нет и нет. Хоть и появились залысины в витринах магазинов, но все же почти все еще можно купить если хорошенько поискать. Вот и гадай: то ли у людей больше денег нет для покупок, то ли богаче все же Россия стала? Вопросы, на которые не знаем ответа. Не только на эти вопросы не знали тогда ответа, - «Ветер перемен» дул со всех сторон, трепал нас нещадно, и только надежда, что он снесет все постройки «лагеря социализма» помогала нам выживать. Вчера, по телевизору: на обочине подмосковной трассы бабы торгуют какими-то трубами, которые выше их. Оказалось - глушители для машин… вместо зарплаты им выдали. А я на базаре по дешевке купила мыло у женщины, - «получку им отоварили» жаловалась, да и сегодня в нашем подъезде от двери к двери бабуля стучалась, предлагая юбки: - Дочке зарплату ими выдали. И куда ж теперича девать их? Вот и таскаюсь с этими юбками по квартирам. Не купите? - со слезой посмотрела на меня. Так что есть уже и анекдот на эту тему: Встречаются двое чукчей. Один спрашивает другого: - Как живешь? - Хорошо живу. - Работаешь? - Работаю. - Где? - В морге. - И хорошо получаешь? - Хорошо... Семь мертвецов обмою, а восьмой - мой. Закон природы: стадо не может без вожака. Вот и наш народ: вчера, в общероссийский день протеста, снова повели его за собой коммунисты под лозунгом: «Ельцина в отставку!».

Да, конечно, голодный и еще раз обворованный народ не должен молчать, но страшно, что идет за теми, кто семьдесят лет занимался его геноцидом. А еще страшнее, когда и в наших душах, - душах тех, кто верил Ельцину, - вспыхивает иногда отчаянное: неужели нас, надеявшихся на него, кинул? Нет, не хочу в это верить! Опять прямо с утра захлебнулся кран, - отключили воду. А на улице снега навалило!.. Считаем с Машкой ступени... Это я спускаю внучку вниз, потому что должна сейчас подъехать дочка и отвезти ее в садик. Открываю дверь... и ахаю: лежит у подъезда, придавленная сугробом, вишенка! И еще несколько деревьев сломано у дома, что напротив. Другие же обвисли и вот-вот... Но подъехала дочка, посадила Машку в креслице на заднее сиденье, захлопнула дверцу… еще я приостановила их: шагнула к машине, стукнула в стекло: - Будь осторожней, снег же... - и махнула рукой, когда отъезжали: - Дай Бог час. И поднялась на свой пятый, защелкнула дверь. Ну вот, все разошлись, надо теперь привести нервы в порядок, а то после этих ночных бдений... Сегодня-то все думалось: а что если и у нас, как на Камчатке, отключат газ? Ведь на этих этажах без печки, без дров запросто померзнем зимой на хрен!.. И вдруг - стук в дверь. Дочка - на пороге: - Ма, какой ужас! - бледность пробивается через еще не сошедший загар: - Только мы с Машкой отъехали, а на повороте, прямо у меня на глазах, дерево рухнуло поперек дороги, а за деревом и опора троллейбусная. Искры вокруг нее!.. Ну, если б выехали на две секунды раньше? Как раз бы... Машка тихо стоит рядом, лупает глазенками, улыбается во весь рот, а у меня… сдавило в груди, стало трудно дышать. Господи, да что ж это такое! Продолжение ночных кошмаров!? Но вот дочка чуть успокоилась, уезжает на работу, Машка остается со мной. Включаю свое спасение - радиостанцию «Серебряный дождь». С Гордоном. Но и его сегодня почему-то нет, только Лена Оленина щебечет: «Да-да, Гордон сегодня не пришел, и мы сами не знаем, где он...» Господи! За что зацепиться? А Машка уже носится за котами, заливисто смеется. Может, всё не так уж и плохо? А Машка уже поймала кота и за голову тащит к дивану. Может, всё обойдется? А Машка визжит от восторга: Найс вырвался и удирает. Может, и мы поживем, как люди? Кажется, позапрошлой осенью в Южной Корее тоже был финансовый кризис, правительство вынуждено было залезть в долги, так корейцы сдавали золото, драгоценности, чтобы скорее расплатиться и делали это потому, что доверяли правительству. Не могу представить, чтобы и наш народ… Этот дефолт, постоянная грызня меж депутатами в Думе, болезнь Президента, правительство, в котором ведущие места – за коммунистами… Всё это окончательно подрывает доверие к власти. Господи, благодарю тебя, что подарил мне еще один день. Господи, помоги, пожалуйста, добрым, честным и страдающим. Господи, сохрани и охрани моих детей и внучку! Вот такая моя молитва – перед сном. А вот сегодня, чтобы не перегружать Всевышнего просьбами, после благодарности только и взмолюсь: «Господи, сохрани и охрани моего сына в его опасном пути!» Ведь снова поехал в Польшу за очередной машиной. Прочитала у Николая Бердяева: «Коммунизм, как он себя обнаружил в русской революции, отрицает свободу, отрицает личность, отрицает дух... Ложь коммунизма есть ложь всякого тоталитаризма. Тоталитарный коммунизм есть лжерелигия. Тоталитарный коммунизм, как и тоталитарный

фашизм и национал-социализм, требует отречения от религиозной и моральной совести, отречения от высшего достоинства личности как свободного духа». Мои потомки! Поверьте мне, маленькому человеку, прожившему свои лучшие годы в социализме: эти строки Николая Александровича Бердяева – истинная правда! Дочка пришла с работы опять поникшая: - Едва ли смогу работать под руководством этой бабы. Знаю о ком она… Поэтому и не возражаю, а думаю: да, не сможет, потому что Давыдовская бережно хранит в себе все совковые штампы и не позволит молодому журналисту думать и писать так, как он хочет, а значит... Да и не только Давыдовская, но и та, что выше неё, Тахирова... Она же полностью подчинилась Родкину и все передачи на телевидении - прокоммунистические. Да и вообще: унизительно работать на всех этих тахировых и давыдовских - сами-то они назначили себе зарплаты раз в пятнадцать-двадцать выше, чем корреспондентам - своим рабам, и дочке быть одним из них? Нет. Пусть уходит. Пусть ищет свой рискованный, но свободный путь. Нельзя было избавиться от рабства нам, так пусть хоть они... Из письма Володина: «Ты спрашиваешь: «Может, Ельцин всех нас кинул?». Да, все эти годы мы верили ему. Нам очень хотелось этого, - ведь так устали от ненависти к той власти, которая была семьдесят лет! И еще думалось: ну, наконец-то стали вылезать из пропасти, и ведет нас умный и смелый Президент. А когда он отстранял Гайдара, Чубайса и всех других молодых и умных реформаторов, то успокаивали себя: там, в Кремле, ему, наверное, виднее, мы же не знаем тамошних игр и обстоятельств! Но все же висели и вопросы: а почему не запретил коммунистическую идеологию?.. почему не осудил геноцид коммунистов против своего же народа?.. зачем начал войну в Чечне? И все же! И все же не хочу кричать, как большинство: «Долой Президента!». Скорее в груди моей бьется другой крик: «Народ! Люди! Но ведь вы же сами подсунули Президенту все «думы» России, которые своим недалеким умишком тащат страну в прошлое. Вспомните! Когда голосовали за «представителей народа»: ведь отбирали не самых умных. И каково теперь Ельцину - с ними? Да и не только ему, но и нам, когда видим, как «избранники» прежде всего тянут одеяло власти на свои шкуры: обеспечивают себя квартирами, зарплатами, будущими пенсиями, защищаются от инфляции. Ну, что им инфляция! Их денежки лежат в долларах за границей, поэтому от дефолта стали еще богаче. Вот и висят эти «думы» камнем на плечах Президента все годы. И не мудрено, что силы его в борьбе с ними на исходе. Потому так болезненно и переношу горькое прощание с Ельциным, что думаю: обессилел он в борьбе против этой агрессивности, глупости и даже хамства. Но теплится, не хочет погаснуть в надежда: а вдруг «встряхнется лев»? А вдруг пошлет и эту Думу к…., потом соберёт ребят, вроде Гайдара, Чубайса и скажет: «Давайте, мужики, спасайте страну. Делайте что хотите, но только спасите нашу тонущую Россию». 2015-й Наше поколение, проползшее через клетку социализма и только в конце восьмидесятых начавшее узнавать всю чудовищную правду о репрессиях и ГУЛАГе, кроме Ельцина и его команды, которые могли вытащить нас на свободу, в ту пору никого не видели. А теперь носится в воздухе неприязнь, а порой и проклятия простых людей (а зачастую и весьма непростых) в адрес Бориса Ельцина, Егора Гайдара, Анатолия Чубайса и иже с ними. Но люди, за что? За то, что после реформ Гайдара и Чубайса, - этих русских «камикадзе», которые заранее знали, что понимания в народе не найдут, - уже через три месяца (мои записки «В Перестройке. 87-й) пустые полки и магазины стали наполняться продуктами и товарами?

За то, что мы наконец-то получили свободу писать и высказывать то, что думаем? За то, что людям разрешили заниматься предпринимательством? За то, что посеянное ими семя (право) на частную собственность, начинает прорастать? И хочется за всех, сломленных и униженных социализмом, успеть сказать: простите Вы нас, слабых и неразумных, ибо не ведаем, что творим. * Сергей Владиленович Кириенко (1962) - российский государственный и политический ́ ́ ́ деятель, с апреля по август 1998 года - Председатель Правительства России, ныне Генеральный директор Государственной корпорации по атомной энергии "Росатом". * 11 октября 1994 года обвальное падение рубля по отношению к доллару. * Евгений Максимович Примаков (1929-2015) – советский, российский политический ́ ́ ́ и государственный деятель, председатель Правительства Российской Федерации (1998— 1999), министр иностранных дел РФ. ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЫЙ Платон приходит на обед и прямо от порога слышу: - Эта задница Артюхов сидит в кабинете, чаи гоняет да только в туалет и выходит, а время настало такое, что если хочешь выжить - умей вертеться. – А за обедом продолжает: - Да- а, сломлен он социализмом, не приспособлен для самостоятельного выживания, вот и выходит наша газета только раз в неделю, нет денег на типографию, и подписка по сравнению с «Рабочим» уменьшилась в десять раз, потому что тот, как «партийный орган», на дотации коммунистической Думы области и может продаваться в два раза дешевле. Вот такие дела. Ельцин заявил: правительство, мол, стабилизировало обстановку, и теперь дело - за новым, так что мы - под очередным премьером. - Я - не Пиначет*, я – Степашин*, - сказал, выступая перед Думой. А дело в том, что журналисты сразу закаркали, когда Президент предложил его на место Примакова: к власти, мол, приходит генерал, как в Чили, а, значит, в России устанавливается военная диктатура, тем более что Дума проголосовала за него «значительным большинством». А перед этим-то, как напирали коммунисты, как трясли красными знаменами, как кричали за импичмент Президенту! Аж по пяти пунктам обвиняли его: в развязывании Чеченской войны (свою, Афганскую, забыли, как и то, что сами же поддерживали Ельцина при вводе войск в Чечню); в развале Армии (хотя не развалилась она, а просто обнищала, как и все мы); в геноциде против своего народа (хотя сами семьдесят лет только и занимались этим!). Очень даже права демократка-воительница Новодворская: - У Ельцина были ошибки. Но если каждая путана будет обвинять Президента!.. Так вот... Не получился у коммунистов импичмент ни по одному из пунктов, но странное дело: на физиономиях «борцов за справедливость и счастье народное» не было разочарования, а скорее - удовлетворение, что осталась все же Дума, - их трибуна перед грядущими выборами. Ведь если бы импичмент прошел, то снова распустил бы их Ельцин к чертовой матери, а так... Вот на радостях и проголосовали с первого захода за Степашина, и теперь тот, формируя новое правительство, обещает, что оно будет только из профессионалов. Ну что ж, постараемся выжить и под профессионалами. Вчера, придя с работы, дочка бросила: - Да эти деньги, что мне на радио платят, я за неделю заработаю! И сегодня уволилась. Опять – в свободное плавание?

Когда перед пенсией подсчитываю последние рубли, то иногда вспыхнет злая мысль: конечно, держит нас таких-то коммуняцкая Дума и правительство на скупом пайке, которого хватает только на то, чтобы выжить, а сами... Ну да, сцепились в какой-то неведомой нам схватке за власть, а, значит, за фабрики, заводы, землю и нет им дела до народа. Может, только Гайдар, Чубайс, Кириенко... Но тут же резанет: Господи, а что если - и они?.. Ну и лето в этом году! А начались все «патологии» еще с апреля: жара стояла в двадцатых числах тридцатиградусная, а в мае было холодно, снежок иногда порхал, как в конце марта, и заморозки побили цветы на малине, на смородине и даже взошедшую морковку. Но с июня снова началась жара и вот сейчас, в середине июля, продолжает шпарить аж под тридцать пять. А дождей нет и нет. За все время только один и прошел ти-ихий такой, робкий... Правда, с неделю носились вокруг нашего участка грозовые тучи, где-то громыхали, сверкали, а на нас не вытряхнули ни-и капли! И теперь на даче все жалкое и тощее, а картошку к тому же дожирает «пятое поколение» колорадского жука, против которого уже нельзя и ядами бороться, а только собирать и давить, давить... Да поливаем, поливаем все, что можем, воду уже трижды завозили, но... Так что, может быть, и прав Володин, когда пишет: «Да, меня тоже иногда тянет к «саду-огороду», домику, баньке, но чаще какой-то внутренний голос настойчиво велит: пошли ты все это на …, пусть с землей возится тот, кому положено. Так что совету твоему, Платон, не последую, - «возделывать пять или десять соток земли», - в этом, де, долг перед Родиной. Да ничего я ей не должен! Это она мне должна, ибо уже двадцать лет работаю на нее за крохи! Да к тому же сотки нагружают мою душу и сознание заботой: надо вспахать, посеять, надо вырастить, потом убрать, потом внести удобрения, опять вспахать… и так - без конца?.. Не-хо-чу! Нет, я, конечно, могу покопаться на грядках, и даже с удовольствием, но только на твоих. Потому что твоя земля не озадачивает, и я могу в любой момент воткнуть лопату в твою землю и пойти, куда глаза глядят, не обернувшись: вырастет ли там что- либо, не вырастет – не мое дело. Я – свободен!» Теперь на дачу нас часто возит дочка, но если пройдет дождь, то туда не проехать, и тогда подбрасывает до берез, что в конце поселка, а оставшиеся двести метров идем по логу. Ничего, красивый домик все же построил Платон: «белокаменный», с пятью окнами, оттененными краской цвета терракота, и каждый год подбеливает, подкрашивает его, хотя и ночует-то за лето всего несколько раз. Но все равно домик – не главное, а вот земля… В те годы, когда магазины были пусты, стала она палочкой-выручалочкой, и не только для нас, но и для всей России. Так что спасибо Ельцину, что своим указом позволил тогда всем, кто хотел, получить по наделу. Иной раз даже кажется, что поворот России, называемый Перестройкой, только потому и получился бескровным, что первый Президент догадался осуществить главный лозунг революции («Землю - крестьянам, фабрики – рабочим») по-своему: «Землю - всем желающим, фабрики – коммунистам», и в результате в лихие годы люди кое-как, но прокормились на этих клочках земли, а коммунисты, нахватав себе собственности, вовремя заткнулись. А еще на земле этой возникли своеобразные «клубы по интересам», - с нами рядом соседи-то какие: напротив – говорливый Артюхов, бывший редактор «Новых известий», справа – главный редактор «раскрученной» им же газеты «Перекресток» хозяйственный Теребов, слева – ну очень интересный в беседах Александр Сергеевич, юрист, рядом с ним – добрый и хлопотливый Володя Кривоносов, бывший летчик, на повороте дороги – Тамара Степановна, врач. Вот такие у нас соседи по даче, поэтому она - не только материальная подмога, но и душевная. И как же здорово бывает в опустившейся ночи посидеть у костра, поговорить!.. ну, конечно же, о судьбе России, о ее настоящем, будущем. И все же, как меняется «общее лицо» и возраст нашего правительства! Вот и Степашин:

молодой, симпатичный, говорит четко, по-деловому, а заседания, на которых сдержанно покрикивает на министров, часто бывают открытыми для прессы. Правда, никаких крутых поворотов в экономической политике не делает, но так ведь… Может, уже и не надо… крутых-то? Из письма Платона - Володину: «Да, иногда я завидую твоей свободе. И, наверное, потому, что для меня такая свобода невозможна, - я обязан помогать детям. И помогать в свободное от службы время, работая на тех самых сотках, которые твой внутренний голос посылает на… и которые, все же, являются одним из самых добрых завоеваний Перестройки. Да, все правильно, «пахать» на земле должны те, кто на ней живет, но что же делать, если они… те, кто живет на ней… так хреново делают это? Поэтому, может быть, как раз благодаря этим клочкам земли и выживают сейчас те, кто не смог пробиться в так называемый «средний класс». Во всяком случае, сотки эти платят нам за наш труд сполна, и мы не только едим с них картошку, огурцы, помидоры и прочие овощи, но и попиваем винцо, лечимся травами, которые сами и сеем. Поверь, нет ничего благороднее земли! И неправда то, что она порабощает. Она-то и дает нам как раз ощущение той самой свободы, о которой ты пишешь. Да, свободы, потому что я чувствую себя хозяином на ней, потому что я утомляю на ней свое бренное тело и чувствую, как освобождаются от лени мои мускулы, как начинают дышать в полную силу легкие, как радуются глаза цветам, плодам и фруктам, которые вырастил на ней я. И, слава Богу, что этот клочок земли у меня есть! А что касается свободы, о которой ты пишешь… Думаю, что такая свобода - от Горьковского Челкаша. Помнишь, как сладко нам пели о нем в школе? Потому что вот такие челкаши и устроили нам «красивую жизнь» в семнадцатом году. А еще сдается, что можно от такой свободы когда-нибудь и в петлю залезть, ибо уверен: человек тогда и живет, когда кому-то чем-то обязан - родителям, жене, детям, Родине… да-да, и Родине - тоже. Тем более, что каждый из нас так или иначе повинен в том, что она стала большим бардаком. Когда в конце выходного дня, ухожу со своей земли, то уношу с собой в душе радость: мой маленький уголок России в полном порядке, я сделал на нем… своими руками!.. все, что мог». Потребовал Президент от министра юстиции отчет о незаконных действиях компартии, а тут еще патриарх Алексий сказал: не гоже, мол, что из Красной площади устроили кладбище и что тело Ленина надо бы земле предать. Ка-ак же тут занервничали коммунисты, как завопили, замахали красными знаменами!.. И вот сейчас Дума на каникулах, но ее лучшая часть бдит и в Белом доме даже дежурство учинили: не издал бы Ельцин указ о запрете партии, не вынесли б мумию их вождя из мавзолея! Ох, и когда же только сделают это! Сын женился, ничего нам не сказав. Ну, да ладно, только б в ладу жили. И вот теперь дочка с его женой Леной сняли квартиру и шьют, шьют там целыми днями платья, юбки, костюмы, а «на реализацию» сдают в магазины. Но покупают их «продукцию» неважно, - «покупательская способность населения», как отмечает пресса, очень низкая, так что выручает моих предпринимателей шитье на заказ. Радиостанций развелось!.. И как же зачастую противно слушать шустрых мальчиков и девочек, измывающихся над Ельциным! Ведь сидели бы при Сталине и пикнуть не посмели, а теперь, когда свобода и вседозволенность, несут в эфире черт-те-что! Рабы, плебеи, вырвавшиеся на свободу! Единственное радио, которое можно слушать, так это – «Серебряный дождь»: отличная музыка, умные ведущие, а утренние программы Александра Гордона слушаю три раза в неделю, - восемь лет жил он в Америке, вернулся, и вот теперь учит нас думать, смотреть на мир не ординарно. Сегодня, когда рассказывал об Италии, где снимает для телевидения очередной фильм из «Собрания заблуждений», ему кто-то позвонил и

сказал: Степашина, мол, Ельцин сместил и вместо него назначил Владимира Путина*, главного руководителя Федеральной Службы Безопасности. Ну и ну! Только три месяца и продержался симпатичный мне Степашин! Но все же успел успокоить бастующих шахтеров, договорился с Лондонским и Парижским клубами о списании значительных долгов… правда, набрав новых, но цены выросли при нем только на пять процентов, и вот теперь… Неужели и впрямь с Владимиром Путиным пойдем к режиму Пиначета, как снова каркают журналисты? Дочка пришла вечером, гремя пустыми банками в большом пакете: - Представляешь, Ленка совсем уж… Сейчас забираю домой банки, в которых обед себе носила, а она и набросилась: «Ты чего их берешь? Там же и мои есть». Банок ей жалко! А ведь шить ее научила, зарплату платила такую же, как и себе. Вот таким было начало распада их «коммерческого союза». Потом еще три дня ссорились, а на четвертый поделили нашитые батники, брюки, юбки поровну и разошлись. Сидит теперь моя дочка в своей комнате одна и снова шьет, шьет, чтобы с первого октября открыть собственный отдел женской одежды в универмаге. И такое теперь дозволено. Чудо! Чеченцы напали на дагестанское село, но их оттуда выбили, и теперь… Первый пятиэтажный дом террористы взорвали в Буйнакске, через неделю - два в Москве, потом - в Волгодонске. И нет сил смотреть на все это, и нет сил слушать. А из наших подвалов выгребают мусор, вентиляционные отверстия закладывают кирпичами, на двери вешают замки, а когда к дому подъезжает машина и кто-то начинает заносить в подвал мешки, то невольно думается: а что если?.. Ведь взрывчатку-то под взорванные дома террористы подкладывали тоже в мешках из-под сахарного песка. У Платона - выходной. Смотрит второй выпуск новостей, потом будет – третий, четвертый, пятый… а я удивляюсь: как не надоест? Но нахожу «смягчающие обстоятельства»: ведь версии новостей идут уже с пяти каналов, и разница в них есть, тем более что сейчас разворачивается предвыборная кампания во вторую Думу, а лидеры разных партий и объединений ну столько грязи выливают друг на друга, что не развлечься этим… не удержишься. Наш Президент часто болеет, мы больше живем под премьером Владимиром Владимировичем Путиным и у него теперь самый высокий рейтинг, хотя журналисты и пророчили неуспех, - ведь порекомендовал-то его сам Ельцин! Катясь к новой Думе, столько обещаний дают разные партии! И кого выберет наш народ? Но «в процессе предвыборной компании» пресса утешает: наметились, мол, положительные сдвиги в подъеме промышленности, - аж восемь процентов!.. да и пенсии приносят вовремя Вечером читала Василия Розанова: «Руки каждого в наши дни, его заботы, внимание, мысль приложены не к объектам, с ними кровно и генетически связанными, а к иным и далеким. Поэтому чувство действительности слабеет неудержимо и мир духовно становится от меня далек, отодвигается на границу некоторой внутренней пустоты. И это – великая социальная болезнь, которая указывает: необходимо обществу воссоздаться как организму; безродные должны получить родство, бескровные духовно – кровь, безотечественные – отечество. И тогда социализма больше не будет. Не дальнейшее расширение хаотической свободы, не снятие с индивидуума последних связей его с целью в предположении еще облегчить его и тем успокоить, умиротворить, может насытить нового человека; но мы говорим пугающее всех слово, в котором, однако, заключено все спасение, - новое всемирное закрепощение человека его долгу, его делу, его обязанностям перед живым, ощутимым конкретным целым может только возвратить покой его сердцу, свежесть и силы его уму».

- Это мама плишла! - Машка срывается с дивана и летит к порогу. Иду и я, выходит из своей комнаты Платон: - На сколько сегодня? И это значит: на сколько рублей продали одежды в ее отделе универмага, - там дочка арендует шестнадцать квадратных метров. - Сегодня аж на две сто! - светится. А тогда, в день открытия... Она фальшиво улыбалась, сидя за кассой. - Ну и как? - подошли к ней перед закрытием универмага. - По нулям... - еще шире растянула рот в нехорошей улыбке. - Да-а... - протянула и я. - Но ты не отчаивайся... дело такое... потом будут, - только и нашла что сказать. Потоптались возле нее, прошлись по отделу, снова подошли: - Итог надо подводить по месячной торговле, - изрек Платон. - Вот пройдет октябрь… - Да я и не отчаиваюсь, - улыбнулась привычней. - Все будет хорошо. Юбки, батники, свингеры, плащи, «плюшки» красиво висели на решетках, которые она с поклонником Пашкой красили у него на работе. И подходили к ее «выставке» девочки, смотрели, щупали, но ничего тогда не покупали, а вот сегодня... Почти на девяносто долларов продала Алеся, дочкина продавщица! - Значит, обмывать будем? - Платон берет из ее рук пакет с пивом. - А то мы с мамой уже пригорюнились. И сидели потом вчетвером на кухне, пили пиво, ужинали, Машка из рюмки тянула свой сок и все уговаривала: - Дед, давай еще выпьем! И снова газета «Новые известия» «по вине» журналиста Качанова судится с губернатором-коммунистом Родкиным. Да, писать в угоду власти Платон никогда не мог, вот и теперь… Первый процесс газета выиграла, а выиграет ли второй? Трикотажное полотнище сползает и сползает с полированного стола и тогда прижимаю его с одной стороны «Ликами творчества» Волошина, а с другой - томиком Ходасевича. - Как хорошо, что существует такая весомая поэзия! - шучу. Дочка улыбается, но молчит. Знаю, что думает: хватит, мол, читать, надо деньги зарабатывать. Вот и зарабатываю. У нее. И платит мне за час работы шесть рублей, - полторы буханки хлеба, а по нынешним временам это - хорошие деньги и не каждому везет... Вот и крою, оверлочиваю, дублериню воротнички и манжеты, строчу, глажу… В общем, я – подсобница, и сейчас экс-премьер Черномырдин весело подмигивает мне из-под линейки, улыбается под вытачкой, машет ручкой между проймой и карманом, - это я из его предвыборных плакатов - завалялись в редакции, и Платон принес их нам для выкроек, - вырезаю лекала для будущих пиджаков, курток, двойных кофт. Вообще-то работа моя не пыльная, но не тво-орческая! И мне тесно в ней, душно, в голове мечется какая-то ерунда, бьется пустота... а мой компьютер стоит как раз напротив стола и с укором смотрит своим потухшим глазом. Гордон с «Серебряного дождя» как-то сказал одной девочке, которая учится в нелюбимом институте, целуется с нелюбимым парнем: «Да что ж вы?.. Жить-то надо так, словно каждый день – последний». И он прав. Но надо помогать дочке в её «открытом плавании», да и мой заработок - «плюс» к моей хорошей… но маленькой» пенсии. Вот и до такого дожили: по телевизору смотрим отпевание останков царской семьи и захоронение в соборе. Вначале Ельцин не хотел присутствовать на этой церемонии, но потом все же приехал, - словно покаялся! - за коммунистов. Дочка вспыхивает на пороге: - Ма, даже очередь в примерочную была! По сорок минут люди стояли. Пришлось в соседнем отделе просить, чтобы разрешили их примерочной пользоваться. Уста-ала,

ужас! - сбрасывает с себя дубленку, черные замшевые сапожки и падает в креслице. - Двадцать вещей продали с Алеськой! - Д-а, - тяну я, - жаль, что такое, как поётся в песенке, бывает «только раз в году», под Новый год. Так что не зря я и они с Наташкой, ее подручной, лихорадочно шили и шили весь этот месяц, - купит теперь она и новую швейную машинку, и оверлок, о котором мечтала, да и мне, и ее двум продавщицам будут премии в этом месяце, а дальше… Дальше дело будет видно. * Аугусто Пиночет (1915-2006) — чилийский государственный и военный ́ ́ деятель, диктатор. * Сергей Вадимович Степашин (952)- российский государственный и политический ́ ́ ́ деятель. Директор Федеральной службы безопасности Российской Федерации (1994— 1995). * Владимир Владимирович Путин (1952) - российский государственный и политический ́ ́ ́ деятель, президент Российской Федерации (2000—2008 и с 7 мая 2012). ДВУХТЫСЯЧНЫЙ Итак, с чем вступаем мы в последний год двадцатого века? 1. Самое главное, со свободой слова и со свободой инициативы. Правда, не умеем еще пользоваться ни тем, ни другим, - нет опыта! – ну, так, может, дети научатся, внуки? 2. С шестой Думой*. И коммунисты в ней теперь не в большинстве, - растворяют, размывают их понемногу другие партии, объединения. 3. С магазинами, к которым ни-икак не могу привыкнуть, - на витринах всегда… но навсегда ли?.. красуются сортов тридцать колбас, множество сыров, молочных продуктов, - изобилие полное. Ах, если бы еще деньжат побольше, чтобы не смотреть на эти живописные прилавки, как на неприкосновенность, а то пустовато в магазинах особенно вечерами - только продавцы за прилавками в голубых передниках, - и в этом есть что-то необычное и даже тревожащее. 4. С войной в Чечне, с каждодневными сводками о числе убитых, раненых. Артиллерия и авиация бьет по бандитам-террористам-боевикам, как их называют в прессе, а наши солдаты вступают с ними в «контакт» только при «зачистке населенных пунктов», а «пункты» эти теперь не очень-то сопротивляется нашим войскам, ибо натерпелись люди и там от своих «борцов за независимость», - хапали те деньги, которые получали из России, хапали и от нефти, которую воровали из трубопроводов да строили себе особняки. 5. С почти с новым Президентом. Почему «почти»? А потому, что за несколько часов до Нового года Ельцин вдруг отказался от власти, попросил у народа прощения и, порекомендовав вместо себя премьера Путина, с семьей улетел в Иерусалим к святым местам. Вот так, неожиданно и «красиво закончил свою эпоху» (как пишут в газетах) наш первый Президент России, благодаря которому страна освободилась наконец-то от диктатуры одной партии, пробует жить по Конституции и начала возрождать религию и церкви, разрушенные коммунистами. А в марте будем избирать второго Президента России и станет им - почти не сомневаемся – Владимир Путин. Платон встает, завтракает, включает свой телевизор и смотрит первый выпуск новостей. Потом читает. После обеда едет куда-нибудь любоваться вновь построенным особняком или баптистским храмом, - любит он хорошую архитектуру, - а по субботам ездит на дачу за картошкой и овощами. Вот такой ритм жизни у него потому, что он - в отпуске, и новый редактор «Новых известий» Полупов обещал отозвать его… но не отозвал. - Да мне и самому не хочется идти на работу. Тоскливо там и серо. Вчера развернул номер газеты, а на первой полосе - пять фотографий Родкина. - Ну, что ж... - пытаюсь как-то утешить, - хочется редактору удержать газету от падения, вот и заискивает перед губернатором, думает: авось местная Дума возьмет и ваши

«Известия» под крылышко. - Да все понятно. Но обидно, что превратилась она в дешевку. Даже подбор перепечаток в ней какой-то мерзопакостный... - Это неизбежно. Как в фильме можно определить личность режиссера по содержанию, колориту, ритму, так и по газете… Молчит. Согласен. Но воевать против всего этого уже не будет. Да и я не советую, потому что бессмысленно, - теперь, чтобы газете выжить, надо угодить большинству, а оно предпочитает «желтую прессу». Теперь Артюхов Валентин Степанович наш сосед по даче и приходит на свой участок с контейнером только несколько раз за лето, - вспахать, засадить картошкой, прополоть, опрыснуть от прожорливых колорадских жуков, - так что видятся с Платоном не часто, но иногда, сидя на нашем крылечке, ведут беседы. Нет, недоволен он и теперешней властью, тем, что «разворовывают Россию», что получает рядовую пенсию, «а те, с кем работал - государственную, в два раза большую, потому что сумели прилепиться и к этой власти». Когда иногда подсаживаюсь к ним, то хочется спросить: «Как же так получилось, Валентин Степанович, что сдали свои «Известия» этому бесхребетному Полупову? Ведь мечтали-то сделать её трибуной правды и нравственности, создать при ней издательство, чтобы выпускать хорошую литературу». Но нет, не спрашиваю. Зачем? И без ответа ясно, что стелиться перед коммунистом Родкиным не захотел, сделать газету популярной не смог, - печатать «желтуху для пипла» - а прыти для поиска спонсоров не хватило. - С девяносто пятого года я впервые выступаю вот на таком митинге... - почти выкрикивает Анатолий Собчак* с трибуны. Сидим с Платоном посреди зала. Слева от нас - толстый мужик, который... пардон!.. блюёт коммунистическими лозунгами, справа - шустрая бабулька, тряся сухим кулачком, все пытается прервать Собчака проклятиями, да и за нашими спинами, в конце зала, еще несколько человек стоят с плакатами и время от времени злобно выкрикивают что-то. Иногда мы огрызаемся на них, - Платон на толстого мужика, я на бабку, - но все напрасно: мужика это только распаляет, а бабулька уже сует мне кукиш в лицо. Вот такой в нашем городе, руководимом коммунистами, была презентация книги Анатолия Собчака «Дюжина ножей в спину» в ноябре прошлого года, а в феврале... А в феврале его хоронили. И был он одним из первых демократов, на которого мы тогда смотрели, как на будущее России, но вместо него пришел Ельцин и Собчак стал только советником. А потом избрали его мэром Ленинграда, при котором тот стал называться Санкт-Петербургом. В годы, когда Ельцин по одному сдавал Гайдара, Чубайса и тех, кто начинал Перестройку, попал в опалу и он, - стали травить «ельциновские угодники» - и при аресте случился с ним первый сердечный приступ. Но жена тайно вывезла его в Париж на лечение, где он пробыл около двух лет, а недавно возвратился в Россию под прикрытием Путина и стал его доверенным лицом перед выборами. И вот: «умер от обширного инфаркта». Перед глазами - лицо Путина со вздрагивающими губами: «В любом случае это было убийство. Его убили травлей, развернутой вокруг его имени». Да, Путин не предал своего бывшего шефа и, приехав на похороны, рука в руке с женой Собчака, долго сидел возле его гроба. И только за это буду голосовать за него. Дочка обычно приходит около восьми вечера и прямо с порога слышу: - Ну, что, звонила Алеся? А дело в том, что она почти перебралась в свою новую квартиру, а там нет телефона и забегает к нам узнать: на сколько сегодня та продала в её отделе? - Звонила... - Платон выходит из своей комнаты. - Но ничего не продала. - Значит, опять ноль... – и улыбается странной улыбкой. - Блин! Да когда ж это кончится? - уже смеется как-то механически.

Машка подбегает к ней, начинает тормошить сумку в поисках шоколадки, а я опять - уж который день! - стараюсь согнать с её лица эту нелепую улыбку и заговаривать: потерпи, бывает и такое... пройдут черные дни... еще не весна, вот станет тепло... Ох, и сама почти не верю, что плохо торгуется из-за пасмурных дней, из-за того, что женщины ходят в пальто, в куртках и им не до нарядов. А вдруг причина в чем-то, чего мы не знаем? Вот и сегодня ночью крутилась, пытаясь придумать то, что могла бы подсказать: может, сменить магазин?.. может, - в палатку, на рынок? - Но на всё это нужны деньги, а у меня их нет. И нет потому, что надо платить и помощнице, и продавщицам, и за аренду отдела, а что скопила за месяцы удачной торговли, потратила на покупку холодильника, стиральной машины, «кухни». Нет денег и у нас, - все отдали в доплату за обмен квартиры для нее же, - так что приходится просто ждать. Ждать и верить: вот пригреет солнышко, зазеленеет травка, распустятся деревья и сбросят женщины свои дубленки, куртки, пальто, и побегут прямо в дочкин отдел за ее модными косыми юбками, батниками, брюками «капри»… Ну, а если и весна не поможет, то надо будет думать: чем бы еще заняться? Слава Перестройке! Она развязала руки инициативным людям, тем, кто хочет трудиться, а, значит, не пропадут и мои детки. Попробовали и мы тогда играть в экономические игры, - походили в акционерах, - Глеб вложил свои ваучеры в какой-то заводик, Платон часть своих – в фабрику, но эти предприятия вскоре прогорели, так что мой сын и муж остались с носом. А вот я поступила круче, купив акции «АVVА»*, обещавшей «раскрутить» отечественное машиностроение. И создал тогда это акционерное общество Борис Березовский*, но обогатившись при помощи таких же доверчивых, как я, сбежал потом в Англию, а мои акции и до сих пор лежат в шкафу. Но, как ни странно, в конечном счете, оказался в выигрыше самый непрактичный из всех нас – мой брат Виктор. Вложив по рекомендации Чубайса не только ваучеры, но и деньги в Газпром, через десять лет продал их за хорошие деньги, чтобы помочь семье. Но все же, и мы получили кое-что от Перестройки. Дело в том, что среди руководителей заводов и фабрик, «отпущенных на волю», был и директор мясокомбината Петр Леоньтьевич Кузнецовский, тот самый, который «спонсировал» борьбу СОИвцев и который не только находил средства для демократов области, но и щедро поддерживал редакцию «Новых известий», - однажды не на чем стало печатать газету, так он перечислил деньги для выкупа бумаги, потом – для покупки автомобиля-грузовичка, а когда его Мясокомбинат начал строительство жилого дома, подсказал редакции поучаствовать в этом. Но у редакции денег не оказалось, а вот Платон все же не упустил шанса (дети подрастают, надо думать об их благоустройстве) и оставшиеся ваучеры вложил в это строительство. Но цены всё росли и надо было доплачивать, а мы не могли, и тогда Петр Леоньтьевич предложил Платону купить старую квартиру, из которой жильцы переехали в уже построенный дом, а потом, с моей подсказки Платону, - «Обратись к Родкину, может, разрешит поменять эту удалённую квартиру на ту, что поближе», - мы и обменяли ее на квартиру в центре, но со значительной доплатой. Итак, Путин - наш второй Президент. Да, избрали его. И удивительно! С отрывом от коммунистического лидера Зюганова аж в 23 %! Даже в нашей «красной» области «Зюган из деревни Мымрино» победил, набрав голосов всего лишь на 3% больше. Так что размываются коммунисты, сидевшие при «государственной коврижке». Хапнули и заткнулись. И в нас почти растаял страх, что «строители коммунизма» могут вернуться. Сумел все же Ельцин, как бы иногда мучительно не сомневались в нем, почти без крови вывести Россию из того страшного круговорота, который захлестнул страну. И за то ему – низкий поклон. Сегодня позвонил мне заместитель Полупова и сказал: - Мы уволим Платона Борисовича. А дело в том, что Платон вот уже две недели не ходит в свою редакцию:

- Мне там противно, - жалуется. - Повысили себе зарплаты, а мне – нет, за последнюю рекламу ничего не заплатили... Да и о Родкине ничего хорошего писать не буду, а других заданий не дают. - И как ты сможешь жить без работы? Честно говоря, боюсь... - Ничего, проживу. Предвыборная кампания в областную Думу как раз начинается, так что пока буду работать на Енина, директора птицефабрики. Если пройдет в губернаторы, то потом вернусь в те же «Известиях», а если Родкин, то... - и вздыхает, и смотрит грустно. Машка в голубом комбинезончике бежит по желтой лужайке одуванчиков и следом за ней с лаем несется черный Вилька. Живописная картинка! А мы с Платоном проредили и подкормили малину, землянику, клубнику и уже сажаем лук. И в этом году ненормальная весна! Снег лежал до конца марта, грязные клочья слюнявили землю почти до середины апреля, а потом вдруг нагрянула жара, да такая, что полола землянику в шортах и майке. Быстренько-быстренько проклюнулась травка, распушились почки и в первых числах мая как-то сразу все зацвело: вишни, сливы, яблони, черемуха, сирень, зазеленели липы, замелькали белые свечи каштанов, а вот сегодня... Противный северный ветер нахально врывается в наш контейнер, с грохотом хлопает дверью, срывает со слив стайки белых лепестков, поднимает облачко пыли над вспаханным огородом и сушит, сушит землю. Неуютно, зябко. Но Машке здесь хорошо. Носится по тропинкам огорода, рвет одуванчики, снова сажает их в песок, варит из них суп и все говорит, говорит. Весь день, без перерыва. Иногда пробую ее восторги и вопросы перебросить на Платона, но она тут же возвращает их мне. Ох!.. А к вечеру под березами вдруг замелькала белая машина сына и остановилась возле наших, сбитых из жердей, ворот. - Ма-аша, посмотри-ка, кто к нам приехал! - пропел дед. Машка засуетилась возле крылечка, затараторила еще быстрее, а потом понеслась к машине. - Данька, Данька плиехала! И уже втроем – голубая Машка, розовая Дашка и чёрный Вилька - носились по огороду и Машка, как хозяйка, показывала всё молчаливой Дашке, Глеб бродил меж грядок, рвал нарциссы для жены, а мы досаживали лук, набирали из погреба картошки, морковки, бураков, капусты для себя и для детей. Когда ехали домой, сидела я с Данькой на коленях, рядом тараторила Машка, а возле нее валялся вверх лапами разморенный теплом Вилька, - чешите ему брюхо! - потом в ларёчке дед купил чипсов и внучки весело хрустели ими до самого дочкиного дома, - она пригласила всех на ужин, пошутив: - В честь инаугурации Президента. Выпили своего домашнего вина, закусили зеленым салатиком с нашего же огорода, потом ели вкусные щи, лакомились жареным окунем... И как же хорошо, что как-то смогли наши дети вписаться «в рыночные отношения» и обеспечить себя! Как же здорово, что живут рядом, и мы можем иногда вот так собираться вместе. А закончился наш нечаянный праздник отчаянно веселой песней итальянца Адриано Челентано, под которую, не удержавшись, плясали и я, и дед, и Машка с Дашкой, и когда- то беспризорный, но теперь наш пес Вилька. Елки-палки! В нашей «красной области» на второй срок победил коммунист Родкин. - Да какая это победа! - возмущается Платон. - Местная коммуняцкая Дума ему помогла, приняв закон, по которому и этого количества голосов достаточно. Ведь всего тринадцать процентов за него проголосовало! Да, тринадцать. Да, город голосовал за Енина, но... И вот теперь, в отместку за то, что Платон агитировал не за Родкина, «Новые известия», его «родная» газета, напечатали статью, в которой журналист Качанов - такой сякой. Так что доконали все же моего мужа- демократа коммунисты! И теперь он - пенсионер. И работать ему негде, хотя и выходят в Городе газет десять, но все они - попсовые дешевки, а в альтернативную Родкину газету «Новое время» Сомин его не возьмет. И остается ему лишь защищаться, подав в суд на «Новые известия» за эту поганую статью.

Выиграет ли? И все же живем теперь с ощущением: наконец-то Россия едет по той самой колее, по которой проехали и другие страны. И пусть колея эта разбита, пусть бросает нас из стороны в сторону, пусть иногда и в грязи вязнем, но все же едем… продвигаемся в правильном направлении, вот только... Как вымыть, очистить душу от всего, что вошло в нее за годы социалистического прошлого? Каждый раз, когда встречаюсь с братом, обязательно зайдется яростью: - Этот лысый гад... И разразится монологом-проклятием Ленину. - Вить, ну брось ты! - попробую остановить. - Реши раз и навсегда, как я, что он – кровавый авантюрист. И всё, и забудь. И не истязай больше им свою душу. - Но он, распаленный ненавистью, смотрит всё так же, а я не умолкаю: - Ведь это настоящее рабство постоянно помнить о них... Ленине, Сталине и прочих кровавых тиранах! Ведь именно так и из могил достают нас, мстят памятью о себе. Слушает брат, молчит... вроде бы и соглашаясь, а через какое-то время опять: - Этот сухорукий бес Сталин... Господи, помоги нам избавиться от ненависти! Помоги оглянуться и увидеть вокруг себя другой мир, прекрасный… который скоро покинем. Очередное заседание Думы России. Коммунисты, во главе с Зюгановым, столпились у стола президиума, орут, размахивают руками, а над ними лозунг: «Продавать землю - продавать Родину!» Бывшая актриса, повиснув над микрофоном, дурным голосом скандирует: «По-о-зор, по-о-зор, по-о-зор!» - тем, кто «за» продажу земли. Какой-то пузатый дядя с размаху бодает лбом депутата из «правых», завязывается драка и коммунисты, во главе с Зюгановым, в знак протеста, покидают зал. И все это - в день обсуждения закона о земле. Да-а, как же здорово, что очередная Дума уже не во власти коммунистов, и они в ней - только фракция. Тогда Платон пришел домой весь раскаленный, красный: - Представляешь, этот мерзопакостный Полупов привел с собой на суд аж целый взвод: двух заместителей, бухгалтера, секретаршу, еще кого-то... чтоб они все против меня выступили. И все упирал на то, что я, мол, такой сякой, что я, мол, отхватил себе квартиру бесплатно. Говорю: ну как же бесплатно, когда вносил и ваучеры, и деньги. Нет, он - свое. - Снимает пиджак, проходит на кухню. - Да и вообще: раскричался, стал доказывать, что я – мерзавец, что еще не все в своей статье обо мне написали, что я всегда выступал против Родкина и даже дважды с ним судился, что и теперь оскорблял Зюганова в своих статьях... - Я стараюсь как-то успокоить его, предлагаю выпить чая с медом, но он все еще кипятится: - Грозился, что сотрет меня в порошок, что еще и не такое напишет! - Протирает очки, смотрит в мою сторону каким-то невидящим взглядом. - И напишет. Не известно ведь, что суд решит. - А чего ж ты хотел от него? – ставлю всё же перед ним чашку с крепким чаем, кубышку с медом. - Получить, наконец, такую должность «под завязку» жизни и не лизать за это задницы Родкину? - И разворачиваюсь дальше: - А ведь когда-то этот Полупов особенно не стелился перед тем режимом, даже в свое время выступал против Якушенко, разгромив его сборник стихов в центральной прессе. Помнишь? - Да, было такое... Особенно не стелился, но всегда всем завидовал, - прихлебывает чай из своей большой кружки, понемногу успокаиваясь. - А вот теперь, когда насмотрелся на особняки... Как-то пригласил его знакомый строитель посмотреть один из них, а там: отделка дубом, ручки на дверях импортные, паркет, зеркала... Так вот, пришел и говорит: «Если б дали сейчас автомат, то пошел бы всех этих «новых» стрелять, косить». - Ну вот, видишь... Как же ему не подхватить идеи коммунистов об экспроприации? Ведь ему-то ничего в совковое время не досталось, кроме квартиры… и должности редактора теперь. - И самое обидное во всем этом, - Платон вроде бы и не слышит моей реплики, - что те, кто с ним пришли... секретарь, секретарша, бухгалтер... все хорошо ко мне относились,

все уважали, а на суде... - подливает еще чая, - да и после суда... Полупов еще прокричал мне вослед, когда уже в коридоре были: «Мы тебе и вторую ногу переломаем»! Знал, значит, что меня машина сбила… - Да уж… конечно знал. Наверное, и до него слухи тогда доходили: покушение, мол, на Качанова было. - И нет, чтобы поддержать как бывшего коллегу, следствие-то против сбившего меня милиционера велось из рук вон плохо, вяло, так и захлебнулось… Так вот: не то чтобы поддержать, а еще: «вторую ногу переломаем!» Сволочь он, - замолчал, распаленный. Вот таким был очередной суд об оскорбленном достоинстве журналиста Качанова с оскорбившей его, но когда-то родной газетой. Перед третьим заседанием суда ходил Платон знакомиться с материалами, так того, что Полупов говорил в защиту Родкина и Зюганова, в них не оказалось. Видать, перестраховался редактор сдавшихся коммунистам «Новых известий», - а вдруг Енина губернатором изберут в следующий раз? И Платон выиграл дело. И даже четыре тысячи должна выплатить ему газета «за моральный ущерб». Сажусь в троллейбус, - еду к дочке оверлочивать очередную партию брюк, которые только что раскроила и смотрю в окно. Да, вот в этом огромном магазине раньше был «Детский мир» с незатейливыми детскими вещичками и игрушками, а теперь - продают мебель, на которую только глядеть, и то удовольствие. А напротив «Детского мира», то бишь «Салона мебели» - магазин со старым названием «Тысяча мелочей», и дочка называет его вшивеньким потому, что он не только не сменил названия, но и, по сути своей, остался таким же: с грубоватыми и безразличными продавщицами, а вернее сторожами незамысловатой продукции наших предприятий. Но все же и этот стойкий островок понемногу сдается, - в левом крыле уже открыли продуктовый магазин, в котором и отделка, и продукты, и обслуга «продвинутые», как сейчас принято говорить. В двухстах метрах от «мелочей» - фирменный магазин «Селена», и в нем - импортные холодильники, стиральные машины, пылесосы, телевизоры, магнитофоны, сковородки «Тефаль», на которых можно жарить без масла…а зачем без масла?.. и то, что нам раньше не снилось. А сервис какой! Молодые парни хоть час будут рассказывать о преимуществах того, возле чего остановишься. Еду дальше. У дамбы, по обочинам дороги, огромные рекламные щиты: «Покупайте царь- мясо!», «Сотовый телефон Билайн!», «Ваше счастье - европейские окна!» А сколько ж ларечков, палаток, прилепившихся на каждой остановке и набитых заморскими фруктами и пестрой всячиной! А вот и новинка этого лета: в укромных уголках появились огромные пестрые тенты, под которыми и возле которых расставлены столики. Мы с Платоном еще не сидели за ними, но опять же дочка говорит, что в таких барах пивка попить, - а его, кстати, сейчас везде продают сортов двадцать - очень даже приятно. Ну вот, проехала три остановки и сейчас выходить. Напротив - огромное здание технологического института с постройками, в которых были какие-то мастерские, а теперь их понемногу сдают под магазины, кафе, туристическое агентство... Подумать только! Разве могли подумать, что доживём до поры, когда запросто можно будет купить путевку в любой конец света!.. Да не одно здесь агентство, а два, второе – на первом этаже гостиницы «Центральная», и здесь же «Предлагает свои услуги врач-стоматолог». Кстати, в советские времена попасть в гостиницу было большой проблемой, а сейчас стоит она почти пустая, и вечерами диковато смотрятся ее неосвещенные окна. Теперь иду через парк... Года четыре назад снимала фильм о нем, и тогда был он пуст, - грустили меж пожелтевшей листвы ободранные олени и слоники детской карусели, тихо поскрипывали петли качелей-лодочек, словно робко напоминая о себе редким прохожим, и директор жаловался, что в парке запустение, открывать аттракционы нет смысла, - «Только иногда, по выходным, на несколько часов», - потому, что у людей нет денег. А сейчас весело взлетают среди зелени подновленные качели-лодочки, мелькают разноцветные сиденья

карусели, по аллеям неумело рулят малыши в пестрых машинах. А разных кафе сколько! Ведь еще прошлым летом их не было. - Да нет, не шесть их, а девять, - чуть позже скажет дочка. - И мы с Машкой уже во всех посидели. Так что, «живет страна, необъятная моя Россия», как поет Маша Распутина! Живет и богатеет понемногу, чтобы там ни кричали зюгановцы-коммунисты, которые редеющей стайкой под красными флагами тусуются иногда возле своего идола на площади его же имени, что недалеко от остановки «Площадь революции»... будь она проклята! Вот на этом и закончу свое повествование о том, как выползали мы из-под обломков советского лагеря. Да нет, не потому, что совсем выползли, - выбираться еще... да и детям нашим и выбираться! И все же хватит об этом, хватит! Но, пожалуй, вот эту запись оставлю. На одной тарелке - выращенный нами и наконец-то покрасневший огромный помидор, на другой – нарезанный тоненькими ломтиками «Российский сыр», а рядом стаканы с домашним вином из собственных ягод. - Платон Борисыч, ведь сегодня девятнадцатое августа… девятая годовщина, так сказать, и давай выпьем за то, чтобы попытка коммунистов снова захватить власть, как в девяносто первом, была последней. - Выпьем... – помедлил и дополнил: - И чтобы внукам нашим и правнукам не привиделось такого, что мы от них пережили. Выпили. - И все же, - пожевал кусочек сыра, - те годы... конец восьмидесятых, начало девяностых были для меня самыми напряженными и... самыми счастливыми, - помолчал, добавил грустно: - И таких больше не будет. - И таких больше не будет... – сглотнула вина. - А, впрочем, разве могли предположить старики, которых расстреливали после революции семнадцатого, что их настигнет под конец жизни? - Да-а... Не хотелось бы и думать о таком. А когда вечером посмотрели «свежеиспеченный» фильмы о тех днях переворота, гру- устно так подытожил: - Печально во всем этом вот что: большинство тех, кто был у власти в советские годы, и сейчас в ней. И живут будь здоров! А мы... «демократы первой волны», как теперь называют нас, все на задворках. - Почему же «все»? Сам говорил, что Саша Белашов, самый активный участник СОИ, и при губернаторе коммунисте Родкине в Думе заседает. - И не только заседает, - совсем загрустил. - Как начальник юридического отдела, выступил с обоснованием того, что Родкин имеет все права для выдвижения своей кандидатуру и на третий срок. - Вот, видишь… А говоришь «все». - Ничего не ответил мой воитель и тогда попыталась взбодрить его упавший дух: - Ну что ж, таким как ты… демократам-романтикам, во что бы то ни стало надо было только столкнуть власть, а другим… реалистам остаться в ней. Вот и остались. - И усмехнулась: - Как говорил мой бывший начальник Анатолий Васильевич: «Жить-то надо?» Так что будем к таким, как Саша, снисходительны, ибо он молодой, ему семью кормить надо. - Будем, будем, - подхватил наконец-то тоже улыбнувшись. – Недавно встретил на улице Построченкова, бывшего первого секретаря Обкома. Поздоровались, поговорили… как хорошие знакомые и разошлись, не унося в душе обид друг на друга… по крайней мере с моей стороны. - А что ж обижаться-то? Все мы прошли через одну «Трубу». Помнишь свою повесть под таким названием? Кто-то выстоял, кто-то согнулся, кто-то сломался, так что начинай писать роман о пережитом. Но ничего не ответил уставший писатель.

P. S. Еще за пять лет до большевистского переворота Василий Васильевич Розанов написал: «Социализм пройдет как дисгармония. Всякая дисгармония пройдет. А социализм – буря, дождь, ветер… Взойдет солнышко и осушит все. И будут говорить, как о высохшей росе: - Неужели (социализм) был? И барабанил в окна град: братство, равенство, свобода? - О, да! И еще скольких этот град побил! - Удивительно. Странное явление. Не верится. Где бы об истории его прочитать?» С надеждой, что кому-то мои правдивые «показания» о «буре, дожде и ветре» социализма будут нужны, и писала это. *Государственная Дума Российской Федерации — нижняя палата Федерального ́ ́ собрания, высший законодательный орган власти наряду с Советом Федерации. (До 1917 года было четыре созыва Думы. До 93-го её функции исполнял Верховный Совет, выборы в пятую состоялись 12 декабря 1993 года). *Анатолий Александрович Собчак (1937-2000) - советский и российский политический ́ ́ ́ деятель, первый мэр Санкт-Петербурга. *AVVA - ОАО Автомобильный Всероссийский Альянс, созданное в 1993 году и ставшее очередной финансовой пирамидой. *Борис Абрамович Березовский (1946-2013) — советский и российский предприниматель, ́ ́ ́ государственный и политический деятель, впоследствии эмигрировавший в Великобританию. ПОСТСКРИПТУМ 2014-й Еду троллейбусом… Напротив сидят две, благополучные с виду, пенсионерки и словно на митинге!.. клянут Путина, Медведева: разве, мол, такие законы сейчас нужны?.. не-ет, не такие, а вот такие… Иду по переулку. На лавочке у дома с бутылками пива сидят мужики и судачат о том же. Стоит стайка студентов возле Пединститута: как же, мол, был прав Сталин, что стрелял- расстреливал, не то, что сейчас И это они – после лекций, которые, - знаю! - читают бывшие коммунисты-преподаватели. А теперь спешу к своей дачке через пригородный посёлок и вижу: как же бурно он разрастается!.. сколько новых крепких домов и домиков вырастает! И если судить по газете «Экспресс-реклама», в которой из тридцати двух страниц семнадцать только для тех, кто строит, - то сейчас самый настоящий бум! Но тут меня настигает знакомый мужик с нашего дачного массива и я сжимаюсь: сейчас начнет!.. Ну да, он уже и клянёт вот этих, что строятся: воры мол, они!.. воры и мошенники!.. стрелять их надо!.. отнимать у них надо! - А что ж сами-то даже шалаша не построите на своём участке? – тихо так спрашиваю. - Буду я возиться! Бросили нам таким-то по клочку земли, вот теперь и делай с ним, что хочешь, а надо бы закон издать... И этот знает, «что» надо делать и какие законы принимать! И говорить таким об этом можно всем и везде, - не расстреляют, не сошлют в Сибирь, не упекут в лагерь, не посадят в сумасшедший дом, как при советской власти, - вот и выговаривается освобожденный народ. Наши русские классики учили ругать и ненавидеть власть весь девятнадцатый век. Прочитайте Василия Васильевича Розанова, который как бы подводил его итоги: «У нас нет совсем мечты своей родины. И на голом месте выросла космополитическая мечтательность. У греков есть она. Была у римлян. У евреев есть. У француза “chere France”, у англичан – “Старая Англия”, у немцев – “наш старый Фриц”. Только у прошедшего русскую гимназию и университет – “проклятая Россия”. Как же удивляться, что всякий русский уже с шестнадцати лет пристает к партии «ниспровержения государственного строя?»

Что, разве не прав русский мудрец? Несколько лет назад сделала вот такую запись: «Почему теперь не веду хроники Российских событии? А потому, что устало наше поколение и хочется наконец-то пожить спокойно, тем более что и Президенту Путину Владимиру Владимировичу мы верим, и премьеру Медведеву* Дмитрию Анатольевичу – тоже. И не стыдно за них. Так что герб Российский – «двуглавый орёл», - наконец-то оправдывает свой символический смысл. А ещё хочется и посочувствовать: как же трудно им тащить нашу уставшую от социализма и Перестройки страну в нормальную жизнь! Ведь где ни копни, за что ни хватись - везде мины, «борцами за всенародное счастье» заложенные!» Вот такие строки из недавних лет. А что касается моих записок «Как мы Перестройка-вались. 1987-2000 годы», то хочу сказать еще вот что: Кто-то скажет, что мы, мол, не так видели, не то думали. Может быть… Но то было НАШЕ видение, НАШИ раздумья, ибо быть свидетелями и участниками, как мы – одно, а анализировать спустя годы – совсем другое. Да, в годы Перестройки мы… словно на эскалатор без перил попали, поднимающий вверх к новой, неведомой для многих жизни, - ведь три поколения сменилось за годы социализма! И безусловно, в этом движении не все уцелели, - падали вниз те, у кого не было ни сил, ни возможности, а иногда и желания приспосабливаться к новым условиям свободного, самостоятельного выбора в жизни. Больно, конечно. И всё же, в сравнении с советским режимом, Перестройка унесла не десятки миллионов самых умных и инициативных людей, погибших в годы Гражданской войны и ленинского террора, при расстрелах «тройками» в тюрьмах, при коллективизации, в годы голодомора, в ГУЛАГе, и поэтому надеюсь: те, кто «выплывет» из мутных вод еще не установившегося «ПРАВА», вытащат!.. за несколько десятилетий Россию из болота, в котором завязла при социализме. Верю в это, и не упрекаю себя, что думалось, мол, не так, не то грезилось. Всё так. Те «лихие» годы принесли самое главное, - свободу! А поэтому ни от чего и ни от кого не отрекаюсь, - ни от Бориса Ельцина, который, разворачивая наш «корабль» в противоположную от коммунизма сторону, делал ошибки (А как было их не делать, занимаясь тем, чего еще не было в мировой практике!?), ни от Егора Гайдара, принявшего убийственные для себя решения, но после которых через пару месяце в стране стали быстро заполняться пустые прилавки, и даже от Анатолия Чубайса, помогавшему Ельцину отбиться от напора наглых коммунистов, которые могли победить в 1996 году. Да, у меня есть «мечты своей родины», поэтому и не ругаю Президента и Правительство. Не ругаю еще и потому, что не обучена ни экономике, ни политике, ни юриспруденции, как и русский мыслитель Лев Гумилёв, который на вопрос: что он думает об экономике той поры ответил, что не знаю, мол, не компетентен в этих вопросах. И, честно говоря, как-то стыдно находиться в сомнительных рядах «знающих», о которых написала вначале, да и тех, что «рангом повыше» – тоже, хотя и трезво сознаю, что этим «вызываю огонь на себя». А посему доверяю только своим наблюдениям и интуиции: да, мне нравятся наши правители; да, и в Думе (верю!) есть честные, достойные и болеющую за Россию люди. Так пусть и думают, работают, может быть, и ошибаясь, ибо в истории человечества еще ни одна страна не выбиралась из пропасти семидесятилетнего «социализма» на дорогу, которой прошли цивилизованные страны. *Дмитрий Анатольевич Медведев (1965) - российский государственный и политический ́ ́ ́ деятель. Десятый председатель Правительства Российской Федерации (с 8 мая 2012 года). *Лев Николаевич Гумилёв (1912-992) — советский историк-этнолог, востоковед, писатель, ́ переводчик. Сын известных поэтов — Анны Ахматовой и Николая Гумилёва.

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями

Отзывы