Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 г

Учредитель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаётся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная»
23
Просмотров
Журналы > Творчество
Дата публикации: 2016-06-03
Страниц: 88
1

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Если даже всего два человека, разные – по возрасту, призванию, религии и духу, приходят к одной идее, то эта мысль уже заслуживает внимания. В. Кузнецов  № 5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 Учредитель – Виталий Кузнецов Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год Издаётся при финансовой поддержке ООО Артель старателей «Западная»   Г л а в н ы й р е д а к т о р В и т а л и й К у з н е ц о в vitalicatalog3@yandex.ru  Зам. главного редактора по связям с общественностью Т а т ь я н а Л о г и н о в а Зам. главного редактора по международным литературным связям Н и ко л а й Т и м о хи н Консультант по международным литературным связям Ел е н а Думрауф-Шрейдер Заведующий отделом критики Ва л е р и й К и р и ч е н ко Заведующий отделом публицистики А л е кс а н д р Ш е р с т ю к Заведующий отделом прозы Ев г е н и я Р о м а н о в а Заведующий отделом поэзии А л е кс а н д р К о б е л е в Заведующий отделом культуры Т а т ь я н а Л а п а х т и н а   Л и т е р а т ур н ы й э к с п е р т н ы й с о ве т  Ба йб ор оди н Анатолий Григорьевич, прозаик, публицист, член Союза писателей России, исполнительный редактор альманаха «Иркутский Кремль» – г. Иркутск. Ба тра ч е нк о Виктор Степанович, поэт, публицист, кандидат технических наук, доцент ВГПУ, зам. председателя правления общероссийского Союза военных писателей «Воинское содружество» – г. Воронеж. Бил ьт рик о ва Елизавета Михайловна, поэт, член Союза писателей России – г. Улан-Удэ. Бо рыч е в Алексей Леонтьевич, поэт, член Союза писателей России, кандидат технических наук – г. Москва. Бра ги н Никита Юрьевич, поэт, член Союза писателей России, доктор геолого-минералогических наук – г. Москва. Го рб у н о в Анатолий Константинович, поэт, прозаик, член Союза писателей России – г. Иркутск. Зорк и н Виталий Иннокентьевич, профессор ИГУ, Заслуженный работник культуры РФ, член Союза писателей России, член Союза журналистов России, действительный член Петровской академии наук и искусств – г. Иркутск. К ор н ил ов Владимир Васильевич, поэт, прозаик, публицист, член Союза писателей России, член Союза журналистов России, член Международной Гильдии писателей – г. Братск, Иркутская обл. Орл о в Максим Томасович, поэт, член Союза писателей России - г. Братск, Иркутская обл. Ру мя н це в Андрей Григорьевич, поэт, публицист, член Союза писателей России, Народный поэт Республики Бурятия, действительный член Петровской академии наук и искусств – г. Москва. Ски ф Владимир Петрович, поэт, секретарь правления Союза писателей России – г. Иркутск. Ха р ит о но в Арнольд Иннокентьевич, публицист, прозаик, член Союза российских писателей, член Союза журналистов России, Заслуженный работник культуры РФ – г. Иркутск. Че п ро в Сергей Васильевич, поэт, публицист, член Союза писателей России – г. Темрюк, Краснодарский край.  Редакция просит читателей обращаться с пожеланиями и отзывами, а также с рукописями своих литературных произведений. Рукописи не рецензируются и не возвращаются. Редакция вступает в переписку только с теми авторами, материалы которых приняты к публикации. За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с мнением редакции. Фото на страницах обложки – из архива редакции. Адрес редакции: 671564, Бурятия, Северомуйск, улица Геологическая, 2. Тел.: 8 9024582889; 8 9085957230 E-mail: catalog3@yandex.ru Подписано в печать 15.12.2015. Формат А4. Стр. – 88. Печать офсетная. Бумага офсетная. Тираж 500 экз. Отпечатано в типографии «COPIR», г. Новосибирск.   © Северо-Муйские огни Авторский литературный журнал Издаётся с июня 2008 года 1

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Содержание  Приветственная страница  Об ра тн ая св язь Из «спелых семидесятых» в день сегодняшний……….…….………………………..………………….…..……3 Анга. Иркутская область. Апостол из глубинки………………………….………………………………………6 Критика  Валерий Кириченко. Глыба сценического искусства. (Театральная рецензия)………………………………….7 Публицистика  Александр Шерстюк. Путешествие брёвен………………………………………………………………10 Анатолий Казаков. Сказочный остров Варгалик………………………………………………………………19 При ва л н а п оэ т ич е ск о й тр оп е Тамара Гордиенко. «На той, считавшейся последней…»……………………………..……………………….21 Валерий Кириченко. Трубадур Белой эмиграции……………………………………...………………………24 Любовь Тетерина. Стихи……………………………..…………………………………………………………..26 Байкало-Амурские страницы Виктор Прядкин. Несколько малоизвестных фактов. Из книги «Неизвестный БАМ»..……………….……………27 Зинаида Потарась. Четыре мешка картошки. Рассказ……………………….…………………………………29 Проза  Анатолий Байбородин. Медвежья любовь. Рассказ……………………………………...…………………..…31 Сергей Чепров. Светлый человек. Рассказ………………………………………………………………………42 Виктор Калинкин. Рассказы…………………………………………………………..…………………………45 Никита Николаенко. Голубиная терапия. Рассказ……………………………………………....………………47 Елена Думрауф-Шрейдер. Поезд, купе, попутчик... Рассказ……..……………...………...……………………50 Фёдор Ошевнев. Шоколадный символ воли. Рассказ………………………………………….……………….53 Сергей Юдин. Морок. Рассказ………………………………………………………………………...……….…55 Василий Бабушкин-Сибиряк. Приключения на речке Каменка. Рассказ…………...…………………………62 Светлана Забарова. Последнее поле. Рассказ…………………..………………………………………………77 Поэзия  Анатолий Горбунов. Сторона речная... ………………………………………….………….……….………….81 Александр Шерстюк. «В сумке сердца священный прах…»………………………………...………………….82 Алексей Борычев. Оранжевый уют……………………………………………………….……………………84 Сергей Шилкин. «Я разменивать не стану на Нирвану Крест!»……………………………………………...…86 Александр Конопля. «Засияли мне снова просторы…»……………………………………....………………..87 Тв орч ес ки й с о ве т жу р нал а ……………………………………………………………………………...….88 2

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Литературе так же нужны талантливые читатели, как и талантливые писатели. Самуил Яковлевич Маршак   … самая лучшая критика – это письма читателей. Валентин Распутин  Из «спелых семидесятых» в день сегодняшний О повести А. Байбородина «Братчина» (Северо -Муйские огни, №4, 2015) Прочитал повесть Анатолия Байбородина «Братчина» и сразу же погрузился в свои студенческие воспоминания. Золотое было время, весёлое и доброе. И потому, что – молодость, и потому, что были это, наверное, наиболее спокойно-стабильные годы за всю нашу историю. С автором мы ровесники, и студенчество моё пришлось на те же самые «истекающие хмельным соком спелые семидесятые». Так же спорили о славянофилах-почвенниках и западниках (филологи, всё же), так же интересовались философией Шопенгауэра, так же травили анекдоты об Ильичах, о последнем, правящем, – особенно. Были группки, что до «потери пульса» слушали «битлов», хотя большинство, всё же, любили и пели наши, советские и русские народные песни. Точно так же устраивали на бережку застолья с «Агдамом» и ливерной, с песнями под гитару и спорами до хрипоты. Но вот «распрей» на межнациональной почве не припомню. Их просто не было. И, кажется мне, в принципе быть не могло. Что же тогда, автор – выдумывает? Так нет же… С Анатолием Григорьевичем я знаком лично, читал его предыдущие вещи. Отнюдь он не фантазёр и не выдумщик, а человек вполне реалистических взглядов, пытающийся досконально разобраться в перипетиях современной жизни и, к тому же, прекрасно знающий историю своей страны. Дело, наверное, не во времени, а в месте. И причина, скорее всего, в том, что иркутский университет и бийский пединститут – вузы разного уровня. Первый – регионального значения, более известный и почитаемый в молодёжной среде, второй – институт провинциальный, местечковый, если можно так назвать. Конечно, были среди моих сокурсников люди и с украинскими, и с немецкими фамилиями, даже девушка со звучной французской фамилией – Форнель, но всё это были в основе своей жители сельские, давно утратившие свои изначальные корни и считавшие себя исконно русскими. В нашем студенческом сообществе в принципе не могло появиться ни украинца Тараса, которого «вытурили из киевского университета и сослали в Сибирь», ни монгола Баяра, «который кичился европейским образованием, – три года учился в Белграде», ни даже бурята Арсалана. Какой смысл ехать ему в далёкие алтайские степи, когда свой вуз под боком, да к тому ж – университет. Выходит, в повести предстают перед нами студенты совсем другой «весовой категории», явно не дети простых сельских тружеников, если у Баяра «денег, как у вахлака махорки», да и Тарас, «парубок денежный». Совсем не други-студенты из моего окружения, что на портвейн «Три семёрки» подчистую выворачивали свои карманы да ещё за добавкой к девчонкам на поклон шли. То – золотая молодёжь своих мест, – как бы оценили сейчас. Или, как сказали бы мои земляки – «гнилая поросль вшивой интеллигенции, от которой одни лишь беды да смуты». До провинций они не добирались, – чего им там! Но что они в то время были – бесспорно. Не случайно автор напоминает, за что Тараса исключили из университета: «Хитрецы малевали лубочные картинки в киевском кафе, и Тарас подсоблял, вроде казачка на побегушках, а через неделю зоркое око узрело в размалёванных хлопцах Стефана Бандеру и Романа Шухевича…». Вот оно что, оказывается. Похоже, что из этих самых «недр» и явились потом свету всякие ющенки да яценюки… И сразу приходят на память мои ближайшие соседи, алтайцы. Сколько лет жили бок о бок, хоть и не славяне, совсем других кровей. И мне по младой глупости (да разве только одному мне!) казалось, что узы эти вечны и нерушимы. Мы постоянно ездили отдыхать в красивейшие места Горного Алтая, и дружили, и роднились, и всё-то было общим, нашим… Но после распада Союза как-то вдруг, в один миг, возникла республика с «горными орлами», которые уже на границе чуть не на следующий день стали встречать нас презрительно-надменным взглядом: «понаехали тут!», беспричинными придирками, а то и вовсе неприкрытым хамством и угрозами. Одной семьёй поехать отдохнуть да заночевать в горные края мы уже не рисковали. Повылазили откуда ни возьмись какие-то претензии да обиды; будто всю жизнь они, как народ малый да брат меньшой, были обнесены да обделены, что и права-то их ущемлялись, и за людей-то их не считали… Откуда вдруг? А ведь копилось подспудно, поддерживалось чем-то, и вот – на тебе! – в самый трудный момент заклокотало и выплеснулось, да 3

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год так выплеснулось, что поначалу порой рука к ножу и ружью тянулась. Хорошо, что людей здравых, способных договориться по-мирному, завсегда больше… И всё же Союз тогда был большой и дружной семьёй. Правда, по моему мнению, как-то немного особняком стояли прибалты, влившиеся намного позже прочих да и при крайней необходимости выбора: либо идти под германский фашизм, либо под коммунистические Советы. Но это был их выбор, хотя со своей в корне европейской культурой и холодным нордическим характером они были слишком далеки от славянского мира. Но, повторюсь, это была крепкая и дружная семья под защитным крылом старшего брата. С этим не поспоришь. И младшим, как в коренной русской семье, давалось и позволялось больше. И жили-то некоторые республики побогаче, и торговать азиатам разрешалось шире и свободнее, а гражданам с Кавказа не возбранялось приезжать бригадами «на калым», что русскому было тогда строго запрещено, и квоты в вузы для них выделялись особо. Да мало ли чего ещё… В этой семье никогда властями не притеснялись и не ущемлялись ни язык, ни традиции, ни культура иных народов, но, наоборот, поддерживались и пропагандировались, даже в ущерб русскоязычному населению. Вот и автор повести замечает: «…Если бы не блистательные русские переводы, кто бы знал азиатских писателей?! Знали бы в аулах, кишлаках и аймаках… Благодаря русским на весь мир прозвучали Расул Гамзатов, Олжас Сулейменов, Дондок Улзытуев… и несть им числа…». Может, это только мы, русские, по своей широте да доброте душевной, по своей обострённой сострадательности да тяге к всеобщей справедливости, верили в это «единое и нерушимое братство народов», а братья наши думали совсем иначе? Но мы верили. Или уж очень хотели верить. Сразу вспомнился эпизод из повести, когда монгол Баяр, «положив глаз» на русскую девушку, упросил Елизара помочь организовать свидание. Тот согласился, но в самый ответственный момент вдруг душа воспротивилась. «Елизар мрачнел; запоздалое раскаяние палило душу, словно за бутылку водки продал сестру в басурманский гарем». Уверен, что такого бы не случилось, будь на месте монгола украинец Тарас или белорус Ягор, или, даже, бурят Арсалан. Они свои, братья, а этот – чужак, иноземец. Ведь и сам Елизар был влюблён в бурятку Дариму… Мне довелось в конце семидесятых побывать в Монголии: и отношение дружелюбное, и русский язык понимаем, и русский рубль принимаем, – а вот «заграница», всё же. И страна чужая, и народ чужой. Не родня… Это сейчас нам усиленно пытаются втолковать, что во всём происходящем виновата американская пропаганда, намеренно развратившая и настроившая против русских молодёжь бывших союзных республик. Они в своих чисто шкурных интересах прилагают все усилия для подготовки цветных революций. Конечно, не без этого. Есть и здесь своя правда. Но автор «Братчины» пытается заглянуть поглубже, в «спелые семидесятые»… Уже тогда «…малорус и белорус вдруг попрекнули русских в насильственной русификации народов Российской, потом Советской империи, и Арсалан (бурят) согласно кивнул косматой головой, … а вот уже и (Россия) – злобный мировой жандарм, страна рабов и дураков, а в Европе и Америке – рай земной». И из дальнейшего повествования возникает понимание, что корни эти ещё глубже, не из семидесятых вовсе лезут, а чахло таились да слабо подпитывались они в земле многие и многие годы. Да и герой повести, Елизар, «…лишь спустя годы памятливым оком вдумчиво вгляделся в братьев-славян, с коими протирал штаны на университетских лавках, на дружеских пирушках братался, бранился и вновь обнимался; вглядевшись же, запоздало смекнул: одного поля ягода – западенцы – окатоличены и ополячены, русских не любят». Да, не за один день это выросло и вызрело, не за один год даже, а было, видимо, всегда; таилось и лелеялось в самых отдалённых уголках души. Но почему? Откуда? Россия никогда и никого не завоевывала, не порабощала. Испокон веку народы, что поменьше, сами просились и стремились укрыться под могучим крылом «большого орла». Там надёжней было. Спокойней и безопасней. Даже «покорение Сибири» – формулировка более словесно-образная, чем содержательно-понятийная. Русские Сибирь не покоряли, местные племена не уничтожали, не грабили. Они просто осваивали новые территории. И упомянутый мной алтайский народ сам пришёл с поклоном к народу русскому с просьбой защитить его от набегов беспокойных соседей. И именно русский брат принёс туда и христианство, и грамотность, и мало ли чего ещё полезного… Вот как своеобразно рассуждает об этом сам Анатолий Байбородин: «Как в домостройной семье, русскому народу Бог даровал судьбу старшего брата, коего родители не балуют, но смалу, словно тягловых лошадей, впрягают в сани и дровни, а другим народам – судьбу младших либо хворых братьев, коих родители… имперская власть… жалеют, холят и нежат». Наверное, так оно и было: и холили, и нежили, и защищали, и подкармливали в тяжёлые годины, и – всегда считали за братьев. Да что там говорить, считаем и по сю пору… А вот считали ли они нас братьями – вопрос открытый. Малые народы, видимо, что дети малые, которых раздражает и угнетает родительская опека. И живут они одною мечтою: вот подрасту да выпорхну из тесного родительского гнезда да заживу самостоятельно, тогда-то мне – никто не указ! Тут уж я развернусь во всю мощь своего широкого плеча! И выпархивают, и разлетаются, да уж больно малы и беззащитны – вновь приходится притуляться под чьё-либо крыло, а то и просто накрываются чьим- либо уже, увы, не по своей воле. А там с подачек да подначек и плюнуть в родное гнездо – слабО. Но это я так мыслю, с моей колокольни так видится… Хотя и автор повести говорит почти о том же, только гораздо жёстче. «Басурмане сыто посмеивались в холёные бороды: Ванька-дурак – голодный, холодный, порты в заплатах, сапоги каши просят, но… с ракетой, а ракета не для власти и наживы, как у янков, но ради мира и благочестия, ради процветания народов». И горестно завершает свои размышления: «Не вспоивши, не вскормивши ворога на хребет не наскребёшь». 4

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Судьба, видать, у нас, у русских, такая. И как ни стараются со всех сторон убедить нас в том, что нет и не может быть этой «особливости» русской души, мы твердим и веруем – Есть! Хоть и «пригреваем змейку на свою шейку», хоть и получаем постоянно «нашим салом да нам же по мусалам», но терпим… терпим и верим, что всё это – не зазря. Это, видимо, Промысел Божий – сохранить в русском человеке ЧЕЛОВЕЧЕСТВО. Пускай пока «порты в заплатах да сапоги каши просят», пускай кто-то и посмеивается над нами, вроде как бы поглядывая сверху, но русскому человеку завсегда чужая беда была больнее своей, он никогда не пройдёт мимо опустив глаза долу, если рядом кто-то обижает слабого, он с себя последнюю рубаху снимет и отдаст бедному. Что поделаешь, коли такими нас создал Всевышний. Вот и автор в повести «Братчина», о том же самом, о нашем больном и кровном, что, вероятно, никогда не осмыслить и не принять чужеземцу: «Юный Елизар не вмещал в страстную и суетную душу святую и великую миссию русских, избранных Богом, спастись и спасти мир от погибели вечной; обидится русский, поплачется, но, одыбав, зла не помнящий, снова да ладом ублажает, примиряет, дабы жили народы мира в любовном ладу, в неге и холе. И что мы, русские, за народ такой, коль и герой – Иванушка блаженный, который лишь для того и явился на белый свет, чтобы туго затянуть кушак на тощем брюхе, перебиваясь с хлеба на квас, бродить по миру и, не жалея живота, оборонять слабых, спасать бедолажных, утирать слёзы страждущим, подавать милостыню голодающим?!... Где столь блаженных, не умеющих жить мудростью дольней, но жаждущих мудрости горней?!» К этим замечательным словам Анатолия Байбородина и добавить нечего. Да, всегда русский человек был таким и, надеюсь, останется. Вот только не растерял бы, не порастряс Богом завещанных качеств на бесчисленных ухабах и колдобинах многотрудного пути своего, где со всех сторон, из-за каждого куста и угла не просто непонимание, а – вражда и озлобленность да открытое неприятие такой вот «особливости» души нашей. С е р г е й Ч е п р о в , поэт, публицист, член Союза писателей России, г. Темрюк, Краснодарский край. _________________________________________________________________________________________________ Повесть А. Байбородина заставляет от многом задуматься. О вирусе национализма, как о духовном СПИДе, который от неожиданного повода может вырваться на волю, о непредсказуемости такого случая. А если его целенаправленно выпустить и использовать в манипулировании молодёжными умами, то пиши пропало. Мы сейчас это и видим. Я рискну сказать, что изображена физиология национализма в сатирическом ракурсе, за которым скрывается горечь и самое главное – предупреждение. История Руси-России – крута и горька, печальна и величественна. У каждого народа есть свои грехи и взлёты, на которых играет мировая закулиса. Язык повести сочный, народный и понятный при этом. Характеры героев раскрываются через язык. Жанр своеобразен: в нём черты притчи и даже фантасмагории. И ещё – полемика, воплощённая в яркой художественной форме. Именно так я понял «Братчину». А л е к с а н д р Б о й н и к о в , литературный критик, член Союза писателей России, г. Тверь. _________________________________________________________________________________________________ Повесть «Братчина» Анатолия Байбородина, уроженца русско-бурятского села, можно было бы счесть за памфлет на тему вражды и дружбы народов – настолько дружеская попойка (а она-то и есть братчина – в возвышенном понимании, когда не столь важно, какое пойло втягивается глотками из консервных банок, за неимением стаканов, но главенствует вектор устремлений) – настолько эта попойка когдатошних студентов на лоне природы мало походит на то, что бывает в реалии, особливо ежели записать всю дурь и спонтанность болтологии таких компаний-кампаний на магнитную катушку и потом сравнить с философическими приплетениями на эту тему. Но всё-таки это именно повесть, ибо, в конце концов, через мусор заумных спорных слов лирически – сизым миражом просвечивает родимое село главного героя Елизара в зореве позолоченных избяных венцов… где в потешном балагуристом ладу живут люди разной степени скуластости – русские и буряты, объединяемые не только общим присутственным степным местом, но и, что замечательно важно, любовью. А ле к с а н д р Ш е р с т ю к , поэт, публицист, член Союза писателей России, г. Москва. 5

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год А н г а . И р к у т с к а я о б л а с т ь . А п ос т о л и з г л у б и н к и От редакции. Редакция журнала искренне приветствует восстановление дома святителя Иннокентия Вениаминова в селе Анга Качугского района Иркутской области и предоставляет слово уроженцу села Анга, члену творческого совета журнала «Северо-Муйские огни» Ирине Сайферт.  И.С.: Я родилась в селе Анга в 1960 году. Там около кладбища лежал большой валун и на нём надпись: ЗДЕСЬ БУДЕТ ПОСТРОЕНА ЧАСОВНЯ В ЧЕСТЬ СВЯТИТЕЛЯ ИННОКЕНТИЯ ВЕНИАМИНОВА. И только много лет спустя построили церковь, но открытие будет в 2017 году. О реставрации дома святителя в моём родном селе и о самом Иннокентии Вениаминове могу привести некоторые выдержки из статьи Светланы Латыниной «Апостол из глубинки», опубликованной в МК от 19 ноября 2014 г. «Ваня Попов фамилию Вениаминов получил в семинарии в честь почившего иркутского архиепископа Вениамина. Он стал святителем Иннокентием, митрополитом Московским и Коломенским, апостолом Сибири и Америки, прошёл путь от сельского приходского священника в Иркутской епархии до кафедры московских святителей. Занимался просвещением народов Камчатки, Алеутских островов, Северной Америки, Якутии, Хабаровского края. Крестил людей, строил храмы и основывал при них школы. Составил грамматику и первый словарь алеутского языка. Мировую известность получили его труды по географии, этнографии и языкознанию. Святитель был сподвижником генерал-губернатора Восточной Сибири графа Николая Муравьева-Амурского в освоении Дальнего Востока и просвещении его коренных народов. Скончался 31 марта 1879 года, погребен в Троице-Сергиевой лавре, в церкви Филарета Милостивого. Святитель Иннокентий Вениаминов был канонизирован Русской православной церковью в 1977 году по просьбе РПЦ в Америке, основателем и первым митрополитом которой он был. … В 2017 году исполнится 220 лет со дня рождения святителя и 40 лет его канонизации. Эти даты Иркутская область уже точно не пропустит. По поручению губернатора Сергея Ерощенко в регионе был разработан проект «Путь святителя Иннокентия», который поддержал федеральный центр, а Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл дал своё благословение его инициаторам. Дом Иннокентия Вениаминова Иркутская область в своё время едва не потеряла. В 1986 году американцы решили купить его и перевезти на Аляску. Изба тогда стояло пустой, в Анге уже и не помнили, кто в ней жил. И только после того, как домом заинтересовались иностранцы, местные власти спохватились. Дом не продали, Иркутская епархия выкупила его у хозяев — некой гражданки Нечаевой, владевшей им, по имеющимся данным, с 1958 года. С 1997 года в нём располагается музей святителя Иннокентия. Никаких личных вещей святителя в Анге не сохранилось, поэтому экспонаты предоставил архитектурно-этнографический музей «Тальцы». По решению регионального правительства в Анге будет создан духовно-просветительский центр, и реставрация дома святителя Иннокентия положила начало реализации этой идеи. В планах — воссоздать по фотографиям родительский дом митрополита, построить дома для священников, завершить возведение храма, строящегося рядом с музеем уже несколько лет на пожертвования. Сейчас инвестор, который проводил реконструкцию в музее, приступает к завершению строительства храма. Как рассказал Александр Соколов, на объекте начинаются внутренние работы, для этого строителям в первую очередь необходимо утеплить контур — установить временные рамы, двери. «На большее пока денег нет, — говорит инвестор. — Нужны хорошие двери, рамы, материалы для отделки, колокола». В целом на завершение строительства храма нужно еще порядка 15 млн рублей, власти и предприниматель продолжают поиски предприятий или частных лиц, которые могли бы подключиться к этому процессу. Долгосрочный национальный проект «Путь святителя Иннокентия» должен стать духовно-исторической силой, которая объединит народы Сибири и Дальнего Востока в сбережении нравственных и духовных ценностей России и привлечёт внимание россиян к наследию святителя». Ир ин а С АЙ ФЕ РТ (Таксимо, Бурятия) Р од и н е м ое й Вот в гости берёзовый лес приглашает,  Ведь вкусный, полезный обед обещают Великое счастье – в России родиться, Мне грядка груздей и полянка маслят, Сторонка родная и манит, и снится. Дополнит корзинку семейка опят. Где неба и света, где воздуха много – В деревне любимой пейзажи свои – Нигде не встречала простора такого! Оставлены лужи дождём для свиньи, Клубники поляны всегда вспоминаю – Обляпалась грязью, спасаясь от мух, Волшебный её аромат охраняя, А утром поднимет с постели петух. Здесь бабочки, пчёлки, стрекозы снуют, Год круглый, как пчёлка, деревня в трудах, И райские песенки птицы поют. Отстроили церковь в златых куполах, Здесь в воздухе запах ромашки, душицы. Ведь рядом, в избушке, под ласковым солнцем, А ветер колышет моря из пшеницы. Родился Святой Иннокентий Московский. Где сочные травы цветут, колосятся: Избушку музеем теперь величают, Есть место огромным стадам разгуляться. Все вещи старинные в ней охраняют. Луга орошает чудесница речка, Хвала меценатам, что Храм тот и дом То змейкой течёт, то сольётся колечком, Стоят теперь, в память о нашем Святом. Журчит по камням, свою песню поёт, Мелодий палитра светла и нежна, Из детства река приглашает, зовёт: Сегодня молитва как воздух нужна, «Придите, омойтесь-ка в водах моих – России сторонка живёт не спеша – Исчезнут печали из мыслей лихих». К тебе ежечасно стремится душа. 6

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Я не согласен ни с одним словом, которое вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить. Вольтер Валерий КИРИЧЕНКО г. Ангарск, Иркутская обл. Член Союза журналистов СССР и России. Руководитель городской авторской литературной студии «ГАЛС». Заведующий отделом критики журнала «Северо-Муйские огни».  Театральная рецензия   Гл ыб а сц ен и ч ес к о г о и ск у сс тв а О балетах «Лебединое озеро» и «Красавица Ангара» в постановке театра Бурятии  Один из величайших композиторов XIX века Пётр Ильич ЧАЙКОВСКИЙ романов и повестей не писал, однако его бессмертный балет «Лебединое озеро» в постановке Бурятского государственного академического театра оперы и балета был посвящён в Ангарске на сцене городского дворца культуры «Нефтехимик» именно Году литературы. Очевидно, потому, что партитуры композитора рукописные и хранятся в фондах музыкальной литературы библиотек. И на здоровье, как говорится. Нам важен сам факт встречи с музыкальным искусством теперь уже старины. В юности, а точнее – в шестидесятые и семидесятые годы прошлого века постановки балета «Лебединое озеро» мне довелось смотреть в театрах Воронежа, Москвы, Ленинграда и Петрозаводска. Все они отличались темпераментом танцевальных рисунков солистов и кордебалета, но их всегда объединяло европейское начало – П. И. Чайковский не создавал балет с азиатским акцентом. Однако именно этот акцент разворачивался перед нами в течение двухчасового действа в версии Бурятского театра. Хорошо это или плохо? Конечно, хорошо. В Китае Чайковский всегда будет иметь национальный акцент, в Индии – свой, в Африке – с африканскими чертами и костюмированной стилистикой. Восприятие юности главенствует над короткой памятью зрелого зрителя, но спроси сегодня ангарчанина любого возраста, нравится ли ему балет Бурятского театра, он ответит только с восторгом и искренним восхищением: балет Бурятии для нас – родной и неотъемлемый! Общеизвестно, что прижизненная хореография балета Чайковского не имела танца маленьких лебедей и танца Чёрного лебедя, но именно они являются теперь бриллиантовыми вкраплениями и приводят в восторг зрителя. В постановке Бурятского театра Чёрный лебедь (Иннокентий ИВАНОВ) – настоящее произведение балетного и костюмированного искусства. Однако вариант костюма шута (Рустам РАХИМЗЯНОВ), по-моему, не впечатляет. Тем не менее, танцевальная манера вызвала в зрительном зале первое «Браво!» именно в его адрес. Затем браво посыпались на театральные подмостки градом: ангарские зрители эмоциональны. Некоторые иногда, правда, не по делу: стоило одному публично справедливо оценить зажигательные и исключительно ритмичные танцы – испанский, неаполитанский и венгерский, да ещё в костюмах, штучных по дизайну и бесценных по вышивке и крою, как тут же объявился крикун. Ему не понять, что «Браво!» – это не только личные эмоции, а оценка всего зрительного зала. И в этом смысле нужна оправданная предусмотрительность. Оглушительные всплески аплодисментов заслуженно достались народной артистке Бурятии Веронике МИРОНОВОЙ в образе двух центральных героинь – Одетты и её антипода Одиллии, а также Заслуженному артисту и лауреату Государственной премии Бурятии Булыту РАДНАЕВУ (принцу Зигфриду, влюблённому в Одетту). Масштабно и ювелирно создал образ злого гения и колдуна Иннокентий ИВАНОВ (рыцарь Ротбарт). Публика к отрицательным персонажам обычно относится настороженно, но в данной постановке балета отдать гран-при стоит именно Иннокентию Иванову – исключительный балетный талант! В балете «Лебединое озеро» танец маленьких лебедей всегда коронный. И Заслуженная артистка Бурятии Елена ХИШИКТУЕВА вместе с Анной ПЕТУШИНОВОЙ, Маргаритой ЧАГДУРОВОЙ и Натальей БОРОДИНОЙ исполнили его так мастерски, что безупречную гармонию и красоту танца не заметить было невозможно. Эта восхитительная гармония красоты была также характерна 7

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год испанскому, неаполитанскому, венгерскому танцам, мазурке и танцу невест. Кого-то выделять из труппы рискованно, но всё же не могу не порадоваться особо за мужской состав. Художественный руководитель балета Морихиро ИВАТА держал его в безупречном тонусе. Возможно, этот состав и не был бы так привлекателен, но колоритный стиль костюмов на бурятские национальные мотивы, чёткое следование историческим образцам испанской, итальянской, венгерской и французской классики в одежде, выполненной пошивочным цехом под руководством Заслуженного работника культуры Бурятии Татьяны МАЛЫХ, возносят их на вершины театрального искусства. Даже только сами костюмы балетной труппы заслуживают, на мой взгляд, Государственной премии не только Бурятии, но и России. Без них многие детали балета не были бы самодостаточны. О бурятском балете «Лебединое озеро» можно говорить много и пространно, но вся стилистика будет скатываться на дифирамбы вполне заслуженно. О сюжете и содержательной части балета умалчиваю преднамеренно, потому что зритель может почерпнуть их из театральной программки, а вот об одной чрезвычайно серьёзной вещи умолчать не могу. Я имею в виду фактор самой музыки в постановке спектакля. Вы когда-нибудь видели, чтобы перед тем, как закрыть занавес, проводив балетную труппу оглушительными криками «Браво!» и аплодисментами, зрители потребовали на сцену весь состав симфонического оркестра, выполнившего свою титаническую работу в оркестровой яме? Не было такого случая! Все лавры собирают только балетные труппы. Это несправедливо. А представьте себе спектакль без оркестра... Нонсенс! Какое было бы театральное действо без музыки Чайковского? Именно музыка – фактор балета, его организующая и направляющая длань не только для артиста на сцене, но и, как ни странно, для самого зрителя. Наши аплодисменты диктует нам прежде всего оркестр своими паузами и музыкальными акцентами. Дирижёр, концертмейстер и оркестр – единое целое с солистом балета и балетной труппой. Контакт взаимопроникающ и просчитан до секунды. Иначе – срыв! Оркестр под управлением дирижёра Валерия ВОЛЧАНЕЦКОГО показал в «Лебедином озере» изумительное мастерство (с участием, конечно, концертмейстера Дарьи СТАНИШЕВСКОЙ). И всё же во втором действии спектакля солист Булыт РАДНАЕВ явно «завис» в недоумении на две секунды и начал партию без музыкального сопровождения. Кто оплошал – солист балета, появившийся из-за кулис преждевременно, или задержался оркестр, не нам судить, но факт налицо: без оркестра любая балетная труппа на сцене – цыганский табор на утренней побудке. А мы жалеем оркестру всего лишь «Браво!». И вот «Дорога ложка к обеду» – гласит одна русская пословица, но «Лучше поздно, чем никогда» – вторит ей пословица другая. Балет «Красавица Ангара» в постановке Бурятского государственного академического театра оперы и балета состоялся на сцене Дворца культуры «Нефтехимик» в Ангарске тоже в июне Года литературы, но доброе слово национальному соседу очень своевременно и сегодня. Прежде всего – симфоническому оркестру под управлением дирижера Валерия ВОЛЧАНЕЦКОГО – главного хормейстера театра. Эксклюзивные аплодисменты зрителей неоднократно звучали именно в его адрес. Однако сценические изюминки ангарская театральная публика встречала и провожала буквально все пять картин народного эпоса бурными овациями и в адрес собственно балетной труппы. Три действия балета перед взыскательным ангарским зрителем пролетели на одном дыхании. Говорят, «Красавица Ангара» Льва КНИППЕРА и Бау ЯМПИЛОВА – единственный национальный балет, удостоенный Государственной премии России. Либретто Намжила БАЛДАНО, построенное на преданиях, легендах и сказках бурятского народа – тому основание. Вместе с тем, оглядываясь на историю создания балета, даже не верится, что год назад ему минуло 55 лет! В премьерной постановке адажио – медленного танца двух лирических дуэтов Ангары и Енисея – принимал тогда участие знаменитый Игорь МОИСЕЕВ – народный артист СССР, Герой социалистического труда, лауреат Ленинской, Сталинской и Государственной премий СССР, а саму постановку и хореографию осуществил Заслуженный артист Бурятии и Украины Михаил ЗАСЛАВСКИЙ – талантливый балетмейстер. И хотя в сегодняшнем спектакле нет больше ни легенды бурятского балета народной артистки СССР Ларисы САХЬЯНОВОЙ, создавшей тончайший танцевальный образ Красавицы Ангары, ни народного артиста России Петра АБАШЕЕВА, воплотившего в своей партии мужественный образ Енисея, балет в чем-то сохранил почти тот же уровень исполнительского искусства, а в чем-то и превзошел его. Стоит полюбоваться хотя бы экспрессивным танцем Чёрного Вихря (Олег МОНТОЕВ) и его воинов (соло Артемия ПЛЮСНИНА, Бориса ЛАМАЖАПОВА и зажигательный апофеоз всей мини- труппы) – и вашему восхищению не будет конца! Изумительно колоритные и в то же время ограниченно строгие костюмы воинов – верх дизайнерского и пошивочного мастерства! – в тончайшей игре цвета и света рампы во время сценического действа в полумраке даже авансцены – просто непередаваемы: глаз не оторвать! В унисон им – тонкая стилистика хореографии и невероятная динамичность темпераментного исполнения, что покоряет зрителя всеохватно. Браво 8

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год и аплодисменты сыплются как из рога изобилия, праздник души и сердца не покидает ангарского зрителя ни на секунду. Глыба, а не театр! И всё же саму Ангару (лауреата Государственной премии Бурятии Анастасию ЦЫБЕНОВУ) продвинутые балетоманы иногда встречают несколько сдержанно. И не удивительно – в их театральной памяти всё ещё стоит образ Сахьяновой, до сих пор не превзойденный. Хотя на самом деле дух и рисунок танца Цыбеновой, пластика движений и манера зачина, кульминации или конфликта в картине действия близки к оригиналу – её предшественнице. Виктор ДАМПИЛОВ (Енисей) выкладывается в танце легко и свободно, Светлана ШМЫГИНА (Горхон Ручейковна) у зрителя не вызывает возражений и даже срывает аплодисменты, а вот седой Байкал (Владимир КОЖЕВНИКОВ) именно в данном спектакле не по своей вине ставит вопросы. Партию (а точнее – лишь сценический образ, предписанный ему сюжетом спектакля), заслуженный артист России, лауреат Государственной премии Бурятии и одновременно – заведующий балетной труппой исполняет безукоризненно, но почему нет восторга зрителя? Дело в том, что балетная составляющая седого Байкала авторами, либреттистом и постановщиками спектакля подменена составляющей театральной. Но балет – не драмтеатр. В балете вообще-то надо танцевать, а не только чинно, грозно и величественно шествовать по сцене с трезубцем античного Посейдона – бога морей и океанов и прообраза Байкала. А как танцевать, если костюм – этот шедевр дизайнерского и пошивочного искусства! – не предназначен для танца? Он громоздок невероятно. С точки зрения фольклорной всё, вроде бы, правильно, но с точки зрения балета – нонсенс. Балет даже не опера. И то, что за полвека существования спектакля никто не отважился в этой части постановки внести революционные изменения, совсем не значит, что кардинальных изменений не должно быть. Грандиозное и ювелирно пошитое сценическое одеяние Байкала из балетной костюмерной театра, на мой взгляд, должно быть передано в костюмерную театральную. Для других спектаклей. Потому что сказка сказкой, а балет балетом. И тут своё веское слово должен, видимо, сказать художественный руководитель балета Морихиро ИВАТА. Другая «большая запятая» в постановке Бурятского театра оперы и балета – статичность и почти незыблемая монотонность второго плана – декораций. Даже картина подводного царства почти не претерпела арт-изменений. Не было ощущения дыхания живого Байкала, статичность и монотонность глушат душевные и визуальные порывы зрителя. А ведь технические возможности современного театра так велики, что даже всплески бурунов у берегов Байкала – не вопрос для специалистов декорационного искусства или для осветителей. В целом «Красавица Ангара» – явление в балетном искусстве. Включая партии шаманов – Виталия БАЗАРЖАПОВА, Михаила ОВЧАРОВА и заслуженного артиста России, лауреата Государственной премии Бурятии – Баярто ДАМБАЕВА, а также соло в танце пленниц – заслуженной артистки Бурятии Елены ХИШИКТУЕВОЙ и соло в танце рыбок в подводном царстве – Вячеслава НАМЖИЛОНА и Маргариты ЧАГДУРОВОЙ. Но особенно зрители благодарны солистам симфонического оркестра: скрипачу и заслуженной артистке Бурятии Дарье СТАНИШЕВСКОЙ, флейтисту Светлане ИМЕНОХОЕВОЙ, валторне Андрею СЛОБОДИНУ, трубе Сергею НИКУЛЬШЕЕВУ, арфе Елене БЕРЕЗОВСКОЙ, ударным Александре ГОГОЛЬ. Гран-при зрителей – режиссёру, заслуженной артистке Бурятии Вере ВАСИЛЬЕВОЙ. Успех же всего, что мы лицезрели в июньский день Года литературы в Ангарске, несомненно и прежде всего принадлежит художественному руководителю балета Морихиро ИВАТА. Он сдал свой экзамен на гастрольной сцене по высшему баллу. И всё же его «Лебединое озеро» в Ангарске превзошло «Красавицу Ангару»: Чайковский он и есть Чайковский. Это – вечно!  Август, 2015. 9

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Александр ШЕРСТЮК г. Москва (Зеленоград) Член Союза писателей России, Международного сообщества писательских союзов и Союза журналистов России. Редактор, автор переводов, статей, вступлений к книгам, рецензий. Заведующий отделом публицистики журнала «Северо-Муйские огни». Очерк «Воевали Семёны…», опубликованный в «Северо-Муйских огнях» (№2, 2015) получил награду Международного Волошинского литературного конкурса в Коктебеле в 2015 г. Путешествие брёвен  Идеологема с мемориями  В юные годы, когда мне было 12-14 лет, я жил в железнодорожном посёлке, окружённом брянским лесом. Через станцию шли и шли эшелоны. Многие были загружены брёвнами – длинными и покороче. Воображение будоражилось вопросом: куда едет этот лес? Через пару лет, уже живя в Донбассе, я видел на шахтах вагоны с лесом – разгружаемые. Лесом крепились горные выработки: бремсберги, уклоны, квершлаги, штреки, лавы. В шахтах есть такая отдельная профессия – лесогон. Лесогоны доставляют брёвна и стойки, завершая их путешествие, к забоям. Но тема о брёвнах шире. И связь её с моей биографией теснее. С землёй, на которой я родился, свидания у меня происходят раз в несколько лет. Это сейчас, а раньше было почаще. Раньше был родительский дом, наполненный жизнью, пока они, родители, были живы. Пока они были живы, я на крыльях летел к ним при каждом удобном случае. Летел, чтобы обнять мать и отца, их «остаток немонументальный», «похлопать дом по рёбрам тощим». Но, начиная примерно с миллениума, начала нашей новейшей милейшей эры, дом стоит пустой. 1. Письмо из Красноярска Из личного архива извлекаю давнее письмо. Астафьев В.П. – Шерстюку А.А. 20 февраля 1985 г. Дорогой Александр Александрович! Вы знаток русского быта, надеюсь, не забыли ещё пословицу: «Снявши голову, по волосам не плачут», а то ещё более редкую, но очень меткую: «На погосте всех не оплачешь». Вот Вы обвиняете с видом прорицателя и защитника русского народа и всего «русского» – прялок, обрядов, языка, песен и т.д. и.т.д., так примите и моё обвинение в том, что Ваша проповедь всем нам и отповедь современному деляге, затесавшемуся в деревню, это всё тот же плач «по мужичку» хорошо покушавшего и отдохнувшего, после обеда, русского барина. Вы что, не знаете о том, что нации нашей уже нет? Её и не было, она только-только начиналась и заявила о себе громко и заявила о себе громко, круто в девятнадцатом веке, но смуты, крепостники всех времён не могли потерпеть нацию самостоятельно мыслящую, творящую, работающую. Нужен был бессловесный скот, годный в рабы и солдаты, и нас превратили в скот. Вейдлинг, учитель К. Маркса, у кого-то заимствовал и повторил хлёсткое умозаключение: «Революцию делать очень просто, нужно выбрать народ, который не жалко, и начинать». Вот и выбрали наш народ, попробовав сперва французов, итальянцев и даже немцев и британцев. Остальное уже было делом «техники», у нас дураков всегда хватало и ещё надолго хватит, бить друг друга оглоблями, сдирать друг с друга шкуры, гноить и давить в ямах – ведь с таким титаническим трудом отменённое в прошлом столетии (на исходе его, когда многие страны Европы были уже грамотные!) крепостное право с помощью коллективизации было снова возвращено русскому народу. И в каком виде! Его никто и не отменил до сих пор. Просто в России, в деревне, не осталось народу, его перебили, сгноили, уморили голодом, а остатки трусливо и крадучись разбежались по городам. Вот послушайте, что об этом думает наш современник, Герой Соц.труда, поэт Михаил Дудин: 10

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Был дом и поле на два дышла. Здесь ни двора и ни кола! России нет, Россия вышла и не звонит в колокола. О ней ни слуху и ни духу, печаль никто не сторожит, Россия глушит бормотуху и кверху задницей лежит. И мы уходим понемногу, не уяснив свою вину, а в Новгородчине узбеки уже корчуют целину. Вот так-то, а Вы по прялкам плачете! При таком положении, каковое есть сейчас, нас хватит (если войны не будет, а я в этом не уверен), на двадцать-тридцать лет. Уже через два поколения никто не вспомнит, что он русский, будет говорить на языке глотников и бюрократов, да убийц и дебилов, ведь и сейчас мы «не заметили», как Россию переименовали в Нечерноземье, а в «нечерноземье» и жить «нечерноземцам», кривляться под дискотеки, слушать хрип пьяного Высоцкого и не менее пьяной Пугачёвой. С поклоном – В. Астафьев Тридесять с лишком лет минуло, и что? Что произошло или не произошло, если частное письмо, пусть известного писателя, классика, уже оставившего наш мир, не легло на вечный покой в литературный музей и потянулись к нему руки? Не будет речи о том, в чём прав, а в чём перебрал крутонравый сибиряк. Хотя одно слово меня задевает, это слово «плач». Плачущих я самосохранительно недолюбливаю, но плакальщиц-воплениц гробовых традиционных видел и признаю, а жанровый плач в литературе, от плача Ярославны на путивльской стене до клюевского плача по Сергею Есенину так притягателен, что вводит в соблазн дать это определение и своим записям. Однако воздержусь. 2. Где начало того конца? Есть такая присказка: «Где начало того конца, которым оканчивается начало?» Где начало той печали, которая берёт душу в клещи – неотвратимостью ухода, проваливания в бездну всего, что было тебе органично, дорого, с чем ты был связан пуповиной своего детства? У меня этот момент обозначился впервые, когда я, из брянских дебрей, проканделёхав с пересадками (Хутор-Михайловский, Ворожба, Сумы, Харьков) несколько сот железнодорожных вёрст, сошёл в Дебальцеве, вышел с другими чемоданниками на шоссе Харьков – Ростов, сел на тормознувшую полуторку и покатил среди сочащихся сернистым газом терриконов, в зное и дымке неведомого мне шахтёрского края. Мой путь лежал к учёбе профессии «Подземная разработка угольных месторождений», так называлась специальность в горном техникуме, к «своим хлебам», к самостоятельной жизни. Был 1955 год, август, мне было 14 лет. Отмеченные зной и дымка и какой-то совсем другого, индустриального вкуса воздух, выгоревшее от солнца жёлтое пространство, лысое безлесое – это был другой мир, опрокид в новую жизнь. И когда через год, после первого курса, я приехал домой на каникулы, на ходу спрыгнув на своём переезде с еле волокшегося на подъём поезда – сначала полетел со ступенек чемодан, за ним, для скорости перебирая ногами, я… – я, как только поезд, моя «стародубка», сипя и гукая паром, оторвалась от места моего приземления, ошеломлённый, замер. Кругом была луговина, кипевшая зеленью по колено и всеми красками цветов (их, цветы, кстати, у нас так и называют – «красками»), а воздушный океан ударил в нос удивительным ароматом, запахом таким знакомым, таким прикипелым с детства. Тогда я, пожалуй, впервые содрогнулся и ощутил смысл этого слова с маленькой буквы – родина. 3. Справка о моей родине с маленькой бук вы Выдана настоящая в том, что податель справки Шерстюк Александр Александрович родился в марте 1941 года в с. Пятовск вблизи г. Стародуба. До революции это земля относилась к Малороссии. В древности, в домонгольской Руси, Стародуб был заметным городом, центром удельного княжества, строптивую силу которого испытал Мономах. Затем город входил в Великое Княжество Литовское. После присоединения к Московии, в гетманской Украине, Стародубский полк был крупнейшим. Полком тогда называлась казачья воинская и одновременно территориальная единица. На землях полка казаками были не все, значительная часть крестьян числились государственными. Крепостного права здесь не было. Зато был смутьян Лжедмитрий, начавший отсюда свой авантюрный поход на Москву. Прошёл этим краем к своему полтавскому позорищу Карл XII, трое суток проторчал в селе Рюхове (для меня мимоходное, при посещениях родины, село; однажды я даже ночевал в нём) – король шведов поджидал обоз своей армии; дальше хотел захватить военные склады в Стародубе, да ему показали шиш. Пётр I, появившийся вскоре в Стародубе, хвалил гарнизон и ополченцев. 11

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год В 1897 году, при всероссийской переписи, население поголовно записалось в русские, что затем было учтено при формировании советских республик – Стародубье вошло в РСФСР. Стародубье в историческом смысле это не только нынешний одноимённый район, но и целый ряд соседних районов, когда-то составлявших единое целое (княжество, полк), затем, после Октября, прошедших чехарду перекраиваний и переподчинений (Гомельская губерния, Брянская губерния, Западная область, Орловская область, Брянская область). Центрами новых районов на стародубской земле стали города, основанные старообрядцами, бежавшими из Московии. В 1918 году, после Брестского мира, через наши сёла проходила демаркационная линия. Однако кайзеровцы оставались врагом, и здесь пошла партизанщина. Появившийся откуда-то, как из табакерки, Щорс начал здесь, в жд центре Унеча и ближайших сёлах формировать свои отряды. Потянулись к нему бить немцев вчерашние фронтовые мужики со своими конями и винтовками, особенно много было из сёл Найтоповичи, Брян-Кустичи, Лыщичи. Начальником конной разведки у Щорса стал пятовец Михаил Кожемяко, а комиссаром был лыщичец Фёдор Михалдыко. В Найтоповичах мой отец одно время работал, а в старости, после смерти матери, сошёлся с вдовой Екатериной Михалдыко, родом из Лыщич – всё переплетается. Однажды, сделав ночную вылазку из советской зоны, щорсовцы уничтожили в Пятовске немецкий гарнизон, находившийся в старой школе, тогда она была церковно-приходской, из пулемётов покосили оккупантов штук 40 и быстренько умотали. В отместку карательный отряд немцев, прибывший из Стародуба, сжёг село дотла и заодно 23 избы в соседней деревне Яньково. Щорс сошёлся с чекисткой Фрумой Хайкиной, лютовавшей в Унече. Унеча была пограничной станцией, через неё после переворота устремилась на Запад эмиграция, и коротконогая «Хая в кожаных штанах», с маузером на боку, прибывшая от Ленина с отрядом китайцев, мочившаяся не отходя от своих бойцов, прочёсывала таможню. О её садизме есть много легенд. Есть о ней и у проезжавшего через этот контрольный пункт сатириконовского писателя Аркадия Аверченко, в книге «Дюжина ножей в спину революции» – издевательское «Приятельское письмо Ленину». Надежда Тэффи в своих «Воспоминаниях» также дала яркий свидетельский портрет этой садистки. При вести, что в Германии произошла революция, началось братание солдат, шли митинги. Это видели мои будущие родители, тогда подростки. Но бунт в Германии был подавлен, эйфория завяла. Щорс, когда началось зачистка Украины от немцев, гайдамаков, петлюровцев и прочих скоропадских, освободил Киев, десять дней был его комендантом, комендатура находилась на нынешнем майдане. Его, народного любимца, но своевольного командира, уже когда он стал начдивом, во время боя с петлюровцами выстрелом сзади в упор убил посланец от высшего красного командования, чуть ли не самого Троцкого, озвучили: «погиб в бою». Позже Сталин приказал Александру Довженко поставить о Щорсе кино, сделать из него «украинского Чапаева». Щорса на митинге в Брян-Кустичах видела моя мать, тогда 12-летняя девочка. В Унече ему стоит хороший памятник. Фрума после гражданской войны окончила Бауманский, бывший Императорский, институт, в 60-х окончил его и я – всё переплетается. Ещё интересен в Стародубье говор, ему посвящены исследования. Выпустил свой словарь и я. Александр родился в многодетной семье потомственного коваля – Петровича (так его на селе звали). Петрович был выходец из соседнего Пятовску села Кустичи Бряновы (Брян-Кустичи), родился в 1902 году. Его дед был мастером шоссейных дорог, устилал булыжником улицы в Стародубе. Отец и старший брат Петровича также были ковалями, имели свои кузни и обслуживали всю округу, к ним приезжали с заказами порой за десятки километров. Так было до Великого Перелома. С образованием колхозов, когда разрешалось оковывать только своё село и ни-ни на сторону, Петрович в Брян-Кустичах оказался лишним и как младший вынужден был переехать в Пятовск, где коваля не было. При этом свой новый, недавно построенный дом продал за бесценок, в стоимость пары хромовых сапог. Была зима 1934 года. И было уже пятеро детей. Мать, Елена Моисеевна, по-уличному Масеевна, была из семьи Беляковых – тоже распространённой фамилии в Брян-Кустичах. По преданию, её дед Ларион прожил 106 лет. Столыпин дал семье землю, жили на Троицком – хуторских отрубах. В семье работали все от темна до темна и затемно, без выходных. Мамин отец Масей (Моисей) прожил гораздо меньше – в 30-е у него всё отобрали и выслали во Вьюнки на пески, где ничего не росло. Когда начался голодомор, Масей пошёл с сумой, умер в дороге. Его сын Фёдор, брат Масеевны, сидел в тюрьме – раскулачив, посадили. 4. Жизнь полукочевая – сколько сменилось хат? Спустив за бесценок дом, Петрович потом двадцать лет не мог основательно осесть. В колхоз он не хотел вступать, и его, наёмного, в Пятовске поселили в какой-то сарай. Избу дали только когда, а деваться было некуда, написал заявление о приёме в «сельхозартель» (было и такое слово). Это была хата раскулаченного хозяина по фамилии Брацун. В историю семьи вошла фраза «жили в Брацуновой хате», «жили в кадетовой хате». Григорий Брацун был не только из сословия казаков, но и когда-то состоял в кадетской партии. Видать, это был смертный грех, и ему его припомнили лет через пять после раскулачивания и расстреляли, хотя к тому времени кадетской партии давно не было. Кадеты, крестьянская партия, в смуту первыми, опередив большевиков, выдвинули лозунг «Земля – крестьянам!», и это было их непростительной ошибкой. 12

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Вот в этой «кадетовой хате» я и родился, но ползал по ней только год. Год был 41-й, пришли немцы, сменилась власть, приехал на телеге брат Брацуна, с сундуком и красивой девушкой лет 16-ти, внёс сундук в избу, посадил на него девочку, сказал: «Живи, Шура, – твой дом!» – и, обернувшись к ковалихе с ковалятами (батька был в кузне), добавил: «С бургомистром всё улажено». Начиналась зима, переезжать было некуда, договорились до весны жить вместе. По весне Петрович с семьёй съехал в баньку к своему молотобойцу Малахевичу, «потомственному казаку» (именно так – потягивая цигарку самосада, сплёвывая на земляной пол, бил себя кулаком в грудь: «Я – потомственный казак!»), затем перебрались ещё в какую-то опустевшую избу. Потом, наконец, купил пустовавшую сельскую лавку, перевез брёвна на свободный пустырь – соорудил домишко. В нём мы дожили до смерти Сталина. С Брацуновой хатой было продолжение. Прелестную девушку Шуру в 43-м немцы угнали в Германию, хата пустовала. После войны её брёвна раскидали и построились другие люди – моя учительница литературы Зубрицкая Мария Ивановна и её муж Жорж, огромный мужик, он тоже был молотобойцем у моего отца. А в эпоху Интернета вдруг объявился – искал свои корни – внук расстрелянного Брацуна, да не просто внук, а учёный, доктор физико-математических наук, заведующий кафедрой теоретической физики в Пермском государственном педагогическом университете Дмитрий Анатольевич Брацун. Вот такие бывают кулацкие отродья. У него десятки трудов, непостижимых для простых смертных, на фотографиях он рядом с Нобелевскими лауреатами. Из полукочевой жизни интересен эпизод с переездом семьи в Найтоповичи, одно из сёл в окрестностях. Отец поссорился с председателем пятовского колхоза Хомутовым, из-за запрета выполнять кузнечные заказы вне колхозных нужд. Колхоз почти ничего не платил, и как было жить большой семье, если не выполнять просьбы людей. Кто за сделанный нож или топор даст десяток яиц, кто курицу, а кто и кусочек сальца – денег у людей не было. Этот Хомутов был не местный, прислан райкомом, ему легче было беспощадничать, хотя и свои угнетатели были на подхвате. Председатель- пришелец утром выгонял людей на работу, и если баба какая замешкалась у печи с чугунками (свинья, корова, дети – всех надо накормить), хватал ведро воды и заливал огонь. Пожить и поработать в Найтоповичах долго не довелось – через два-три месяца за семьёй приехали две телеги: «Петрович, нас прислал Хомутов. Просит вернуться в Пятовск». Мать не противилась, стали грузить скарб. Интересно вышло и с хатой, собранной из лавки. После освобождения Брянщины, когда прошло уже десяток лет, вдруг с Петровича потребовали заплатить за лавку заново – дескать, плата при немецкой власти не в счёт, надо платить советской. Назначили сумму, при полном отсутствии денег в семье совершенно неподъёмную. Отстаивать себя отец не умел. С инициатором якобы долга председателем сельсовета коммунистом Л. отец, всей своей сутью беспартийный, был в отношениях чуждости. Активистов, не пахавших, не сеявших, портфеликами обзаведшихся, отец не любил, активист было для него слово ругательное, а Л. по всей повади был человек дурной, хитрый хищник. Село знало, что это он недавно поджёг сельский магазин, изнутри, предварительно с женой его опустошив – жена была завмагом. Магазин пламенно выгорел дотла, успели только брёвна под конец баграми растащить. Потом по пожарищу шныряли мальчишки в надежде поживиться найденной в золе монеткой. Я на обугленных брёвнах, помню, наступил на горелый гвоздь, пропорол подошву, нога долго не заживала, зато нашёл 20 копеек. Возможно, именно факт лишения села торговой точки подтолкнул ловкача-владыку, которому по должности требовалось заботиться о воссоздании магазина, подло вспомнить о «резерве». Сопротивляться произволу властей отец не умел, денег не имел, и он продал хату. Не навар за товар, а повторно оплатил товар, потеряв товар. Опять погрузили пожитки, колхоз дал машину, поехали вёрст за полста, за Унечу, в станционный посёлок Рассуху. Молва донесла: там есть избушка, осталась от горемыки-одиночки. Вернулся мужик после Беломорканала и прочих великих строек, никого и ничего у него не осталось, психика не выдержала, повесился на яблонке в саду. Хатынка стояла впритык к неохватному брянскому лесу, в ней жили ужи, пили из кувшинов наше молоко, мы не сразу догадались, по ёлкам скакали белки. Отец пошёл наёмно трудиться по деревням. Моя задача была искать сухостой в лесу, идти глубже и глубже, на плечах натаскать брёвнышек, срубить сараюшко, создать запас дров на зиму, а корове – сена. Мне было 12 лет. Через 3 года семья вернулась в Пятовск. Летом 1956-го, спрыгнув с поезда (см. выше) и прошагав около часу, я попал на переборку брёвен – купив в Пятовске отжившую хату, раскатали её и на новом фундаменте, уже кирпичном, собирали заново, всё лето семья жила в сарае. Плотник, нанятый в помощь, старик, замечательно пел: «А молодисть нэ вэрнется, нэ вэрнутся года». Все мы любили и пели украинские песни, а с молодистью у нас проблем не было. Это теперь она нэ вэрнется. Как-то в семье коваля стали считать, сколько было переездов, сколько сменили пристанищ – насчитали 9. 5. Советская школа с иконами на стенах Шли годы. Рано вылетев из родного гнезда, я, как перелётная птица, каждый сезон в него возвращался, и чаще, чем сезон. Каникулы летние и зимние, отпуска, радостные обнимки с братьями и сёстрами, тоже слетевшимися со всех концов страны, игрища и забавы, сооружение гати на речке, выхватывание корзиной из водной мути рыбной чепухи, сон на чердаке, на сене. Но главное – помощь старикам. Заготовка торфа – жара, далёкий лог, отрытый карьер, работа резаком, стоя по колено в воде, выкидывание кирпичин-торфин наверх, дальше носилками на бугор, укладывание в этажерки, 13

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год после ветров и солнца перекладывание в башни, наконец скрипучие возы до двора, перенос в сарай… – эпопея! А картофель, по-местному бульба? Сеять бульбу, окучивать бульбу, полоть бульбу, копать бульбу… – каждому действию для изображения нужна поэма… Но, опуская бесконечную череду мозольных забот, двинемся в направлении главной темы. Как-то в молодой душе зародилось и стало нарастать чувство движения времени, чувство перемен. Перемены происходили во всём! Старели отец и мать. Семилинейную керосиновую лампу на брусе под потолком и каганец на комене сменили вольфрамовые нити с цоколем. Исчезли: серпы (их отец зубил до 500 в день), золотистые снопы, волнообразно обиваемые цепами, мялка для конопли, веретёна, клубки-колобки, величиной доходившие до футбольного мяча, кросны с челноком, раскатанные по лугам для отбеливания на солнце рулоны холстов, рубели и праники, ступа с толкачом, макуха – лакомство не только скотское, но и пацанское… много можно перечислять. Две сервантесовские мельницы стояли за старой школой, мельник всегда был профессионально бел, как обсыпан дустом, а на крыльях мельницы катались хулиганы… – обе порушены в 60-х, как раньше, в 30-х, была порушена церковь. Может, за основу взять глагол «порушены» и начать перечислять?.. Или глагол «молоть» и сочетание «время перемололо»? Длиннющие ряды выстроятся. Выстроятся – порушенного? Однако оксюморон получается – странный какой-то, кислый юморон… Но вот уже промелькнуло название «старая школа». Оно нам для разговора в самый раз. В этой школе учился я, учились мои братья и сёстры. Я последний раз был в моей школе, с холщовой сумкой и чернильницей-непроливайкой, в мае 1953, перед переездом в Рассуху. Школа уже много лет не работает – построена новая, кирпичная, двухэтажная, роскошная. Старая – деревянная, из толстенных брёвен. Крыша была железная, теперь шиферная. Отапливалась дровами. Видна из космоса. Да, видна из космоса. Когда учёный кулацкий отпрыск профессор Брацун попросил меня изобразить, где стоял дом его расстрелянного деда-кадета, я взял яндексовскую спутниковую фотокарту, нашёл Пятовск, в нём – крышу старой школы и отметил совсем рядом, через дорогу, искомый двор. Я неточно выразился, сказав «последний раз был в моей школе весной 1953». Потом, приезжая, много лет, пока на дверях висел замок, я останавливался, омрачался, шёл дальше. Но в последние времена в окнах появились зияющие бреши, и стало возможным большее. Заглянул – увидел пустоту, свалку парт, разобранную печь и разорённый пол. Вот мой класс, раскраска стен до боли знакома, вот угол, в котором я стоял, наказанный за дерзость, на штукатурке добавились прочерченные чем-то острым «откровенные» сцены. Такие могучебревенчатые школы я видел не раз в сёлах нашего края. В коридоре одной из них, в Мишковке, дальнем селе на юг от Стародуба, заглянув внутрь, я был поражён… ликами святых. Да- да, не члены Политбюро, не Пушкин и Гоголь, не Менделеев и Мичурин, не Макаренко и Песталоцци – через побелку просвечивали Николай Чудотворец и Богоматерь Казанская. Моё недоумение было погашено женщиной-техничкой: «Это иконы! Ими оббили стены, когда разорили церковь и из неё построили школу. Краска протирается до прозрачности кухвайками вечно дерущихся и малакучных школяров, и её время от времени приходится обновлять». Святые печально смотрят на мир в фаворе побелки. Картина вполне фантасмагорическая и символическая – не «луч света в тёмном царстве», а луч религиозного света в тёмном царстве светского образования. Если спросите, как и почему я оказался в Мишковке, то это тоже интересно. Был 1977 год, я искал лирника Клима Шмата – Климентия Феоктистовича Шматова, 1889 г.р., слепого певца, по- нашему старца. Обладая могучим изумительной красоты басом, когда-то он пел на клиросе в церкви Брян-Кустич. (Кстати, фамилия последнего батюшки этой церкви была Кибальчич, он был из одного священнического родового гнезда с тем Кибальчичем, который – гений и злодей – стал мальчишем- кибальчишем народовольческого террора, изобретал для метания в царя «гремучие студни» – прообраз будущих гранат, а когда царя убили, он в каземате, в ожидании виселицы, создал первый в мире проект космолёта – был предтечей Циолковского, на 22 года опередив его.) После уничтожения церкви Клим повесил на себя колёсную лиру – старинный струнный инструмент и стал с поводырём – полуслепой женщиной ходить по деревням, просить подаяние, заходил и в наш пятовский двор, в лаптях с онучами, я помнил его, это было необычное явление. Пел он что-то божественное. Если заходил в город, доблестная советская милиция лиру отбирала, расколачивала, но ему удавалось её воссоздавать, где-то заказывал новую, хорошо, тогда ещё были мастера. Однажды на него наткнулась экспедиция Московской консерватории, игру и пение записали на хорошей аппаратуре, уговорили продать лиру, поместили на стенд на кафедре народной музыки. Зная всё это, я добрался до Мишковки, а расспросить, где он живёт, зашёл в школу. Мне поведали, что старец, увы, года три как умер, его спутница тоже, их опустевшая убогая хатка стоит на отшибе села. «А лира? Где лира?» – «А к лире мальчишки привязали верёвку, таскали по улице, разнесли в щепки!» Клавдия Георгиевна Свитова, руководитель фольклорной экспедиции, подарила мне копии записей не только духовных песен Клима Шмата, но и языческих календарных песен, напетых простыми бабами соседнего со Стародубом села Остроглядово. Чудеснейшее многоголосое пение! Вместе с другими материалами это составило золотую часть моего домашнего мемориала. Песни выходили на пластинке, составили монографию К.Г. Свитовой, тексты вошли в капитальный том «Поэзия земледельческих праздников», вышедший в Большой серии «Библиотеки поэта». В Пятовской школе икон я не видел, хотя церковь в моём селе тоже была порушена, и тут следовало разобраться. 14

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год 6 . П у т е ш е с т в и е б р ё в е н ( и з п е ре п и с к и с з е м л я к а м и ) Автор – А. Цыбульскому* 26.10.2012  Сан Палыч, прочитал на сайте Стародубского казачьего полка Петькину статью **. Он утверждает, что старая Пятовская школа якобы построена из брёвен церкви, разобранной в 1939 г. Мои сёстры говорят, что старая школа была построена гораздо раньше, году в 1912-м. И что брёвна от разобранной церкви пошли не на школу, а на дрова жителям и немцам. Уточни у своего отца, он ведь он старше моих сестёр. Помнишь, я хотел подарить пятовскому храму собранные мной на родине старые деревянные иконы? Но ты говоришь, священник советует сжечь старые иконы из-за проблем с реставрацией? Это меня не устраивает. Я думал, иконы станут символическим мостиком из эпохи одичания в наш день, мостиком через пропасть атеизма. Если церкви не нужна их намоленность, то мне этот компонент, духовный и исторический, не позволяет предать их огню. АШ.  * Цыбульский Александр Павлович – уроженец Пятовска, коммерческий директор «Невмашэнерго» в Санкт-Петербурге. На его средства в Пятовске был в 2012 году воссоздан храм. ** Лякун Пётр Фёдорович – уроженец Пятовска, атаман возрождённого Стародубского казачьего полка.  А. Цыбульский – автору 26.10.2012  Сан Саныч, добрый день! Касательно Пятовской школы. Ты прав – старая школа была построена давно – даже не в 1912 году, а ещё раньше. По словам отца, ещё мой дед Алексей ходил в эту школу. Тогда она была церковно-приходской. А с церковью такая история. Когда её разорили в 1939 году, брёвна свезли на школьный двор. В это же время разорили и Осколковскую* церковь, брёвна свезли сюда же. Был план построить большую школу, и этим начали заниматься. На месте нынешнего школьного сада срубили двухэтажный сруб. Но началась война, и строительство прекратили. Пришли немцы, и власти решили строить церковь в Янькове, рядом с кладбищем. Перевезли сруб от школы. Пригласили монашку освятить место. Она сказала, что место освятит, но храм здесь построен не будет, а возродится он на старом месте. С уважением, ЦАП. * Осколково – соседнее село.  Автор – А. Цыбульскому 26.10.2012  Идея создания музея в здании старой школы  Сан Палыч, спасибо, ценное разъяснение. Для меня особенно интересное, ведь и я учился в этой старой школе, и все мои братья (включая погибшего на войне Мишу) и сёстры окончили её. Давно, правда. А она, молодец, до сих пор стоит. Даже если считать по 1912 году, то ей в этом году центнер лет. Я бы из неё сделал музей. Не государственный, а народный. Для общины, для традиции. Здание крепкое, ещё долго простоит, если ухаживать. Это был бы разносторонний музей: – и музей старого крестьянского быта (экспонаты ещё можно найти); – и народной культуры (сюда бы я включил, например, то собрание песнопений пятовских и остроглядовских, которое есть у меня, теперь уже в оцифрованном виде; и духовные песнопения лирника Клима Шматова, ведь он ходил и по нашему селу, и пр.); – и собственно музей истории Пятовской школы (здесь тоже можно собрать немало материалов – по учителям; один послевоенный директор Георгий Васильевич Трусев чего стоит, феномен старой культуры, знавший наизусть «Евгения Онегина», ведший драмкружок и хор; директор, заменявший в случае необходимости любого учителя; собрать и материалы по ученикам, с их достижениями либо просто историями жизни. «Людей неинтересных в мире нет»); – в Пятовской школе, церковно-приходской, учился и последний, перед церковным погромом, священник местной церкви, дважды сталинский каторжанин, позже иеромонах и схиигумен Псково- Печерского ставропигиального мужского монастыря Зинон Власович Смольский; – учился и другой Смольский – Пашка, член ЦК КПСС, зам. зав. орг. отделом, в перестройку изгнанный комбайнёром Мишкой Горбачёвым персеком в Рязань, не выдержавший падения и вскоре умерший*; – и ещё один Смольский (по матери) – Сашка Цыбульский, казак, дудящий в коммерческую нефтегазовую трубу им. ВВП (валового внутреннего продукта), поставивший на свои средства новый храм в Пятовске**, – учился; – и получавший порой от Цыбульского в морду в детских драках будущий доктор марксистских наук университета им. Ломоносова на Воробьёво-Ленинско-Воробьёвых горах, а ныне директор унитазов*** Женька Руфлядко, – учился; – и Шерстюковский амбициозный клан писателей, две сестры, Настька и Манька, и брат их Шурка, а также Настькин сын Сашка, написавший ряд книг по геральдике, – все здесь учились; – и Брацун Гришка учился, из казаков, в 38-м году расстрелянный, чей внук, Брацун Митька, кулацкий недобиток, стал известным физиком-теоретиком; 15

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год – и атаман стародубских казаков Лякун Петька учился; – и директор хозяйства – колхоза им. Карла Маркса в советское время, и доныне и присно – Беляков Васька тоже учился; - и командир Щорсовской конной разведки Кожемяко Мишка учился; – да, наверно, можно немало и других прибавить, если подумать да вспомнить. Лишним, не нужным церкви, иконам в музее тоже бы место нашлось. В музее этом проводить занятия по родиноведению, есть же в школьном курсе соответствующая дисциплина-предмет. А, казак, что ты думаешь по этому поводу? Если в Пятовске есть другие казаки, то это и для них дело, дело их опеки. Вот ты поедешь – выскажи-ка эту идею председателю Белякову. Тут без его поддержки не обойтись. АШ.  * Это по его указанию – из ЦК! – Пятовску выделили 2 вагона щебёнки на прокладку асфальта до райцентра. ** Новый храм возведён при активной и бескорыстной поддержке местных энтузиастов, включая Лякуна П.Ф., а особенно Нины Георгиевны Поддубной (Байдо) – уроженки Пятовска, директора Мохоновской школы. Мохоновка – соседнее село. *** После того как его кафедра марксизма-ленинизма в МГУ, как он мне сам говорил, не прошла «дерьмократическую переаттестацию» (это когда Ленинские горы снова стали Воробьёвыми), была закрыта, он переквалифицировался во владельца фабрички по изготовлению этих неидеологических бытовых устройств.  Автор – П. Лякуну 27.10.2012  …Пётр Фёдорович, прочитав твою статью, где сказано, что из разобранной церкви в нашем селе построили школу, считаю необходимым возразить. Я старше тебя, учился в старой школе, она стояла издавна, моё знание не подтверждает твою версию. С уважением, АШ.  П. Лякун – автору 27.10.2012  …Да, действительно, школа в Пятовске была задолго до слома церкви. Ведь в ней учился мой отец, а ведь это где-то в районе 20-го года. Однако известно, что в послевоенные годы в школьный комплекс входило три здания. Одно на два класса. Так называемая соломянка. Я в ней учился в начальных классах. Другое – на четыре класса. Третье – на шесть классов. В какое здание ушёл материал из храма, не знаю. Моя память основана на тех рассказах, которые слышал в детстве. С уважением, Лякун Пётр. Автор – П. Лякуну 27.10.2012  Пётр Фёдорович, извини, но, суммируя «свидетельские показания», получаем счёт 3:1 не в твою пользу, а точней 3:0, т.к. ты не свидетель. Свидетель – это тот, кто видел своими глазами, остальные не в счёт. Три – это две мои старшие сестры (1929, 1934 г.р.) + отец Цыбульского, 1927 г.р., все они своими глазами видели привезённые брёвна и наблюдали, что с ними происходило. Мои сёстры хоть и были ещё малолетками, но их памяти можно доверять, так как жили мы как раз напротив школьного двора. Более взрослый Павел Цыбульский успел даже окончить семилетку к началу войны, и его показаниям я тоже склонен доверять – про двухэтажный сруб, который потом свезли на Яньково, и т.д. (Уж не яньковский ли клуб с сельсоветом потом сложили из этих попутешествовавших брёвен?) Все школьные здания, про которые ты говоришь, существовали и тогда, когда я учился (1948- 1953) – ну и что? В одном домике, помню, жили учителя: Медведевы, Селезнёвы, Ефросинья Антоновна... Но почему ты решил, что они, эти небольшие домики, были возведены из разобранных церквей? Коль собрались строить большую школу, двухэтажную, свезли для этого две церкви, то зачем дробить дальше – к зданию на 6 классов, уцелевшему до наших дней, городить отдельно на 2 и 4 класса?.. С уважением, АШ.  П. Лякун – автору 28.10.2012  ...Возможно, ты и прав, а я нет, и здания Пятовской школы строились без использования материалов церкви. А может, материал ушел на одну из поселковых школ – Вишневска, Барлычей?.. Но что ушли на школу – говорили мне мои родные, дед, теперь их нет и не переспросишь. В этом вопросе пусть счёт будет и сто ноль в твою пользу, если это принесёт удовлетворение. Перевозили для клуба – тем хуже. Полемику по данному вопросу, считаю, продолжать не стоит. С уважением, Лякун П.  Автор – П. Лякуну 28.10.2012  …Пётр Фёдорович, дорогой, не в порядке разжигания страстей, а ради истины скажу. Ты опубликовал статью. Я увидел в ней неточность. Появилось сомнение и возражение – я его высказал. Дело не в счёте и не в удовлетворении. Но ведь если что-то провозглашено на весь мир, в Интернете, 16

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год то кто-то, когда будет изучать или писать историю села, потом может цитировать, а это, оказывается, не истина… Зачем ТАК? Думаю, тут обижаться и на этом основании рвать разговор не следует. Моё предположение, что сруб, перевезённый в Яньково, пошёл на клуб, очень осторожное, высказанное так, на всякий случай. Ведь возник вопрос: если в Янькове церковь не успели собрать, то куда делись брёвна потом? Ты предполагаешь своё – насчёт школ на посёлках. Но в этих хуторских посёлках, Вишневском и Барлычах, никогда не было никаких школ! В Барлычах, где от хат после укрупнения сёл и сселения на центральную усадьбу в Пятовск остались только ямы, будто воронки после бомбёжки, в пору высшего расцвета было 18 дворов, а в Вишневском вообще 4-5. Сколько там было детей? Какие ещё школы? Могу высказать ещё предположение. Эти брёвна, которые никто не сторожил, могли растащить на дрова яньковцы. Скорее всего, так и было. В нашей местности трудно с топливом. Тем паче после 41-го года, когда мужиков-то не осталось. Свезёнными брёвнами как дровами пользовались и немцы, на школьном дворе варившие в котлах Suppen, и пятовцы тоже прихватывали. Наверно, благодатных брёвнышек от двух свезённых церквей хватало не только на двухэтажный сруб для школы, но и оставалось на кремацию церквей на немецких кострах и в русских печах. А то, что собирались построить школу в 2 этажа, тоже объяснимо. Проводить учёбу в трёх малых зданиях было неудобно. То есть был тот замысел, тот замах на двухэтажность, который позже, уже в 70-х, реализовался в новом белокирпичном здании школы-десятилетки. Почему я верю отцу А. Цыбульского? Вот эта его деталь: два этажа сруба... В деревне не было двухэтажных зданий, и такая особенность нового строения поразила подростка. Такое не выдумаешь. Радоваться надо и мне, и тебе. Потому как уточнили исторически важные подробности. И потому как Лякун мне друг, но истина дружнее. Тоже с уважением, АШ. Послесловие 1-е 29.10.2012  Уже после отправления письма выяснилось, что клуб в Янькове, а также сельсовет и почта, были в этом здании и до войны. То есть шаткое предположение о клубе из церковных брёвен отпало. Однако обратим внимание ещё на один момент в письме П. Лякуна. В фразе «перевозили для клуба – тем хуже» подчеркнём это: «тем хуже». Мы не занимаемся этической оценкой давних событий, «хуже – лучше». Ставился один вопрос: куда пошли брёвна разобранных церквей? Оказалось, не на школу. И не на клуб. (А если бы на клуб, то почему «хуже»? Чем клуб хуже школы?) Пошли они в печи крестьян. Мёрзнущим детишкам – в сугрев. В войну. В безотцовщину. Что ж. Может, в этом есть Божий промысл. А как же насчёт идеи музея? Не прохлопал ли я её, увлёкшись брёвнышками? Да нет, помню. Пока мои адресаты затаили дыхание, слышу домашние пересуды: «Ты что, Манилов? Кто там будет делать музей? Там же народ повымер!» – «Не совсем. Хаты повымерли, наша Гришевка опустела, но есть не хаты – дома, кирпичные, с газом, водопроводом, где трактора и машины во дворах стоят. И школа двухэтажная не закрыта. Значит, есть кому учиться, есть кому учить». – «Это большая работа. Кто за неё будет платить?» – «Здесь должны объединить усилия община и школа, музей будет под эгидой школы. Хозяйственную часть забот может взять на себя община, а наполнение музея, ведение всей внутренней культурной работы – школа. Есть же там учителя соответствующего профиля». – «Учителя на бюджете государства, но государство не возьмёт на себя лишние расходы». – «Есть бюджет, но есть и подвижничество. Государство надо будить, через депутатов, чтобы не жмотничало. Здесь большие деньги не нужны. А пока государство будет размышлять и тянуть резину, община не обеднеет, если отколупнёт кусочек от своего общего пирога. В своих же интересах». Послесловие 2-е 9.11.2015  Прошло время. Дни были наполнены множеством забот. Я занимался поиском следов моего погибшего на войне, в битве за Сталинград, брата Миши. Это был уже финиш поиска, поиска, длившегося по многим архивам 37 лет. Удача всё же пришла: были найдены и документы юности брата вместе с фотографией, воскресившей его образ, и документ о его гибели от прямого попадания немецкой бомбы, когда Михаил Александрович Шерстюк, 1925 г.р., ст. кондуктор, вёз уральские танки к Сталинграду, найдено захоронение, увековечено имя Миши на мраморе в вагонном депо ст. Унеча (а в Пятовске это произошло раньше) и, наконец, снят получасовой документально-художественный фильм «Один из миллионов», о нём «Северо-Муйские огни» писали в №4 (46), 2014. В Интернете фильм можно найти по ссылке: http://youtu.be/CJsmdnkfkWk Рассказываю об этом потому, что к теме движения от беспамятства имеет прямое отношение. Итак, после письма Виктора Петровича Астафьева прошло 30 лет. Можно, как заклинание, снова и снова повторять, что русского народа нет. И правда, континентальная плита Азии наползает на континентальную плиту Европы – Средняя Азия ползёт на сердцевинную Россию. Не только в Москве и, по Михаилу Дудину, в Новгородчине, но и далеко около мы это видим – в Пятовске тоже. Часть пятовских угодий отданы в аренду инородцам. Пока село вяло веселится на привезённом из города, по линии культуры, «Празднике бульбы» с бригадой артистов, в эти часы бригады восточных людей загружают фуры картофельным урожаем с местных плантаций. «Русского народа нет», сильно поредел народ, но что-то же делать надо. Я кинул было клич: «Отдам родительский дом в хорошие руки, бесплатно» (как отдают щенков или котят), предложил атаману П. Лякуну, бывшему соседу, давно живущему в Стародубе, поговорить 17

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год с казаками. Городские могут взять дом хотя бы как дачу, ведь место красивое, виды замечательные, холмы, луга, сады, рядом большое озеро, сиди с удочкой, ловись, рыбка, большая и малая… Всё лето Пётр Фёдорович мне не отвечал, наконец пришла весть: «Извини, молчал, потому как ничего хорошего сообщить не мог. Трижды привозил в село вроде бы заинтересовавшихся, но никто так и не захотел. В самом Стародубе пустуют дома с огородами…» Такая же история с родительским домом у Саши Цыбульского. Вроде вселилась семья, бежавшая из Донбасса, пожила сезон да и перебралась в город. В августе прошлого, 2014 года выбрались мы, я и Цыбульский, в родное село. После домашней баньки на усадьбе председателя колхоза В. Белякова (кстати, хозяйство в Пятовске по-прежнему, как и много десятилетий, носит название «колхоз им. Карла Маркса» – вот уж где хранится воистину музейная верность традиции) – сели мы с председателем за круглый стол в кухне и стали играть пластинку про музей в старой школе. – Зачем в старой? – вскинул чёрные брови Беляков. – Там много работы – полы разворованные стелить, печь сложить, красить, белить, окна стеклить, шалёвку и крышу править… Кто будет делать? У меня ни плотника, ни столяра, ни печника, ни кровельщика, ни даже маляра – ни одного специалиста нет! Только механизаторы и сварщик. И где взять денег на доски, кирпичи, краску и пр., если люди не хотят сбрасываться даже на замену полетевшего насоса, хотя вода всем нужна… Хотите музей – зачем в старой школе, если в новой площади пустуют. Новая рассчитана на 350 учащихся, а имеем 50-60. Детей-то не стало. Там отопление газовое есть, всё есть, любые экспонаты можно разместить без больших затрат. – Так-то оно так, но старая школа – сама по себе уже музейный экспонат и, пожалуй, самый ценный. Это старейшее здание на селе, построено в XIX веке, в эпоху реформ, символ начала массового народного образования в России, памятник культуры местного значения. В этих стенах, именно в этих, а не новых, учились несколько поколений наших земляков… Здание легко потерять, как уже потеряли ветряные мельницы – столпы минувшей цивилизации, их потом уже не восстановишь. – Вы, друзья, далеки от реалий… Уйдя от председателя, мы с Палычем продолжили обсуждение. Сошлись на том, что колхоз музей не потянет, тем более имея миллионные долги. Значит, сказал Палыч, надо рассмотреть идею создания на основе Пятовской старой школы регионального музея. С привлечением областного управления культуры и благотворителей, их надо искать. Брянское землячество в Петербурге, а там А. Цыбульский отвечает за культуру, будет пытаться что-то сделать. Что ж, поживём – увидим. Крутонравый Астафьев, похоронив в 1985 году в письме русский народ, всё же в своей Овсянке на Енисее до ухода в вечность именно это «что-то» сделал. Сегодня там и музей писателя В.П. Астафьева, и музей его книги «Последний поклон», целый музейный комплекс. Но там своя концепция, у нас своя. Наш стародубско-злынковский земляк поэт Николай Мельников написал пронзительные стихи «Поставьте памятник деревне на Красной площади в Москве». Причём рисуется картина не памятника из бронзы, вроде Минину и Пожарскому, а фантасмагория – деревня натуральная, дома, сады, у стен Кремля… деревня-плач. Поэт находился в явной депрессухе. Но в другом своём произведении, поэме «Русский крест», печалясь о народе, до конца его однако не похоронил, а нарисовал перспективу возрождения – через духовное преображение. Метафора «нести свой крест» выводит главного героя поэмы на необходимость воздвижения креста реального, креста православной веры... В Пятовске реальный крест православной веры уже воздвигнут. И никто теперь не называет новый храм «рассадником мракобесия». Ни те, кто ещё никак не может оторваться от дьявольского пузыря с бормотухой, ни те, кто рано утром садятся за руль трактора или комбайна и до вечера не оставляют его. Пусть рано ещё храму, подобно атеистической советской школе, присваивать звание «светоча разума», но оба эти института – веры и знания – могут двигаться в одном направлении, направлении возрождения русского народа. И это будет правильное направление в путешествии брёвен.   На месте порушенной церкви был возведён мемориал павшим в войне односельчанам – сотни фамилий. Новый храм, тоже из брёвен, но тонких, возведён здесь же, рядом. 18

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Анатолий КАЗАКОВ г. Братск, Иркутская обл. Прозаик, публицист. Лауреат международного конкурса «Журнальный вариант» (номинация «Публицистика», Крым, 2014 год).    С к а з о ч н ы й ос т р ов В а р г а л и к Когда-то читал я книгу иркутского писателя Альберта Гурулева «Осенний светлый день», и был в ней рассказ, который заворожил, околдовал меня своей поэтичностью: «Ходили среди местных рыбаков туманные и прекрасные слухи о далёком острове Варгалике, этаком рыбном Эльдорадо, до которого плыть за три голубых многокилометровых плёса, за два скалистых сужения. Там не щуки, а голодные крокодилы, там вода кипит от рыбьих стай, там… Там так хорошо, что лучше и не бывает. Но – далеко. Так далеко, что на слабом моторе нечего и помышлять об этом сказочном острове». Шли годы, иногда я вспоминал о Варгалике, как о чём-то сказочном, но вот однажды побывал в одной из школ города Братск (школа № 39) и познакомился с человеком, который когда-то жил на этом острове. В школе угодил я на урок, посвящённый творчеству известного братского писателя Геннадия Павловича Михасенко, который вела библиотекарь Мария Николаевна Жоголь. Рассказывала она увлечённо, с любовью, но потом выяснилось, что никто из ребят не знает ни Михасенко, ни даже Валентина Распутина. «Боже мой, не читают», – только и молвила Мария Николаевна. Закончился урок. Сидим с Марией Николаевной и рассуждаем: нужно немедленно взять на вооружение наработки советской школы, где проводились внеклассные чтения книг местных писателей. Преступно открещиваться от хорошего, что было в наших школах… И долго мы, наверное, ещё хватались бы за головы, но тут выяснилось, что у Марии Николаевны день рождения, и речь пошла несколько в ином русле. Мария Николаевна достала какую- то коробочку с подарками и вытащила оттуда миниатюрные книжки: «Вот это азбука Фёдорова – факсимильное издание, точная копия, а это его же книга «Апостол». А потом я увидел маленькую, размером со спичечный коробок книгу «Бухтины Вологодские» любимого мною Василия Белова, и речь пошла о писателях-деревенщиках. – А вы знаете, – сказала доверительно Мария Николаевна, – я ведь Шукшина в детстве видела – вот прям как вас сейчас… И рассказала историю, среди действующих лиц которой, был не только Шукшин, но и другие писатели, она сама, её папа-фронтовик и сказочный остров Варгалик, на котором они жили долго и счастливо, а потом люди ушли, и остров осиротел. Родилась Мария Николаевна в Куватке Братского района. Деревню свою не помнит, потому как только появилась на свет, семья перебралась в Варгалик в том же районе. – Жили мы на берегу, второй дом, – рассказывала Мария Николаевна, – и все, кому надо купаться и полоскать бельё, шли мимо нашего дома. Ночью молодёжь гуляла – и снова шли мимо, с песнями под гармонь… Поселению на Варгалике было 300 лет. И по соседству стояли такие же старые и небольшие деревушки. Одна из них – Паберега, куда после учёбы приехала работать экономистом моя мама Александра Васильевна Сергиенко. Когда вышла в свет книга писателя-фронтовика Иннокентия Черемных «Моя деревня Паберега», она читала и узнавала деревенских… В роду у нас было много интересных людей. Мой дед, плотник из Твери, видел Ленина и даже строил трибуну к его приезду. Когда Ленин уехал, дед сказал: «Если бы знал, что он такой болтун, не стал бы строить». Приезжала, помню, из Твери в гости к нам бабушка Марфа Яковлевна. Была она человеком набожным, служила старостой при храме, и когда храм разоряли, успела спасти много икон, сложив их в огромный чемодан. – Как же ты этот чемодан подняла? – спрашивали её. – Бог помог… Мой папа, Николай Павлович Сергиенко, воевал с 1943 года, имел медали за взятие Кёнигсберга, Варшавы, Будапешта, Вены, Берлина. При переправе через Днестр в подразделении осталось в живых всего четыре человека. «Никогда не слышал, чтобы кто-то кричал: «За Родину», «За Сталина», как в кино, – говорил отец. – Мужики, что постарше, при атаке матерились отчаянно, а мы, молодняк, то и дело вспоминали маму и Господа. Не верю тем, кто говорит, что не страшно было. Не встречал таких». Николай Павлович был хорошим гармонистом, и в конце войны командир полка подарил ему аккордеон. Выдали документы к нему, но по дороге домой пограничники изъяли инструмент – не положено, мол. Солдат на фронте не плакал, а тут при всех полились слёзы. Пройдёт много лет, и эти слёзы осушат. В девяностых на мемориале воинской славы в Братске три раза будет объявлено: «Присутствует ли здесь Сергиенко Николай Павлович?». Старый солдат не сразу поймёт, что это его зовут, а когда откликнется и выйдет вперёд, ему вручат орден Отечественной войны. 19

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Мария Николаевна волнуется: «Был тятя мой здоровяк, но к старости случился у него сахарный диабет. Люди пьют таблетки и живут. А он фронтовик, отчаянный был, таблеток не признавал. Приближалось 55-летие Великой Победы, но тятя не дожил, уйдя под покровительство пресвятой Богородицы». После Варгалика семья Сергиенко перебралась в Харанжино. Шли годы. Мария Николаевна вышла замуж, появился сынишка Алёша. Как-то в село приехал писатель Виктор Голявкин и на встрече спросил: «Помнит ли кто-нибудь, как в Варгалик приезжал Василий Макарович Шукшин?» Все ответили, что не было такого, а Мария Николаевна с сестрой Татьяной заволновались: обе, хоть и малы были, но хорошо помнили этого странного человека, которого приняли за волшебника. – И было это так, – вспоминает Мария Николаевна. – В 1964 году на Варгалик приехала группа артистов кино. Каким ветром занесло их в наше захолустье, можно только догадываться. Варгалик с воды смотрелся очень красиво – это, наверное, и привлекло внимание Шукшина. Мама рассказывала, что другие артисты уговаривали Василия Макаровича плыть дальше, в большой посёлок, но он ответил: в большие и без нас приедут. Среди артистов были Станислав Любшин, Нина Дорошина, которая позже сыграет Надю в фильме «Любовь и голуби», – всего человек семь. Но я запомнила только Василия Макаровича. Помню, как сидел на берегу Братского водохранилища – задумчивый, босой – точно в такой же позе, как памятник на горе Пикет. Едва появившись в посёлке, Шукшин занялся нами, детьми, стал показывать фокусы. Делал он это так: брал свою кепку, кидал через зал, и она, словно бумеранг, возвращалась к нему. Затем ставил обувь на лестницу, и она сама шла. Нашему восторгу не было предела: к нам приехал волшебник! А вот взрослые не разделяли наших восторгов. Поселковые женщины и мужики, глядя на Станислава Любшина говорили: «Вот это настоящий артист», а глянув на Василия Макаровича, который был одет в кирзовые сапоги и поношенное пальтишко, усмехались: «Ну, какой это артист». Он ничем не отличался от наших леспромхозовских мужиков. В точно таком же пальто ходил мой папа. Но спустя годы, когда в посёлок пришла весть о смерти Шукшина, плакали все... В 1974 году жителей Варгалика ввиду его неперспективности и подтопления решили переселить в другие сёла. Вот тогда-то остров и стал мечтой рыбаков. «По курсу лодки во всём великолепии вырастала мечта последних лет – остров Варгалик, – писал Гурулёв. – Мы дали вокруг острова круг почёта, осмотрели его со всех сторон, и лишь потом с душевным замиранием приблизились к берегу. А остров был действительно прекрасным. Когда-то вокруг него росли берёзовые рощи, и теперь, оказавшись в воде, берёзы во многих местах образовали труднопроходимые завалы – утайные и кормные места для окуней и щук. Около острова – тёплое мелководье с травяными зарослями, крошечными островками, а где-то в сотне метров от берега начинались тёмные глубины. Разве можно что-нибудь придумать лучшее»? Люди покидали посёлок, оставляя свои дома прибранными и ухоженными, точь-в-точь как у Распутина в Матёрой. Спустя много лет Мария Николаевна приедет посмотреть на родные места, без труда найдёт свой дом, будто неподвластный времени, войдёт внутрь и увидит фотографию с какой-то девушкой. «Так это же я», – удивится Мария Николаевна и со страхом подумает, что все эти годы она смотрела с фотографии на пустой дом, в пустом посёлке, где хоть закричись, никто не услышит. Ходили слухи, что какие-то люди, не то бродяги, не то наркоманы, устроили здесь однажды пожар. Но уцелела даже баня, и, глядя на неё, Мария Николаевна улыбнулась, вспомнив, как мама ворчала на отца, что он плохо строит. Под водой оказались клубничные поля и заросли лесной черёмухи, но местность была узнаваема. Вон там, на берегу, вспомнила Мария Николаевна, сидел Шукшин с босыми ногами, а там, в клубе, он кидал кепку, и она возвращалась к нему. Вот если бы время вот так же, как кепка Шукшина, вернулось назад. Но, увы, так не бывает, и только книги и память возвращают нас к прошлому. Июль, 2015 20

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год        Тамара ГОРДИЕНКО г. Севастополь, Крым Поэт, прозаик, журналист. Член Национального союза писателей Украины, Европейского конгресса литераторов, Международного сообщества писательских союзов. Почётный член Севастопольской академии наук. Заслуженный журналист Украины. « Н а т ой , с ч и т а в ш е й с я п ос л е д н е й … »  Я – ребёнок послевоенного поколения. Помню Севастополь середины пятидесятых годов. Он ещё не был полностью отстроен, на окраинах оставалось много «развалок». Взрослые запрещали нам, маленьким детям, играть там и ходить в степь, потому что земля была буквально нашпигована боеприпасами. Девочки побаивались, а мальчишки всё равно бегали по степи и лазили «в развалках». Бывало, подрывались. Помню слёзы и чёрные лица их матерей. А на склоне Красной Горки стоял подбитый немцами наш танк Т-34, превращённый после войны в памятник. Когда около танка меня вместе с другими учениками нашей школы принимали в пионеры, на этом торжественном мероприятии я читала наизусть поэму Константина Симонова «Сын артиллериста». Не помню, чтобы я её учила. Она запоминалась сама, потому что была написана простым, «разговорным» языком.  Десять лет пролетело. Кончилась тишина. Громом загрохотала Над Родиною война…  А может быть, она запомнилась мне ещё и потому, что мой отец, Митрофан Фёдорович Гордиенко, был фронтовиком. В День Победы, который тогда ещё не был официальным государственным праздником, в наш дом приходили его друзья, они ставили на стол гранёный стакан с водкой, накрывали его куском чёрного хлеба. Пили водку, закусывали «черняшкой» и вспоминали своих фронтовых друзей – живых и мёртвых. В пятнадцать лет я знала наизусть поэму Константина Симонова «Пять страниц». Впрочем, тогда меня больше привлекали военные стихи Симонова: «Майор привёз мальчишку на лафете», «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины?..», «Пожар стихал. Закат был сух…», «Словно смотришь в бинокль перевёрнутый…» и многие другие. Да что там, многие – я любила все его стихи. Переехав в начале семидесятых годов на Дальний Восток, в глубинку, к месту службы мужа, я заочно училась в Дальневосточном университете на факультете журналистики. Темой моего дипломной работы стала «Фронтовая публицистика Константина Симонова». В ней, ссылаясь на исследователя творчества Константина Симонова Лазаря Лазарева, я прослеживала параллель между «Севастопольскими рассказами» Льва Толстого и повестью «Дни и ночи» Константина Симонова. Разумеется, я прекрасно представляла себе, насколько далеко на шкале ценностей находится Симонов от классика мировой литературы Льва Толстого. И всё же, общим у них было то, что Симонов, как и Толстой, считал войну трудной, тяжелой, кровавой работой, которую через дни и ночи долгой войны пронесли на своих плечах фронтовики. Мне нравится всё, что написал Константин Симонов: стихи, повести, пьесы, публицистика, романы. Особенное место в этом ряду занимают дневники писателя «Разные дни войны», ибо в них – его фронтовая биография.  С чего начинается память – С берёз? С речного песочка? С дождя на дороге? А если – с убийства? А если – со слёз? А если – с воздушной тревоги?  А если с визжащей пилы в облаках, Со взрослых, в пыли распростёртых! А если с недетского знания – как Живое становится мёртвым!..  21

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год На третий день войны интендант второго ранга Константин Симонов убыл на фронт. На нём была военная форма, на боку болталась пустая кобура. Оружия в ней не было. Редактор сказал: «На месте добудешь». В полевой сумке лежало предписание прибыть в город Гродно, в редакцию армейской газеты. Выезжая из Москвы, Симонов не мог знать, что в Гродно уже были немцы, что высадится он гораздо раньше, в Борисове, и попадёт в кровавую мясорубку отступления, неразберихи, паники, колоссальных людских потерь и горького недоумения: как же так вышло? В тридцатые годы, он, как и многие другие, охваченный энтузиазмом, победой на Халхин-Голе, песней «Чужой земли мы не хотим и пяди, но и своей вершка не отдадим», писал поэмы, наполненные бодрым оптимизмом и уверенностью в молниеносной победе Красной Армии во всех будущих военных конфликтах. Уже совсем скоро, осенью сорок первого, он с горечью скажет: Да, война не такая, какой мы писали её: Это горькая штука… Но это будет позже, в Москве, когда он сможет проанализировать увиденное. А пока – Белоруссия. Зафиксированные беспощадной памятью на всю оставшуюся жизнь стоп-кадры начала войны. Бесконечный поток беженцев на шоссе. Женщины-еврейки из Западной Белоруссии, выглядевшие нелепо и жалко с растрёпанными модными прическами и в заграничных пальто с высокими плечами, пропитанных пылью. Подростки-воспитанники авиационной спецшколы, не знавшие, где в этой неразберихе искать свою школу, потерянные и голодные. Что он мог? Лишь отдал им половину своих денег. Долго смотрел вслед. Было чувство, что они непременно пропадут. Немецкие «мессершмитты», хладнокровно и безнаказанно жгущие наши бомбардировщики, одиночные «ястребки», отчаянно кидавщиеся в неравную схватку с превосходящими их по скорости и вооружению «мессерами», вспыхивавшие, как факел, и взрывавшиеся под горькие беспомощные слёзы людей на земле. Командир-пограничник, вот только что стоявший рядом с машиной. Свист бомбы, грохот, пыль – и перед глазами только груда искорёженного железа да пустая лужайка, по которой катится одинокое колесо от разбитой прямым попаданием в щепки машины. И всё-таки Симонову повезло. Он попал в расположение полка, которым командовал полковник Семён Фёдорович Кутепов. И там, на поле в шести километрах под Могилёвом он впервые увидел подбитые немецкие танки. Не один, не два – тридцать девять подбитых немецких танков. Да, ему повезло, потому что именно тогда, в июле, он понял: немцев можно бить! Этих, до сих пор непобедимых сверхчеловеков, подмявших под себя Европу, поставивших себя над всем миром, прекрасно подготовленных и вооружённых, упоённых безнаказанностью, – их можно бить! Впереди ещё будет четыре года войны. Он сходит на подводной лодке с моряками в рейд под Констанцу, к разведчикам на полуостров Рыбачий, подружится с английскими лётчиками в Мурманске, побывает в Феодосии, Керчи, Севастополе, Сталинграде – прежде, чем в войне наметится перелом. Он пройдёт все фронты от Чёрного до Баренцева моря, напишет одноимённую книгу, войдёт в Берлин и явится свидетелем подписания акта о капитуляции Германии в Карлсхорсте – но именно там, на Буйническом поле под Могилевом, в самом начале войны, в июле сорок первого года придёт к нему уверенность в том, что мы победим! «Я не был солдатом, был всего только корреспондентом, однако у меня есть кусочек земли, который мне век не забыть, – поле под Могилёвом, где я впервые в июле 1941 года видел, как наши в течение одного дня подбили и сожгли 39 немецких танков…». Пройдет тридцать восемь лет, и в 1979 году прах Константина Симонова, согласно завещанию писателя, будет развеян его родными над этим белорусским полем. Читая произведения Константина Симонова о войне, я открыла для себя любовную лирику Константина Симонова. Убеждена, что Константин Симонов обладал поэтическим обаянием, ведь миллионы женщин воспринимали его стихи, как написанные «ей одной». Поэт и каждая его читательница были настроены на одну волну. Женщине, читающей строки «Я был у ног твоих с рассветом,/ Машину за ночь доконав», «Мне хочется назвать тебя женой/ За то, что так другие не назвали..», «Я навсегда возьму с собою/ Звук слов твоих, вкус губ твоих…», казалось, что их написал её любимый мужчина, и в ответ на эти проникновенные слова ей хотелось быть любящей, преданной и верной. Но, что уж совсем невероятно, магии поэтического обаяния Симонова поддавались и мужчины, когда посылали своей любимой женщине с фронта треугольник с заклинанием: «Жди меня, и я вернусь!..» А тем женщинам, которые не стали дожидаться мужей, с фронта тоже посылали – только другое стихотворение: «Открытое письмо. Женщине из города Вичуга», в котором с убийственным презрением звучали симоновские строки «Примите же в конце от нас/ Презренье наше на прощанье. Не уважающие вас покойного однополчане». Я уделяю так много места симоновским стихам о любви из книги «С тобой и без тебя», потому что назвала бы их не только любовной, но и военной лирикой. Ибо в каждом из них – реалии военного 22

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год времени: «Я думал о тебе сначала,/ Потом привычно о войне», «Я пил за тебя под Одессой в землянке,/ В Констанце под чёрной румынской водой…», «Люблю, люблю… ночной вокзал,/ Холодные от горя руки», «Готовясь умереть в бою/, Я всё-таки с собой в кармане/ Нёс фотографию твою», «Мы умираем, заслонив собой/, Вас женщин, вас, беспомощных и милых»… Эти строки были обращены к тем, за кого воевали, кого защищали, за кого, если придётся, готовы были умереть. И нам нужно быть глубоко благодарными актрисе Валентине Серовой за то, что она вдохновила поэта на создание такой откровенной, такой обнажённой любовной лирики, которая будучи написанной для конкретной женщины, стала символом любви и верности для целого поколения разделённых войной людей. Война, забрав молодость и здоровье писателя, уже никогда не отпускала его от себя. Всё, что писал потом Симонов, было про войну, о войне, вокруг войны, против войны. Во имя жизни на Земле. «Продолжаю оставаться военным писателем», – сказал Симонов спустя тридцать лет после окончания войны. Он давал интервью, участвовал в создании документальных фильмов «Шёл солдат» и «Солдатские мемуары», вёл огромнейшую переписку – ни одного письма без ответа! – с ветеранами и людьми, искавшими своих погибших родственников… А в 1970 году, побывав во Вьетнаме, написал и издал тоненькую брошюрку стихов «Вьетнам, зима семидесятого».  Под бомбами, на поле рисовом, Лежу, опять двадцатилетний, Как в сорок первом, под Борисовом, На той, считавшейся последней…  «На той, считавшейся последней» Константин Симонов не был пехотинцем, лётчиком, танкистом. Он был только, как всегда подчеркивал, военным корреспондентом. Проявлял чудеса изобретательности, чтобы первым долететь, доехать, дойти и взять материал, а потом, по свежим следам, срочно написать и срочно передать его в газету. Он прошёл войну с третьего её дня до последнего. За свои шестьдесят три года Симонов столько успел сделать! И ушёл безвременно, как солдат, ибо истоки его хронической, а потом и смертельной болезни находились тоже в той войне.  В мае нынешнего года исполнилось семьдесят лет Великой Победе. А в ноябре – сто лет со дня рождения Константина Михайловича Симонова. Как стремительно летит время! Недавно я зашла в библиотеку и попросила дневники Константина Симонова «Разные дни войны». Мне вынесли девятый том из его собрания сочинений. Я открыла книгу и увидела, что это дневники за 1942- 1945 годы. – А предыдущий том с дневниками сорок первого года можно взять? – спросила я. – На руках, – ответила библиотекарь… 23

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Валерий КИРИЧЕНКО г. Ангарск, Иркутская обл. Член Союза журналистов СССР и России. Руководитель городской авторской литературной студии «ГАЛС».  Трубадур Белой эмиграции /Жизнь и судьба Марианны Колосовой /  О том, что она именно Колосова, никто вам сказать не сможет даже сегодня: нет таких документальных подтверждений! Но что за романтическим псевдонимом скрывается реальная и удивительно неординарная поэтесса, сомнений нет: Марианна Колосова – грандиозная фигура Белого движения в России. Так почему именно мне в предрассветное утро девятнадцатого октября, когда на иркутской исторически досточтимой земле уже неделю как лежал снег Покрова Пресвятой Богородицы, приснился сон откровений? Не иначе как от пророка Апостола Фомы. Да ещё под пятницу! Будто я перебирал старые потрёпанные книги Веры Пановой – классика советской послевоенной прозы. Проснувшись, я тут же «перевернул» свою библиотеку, нашёл роман В. Ф. Пановой «Кружилиха», изданный Ленинградским отделением издательства «Советский писатель» тридцать лет назад, открыл наугад середину книги и стал читать страницу о … Мариамне (!) – Мариамне Фёдоровне Веденеевой, деревенской женщине с мужским голосом и характерным «сейцас». Что всё это значило, сказать затрудняюсь, но, судя по фотографиям, Марианна Колосова тоже была статной крупной женщиной среди подчёркнуто элегантных и крепких офицеров белой гвардии. Возможно, и голос был ей под стать. Но сакральность в другом: совпадают имена героини романа и поэтессы, отчества героини и … автора романа.1 И в том, наверно, скрыта важная фамильная загадка – Колосова, Веденеева или Панова? Если бы не одно «но», связанное с приписываемыми белой поэтессе псевдонимами, коих немало. Марианна Колосова – это ещё и Елена Инсарова, и Н. Юртин, и Джунгар. Однако все ли её псевдонимы нам известны? Так, может, род надо искать в означенном круге реального существования поэтессы, а не в виртуальном пространстве псевдонимов? Какая, например, была фамилия у той же Мариамны Фёдоровны Веденеевой до замужества? Не Инсарова ли или Юртина из какого-то там Джунгара? А может, всё-таки, Панова? Эта проблема тех конкретных исследователей, о которых я буду обязан сказать несколько ниже. А пока – о самой Марианне Колосовой. Кто она, несравненный бард белой эмиграции? Какова жизнь и судьба Трубадура Белого движения? Почему мы, предровесники победы сорок пятого, ничего не знали (ни крохи!) в самый расцвет советского периода о какой-то там русской поэтессе Марианне Колосовой? Зато по Всесоюзному радио, я хорошо помню, постоянно звучали стихи «болгарской» поэтессы Елены Инсаровой. Вопросов – море! Есть ли на них ответы? Отчасти – да. И найти их, пожалуй, можно в изданной в Барнауле книге «Вспомнить, нельзя забыть»2 (Составитель В. А. Суманосов). В ней собрано почти всё доступное нам лирическое наследие героической поэтессы, всю свою неоднозначно трудную жизнь в изгнании грезившей о царской России и её монархическом будущем. «Здравствуй, Марианна!» – приветствует её в своём предисловии к книге писатель Александр Родионов. Именно от него мы узнаем, что поэтессу Колосову даже Сибирь «не знала ни в предреволюцию, ни после неё». Белое движение, «раздробленное и оглохшее» за годы гражданской войны, покидало Родину вместе с осколками колчаковской армии «в зарубежье с неистовством, сравнимым разве что с исходом старообрядцев в Сибирь». Певцом этого вскипавшего пафоса протеста против власти Советов в России и стала в тридцатые годы двадцатого столетия Марианна Колосова – бард русского сопротивления в Харбине: Запад алый – это Русь! Неулыбчивой Сибири Из Китая улыбнусь, – говорила она с ностальгией. И всё же там, на заграничном Востоке, к объединению русских литераторов с двусмысленным названием «Чураевка» поэтесса не примкнула. В дальнем зарубежье от когда-то, казалось, близкого сердцу монаршего престола Марианна, с характерным южным экзотическим именем оставалась «одинокой печальницей» по уходящей для неё России, трубадуром Белого движения и неотвратимо пророчила свою судьбу: Не покорюсь я! Не хочу! Не буду! Под тропиками ждёт меня судьба. И когда-то пятнадцатилетняя «дочка батюшки (!) из русской деревни» (подчёркнуто мною. – В. К.), теперь из Харбина и Шанхая перебирается сначала в тростниковую Бразилию, а затем навсегда в Чили, к необозримому океанскому побережью. И помнит о Родине – той, которая практически не знает поэтессу и поныне. Даже несмотря на то, что она издавалась в Ростове-на-Дону и в сборнике «Русская поэзия Китая» – в Москве. 1 Вера Панова. Спутники. Кружилиха. Который час?: Повесть; Романы. – Л.: «Советский писатель», 1985. – 512 с. 2 Марианна Колосова. Вспомнить, нельзя забыть: стихи. Барнаул, Алтайский Дом печати, 2011. – 331 с. 24

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Известно также, что в Филадельфии имеется полное собрание оригинальных сборников стихов Марианны Колосовой, скорее всего – в коллекции поэта и исследователя творчества поэтессы Михаила Юппа. Думаю, что именно ему и известно подлинное имя Марианны, но он, не исключено, до поры до времени тщательно скрывает его. Хорошо, если не в своекорыстных национальных помыслах, что в перестроечную эпоху совсем даже не удивительно. Склоняется, пожалуй, к инородному, а не к казачьему, происхождению поэтессы и бывший полковник Комитета госбезопасности ростовчанин Константин Хохульников, хотя прямо об этом не говорит. Дипломат! Но нам-то, сибирякам, от этого «ни жарко, ни холодно». Марианна Колосова – глубоко убеждённый патриот с русским менталитетом. И это – главное, кто бы она там ни была по крови, пусть даже Римма Ивановна Покровская. Именно так, с фамилией по мужу, национальная поэтесса с литературным псевдонимом «Марианна Колосова» захоронена 6 октября 1964 года на русском кладбище в Сантьяго, в коммуне Пуэнте-Альто. На мемориальной плите обозначена и предполагаемая дата её рождения – 26 мая 1903 года, о чём свидетельствует составитель книги В.А. Суманосов, ссылаясь на публикацию Анатолия Медведенко в журнале «Эхо Планеты» – «Русский след в Латинской Америке». Но след этот не только в Латинской Америке: сегодня писатели – современники Марианны Колосовой русскими диаспорами проживают (а точнее – доживают свой литературный век) в Шанхае и Париже, Харбине и Мюнхене, Риме и Нью-Йорке, Лондоне и Вермонте. «Белая эмиграция России – это ещё и Тубабао, Австралия, Белград, Сан-Франциско, куда струились потоки русских белоэмигрантов, не смирившихся с властью большевиков, поруганием православной веры отцов, достоинства и чести офицера и простого человека». Героический путь Марианны Колосовой длиной в шесть десятилетий, половина которого – в изгнании, потрясает. История русского литературного зарубежья (большей частью – русского еврейства под фамилиями коренной нации), скрупулёзно и тщательно собранная в книге Виктора Суманосова (инженера, а не историка и филолога), связана с именем белой поэтессы Марианны Колосовой. Да, она покинула тогда Россию, но не предала её, как предают ныне «россияне, коим Родина – порой весь мир и желательно не православный. Вот только замечание составителя однотомника о Марианне Колосовой и её стихов будто «для советских людей она была персоной нон грата», не совсем корректно. Советские люди о белой поэтессе были в неведении по причине жесточайшей цензуры. Я, человек советской и постсоветской эпохи, смею утверждать это: порой упёртые редакторы меня самого «кромсали». Да «кромсают» и до сих пор, стоит только написать в тексте «русский». Слово это ныне – как красная тряпка для быка на арене! А потому свои книги нужно издавать в авторской редакции. Именно так поступала в зарубежье и Марианна Колосова – самодостаточная и свободолюбивая поэтесса. Даже в изгнании (и особенно – в изгнании!) она пользовалась в литературных кругах непререкаемым авторитетом. С нею искренне дружили чилийский поэт, лауреат Нобелевской премии Пабло Неруда, поэт Николай Парра, генеральный секретарь ЦК Компартии Чили, писатель и критик Володя Тельтейбойм и другие. Однако после Второй мировой войны китайская диаспора белоэмигрантов, рассыпавшаяся по всему миру, о Марианне Колосовой – явной антисоветчице, сравнимой в этом смысле с самым талантливым поэтом русского зарубежья Арсением Несмеловым, – о ней не вспоминала много десятилетий. Белому движению с идеологией Советского Союза тягаться было не с руки, а Марианна оставалась знаменосцем антисоветской оппозиции в литературе. С тех пор прошли десятилетия. И только в 1968 году вспомнил о ней некий Валерий Перелишин, а ещё через десять лет – Ольга Скопиченко, жившая когда-то в Харбине в одной комнатёнке с Марианной Колосовой. Виктор Суманосов, ссылаясь на публикацию В. Перелишина, приводит такой факт, что «кронпринц» Иосифа Сталина Андрей Жданов «осудил» Анну Ахматову за отказ стать советской писательницей, а Марианна Колосова, не питавшая к Анне Андреевне никаких чувств творческой последовательницы, всё же была оскорблена диким нажимом на религиозные и монархические устои русского зарубежья и публично объявила через газеты об отказе от советского паспорта. Но тогда встаёт вопрос: если сей факт общеизвестен, то известны и подлинные имя, отчество и фамилия Марианны Колосовой? Искать этот документ следует, наверно, среди тех, кто публично себя уже озвучил как наиболее информированном о Марианне Колосовой – литературных коллекционеров или лиц, имевших прямой доступ к архивам КГБ СССР и переписке с поэтессой. Шила в мешке ведь всё равно не утаить – рано или поздно оно «вылезет». Обладатель этой тайны и оригиналов произведений белой поэтессы, видно, надеется прожить ещё триста лет или настолько «неравнодушен» ко всему русскому, что погряз в этой ненависти бесповоротно. Но, как говорится, совесть и время ему судья! Вот только дело в том, что таких «правообладателей», судя по книге Виктора Суманосова – несколько. А это уже проблема. И потому точку ставить рано. Что же касается собственно поэзии Марианны Колосовой (а она обширна!), то это принципиальный разговор для другого очерка – литературно-критического и потому специального. Там много чего интересного! Но пусть пока это остаётся интригой, как и сама личность Марианны Колосовой – трубадура Белого движения, однотомник о котором нам и подарила серия «Сибирская библиотека», в которой ранее вышли книги Ю.П. Перминова «На родных сквозняках»» и В.Н. Бычкова «Вишенки», изданные также в Барнауле. 25

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Любовь ТЕТЕРИНА г. Кимры, Тверская обл. Ведущий конструктор в области геофизического приборостроения. Руководит городской литературной группой «Вдохновение». Автор книги стихов «Приду полюбоваться тишиной». …………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………... С Любовью Тетериной (красивое имя, статная женщина) из волжского города Кимры, что на границе Московской и Тверской областей, я познакомилась летом 2015 года в Талдоме. Там, на родине замечательного поэта Сергея Клычкова, проходит традиционный праздник поэзии. И хотя похвастать Любовь могла одним только сборником стихов, было ясно: начало уверенное. Женщина с техническим образованием и складом ума, начальник над мужчинами не может по определению ничего делать наполовину. Пожелаем ей хорошего старта в далёком от тверских границ, но не от тверских литературных имён, журнале! Татьяна Михайлова, журналист, в 2009-2011 гг. – зав. отделом публицистики журнала «Северо-Муйские огни». Член жюри международного конкурса «Согласование времён» (Германия, 2012), г. Тверь. …………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………... Я с т а н у т р а в ой . . . Тишина разбита криками вороньими –  Заморочила мне душу ночь-захватчица. Я когда-нибудь стану водой –  Тихой речкой в песчаных откосах, Петухи не прокричат зарю рассветную – Где трясут камыши бородой Где найти их в этом чёрном мегаполисе? И мерцают на солнце стрекозы. В суете дневной никак я не проведаю  Тихий дом, где за меня старушка молится, Я когда-нибудь стану травой –  В ярких капельках алой герани Просит Бога пожалеть меня, беспутную – Расстелю свой платок луговой, Только шёпот шелестит в уютной комнате. Где каймой – бузина и ольшаник. Без её молитвы выжить будет трудно мне  Этой ночью в городском холодном омуте.  Пропаду навсегда в васильках, Снова маюсь то мигренью, то неврозами. Ночь зажжёт светлячков, будто свечи. Мне б в деревню, помолиться тихо рядышком… На рассвете какой-нибудь птах На востоке небо стало нежно-розовым, Пропоёт мне, что жизнь – бесконечна.  Снова утро. Я жива. Спасибо, бабушка. Я вернусь к вам далёкой звездой И кувшинкой на волнах прозрачных,  И, любуясь такой красотой, П оз д н о. . .  Вы не плачьте… Остановиться в шаге от тебя, Прошу вас, не плачьте. Желая и не смея прикоснуться, Всё разделяя: капельки дождя, Плен листопада, мыслей баламутство. Ганина Яма   Быть разом: и болтливой, и немой, Жизнь копейки не стоит Искать в словах спасенья и пристанищ, На пиру лихолетий. И понимать, что ты навек – не мой Встали ангелы строем И никогда моим уже не станешь. Под прицел пистолета.   Жестоко время растворяет взгляд, На Урал – как на плаху – Твои слова, улыбку, милый образ. Путь кровавый и страшный. Так вышло, что никто не виноват – Кровь на царских рубахах, Мы встретились с тобою слишком поздно… Кровь на душах стрелявших.   Сброшен колокол наземь, З в ё з д н о е в а ре н ь е Жизнь пропитана страхом.  Кто – из грязи да в князи, Какая красота! Ты посмотри, Вы – из князей да в шахту. Как лунный свет посеребрил окошки,  Вечернюю отбили звонари. Возле Ганиной Ямы Пойдём гулять мерцающей дорожкой! Монастырские стены,  Сегодня мы подвластны колдовству – Пять бревенчатых храмов – Пусть будет ночь таинственной и странной, За детей убиенных. И небо сыплет звёзды на траву – Мы сложим их в корзинку и карманы.  Ночью Возьмём с высоким горлышком графин,  На дно уложим музыку рассвета, Лунный луч нашёл лазейку меж портьерами, Потом слоями – звёзды и жасмин, Свет и тени на стене игру затеяли, И всё зальём до пробки лунным светом. Ворожат и веют древними поверьями,  Заплетают колдовское рукоделие. Такой рецепт: когда в душе печаль,  Гнетут обиды, холод, огорченья – В зеркалах мелькают лица посторонние, Нужны лимонный ломтик, крепкий чай, Кот шипит и под диваном робко прячется, И наше чудо – звёздное варенье. 26

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год В том краю, где царствуют метели, Где у ветра волосы, как лён, Пробивали мы в горах тоннели, Воплощая в жизнь мечту времён. Там в тайге, за горным перевалом, У подножья северных гольцов, При дороге, словно символ, встало Из бетонных тюбингов кольцо. То кольцо, воздвигнутое нами На подъёме гордости и чувств, Предваряло подвиг наш на БАМе И посёлок наш Северомуйск. Жили и работали неплохо... И не наша в том была вина, Что внезапно кончилась эпоха... Рухнула великая страна. Обещали – ВСЁ для человека! И мы шли дорогою отцов. Символом последней стройки века Стало наше скромное кольцо. То кольцо, воздвигнутое нами От начала самых первых лет... Навсегда останется на БАМе Символом свершений и побед! Мы стяжали трудовую славу! Мы тоннель пробили до конца! И не так обидно за державу... У Северомуйского кольца. Юрий АНИКИН, Калининград – Северомуйск Виктор ПРЯДКИН г. Тында, Амурская обл. Кандидат экономических наук, профессор Международной академии общественных наук. Автор книги «На изломах ХХ века», сборника стихов «Красная рябина», документального очерка «Тайна «Поднятой целины», нескольких документальных очерков об истории строительства БАМа, под общим названием «Неизвестный БАМ». Из книги «Неизвестный БАМ»  Н е с к о л ь к о м а л о и з в е с т н ы х фа к т о в  Сегодня это кажется невероятным, но были разработаны и другие проекты, когда решался вопрос, как переходить Северо-Муйский хребет. Например, был разработан и предложен оригинальный проект, чудовищный по своей сути. В нём предлагалось вместо тоннеля сделать выемку. Для реализации этого проекта нужно было пробить вертикальную штольню и заложить ядерный заряд, который бы и разнёс преграду! Дёшево и сердито! К счастью, оказались среди специалистов здравомыслящие люди, которым удалось (с большим трудом) доказать, что экологии региона, в т.ч. и уникальному на планете озеру Байкал будет нанесён непоправимый вред. Но вернёмся к делам серьёзным. Ещё один малоизвестный эпизод из строительства Северомуйского тоннеля. В 1988 году мне предложили перейти работать в управление БАМЖД, на должность заместителя начальника специальной службы дороги. Я согласился. В 1996 году я исполнял обязанности начальника специальной службы дороги. Меня вызвал тогдашний начальник Байкало-Амурской железной дороги С.М. Бабаев. Когда я зашёл к нему в кабинет, он протянул мне бумаги: «Читай!». Это была копия коллективной жалобы строителей Северомуйского тоннеля на имя Президента РФ Б.Н. Ельцина. Дословно не помню, но в жалобе говорилось, что в строящемся Северомуйском тоннеле присутствует радиоактивный газ радон. Проходчикам не выдают средства защиты, не выплачивают пособия и другие полагающиеся в этом случае льготы. Мною было получено указание от начальника дороги разобраться в сложившейся ситуации по существу и доложить обстановку. Дело в том, что на нашу службу, которая занималась в основном мобилизационными делами, возложили контроль над перевозкой опасных грузов и мониторинговый контроль радиационной обстановки (осуществляла этот мониторинг дорожная СЭС) на объектах дороги. В этот же день я вызвал специалистов из радиационной лаборатории дорожной СЭС с главным санитарным врачом дороги. На совещании они мне честно доложили, что у них отсутствуют нормативные документы и измерительные приборы по радону. Срочно самолётом отправил одного из них в командировку в Ленинград. Вернулся он уже обученный и с соответствующей аппаратурой. Когда 27

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год впоследствии замерили концентрацию газа в тоннеле, пришли в ужас. Она в десятки раз превышала предельно допустимую норму. В этом же году (1996) дорогу расформировали, и дальнейшая судьба этой проблемы мне стала недоступна. Однако последствия создавшейся ситуации не давали мне покоя, а узнать – сложно, поскольку вся информация в те годы попросту засекречивалась. И всё-таки мне удалась впоследствии прочесть один документ. В государственном докладе «О санитарно-эпидемиологической обстановке в Российской Федерации в 1997 году» было написано: «Высокие значения эквивалентной равновесной объёмной активности радона обнаружены на... строящемся Северо-Муйском тоннеле (до 3000 Бк/м3), что приводит к значительному переоблучению работников...». Таким образом, недопустимое присутствие радиоактивного газа в Северомуйском тоннеле было признано официально. Уже в наши дни мне написал бывший проходчик тоннеля. Он сказал, что после принятых нами мер им стали платить надбавку к зарплате в размере 1000 рублей в месяц. Тоннельщики сразу дали имя этим рублям – «гробовые»! В нескольких публикациях в интернете я прочёл, что проходчики тоннеля наткнулись на горячий источник и несколько человек заживо сварились. Я обратился к нескольким бывшим проходчикам за разъяснением, и они не подтвердили эту информацию.  Северомуйский тоннель – это не просто отверстие в горе, а сложнейшее инженерное сооружение. Там были смонтированы и успешно функционируют системы сейсмического и радиационного контроля, противопожарной безопасности, связь, освещение. Кроме того, недавно было установлено огромное количество видеокамер, и теперь диспетчер видит весь тоннель на всём его протяжении. Шахтные стволы превратились в вентиляционные, микроклимат в тоннеле помогают поддерживать специальные ворота, открывающиеся перед каждым поездом и закрывающиеся за ним снова, и многое другое. За время сооружения этого тоннеля были освоены новые технологии, которые приняты на вооружение не только в России, но и в других странах. В частности, технология химического закрепления неустойчивых грунтов в зонах тектонических разломов. Вечная мерзлота, осыпи, обвалы, тектонические разломы и обилие подземных вод делают эксплуатацию тоннеля чрезвычайно дорогим удовольствием. В тоннель каждую секунду сбрасывается 1200 кубометров воды. Река Окусикан, протекающая в тех краях, питается термальными источниками, поэтому не замерзает зимой (температура воды около 15 градусов), что создаёт дополнительные сложности. Ввод в эксплуатацию Северомуйского тоннеля дал возможность безостановочного движения по БАМу тяжеловесных грузовых поездов (до его открытия такие составы приходилось расцеплять и перемещать через обход частями). Время в пути на участке сократилось с 2 часов до 25 минут. Тоннель построен как однопутный, двускатный (уклон от середины к обоим порталам). Величина уклона – 6 тысячных в одну сторону и 7,5 тысячных в другую. Участковая скорость при проходе через тоннель составляет до 48 км/ч, техническая – до 56,8 км/ч. Компания «Российские железные дороги» (РЖД) инвестирует в развитие Северомуйского тоннеля более 776 млн. рублей до 2017 года. Об этом сообщили ИТАР-ТАСС в пресс-службе Восточно- Сибирской железной дороги (ВСЖД). «В рамках программы развития тоннеля запланирована реконструкция его дренажной системы, модернизация конструкции пути, систем вентиляции и подогрева воздуха, модернизация системы пожарной сигнализации. Кроме того, будет внедрена система автоматизированного мониторинга, геодинамической безопасности пути и тоннеля», – отметили в пресс-центре. По-разному сложилась судьба двух посёлков, построенных как базы для строителей тоннеля. Посёлок Тоннельный, расположенный недалеко от западного портала, выселен и стёрт с лица земли. Его жителей переселили в соседний посёлок Северомуйск, некоторые уехали в южные районы Бурятии. Расположенный у восточного портала Северомуйск стал одним из многих бамовских посёлков. Здесь живут люди, работа которых связана с обслуживанием железной дороги и, в частности, Северомуйского тоннеля. В план достроечных работ вошло благоустройство Северомуйска, строительство нескольких капитальных зданий и всей необходимой инфраструктуры. «Проблемы ветхого жилья на БАМе и развития образования в Бурятии обсудил в ходе своей рабочей поездки в Москву глава Бурятии Вячеслав Наговицын. Вопрос был поднят на встрече с министром регионального развития РФ Игорем Слюняевым», – сообщает пресс-служба главы и правительства РБ. Как сообщало ранее ИРА «Восток-Телеинформ», на программу переселения граждан из ветхого и аварийного жилищного фонда в зоне Байкало-Амурской магистрали должно быть выделено почти 600 млн. рублей, где 290,35 млн. рублей – средства федерального бюджета, и столько же средств республиканского. Первым муниципальным образованием, где началась реализация мероприятий по переселению, стал Муйский район. После него на очереди Северобайкальский район и г. Северобайкальск. В 2013 году на эти цели предусмотрено свыше 629 млн. рублей, в 2014 – более 677 млн. рублей, в 2015 – свыше 732 млн. рублей. В общей сложности на мероприятия по переселению до 2015 года направлено 3 млрд. 160 млн. 660 тыс. рублей. 28

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Зинаида ПОТАРАСЬ г. Улан-Удэ, Бурятия  Ч е т ы р е м е ш к а к а р т ош к и Рассказ Нет худа без добра События происходили на БАМе в те «лихие», как модно сейчас говорить, 90-е годы, а точнее, в начале 1993 года. Люба жила в Северомуйске и работала на незначительной должности в конторе Водрема. Так называлось одно субподрядное строительное подразделение, занимавшееся благоустройством бамовских домов. Вся страна выживала как-нибудь, проклиная перестройку, с тоской вспоминая недавнее прошлое, а на БАМе прогудели укладки серебряных и золотых звеньев. Закончились золотые времена. И Любу не обошло, не объехало «лихое». Оставшись одна с двумя несовершеннолетними детьми, она сводила концы с концами не всегда успешно. Мужа унесло в столицу частыми командировками, и он не помышлял об каких-то алиментах. Его дети, видимо, питались духом святым, не употребляя хлеб насущный. Прошли невесёлые дни празднования Нового 1993 года. В организациях кое-как устроили ёлки для детей. Хоть радость у детей была, подарки получили в виде небольших пакетов конфет и грустных фруктов. Как ни старалась Люба растянуть «сладкую» жизнь детей, они добрались до последних укромных мест. В один из этих унылых дней она стояла у раковины, мыла посуду, размышляла, как растянуть продукты до следующего месяца, когда можно будет отоварить талоны. Хорошо, что всем дают одинаковый набор талонов, талоны на водку и сигареты можно обменять на продуктовые талоны. Носочные талоны тоже можно обменять. Любовь мастерски научилась штопать прохудившиеся носки, как почти все советские женщины. Пятки штопаешь при помощи лампочек, а подошвы очень удобно штопать, затолкав в носки толстую негнущуюся стельку из кирзовых сапог, обрезанную ножом по размеру носков. У неё были стельки двух размеров, для носков старшенького и младшенького. Вот и картошка скоро закончится. Надо всё-таки кого-нибудь уговорить съездить за картошкой в Кумору к дальнему родственнику. В конце прошлого лета к ней заехал дальний родственник. Попросил Любу достать в ОРСе (так называлась торговая база в посёлках, аббревиатура от отдела рабочего снабжения) десять мешков комбикорма для его свиней. Пообещал обменять мешок комбикорма на мешок картошки. Урожай обещал быть неплохим, сказал. А для притрассовых посёлков с каменистыми почвами картошка всегда была в дефиците. Работницы ОРСов ходили с высоко поднятой головой, очень гордились своим положением, всё- таки работали в «кормушке», блатные. Руководство местного ОРСа, хорошо сориентировавшись в изменяющейся в стране обстановке, вовремя решило построить свинарник, закупили свиней, блатные имели на столе свежую свинину. Вот и приходили в ОРС вагоны с комбикормом. У Любы подруга работала в ОРСе. Подруга её не подвела, комбикорма смогла достать девять мешков, с уговором, что два мешка картошки ей отдать. ОРС-то не бедствовал без картошки, но она была привозная, плохого качества, с гнилью, а куморская картошка в посёлках славилась и была нарасхват. При очередном попутном проезде родственник комбикорм-то забрал, пообещав, как только соберут урожай, так он и привезёт картошку. Потом отзвонился, что его служебный уазик сломался. Не дождавшись хвалёной куморской картошки, осенью, когда в ОРСе шла заготовка, Люба, сэкономив немного денег за лето, купила два мешка картошки, качество которой оплакивали все хозяйки посёлка. Люба дальше думала свои невесёлые думы под журчание воды из-под крана, домывая посуду. Тут радио начало передавать неутешительные местные новости. Диктор тоже жил, наверное, тяжёлой жизнью, голос под стать новостям: из-за трудной ситуации в дальних деревнях хозяйки в хлеб добавляют комбикорм. Вот тут-то паника охватила её. Неужели так плохо везде, а как же ей кормить без мужа дальше своих детей. Мысли забились в голове вспугнутой стаей птиц. Картошку, срочно надо привезти картошку из Куморы. Из девяти мешков ей останется семь, два мешка надо отдать подруге, недавно она спрашивала за них. До лета ей с детьми трёх мешков хватит, значит четыре мешка можно кому-нибудь предложить за то, чтобы съездили с ней в Кумору. Вытерев руки, Люба начала названивать знакомым, у которых была машина, способная вывезти десяток мешков по плохим бамовским дорогам. Картошка была нужна всем, но, немного погодя, все перезванивали, извинялись, у всех находились разные причины для отказа. Перспектива отпустить мужа в дальнюю дорогу наедине с Любой отпугивала жён этих водителей, подумала она. Женщина она одинокая, ухоженная, симпатичная, с весёлым добрым нравом, работа у неё была чистой, сидела в конторе. Какая жена рискнет. Нет, нужно неженатых найти, они тоже картошку едят. Но как-то никого не нашлось, то машина сломалась, то уезжают в командировку, то на рыбалку с мужиками в выходные договорились. Поплакав немного от обиды, Люба опять взялась за выискивание кандидата на четыре мешка картошки. Тут вспомнился Николай, который в одно время работал у них в Водреме водителем, пока не ушёл на более приличную зарплату. Ему она нравилась, да и он был неплох собою. Не забыла, что 29

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год он приударял немного за ней. Но вскоре после своего увольнения он прекратил свои ухаживания. Люба тогда решила, что наличие двоих детей зачёркивает на «нет» её привлекательность, но как-то не обиделась на Николая. При случайных встречах в посёлке Николай всегда оказывал ей знаки внимания. То поможет сумки из магазина принести, а если на машине, подвезёт к месту. Ни к чему не обязывающие и ничего не обещающие знаки внимания. Люба всё подшучивала, подтрунивала над ним. На её звонок он сразу взял трубку. После дежурных фраз, Люба шутками-прибаутками перешла к делу. Конечно же, ему тоже нужна была картошка. Тогда Люба предложила ехать в эти выходные, но он ответил, что в эти выходные занят, обещал сыну ехать в Северобайкальск, купить одежду, тем более как раз зарплату получил. Мол, сын за зиму вырос сильно, к весне одежда будет совсем мала. Положив трубку, Люба ещё горше заплакала, подумав, что и этот отказал. Всю рабочую неделю Люба интересовалась на работе, не едет ли кто из водителей случайно в Кумору. Да-а, в деревне работникам Водрема делать нечего, там не нужны коммуникационные услуги. Колодец во дворе, да туалет на улице, вот и все удобства. Заканчивалась следующая рабочая неделя. Люба, придя домой, покормила детей и прилегла отдохнуть. Она устала на работе, торопилась до конца недели сдать отчёты, чтобы в выходные побыть с детьми, постирать, что-то вкусненькое придумать детям. Кто-то позвонил в квартиру. Сын открыл дверь, Люба услышала знакомый голос. Оказалось, пришёл Николай сказать, что в эти выходные он свободен и готов ехать с ней в Кумору за картошкой. За чаем рассказал, как удачно съездил с сыном в Северобайкальск. Договорились, что к семи часам утра он подъедет к её дому. Пришла суббота. Люба с вечера наготовила детям еды, подругу предупредила, чтобы присмотрела за ними. Утром Николай, как и обещал, подъехал вовремя. Разговаривая о том, о сем, преодолели полпути. Кто ездил по бамовским дорогам, тот знает, какая это тяжёлая работа. Тут не кочки мягкие, не ухабы простые, а «добрые» камни разных размеров и провалы между ними. Как сами шофера шутят: «Одной рукой рулишь, другой слёзы вытираешь». Не дороги, а направления. Они ехали ещё сравнительно легко, положение спасал «зимний асфальт». Это, когда осенью удачно выпал ночью снег, днём потеплело, снег растаял, заполнил водой провалы между камней, а следующей ночью ударили морозы, понемножку на лёд ветром с гор нанесло песка, вот и «зимний» асфальт готов. И всё-таки произошёл казус по дороге. Сломалась шаровая на машине, хорошо, скорость была низкая, не утащило их в пропасть. Произошла поломка, слава богу, примерно в пятидесяти километрах от одного посёлка. Ехали мимо врачи, остановились, выяснили причину поломки, взяли с собой сломанную часть, обещали найти и кого-нибудь отправить. Вот когда проверяется бамовская взаимовыручка, надёжность, уверенность, что тебе всегда помогут. В такие минуты душу распирает от гордости за своих бамовцев. Часа через два пришёл грузовик, водитель привёз им запчасть, они его больше ни разу не встречали, но запомнили простого улыбчивого парня. Поставили на место запчасть, завели машину. Водитель, убедившись, что у них всё нормально, махнул им рукой и уехал дальше. Остальную часть пути проехали без приключений. Красива зимняя природа на БАМе. Снег чистейший, деревья стоят как в сказке, одетые в снежные шапки. А когда едешь мимо горных рек и речушек, млеешь от восторга, до чего красивы заиндевелые деревья на берегу этих рек. Пар, поднимающийся от незамерзающих горных речек, одевает деревья в кружева, и они стоят, как невесты на выданье, скромные, словно таят внутри этого одеяния ещё более неземную красоту. А горы такие величавые, они стоят вековечно, уверенные в своей незыблемости, и им нет никакого дела до тебя. Когда смотришь на них, ощущаешь себя такой ничтожной песчинкой, и все твои проблемы и усилия кажутся ненужными и тщетными. При восходе солнца горы окрашиваются в розовый цвет, цвет невинности и молодости, будто они ждут от наступающего дня чего-то чудесного. А при заходе солнца горы одеваются в пурпур, словно огромные неземные существа выстроились в ряд и ждут парада планет. Любуясь зимними пейзажами, Николай и Люба доехали до Куморы. Расспрашивая местных жителей, нашли, где живут родственники Любы. Русская хлебосольность неистребима даже в лихое время. Родственники приняли Любу с Николаем хорошо. Обрадовались, что Люба смогла до них добраться. В далёких северных деревнях люди живут в основном обособленно. Плохие дороги, большие расстояния между населёнными пунктами редко дают возможность общаться родственникам, показать свою гостеприимность. Хоть и устали, разговаривали за полночь. Пришло время ложиться спать, и тут Люба с удивлением увидела, что хозяйка дома стелет им с Николаем общую постель. – Надя, мы чужие люди, не муж с женой ведь, чтобы нам вместе спать, да и Григорий что скажет, родственник, он ведь строгих правил, – говорит Люба. – Григорий не дурак, он видит, что Николай стоящий мужик, – отвечает Надя. – Так я ещё с мужем-то не разошлась по закону. – Что толку с твоего мужа, он свою жизнь устроил, а тебе тоже надо свою жизнь устраивать, детей подымать. Женщина ты молодая, хозяйка хорошая. Николай мужчина видный, по разговорам явно хозяйственный. Да на тебя смотрит так, что сразу видно, нравишься ты ему. – Так что ложись, мужика не упусти, – сурово закончила разговор Надя. Вот так благодаря мудрым людям вышла замуж Люба. Четыре мешка картошки решили её судьбу. 30

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Расскажите любую жизнь, и вы расскажете мир. Анатолий БАЙБОРОДИН г. Иркутск Член Союза писателей России. Лауреат Всероссийских литературных премий «Литературная Россия» (1979), «Традиция» (1995), «Отчий дом» имени братьев Киреевских» (1999), Большой литературной премии России (2007); областных — имени святителя Иннокентия Иркутского (1997), Губернатора Иркутской области (2002), имени Алексея Зверева (2007). Лауреат Всероссийского литературного конкурса имени Василия Шукшина (1999). Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни».  М е д в е ж ь я л ю б ов ь Рассказ Посвящается землякам-муйчанам Над крутым таёжным хребтом выстоялась холодная, бледная ночь; инистым ликом сиял сквозь чёрные кедровые вершины спелый месяц, и сонно помигивали голубоватые звёзды. Посреди заболоченной голубичной пади раскорячился сухостойный листвень, скорбно взметнувший к небу голые сучья; от лиственя вдруг качнулась мрачная тень… Медведь!.. Парашютисты-пожарники азартно притихли, затаили дыхание, а бывалый таёжник Медведев прилёг у заросшей брусничником, трухлявой сосны, приладил к валежине карабин и, вмяв ложе в линялую бороду, стал ловить медведя на мушку. Тень снова качнулась к лиственю, приникла… Зловеще сверкнул карабинный ствол… Вот сейчас… сейчас таёжную темень и тишь порвёт заполошный выстрел… *** Тихая электричка плавно скользила из таёжных полустанков, волочилась в хребтовые тягуны, вольно кружила в синем поднебесье, ныряла в тоннели, словно в студёные могильные склепы; электричка уносила Ивана с Павлом в байкальские кедрачи; и мужики, матёрые таёги3, как им чудилось, заядлые орешники-шишкобои, довременно и страстно подрагивая от фартовых помыслов, поминая былое, сквозь отпахнутые окошки жадно вдыхали воображённый таёжный дух, густо настоянный на забродивших запахах муравьиного спирта и древесной смолы, можжевельника и грибной прели, мужичьего пота и махры, – дух таёжной надсады и услады. – А помнишь, Паха, медведя… – ухмыляясь и по-кошачьи лукаво жмурясь, напомнил Иван. И Павел, хоть и слыл в деревенском малолетстве варнаком4, по коему бич рыдал денно и нощно, по- девичьи смущался, жарко краснел, и на рыхлых, по-армейски гладко выбритых щеках рдел отроческий румянец. Одолев смущение, приятель посылал Ивана в гиблое болото, где Макар телят не пас, и мужики наперебой, то с опечаленным вздохом, то с покаяньем, а то и сквозь распирающий душу смех поминали былые дни и ночи, смеркшие было в предночном тумане, и вдруг всплывшие из сумрака лет, осиянные и грустным и ласковым зоревым светом. Чудом вырвавшись из тупой, изнуряющий житейской колготни, приятели счастливо забыли в каменных пещерах уныло нажитые, добрые лета. Иван не видел Павла …Господи, страшно молвить… лет тридцать, от рассвета и до заката, и годы отлетели, словно листья в северной тайге: торопливо и ярко отзеленели, да тут же и задумчиво осоловели, набухли сыростью, выжелтели на солнопёке, пожухли, повеялись на инистую земь. И если бы армейская бродячая судьба не заметнула Павла в Иркутск, где ему, отставному офицеру, уготовано доживать век, то встретились бы… разве что, на небесах. Годы не красят: Иван – по юным летам туго сбитый, крепко сшитый – на шестом десятке высох, зарос сивым мхом по самые брови; Павел – в отрочестве и юности тонкий, звонкий, ныне осел, заматерел, плечи, некогда острые крылистые, по-бабьи округлись, уныло обмякли, и «трудовая мозоль», распирая рубаху, угрозливо нависала над брючным ремнём. – А помнишь, Ваня… – Павел едва сдерживал смех, отчего задорно и лукаво зацвели его помолодевшие глаза, – помнишь, голую деваху в тайге увидал, в обморок упал. – Так уж и упал, – Иван небрежно тряхнул плечами. – Водой отливали, едва отвадились… – Шей, вдова, широки рукава: было б куда класть небылые слова. 3 Таёги – таёжники. 4 Варнак – здесь, в смысле, озорник. 31

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год – А потом скулил, как щенок… – Да-а ты, паря, наплетёшь, на горбу не унесёшь. Вспомни про себя да про медведя… Цветные сновиденья – отроческие дни – потешно и утешно клубились в отрадно захмелевшей памяти, теснили душу синеватой закатной печалью; и приятели запамятовали, что Иван уже не Ваня – Иван Петрович Краснобаев, сочиняющий исторические романы, хлеба ради читающий в университете «Историю Древней Руси», что дружок его давно уже не Паша, – подполковник Семкин Павел Николаевич, что отроческие вихры, словно степные ковыли, убелённые инеем, поредели в житейских метелях, а прищуристые глаза, уныло глядящие сквозь дни, пустым песком текущие сквозь пальцы, высматривали стылый край земного обиталища, за коим мирские утробные утехи и потехи отольются кровавыми слезьми. Но приятели забыли о косматой и пустоглазой с косой на крыле, забыли свои жизненные позимки, зарились на пёстрых, по-сорочьи стрекочущих девчат и, мастеровито потирая ладони, нарочито вздыхали: эх, где моих семнадцать лет, куда они девалися, я пошел на базар, они потерялися. Мимо гороху, да мимо девки ходом не пройдешь, невольно ущипнёшь либо подмигнёшь: исподтишка выпив, весело захмелев и осмелев, мужички начали было заигрывать с двумя соседними девами, заманчиво полуодетыми, с боевой туземной раскраской губ и ресниц, синими наколками на голых плечах. Девы, словно воды в рот набрали, но вдруг сидящая напротив Ивана ласково улыбнулась и, глядя прямо в глаза, залепетала: «…Приедёшь ко мне?» – Куда? – радостно встрепенулся Иван, на что птаха, презрительно оглядев мужичонку, заросшего сивым мохом по самые глаза, повертела пальцем у виска: мол, дурак, дядя, и, отвернувшись, заворковала дальше, а тот смекнул древним избяным умишком, что туземная дева, впихнув наушничек прямо в отяжелённое серьгой ухо, судачит с хахалем по затаённому в одежонке телефонишку. «Ишь чего измыслили, бесы…», – ворчливо подивился Иван и тоже отвернулся… на свою беду, – мимо проплыла павой даже не девица, белокурая кобылица, долгоногая, в распашонке, отпахнутой выше пупа, в джинсах, до скрипа затянувших могучий круп. Девица скользнула по мужикам невидящим поволочным взглядом, и Павел завистливо, с утробным стоном воскликнул: – Кто-то же её, Ваня… – Тише ты, жеребец нелегчанный! – осадил Иван приятеля. – Кто-то же её, Ваня… любит! – выдохнул Павел. Дева услышала, обернулась и, снисходительно усмехнувшись, кивнула белесой гривой. Следом за ней в тамбур – ясно, перекурить – процокола иноходью чернявая сухопарая подружка, и мужички, томимые бесом, охмелевшие, осмелевшие, кинулись следом. Нет-нет да и просматривая вагонную глубь – не грядут ли стражи порядка, дымили в тамбуре, словно озорные и беспечные юнцы, сквозь сигаретный чад игриво и громко болтали вроде и меж собой, а вроде и для девиц, откровенно зарясь на их юную стать. Сухонькая, чернявая дева раздражённо покосилась на старичьё и отвернулась к пыльному окошку, по коему, чудилось, елозили кедровые лапы, провисшие под тяжью налитых смолёвых шишек. Другая – синеокая, белокурая бестия – по-мужичьи матёро курила, насмешливо оглядывая нас, чучел огородных. Павел… с разбегу на телегу, с маху быка, вернее, корову, за рога… уткнувшись замасляневшими и осоловевшими глазами прямо в щедрую бабью пазуху, протянул белокурой манерно изогнутую ладонь: – Паша… – Паша?! – белокурая удивлённо и насмешливо глянула с высоты гвардейского роста на мелковатого, но грузного мужичонку, словно высматривала говорящую букашку. – Ну, какой же вы Паша, – ёрничая, по-бабьи сердобольно вздохнула, погладила приятеля по лысеющему темени. – Вы Па-авел… как вас по батюшке? – Батькович… Ежели бы Павел явился пред её очи, полыхающие синеватым полымем, не в мешковатой и линялой таёжной робе, а в наутюженном мундире да форменной фураге с высоко задранной тулией, отчего приземистый подполковник гляделся рослым, то белокурая бестия не отважилась бы так унизительно гладить его по лысеющему темени. А ежели бы Павел ещё тряхнул мошной, то и вовсе по-иному бы, пташечка, запела. Где побрякунчики, там поплясунчики. – Однахо, твоя ши-ибко умна, моя твоя не понимай – толмач угы, – на бурятский лад плёл Павел и, как бывалый пехотный офицер, ринулся в контратаку. – А как, девчата, насчёт картошки дров поджарить? У нас и коньячок пять звёздочек… – И чёрная икра? – Красная, моя бравая… Тут и чернявая насмешливо оглядела прыткого мужичишку и дала совет: – Дядя, приедешь домой, посмотри на себя в зеркало. Белокурая поперхнулась дымом, и, откашлявшись, откровенно глядя на мужичков мокрыми от потехи и дыма глазами, так искусительно смеялась, рукой прижимая колышистый живот, что и приятели, два трухлявых пня, тоже невольно хохотнули. – Над собой, братан, смеёмся, – спохватился Павел. Чернявая, метнув к порогу высмоленную сигарету, смачно облизнула сиренево крашенные губы и пошла из тамбура, раздражённо цокая козьими копытами, за ней, словно кинодива, крутя 32

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год перезрелыми боками, уплыла и белокурая. Следом, несолоно хлебавши, побитыми псами вернулись на свои лавки и приятели. Иван облегчённо вздохнул: – Запрягай, Паша, дровни, ищи себе ровню, – рядом с девами, особенно подле белокурой, рослой и ухоженной, Иван столь противным себе почудился, дворняга дворнягой, что заискивающе вертит хвостом, молью побитая, вечно небритая, жизнью истрепанная, пьянством замотанная. – А потом, Паша, ты как-то убого клеишь: «как насчёт картошки дров поджарить», – передразнил Иван приятеля. – Ещё бы спросил: а не подскажете ли, девушки, где здесь уборна… А ты ведь, Паша, офицер… А представляешь, русские офицеры: там и манеры, и литературу читали, и в живописи толк понимали, и на роялях играли… Павел сумрачно оглядел приятеля, усмехнулся: – Сравнил хрен с пальцем. То дворяне, с жиру бесились, их с пелёнок манерам учили, а я смалу по деревне ходил, кусошничал. Ты же знаешь, нас – семь ртов, мал мала меньше, мать – техничка в школе, отец – с фронта контуженный, да ещё и зашибала. Подопьёт, вожжи в руки, и давай нас манерам учить. А потом казармы, и гоняли по стране, как сивую кобылу. А что, дворяне?! Смутьяне… Бардак устроили в России… Хотя за что боролись, на то и напоролись… Кичился по-французски дворянин, пока не дал ему по шее крестьянин… – Ладно, Паша, успокойся… Обломились мы с девахами… – Ничо-о, карась сорвётся – щука навернётся. – Какой карась, какая щука?! Рыбак… Было, Паша, времечко, ела кума семечко, а теперь и толкут, да нам не дают… Позорники мы с тобой, Паша, они нам в дети годятся, а мы забегали, два сивых кобелишки. До седых волос дожили, ума не нажили, – Иван с горькой усмешкой вспомнил, что третьего дня в храме Святой Троицы исповедался, покаялся в бесовской похоти, покаянно причастился, да вот беда, ненадолго хватило покаянного покоя: лишь опустился с паперти, побожился на кресты и купола, тут же и узрел красу русую косу, и всё покаяние кобыле под хвост. – Нам бы не девушек сманивать, грехи замаливать, – Замоли-ишь, братан, не переживай. Скоро гроб за задом будет волочиться, вот тогда, Ваня, молись, замолись. А пока успевай, потом… близенько локоток, да шиш укусишь. Разве что позариться… Что, грехи?! Без стыда рожи не износишь. И от грехов не спасёшься, ежли эти шалавы день- деньской перед глазами мельтешат полуголые… хуже чем голые. Ведьмы… хвостами крутят, воду мутят. Хоть по городу не ходи… Ко мне брат из деревни приехал, дня три гостил. День по городу шлялся, а вечером мне смехом: «Больше в город не пойду – шея ноет». «А чего ноет-то?» «Чего, чего!.. головой вертел, на девок глазел…» «А ты не глазей…» «Как не глазеть, братка, ежли глаза во лбу. Выбить, разве…» – Конечно, выбить… – усмехнулся Иван и, поразмыслив, решил выхвалиться, на церковно- славянский лад пересказав стих из Евангелия от Матфея. – Слышал, тако речено бысть древним: не прелюбы сотвориши. Аз же глаголю вам, тако всяк, иже воззрит на жену, вожделети ея, уже любодействова с нею в сердце своем. Аще же око твое десное соблажняет тя, изыми его, и отверзи от себе: лучше бо ти есть, да погибнет един из уд твоих, а не все тело твое ввержено будет в геенну огненную. – Чаво-о? – насмешливо протянул Павел, клонясь к многоучёному приятелю, прилаживая ладонь к уху. – Чаво ты бормочешь? – Чаво, чаво… Поясняю для тёмных… Ежли, Паша, глазеешь на деву с вожделением, уже прелюбодействуешь в сердце своем. Понял… – Не-а, ни хрена, братан, не понял. – А ежли, Паша, глаз соблазняет, вырви и выброси – душу спасёшь. Павел, едва сдерживая смех, оглядел приятеля с ног до головы, словно дикобраза: – Я те чо скажу, прохфессор… У нас в деревне аналогичный случай был: корова шла через дорогу, мыкнула и рога отпали… – И что дальше? – А ничего, рога отпали и всё… Шибко ты, Ваня, грамотный, густо кадишь — всех святых зачадишь… Значит, глаза вырвать? – Вырви, Паша, – плёл Иван смеха ради, – а можно и оскопиться. Набожные скопцы как говаривали: себя скоплю, себе рай куплю. – Это как?.. Обрезать?.. – Во, во, и заживёшь без забот и хлопот: молись, трудись... Ладно, Паша, у кобеля шея заныла, а сколь смертоубийства из-за бабья… Истории войн почитаешь, сплошь и рядом… – Историю войн я, братка, изучал. В старину бывало… – В деревне же говорят: бабьи умы разоряют домы… Ивану вдруг вспомнилось давнее… Помнится, с утра слово за слово полаялся с женой: лет десять от супружества голая видимость, лет пять живёт наособицу в пенсионерской светелке – по- бабьи хворает, но ко всякой захудалой юбке ревнует люто. Верно что, оскопиться, и зажить по- монашески в миру… Опять навоображала, опять разлаялись в пух и прах, опять, вроде, зад об зад, и кто дальше улетит. Слава Богу, дочери своими семьями живут, не видят бесплатное кино, как старичьё бесится. И вот чаевал в утренней кухне, и, чтобы утихомирить гнев и обиду, врубил телевизор, налетел на томного паренька с косой и серьгой в ухе. «Завтра христиане отмечают Рождество Иоанна Крестителя, – молвил, луканька, с игривым вздохом. – Святой Иоанн крестил и 33

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год самого Иисуса Христа. Иоанн Креститель прилюдно обличал царя Ирода за то, что тот жил в блуде с женой своего брата Иродиадой. Обличителя бросили в темницу. И вскоре царь Ирод на блюде преподнёс Иродиаде голову Иоанна Крестителя в благодарность за великолепный танец её дочери… Мы поздравляем христиан с праздником Рождества Иоанна Предтечи, и пусть для них прозвучит красивая песня». Едва томный луканька домолвил, как в телевизор влетела на ведьминой метле полуголая негритянка и с бесовской неистовостью, с обезьяньей похотливостью закрутила вислым задом и загорланила во всю лужёную чёрную глотку: «Варвара жарит ку-у-ур-р-р!..» – Эта бестия мужичью орду с ума сведёт, – усмехнулся Иван, помянув русую диву, раздразнившую мужиков. – Голым пупом уманит в скверну и бездну… И вдруг Иван вспомнил, что о похожей зазнобе в студенчестве томился и сох, а та плевала на деревню битую с высокой колокольни, возле неё такие орлы да соколы кружили, не чета Ивану, лешаку таёжному. – Могучая дева… – завидливо вздохнул он. – Толстая, – Павел сморщился, будто хватанул кислой брусницы. – Во-во, Паша, мужики так и говорят про баб, когда – поцелуй пробой и вали домой… Чтоб не обидно было и блажь прошла. Не толстая, Паша, а дородная. – А лет через пять так разволочет, что в воротья не пролезет. – А может, и не разволочет… У русских испокон веку дородные да широкие за красивых почитались. Как хохлы говорят: годна и кохать, и рожать, и пахать… Помнишь, в соседях у нас Маруся жила – толстая, как бочка, а мать моя: дескать, Маруся – толстая, красивая… А худых жалела: хворые, бедовые… – Оно, конечно, лишь собаки бросаются на кости. Хотя кости нынче в моде … – Европа навязала… Там, Паша, девки выродились… – Видел, доска и два соска, – сморщился Павел. – Да и в России черти бардак устроили, вот девки и разделись. Павел согласно покивал головой: – Да-а, Ваня, порядок бы навели, как при Сталине, так и девкам бы хвосты прижали. А белокурая-то, тёлка, может, и красивая, но гулящая-а-а, по глазам видать. – Молодая, Паша. Поживёт, судьбу наживёт, слетит шелуха, и пузо прикроет. Мужика бы ей доброго, – с пожилой завистью помянул Иван обильную, что нива житная, нагулянную девью плоть и подумал с обречённым вздохом: «Усердного бы ей пахаря, ежегод бы лелейно удобрял ниву, пахал, засевал, и матерая пошла бы родова от могучей бабени… А так… выбитой до камня, расхожей дорогой и проживёт, а на проезжем взвозу и трава не растёт. Но, опять же, сколь кобылке не прыгать, а быть в хомуте, суженый и на печи отыщет, и, может, дай-то Бог, войдёт в разум, ребятешек наплодит и заживёт по-божески, по-русски, в добре и славе». – А круто девахи отшили нас, братан. – Тебя, Паша… Тебе же чернявая дала совет: придёшь домой, дядя, посмотри на себя в зеркало… Электричка провалилась в тоннель, словно в преисподнюю, и тревожно замер грешный народец во тьме кромешной. Потом в вагоне затеплились тусклые фонари, и Павел вгляделся в стекло, как в зеркало, поворачиваясь то в анфас, то в профиль, досадливо кашлянул, потом ухмыльнулся: – А что, братан, я ещё ничо-о… – Куда с добром, – кивнул Иван. – Ежли к тёплой печке прислонить, ещё ой-ё-ё… – Не знаю, как ты, Ваня, а меня к тёплой печке прислонять не надо, не... Да что я, вот у меня родич… так, седьмая вода на киселе… старику уж под восемьдесят, пора гроб чесать, а всё неймётся. На рыбалке сидим возле костра… выпили, конечно… родич и говорит: «Я, – говорит, – Паша, добрейшая душа, последнюю рубаху сыму, не пожалею, одна у меня беда – много баб перелюбил». «Много, – спрашиваю, – это сколь?..» «Сто…» «Да-а-а, – удивился я и спрашиваю: – Но теперь-то успокоился, поди?» «В том и беда, Паша, что не успокоился… Я, говорит, после армии два лета в деревне кантовался. И вот на сенокосе, бывало: откосимся, в деревню приедем, все после ужина на боковую, а я на велосипед, и за ночь шесть-семь доярок объезжал. А на рассвете прикорнёшь на часок, и опять на покос. Вот здоровьице было…Теперь уже не то, годы своё берут – восьмой десяток пошёл, но две-три бы ещё ублажил…» – Так и говорит? – Вот те крест, Ваня. – Ну, и ты будешь говорить… под семьдесят. Свистит, косой… Он чем промышлял-то? – А картины писал, художник. – Да-а, гореть старику синим полымем. Хотя и нам с тобой, Паша, черти такую баньку наладят, кости затрещат… Говорят, богохульников за язык подвешают, а нас… – Ладно, Ваня, не каркай. Давай-ка лучше выпьем за тех кто в море, а на суше сами себе нальют. Мужики хлебнули из огненной криницы, степенно закусили, и снова отроческие воспоминания, заслонив белокурую бестию, закружили в миражных видениях… 34

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год *** Вот народилось, ожило родное село Сосново-Озерск, прозываемое Сосновкой, где тридцать лет назад перед уличными дружками снежно белела последняя школьная зима, и летом по деревенской приваде и нужде зашибали они копейку, чтобы к сентябрю справить обновы, – приятели вошли в тревожные лета: жарко краснели, тупели, немели, оставшись наедине со школьными подружками; подолгу чесали мокрыми расчёсками непокорные вихры, вздымая их дыбом; потом, набивая утюги жаркими углями, так яро гладили потайно зачинённые, но вольно расклешённые брюки, что по намыленным, бритвенно острым стрелкам боязно было пальцем провести, – как бы не порезаться; парнишки торчали в сельпо, зарясь на форсистые, с искрой пиджаки и брюки; в сосновском кинотеатре «Радуга» – бывшем бурятском дацане – смотрели вечерние фильмы про любовь, с завистью глазели на тамошних городских стиляг, а потом на их манер, воображая себя шпионами, вздымали воротники телогреек, пропахших назьмом и рыбьей слизью. А коль в родительских карманах ветер гулял, то и пришлось паренькам лето вкалывать, как проклятым, чтобы по осени купить стильные штаны, искристые пиджаки, а может, и остроносые полуботинки. Дружки потели на лесопосадках, кормили молодой кровушкой паутов и комаров; стригли пропахших вонючим креолином, истошно блеющих совхозных овец; мёрзли и мокли на рыбалке, за жалкие копейки сдавая окуней в сельпо; для казённой бани пилили и кололи дрова в лесу; глотали пыль, торча с вилами по бокам бункера на допотопном хлебоуборочном комбайне «Сталинец», и много ещё чего робили, получая медные гроши. Ладно бы закалымили в дальней тайге, где подсобляли парашютистам-пожарникам – тушили горящий хребет, но не судьба. Помнится, колыхалась знойная тишь, горел чушачий багульник, можжевельник, тлели бурые мшаники и сизые лишайники, которые погасил лишь затяжной ливень. Слава Богу, не дул верховик, и пламя, озверевши, не метнулось к вершинам сосен и лиственей, и тайгу не охватил свирепый верховой пожар. Таборились парашютисты-пожарники на солнопечном взлыске у изножья соснового хребта, а чуть ниже балаганов отпахивалась широкая приболоченная падь, поросшая высоким голубичником, а ближе к ручью — густым смородишником. Если дома у Краснобаевых и Семкиных со стола не сходили обрыдшие солёные, варёные окуни да чебаки, то здесь, в тайге кормили на убой, к тому же в маршруты ежедень совали в заплечные вещмешки по банке тушёнки и сгущёнки. А посему несмотря на тяжкий и потный труд, – завалив на хребтины резиновые котомы с водой, пожарники бродили по линии огня и заливали тлеющий мшаник и лишайник, – несмотря на изнуряющую духоту, настоянную на пьянящих запахах муравьиного спирта и сосновой смолы, несмотря на паутов и комаров, что вволю попили дармовой кровушки, пареньки наели такие жаркие ряхи, что можно сырые портянки сушить. В прохладные лунные ночи от эдакой обильной кормёжки лезла в беспутые головёнки греховная блажь. Да разве ж в младые лета ведаешь, что грехи любезны, но доводят до бездны, коль и в старости: седина в бороду, бес в ребро. Тятьки да мамки смалу к Боженьке не привадили, грехом не запугали, а в зрелые лета попробуй справься с бесом, что в тебе сидит, и что хочет, то и воротит. На тоску и сухоту паренькам, созревшим бычкам, среди парашютистов-пожарников водилась зрелая, ладная деваха – звали её Татьяной, – в которую недоросли втрескались по самые лопушистые уши. Не жизнь пошла, – томительная, сладостная маета, и дева, учуяв, что пареньки сохнут на корню и скоро будут петь и звенеть, как сухостойные листвени, стала дразнить: выползет из балаганчика, крытого белым парашютом, и раскачисто похаживает, боками поваживает, игриво и омутно косясь зеленоватыми русальими очами. Приметили ребячьи страдания залохматевшие, забородатевшие по самые глаза, задубелые парни-парашютисты и, отманивая скуку, потешались на разные лады, прозывая пареньков женихами и запоздало выясняя, крепок ли табачок в залатанных портах, можно ли нюхнуть и чихнуть. Ванюшка от весёлых издёвок жарко краснел и готов был если не сквозь землю провалиться либо утопиться, то сбежать в село, а Пашка, который за матюжкой сроду в карман не лазил, посылал насмешников к едрёне-фене, чем пуще задорил скучающих парней. До слёз бы довели Ванюшку, смирного телка, а Пашку до драки, если бы парашютистов не усмирял матом бригадир Медведев, по-таёжному неговорливый, чернобородый, приземистый мужик, позаочь величаемый Бугром и Медведем. Но если Пашка лишь в тайге увидал диву-красу долгую косу, то Ванюшка хлебнул Татьяниного лиха вешней порой… Отец с матерью и малой сестрой укочевали на летний гурт пасти совхозных бычков и тёлок, а в рубленый тепляк пустили на постой парашютистов-пожарников, среди которых потом и очутились деревенские дружки. Парни спали в тепляке, а Татьяну подселили к Ванюшке в пустующую избу, и, помнится, ясный месяц заливал горницу холодным светом, и паренёк, затаившись под одеялом, исходя дрожью, видел среди разметанных волос её блаженное лицо, белую руку, сонно брошенную поверх одеяла. Томимый ещё неведомым, но властным зовом, тихо, чтобы не скрипнула сетка, поднялся и напуганно замер, глядя то на спящую деву, то на Спаса, взирающего с божницы суровыми очами. Неведомо, сколько бы паренёк томился на холодных половицах, дрожа от похоти и страха, но вдруг Татьяна открыла глаза, словно не спала, и ласково, по-матерински велела: – Иди, Ваня, спи… Бог весть, как и забылся несчастный Ваня в ту маетную ночь, а утром, пробегая по ограде мимо него, сгорающего от стыда, Татьяна вдруг остановилась, глянула с улыбкой и, как малое чадо, погладила по бедовой головушке, стильно стриженной «под ёжика». Среди матёрых, загрубелых пожарников, что возле костра травили похабные байки, обитал наособицу по-бабьи пухлый, холёный парень, шалыми ветрами занесённый в Забайкалье из неведомой 35

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Москвы и даже в буреломной тайге не растерявший столичного лоска. Москвич – его так и прозвали, – в отличие от заросших звероватой шерстью, бывалых таёг, нет-нет да и вечерами сбривал щетину. Приладит зеркальце к сосне, и, подпирая языком густо намыленные щёки, скребёт обличку серебристой бритвой и под стать щедрым телесам гудит обильным голосищем: «Сердце красавицы склонно к измене… И к перемене, как ветер мая…» Да так браво поёт, как по радио. Напевает, мажется одеколоном, за версту вонь, зверьё разбегается, птицы разлетаются; потом охлопает щёки до девьего румянца, и, вырядившись в форсистую клетчатую рубаху, бродит по табору, словно по старому московскому Арбату. Встречая деву-парашютистку, и вовсе распускает хвост веером – глухарь на току: чуть насмешливо, но чинно раскланивается, томно закатывает глаза и, вознеся руки, вопит на всю тайгу: «Кто может сравниться с Матильдой моей!..» Так банным листом и прилипло к деве прозвище – Матильда… Парнишки хлыща московского на дух не переносили – соперник проклятый, и гадали: какую бы пакость ему утворить. Случай подвернулся: ночью Пашка по малой требе выполз из балагана, усмотрел, что Москвич навострил лыжи к Татьяниной палатке, парашютной светёлке, и на весь таёжный распадок забазлал соромную частушку: «Я с матаней спал на бане, журавли летели, мне матаня подмигнула, башмаки слетели!..» Ночной кот глянул на соромщика злобно побелевшими глазами, пригрозил кулаком, да так, не отведав сладкого, и убрался в свой чум. Позже, как подслушали мы, ухарь столичный скрал деву в густом черёмушнике, и Бог весть, что бы вышло, да на девий крик вывернул Медведев, и потом Москвич, угрюмо отмахиваясь от пересмешников, неделю посвечивал сиреневой фарой, густо окрасившей узкий глаз. *** Однажды вечерком забрались приятели в смородишник возле сладко и дремотно бурчащего ручья, и не успели вдоволь и всласть полакомиться спелой ягодой, как услышали: плывёт с табора переливистый Татьянин голосок. Поёт деваха, да что поёт: «Пароход белый-беленький, /Чёрный дым над трубой, /Мы по палубе бегали, /Целовались с тобой…» Забродившим хмелем, банным угаром закружила шальные головы дурная блажь: вот бы с эдакой девой на палубе… А голосок всё ближе и ближе, и уже рядом затрещали сучки, и приятели затаились в кустах, едва сдерживая неведомую дрожь. Татьяна, продираясь сквозь смородишник, надыбала широкую застойную бочажину, кинула на кочку полотенце, и не успели приятели и глазом моргнуть, как она стянула с себя пропотевшую байковую рубаху, ловко вызмеилась из брезентовых штанов и вскоре явилась во всей обильной девьей наготе. Случилось, как в молодом горячечном сне, как в сказке, где лебедь сбрасывает птичье оперение и оборачивается девицей-красой долгой косой. И пока дева, разметав по плечам долгие каштановые волосы, оплескивала шею и грудь, пареньки обморочно следили за ней, боясь шелохнуться, спугнуть наваждение, хотя и трясло как в ознобе. Не ведаю, какая блажь томила Пашку, уже отведавшего и сладкого, и мягкого, но Ванюшка, выросший в многочадливой семье, – отец и матушка восьмерых чадушек народили – несмотря на отроческие лета, воображал деву своей волоокой, русокосой, дородной женой, с которой принял Божий венец в светлой церквушке, свежесрубленной, с янтарными подтёками смолы и куделями бурого мха в пазах, притенённой рослым листвяком и свечовым березняком, озирающей село с высокого угора. Вот молодые уже и пятистенную избу срубили, и на сеновале крепких ребятишек азартно наплодили, и вот уже ни свет ни заря, лишь окошки рассинеются, покинув угретые сенные перины, помолясь на отсуленные родичами, древлеотеческие образа, запрягают коня в телегу-двуколку и едут на покос. Пока не пригрело, дружно валят росную траву, а как взошло пекущее солнце, богоданная в берёзовой тени, среди нежно звенящих цветов-колокольчиков, кормит малого, отпахнув ворот белой сорочки на молочной груди. А Ванюшка… нет, Иван – в холщовом рубище навыпуск, в широких шароварах и сыромятных чирках – певуче и звонко отбивает литовку, примостив её на чугунную бабку, и, глядя на жёнку и малое чадо, молится в душе, молится бессловесно: Господи, милостивый, и за что мне, грешному, эдакое счастье… В тот злокозненный вечер пожарный отряд до поздних звёзд пировал подле весёлого костра – у Татьяны случились именины, и Медведев по случаю именин плеснул паренькам в алюминиевые кружки жгучего спирта. Песельный Москвич угодливо плёл здравицы: «Мы, свет-Татьяну, за белы руки брали, за столы дубовы сажали, за скатерти браные, за яства сахарные, за питья медвяные, и желали князя молодого, удалого, у него в плечах сажень косая, походка лихая, мошна тугая…» Пашка исподтиха передразнивал Москвича, томно закатывая глаза, заламывая руки. Изработанные, забывшие, когда в последний раз выпивали, парашютисты-пожарники, лишь губы помазав да горло смочив, махом опьянели, загомонили, потом загорланили так, что бороды колыхались от ветродуйного дыхания и ора: «Сырая тяжесть сапога, /Роса на карабине… /Кругом тайга, одна тайга, /И мы посередине… /Олений след, медвежий след /Вдоль берега петляет». Потом захмелевший Пашка, у которого на диво всей деревни водилась гитара, надсадно рвал струны и протяжно ныл в играющих отсветах огня, сжирая лешачьими зенками раскрасневшуюся от спирта и костра именинницу: «В каждой строчке только точки, /После буквы «л». /Ты поймёшь, конечно, всё, /Что я сказать хотел…» 36

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Ванюшке казалось, что он угодил на изюбриный гон или косачиный ток, и Татьяна, чудилось, поваживала на Пашку хмельными и зеленоватыми русальими очами, отчего Ванюшка смекнул, что надо ему смириться, отступить: «Куда мне до Пашки с его гитарой сладкострунной?! Даже Москвич смирился, а куда уж мне, пеньку корявому. Батя же по-пьянке жалел: тебе, Ваньча, как бодливой корове, Бог рогов не дал, а у меня рог упал; ну да, ладно, хошь в юбках не заблудишь, а то иной блудня грехов наскребёт на свой хребёт, потом мается, мается…» А Пашка уже запел морскую, и не случайно: хотя село Сосновка раскинулось не у моря синего, а подле лягушачьего озера, в сухие лета зарастающего травой – боязно нырять, и мелеющего – курица вброд перебредёт, здешняя ребятня, на утлых лодчонках изъездившая озеро вдоль и поперёк, воображала из себя отважных моряков. Вот и Пашка, сосновский мореман, лихо отсвистев зачин, потянул: «…Море встаёт за волной волна, /А за спиной спина… /Здесь у самой кромки бортов, /Друга прикроет друг…» Пашка ободряюще подмигнул приятелю, и душа его радостно встрепенулась встречь – друг, за коего и жизнь отдать в радость – не жалко. А тот, чуя страдания Ванюшки, клятвенно заверил: «…Но случится, что он влюблён, /А я на его пути, /Уйду с дороги, таков закон, /Третий должен уйти…» Сник Ванюшка: не приятелю, ему надо отчаливать, он – третий, и сквозь отроческие слёзы, страстное томление попрощался с девой, выплетая горестный стишок: «Любимая моя, навек прощай, и злом любовь не поминай…» Застолье потекло по обычному хмельному руслу: парашютисты-пожарники, забыв про именинницу, наперебой вспоминали былые походы и старых товарищей – иные из них загинули, спасая тайгу от пожара, иных, беспробудно загулявших, списали, иные ушли на покой, вяжут браконьерские сети, ковыряются в морковных грядках. Пашка, отложив гитару, присел на валежину подле именинницы, затеял весёлый разговор, и дева нет-нет да и, удивлённо косясь на молодого, да раннего, заливисто смеялась. Пашка незаметно приобнял деву, та, зябко передёрнувшись, стряхнула шалую руку, но Пашка не унимался. Чуть поодаль от костра на матёром пне восседал бригадир Медведев, снисходительно поглядывал на бойкого деревенского песельника, потом со вздохом поднялся и, подойдя к Пашке, что-то коротко и приглушённо сказал, отчего тот, поджав брыластые губы, зло заузив рысьи глаза, отодвинулся от греха подальше. А Медведев поднял гитару из травы и, присев на свой красно- смолявый пень, покрутил колки, подтянул струны, и в прохладную, белесую ночь потекло светлое и покаянное страдание: «Я в весеннем лесу пил берёзовый сок, /С ненаглядной певуньей в стогу ночевал. /Что любил – потерял, что нашёл – не сберёг, /Был я смел и удачлив, но счастья не знал…/ Зачеркнуть бы всю жизнь, да сначала начать. /Улететь к ненаглядной певунье своей, /Но вот примет ли вновь моя родина-мать /Одного из пропавших своих сыновей…» Косясь на Татьяну, Ванюшка видел, как дева пожирала Медведева бездонно отпахнутыми, зелено горящими глазами, где играли, томно обмирали всполохи костра; и даже парнишка, молокосос, с томительной завистью смекнул: помани её мужик бурым от махорки, кривым пальцем, полетит сломя голову хоть на край света; побежит сквозь болота, мари и буреломы, падая и вздымаясь, в любовной мольбе неистово ломая руки. Но мужик не манил в голубые дали, суровым поглядом из- под кустистых бровей вроде и осаживал девицу. Уже за полночь с горем пополам Медведев угомонил отряд, и парни нехотя разбрелись по чернеющим балаганам. Но прежде чем улечься на пихтовый лапник, Пашка ещё следил из балаганного лаза, как именинница мыла чашки возле костра, как забиралась в свою девичью светёлку, – шалашик, крытый голубым парашютом. *** Приятели ещё болтали, беспокойно ворочаясь в пьянящей пихтовой духоте, – перед воспалёнными глазами вальяжно похаживала Татьяна; потом Ванюшка сморился, и на тонкой меже сна понял с щемящей тоской, что нынешней ночью дотла выгорело его отрочество, отвеялось к небу сизо- голубым дымом утреннего костра, что впереди манящая, но тревожная и опасная юность; и парнишка тихонько, по-щенячьи заскулил, хмельно напевая: «Пусть всегда будет солнце, /Пусть всегда будет небо, /Пусть всегда будет мама, /Пусть всегда буду я…» Так и уснул, бедолага, в слезах… Снилась волоокая жена, кормит грудью румяного крепыша, а тот, отлучаясь от сосца, смеётся, сучит пухлыми ножонками… Среди ночи проснулся – на ночь глядя перепил чай, вот и прижала нужда, нет моченьки терпеть, – и хотя томила обессиливающая дрёма, да и не хотелось из сухого травяного тепла вылезать в зябкую ночь, всё же пришлось ползти из угретого балагана на росный мох и брусничник. Сонной головой упёрся в прохладную берёзу, задумался, глядя на парашютную светёлку Татьяны, вообразил деву, разметавшуюся поверх спальника, и опустошающе горькие, томительно порочные желания заклубились в распалённом, беспутном воображении; завороженный, словно лунатик, окутанный сонной блажью, пошёл было к светёлке, но тут же очнулся, со стыдом и страхом припомнил лунную горницу, девье лицо, бледное во сне, суровые очи Спаса и услышал матерински- ласковое – «Иди, Ваня, спи…» Забрался в шалаш, где Пашка затаённо посапывал возле гитары, пал лицом в травяную подушку доглядывать желанный сон… И вдруг снова проснулся: возле шалаша – треск сучьев, словно выстрелы, и голоса, резкие в ночи, отрывистые, похожие на изюбриный лай. Но не столь всполошил 37

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год тревожный гомон на таборе, сколь исчезновение Пашки. Смутно догадываясь, куда исчез ухарь, парнишка выбрался из балагана, подошёл к пыхающему в небо искрами, разживлённому костру, где, настороженно озираясь по сторонам, уже гуртился весь пожарный отряд. Татьяна, видимо, уже в который раз, торопливо, взахлёб пересказывала, как медведь, задрав парашют, влез в балаган, и будто увидела она жуткую, смрадно пахнущую морду, и так завизжала, что медведь с перепугу убежал… И тут остроглазый паренёк приметил, как от угрюмо чернеющего среди распадка, сухостойного лиственя качнулась тень. – Медведь! – утробно прошептал парень. И можно было в медведя поверить, – хозяйнушко уже гостил на таборе, когда пожарники, прихватив топоры и лопаты, залив воду в резиновые заплечные сидорки, увалили в хребёт гасить мох. Медведь своротил продуктовую палатку, перемял, переворошил харчи, сожрал печенье и вылакал полдюжины банок сгущённого молока. Медведев, который уже тискал ложе карабина, тут же прилёг возле трухлявой валежины и стал целиться в медведя. Кто-то пошутил: «Счас Медведев завалит медведя…» И завалил бы, и случилось бы страшное, если бы Ванюшка тут же громко не оповестил, что ночью куда-то пропал его дружок. Над мшаниками и валежинами повисла недобрая тишина. – А-а-а, так вот какой медведь ночью шарился в Татьянином балагане… – смекнул Медведев, потом затейливо матюгнулся. – А если бы выстрелил в сукина сына?! Но, мля, ежели ещё случится эта ваша… медвежья любовь, – выпру. Ишь закобелили, молоко на губах не обсохло… И ты, подруга, – Медведев покосился на испуганную Татьяну, – хвостом не крути, воду не мути. А то и до греха рукой подать… Парни, весело бурча, пошли доглядывать предрассветные сладкие сны. Едва рассинелся край неба над восточным хребтом, приятели, наскоро покидав в поняги своё некорыстное шмутьё, прихватив гитару, тихонько улизнули с табора, подальше от греха и смеха – благо, что ведали тропу из медвежьего укрома в село. Они брели встречь багрово восходящему солнцу, потом сломя головы бежали в светлую и певучую, хмельную и грешную юность, летели словно глухари на зоревый ток, чтобы однажды очнуться в отчаянном изнеможении и покаянно взглянуть в линялые осенние небеса, куда вслед курлыкающим журавлям укрылила беспутая юность. А будущей весной Татьяна вновь прилетела тушить лесные пожары, но уже не девой, а раздобревшей мужней женой, нет-нет да и принародно ластясь к смущённому Медведеву, но Иван с Павлом уже нетерпеливо ёрзали на фанерных чемоданах, и, вгрызаясь в затрёпанные, безбожно изрисованные школьные учебники, зубрили: Иван, лёжа на коровьей стайке, крытой лиственничным корьем, – Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», Павел – про пифагоровы штаны, кои во все стороны равны; а чтобы не сдуреть от историй и теорий, воображали голубые города, белые пароходы на зеленоватой воде, синие сумерки с томными свечами и девушек с туманными очами. Приятели были юны и глупы, словно телята, впервые отпущенные на вольный вешний выпас, и не ведали, сколь горечи и грешной пустоты поджидает их за калиткой деревенского подворья. Вскоре Павел укатил в военное училище, а следом тронулся и его уличный дружок, нацелившись в университет, на исторический. В форменных брюках-клёш, что всучил ему брат, отслуживший на флоте, в старомодном чёрном пиджаке с отцовского плеча, набив чемодан копчёными окунями, упрятав жалкие рублишки в карман, пришитый к трусам, брёл Иван по знойной улице, боясь обернуться на родную избу, маятно чуя спиной, что матушка смотрит вслед сквозь слёзную наволочь. Когда пыльный, лязгающий и чихающий автобусишко, в который Иван чудом втиснулся, заполз на вершину Дархитуйского хребта, на миг отпахнулось степное село, обнявшее синее озеро, и нестерпимая печаль защемила Иваново сердце, и глаза ослепли от слёз. *** Вагон битком набили таёжные шатуны – грибники, ягодники и орешники, загородившие проход понягами и горбовиками, на которых иные разложили немудрящий харч и, крикливо выпивая, зажёвывали сивушную горечь. Сойдут на глухом полустанке, до ближних кустов доползут, и ладно, ежели костерок запалят, закуску сгоношат, а то хлебнут сивухи, занюхают чёрствой коркой, да и повалятся в траву, а утром похмелятся на другой бок и …таёжники, едрёнов корень… вернутся с пустыми горбовиками и чумной головой. Может, и прикупят черники, брусники у промысловых бичей, если до нитки не пропьются. Наголо стриженный, но с русой щёткой волос у лба… куражливый малый, завлекая девчушек в песенные сети, маял гитару в кургузых, досиня исколанных пальцах, молотил по струнам и, сверкая золочёной фиксой, по-волчьи завывая, хрипел: «Остановите музыку-у-у, остановите музыку-у-у! С другим танцует девушка моя-а-а!..» Павел попросил у фиксатого гитару, побренчал, настроил, и вдруг зазвенели струны слезливо и надрывно; тридцать лет слетело с его посечённых инеем, обредевших волос, и повеяло в замерший вагон хмельным духом скошенной травы, горечью придорожной полыни, бродячей печали и запоздалого раскаянья: «Я в весеннем лесу пил берёзовый сок, /С ненаглядной певуньей в стогу ночевал. /Что любил – потерял, что нашёл – не сберёг, /Был я смел и удачлив, а счастья не знал…» 38

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Подле фиксатого малого посиживала тихая, невзрачная девчушка – похоже, его зазноба, – и не сводила восторженных глаз с песельника, отчего дружок её угрюмо косился на Павла, зловеще играя желваками. «Зачеркнуть бы всю жизнь, да сначала начать, /Улететь к ненаглядной певунье своей…» Павел игриво мигнул девчушке, а фиксатый малый нервно вскочил и ринулся в тамбур. Иван покосился на приятеля: «Эх, наскребёт кот на свой хребёт, да и мне, дураку, перепадёт. Этот фраерок не успокоится…» И верно, едва мы уселись на свою лавку, как паренёк… лёгок на помине… явился не запылился, а с ними ещё два братка. Фиксатый присел перед Павлом на корточки… эдак зэки часами сидят, как вороны на заплоте… и, топыря пальцы, попёр буром: – Ты чо, мужик, крутой? Может, выйдем в тамбур, побазарим? Павел вдруг засмеялся: – Ну, жизнь, а! Никакого покоя. Какого лешего я пойду с тобой базарить?! Возле тебя вон ещё два орла стоят. А с тремя нам не совладать. Тут Иван, изрядно оробевший, попытался утихомирить фиксатого малого и его дружков: – Парни, может, налить по стаканчику, и выпьем за мир во всём мире. – Да мы и сами нальём, козёл. Гони бутылку. – А вот это ты зря, сынок, – Павел сумрачно и устало заглянул малому в зеленоватые рысьи глаза, и тот не выдержал, отвёл взгляд. – Ты ещё под стол пешком ходил, когда у меня такие, как ты, салаги, песок в окопах жрали… Фиксатого отодвинул его дружок, невысокий, наголо бритый и крепко сбитый, и, так же по- зэковски присев перед Павлом на корточки, положил руку на его колено. – Много базаришь, мужичок. Гони бабки, и пошёл-ка ты… – бритый матюгнулся. – Я бы мог пристрелить тебя… твоего дружка… – Павел откинул полу зеленой таёжной робы, где с широкого офицерского ремня свисала потёртая рыжая кобура. – Мог бы, мне терять нечего, я пожил. Мог бы, но не буду, а вот задницу отстрелить могу… Бритый, не сводя глаз с кобуры, побледнел, нерешительно поднялся, и третий, который всё время оглядывался, вертел головой, – вроде, стоял на стрёме – велел дружкам: «Ладно, пацаны, сваливаем. А этого… мы ещё достанем. Далеко не уйдёт». Братва отчалила, за ними убежала и девчушка, которой подмигивал Павел. Когда опасность миновала, Иван выдохнул скопленное нервное напряжение, кое-как успокоился, и рассудил: – Да-а, хошь, не хошь, а поверишь, что войны вспыхивали из-за бабья. Какого лысого ты, Паша, подмигивал девчушке?! Видел же, что рядом её дружок. – Да я, братка, без задней мысли, по-отечески, можно сказать… Таёжная электричка петляла, кружила в буреломных брусничных и черничных хребтах, падала в голубичные распадки, ныряла в сырые студёные тоннели. Зарницами играл в вагоне яркий закатный свет, золотились в зоревом сиянии рослые сосняки, кряжистые кедрачи, нежные березняки и осинники, заслоняли зарю хребтовые отроги и каменистые гольцы, а в электричке любовно пели, отчаянно плакали в душе, целовались, обнимались, ворочали грибные и ягодные корзины, поняги с брезентовыми кулями. Павел с Иваном на разные лады обсудили фиксатого малого с синими наколками и его дружков, после чего выпили за нынешнее поколение, чтоб ему не сгинуть во зле, да вскоре и забыли свару; спасительная память опять укрылила остаревших приятелей в лесо-степное, озёрное село, где на утренней заре истаяло отрочество и мятежным заревом полыхнула безбожная юность; и вдруг из миражного зноя тайги, из пьянящего смолистого духа, из стылых синеватых сумерек ожила та, что так растревожила отроческие души…. Они выпали из электрички в притаённую сумеречную тайгу, брели заболоченным узким распадком, обходя по кочкам чернеющие водой бочажины; продирались сквозь диковинно рослый, выше пояса, голубичник с опалённой морозами, сиреневой листвой, где чернели редкие крупные ягоды. Отошла голубица… Когда упёрлись в гремящую горную речку, за которой дыбился кедровый хребет, уже отпылал ярый закат, суля дневной жар, и загустела пугающая темь; но мужики сноровисто затабарились, развели уютный костеришко, на пихтовый таган приладили закопченный, мятый котелок и, умостившись на валежине, с пьянящей слезливой печалью смотрели, как огненные крали, извиваясь и всплескивая дланями, вершили причудливый, завораживающий взор, чарующий душу пляс. Мать суеверно внушала: не гляди долго в огонь, заморочишься. Хлебнув спирта из алюминиевых кружек, закусив тушёнкой, разогретой прямо в банках, вспомнили, как школярами тулились к такому же ночному костру и под таёжные песни парашютистов- пожарников глазели на девушку Таню; повздыхали, и, взлохматив сивые чубы, спели о бродяжьем духе, что всё реже, реже расшевеливает пламень уст. Слезливо и тоскливо оглядев неладную заплечную житуху, разоткровенничались – пьяная душа исповеди жаждет, и Павел вдруг поведал то, что мужики обычно таят в сокровенном потае своей души, и упаси Бог даже во хмелю развязать язык. Ведал он, вроде, и не про свою житуху, а про бедовую судьбу друга закадычного, капитана горемычного по фамилии Меринов, с коим, случалось, хлебал кулеш из одного котелка, спал под одной плащ-палаткой, а уж столь наливочки да сладкой водочки вылакал, супротивнику не пожелаешь. Вспоминал приятель горькую судьбинушку, соля и перча армейскими матюгами, отчего Иван доспел: однако, ты, парень, своё семейное бельишко ворошишь. Словом, несчастный капитан нет-нет да и нежился в чужих перинах, жена терпела-терпела, да в отместку и сама загуляла; при двух чадах 39

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год схлестнулась с молоденьким пареньком – учителем истории, который был классным руководителем у старшей дочери, и ей, матёрой жёнке, чуть ли не в сыны годился. У капитана служба не сахар, то учения, то командировки, вот бабе и воля, а не верь ветру в поле, а жене в воле. Похаживала, родительница, на классные собрания, да и присушила учителя – свихнулся парень, присох, прилип, словно банный лист, поскольку с ней, чаровницей бывалой, из юноши в мужика обратился, да и она в нём души не чаяла. Капитан Меринов …полевой офицер, не хвост собачий… рога вперёд, кинулся к учителю потолковать с глазу на глаз; побеседовал душевно, засветил парню промеж глаз, а тому, что в лоб, что по лбу, одно поёт: люблю. Ну, что делать, любовь – не картошка, не выбросишь в окошко, не из нагана же стрелять историка. Всполошились и родители паренька; уж и стыдили, и молили: дескать, ты, сына, подумай своей башкой, у ней же двое ребят и мужик живой, найди себе ровню – парень ты видный, с дипломом, свисни, и невесты налетят, что мухи на мёд, одна другой краше, сколь их по тебе в институте сохло; что ж ты на старую вешалку кинулся, ладно бы, краса, а то ни кожи, ни рожи, прикраса – кобыла савраса. И бесстыжую срамили: ты пошто, эдакая блудня, при живом-то мужике да при детишках, парню-то жизнь рушишь, а деве хоть наплюй в глаза, всё Божья роса: люблю, дескать. Выболело сердце родительское, уж и так и эдак к парню приступали, всё без проку; отправили к дядьке на Колыму, где тот пристроил несчастного в школу, а и месяца не прошло, затосковал парень люто, и молит дядьку со слезами: «Отправляй назад, а то пешком уйду. Не могу без неё…» Присушила, ведьма… Мужнин грех на крыльце отрясается, а жена в избу несёт, вот заугольника и принесла в подоле, после чего учительские родичи смирились, а капитан Меринов рукой махнул – не убивать же. Как вернулся учитель, так и сошлись, поселись в квартире, которая досталась парню от родителей, к двум дочкам, прибавился парнишка. Пока любовничали, всё ладом шло, а как сошлись, семьёй зажили, как пошли пелёнки, распашонки, нуждишка прижала, любовь-то и пошла на убыль. А через год-другой и вовсе зачахла в пелёночном быту, словно и не цвела дерзко, буйная. Нашла коса на камень, помаялись да и разбежались, а капитан Меринов… вернее, Павел Семкин… принял блудную жену да ещё и с довеском, учительским сынком, недавно отнятым от титьки. Можно понять набожного: закрой чужой грех – Бог два простит, но Павла… Парнишонку усыновил – не виноват малый, что мамка его в подоле принесла, от алиментов напрочь отказался, видеться сыну с бывшим папашей запретил – незачем парнишку тревожить, слава Богу, не успел и запомнить его. Сошёлся Павел с лихой жёнушкой… не башмак – с ноги не сбросишь… но семейная жизнь, охромевшая на левую бабью ногу, брела уже безрадостно, не шатко, не валко, вроде, и вместе тесно, и порознь худо; ревность томила мужика, и не отпустила из скребущих душу когтей и поныне, когда ребятишки выросли, разбрелись по белу свету. А учитель из военного городка укочевал, обвенчался с ровней, да и потихоньку стал забывать чаровницу, но по сыну тосковал, пока тоску не заслонили свои чада, урождённые в законе и венце. – Вот так, братуха, они и жили, жена с мужем: спали врозь, а дети были, – Павел с горьким вздохом завершил историю капитана Меринова – поведал, бедолажный, свою лихую судьбинушку. – Да-а, нынче, Паша, сплошь и рядом семейная жизнь – одна видимость. Как старики говаривали: сбились с праведной пути, и не знам, куды идти. Лучше уж махнуть на всё рукой, хрен с ей, с такой житухой-завирухой. Завей горе верёвочкой и живи. Вот случай… Бредёт мужик по селу, унылый, едва ноги волочит, а навстречу – поп сельский. Глянул поп на мужика и спрашивает: «Что стряслось, сыне? На тебе же лица нету – краше в гроб кладут…» «Горе у меня, батюшка, вернее, два горя: баба гуляет, а я в постель мочусь…» «Да-а, беда-а… – согласился поп. – А как твоей беде подсобить, ума не приложу. Был бы ты верущий, так помолился бы у святых Петра да Февронии о честном браке, у Пантелеймона-целителя о здравии, а коль без Бога и царя в голове, так не вем, что и присоветовать… Бредёт Федя дальше, встречь ему старуха-ворожейка. «Попей-ка – говорит, – снадобья от тоски...» Ну, мужик и начал пить старухино зелье… Через месяц опять с попом встретились: мужик идёт, хохочет. Поп и спрашивает: «Ну, что, Федя, жизнь наладилась?» «Наладилась, батюшка». «Баба не гуляет?» «Гуля-ает, батюшка… Дак они же все блудни, чо с их возьмёшь…» «А в постель не мочишься?» «Мочу-усь, батюшка. Пуще прежнего. А ничо страшного, матрас раскину на заплот, подсушу…» – Короче, идиотом стал… А капитан Меринов водочкой отпился, едва не спился… Чуть из армии не турнули. Очнулся, за ум взялся, с пьянкой завязал, а тут и старость не за горами… Браки, Ваня, бывают по расчёту и по залёту, когда у гулящей девы брюхо нос подопрёт, а у Меринова – по любви. Но любовь была, да сплыла… – Павел закручинился, потом тряхнул головой и вдруг запел: – Жить без любви, быть может, просто, но как на свете без любви прожить?.. А я, Ваня, когда мы с парашютистами пожар тушили, пацанами ещё, я ведь по уши влюбился в ту парашютистку. Помнишь Таню?.. По сей день не могу забыть… – Какая, Паша, любовь?! Какая любовь?! Собачья сбеглишь, похоть. Любовь – это… Бог… – Бог ли, не Бог ли, я, Ваня, не боговеруший, но любовь и без Бога любовь… Вот ты, Ваня, говорил, семейная жизнь нынче сплошь и рядом наперекосяк, а почему?! Потому что без любви?.. – Любовь без Бога, говоришь?.. Вот от такой любви собачьей и все бракованные браки, и вся семейная жизнь кобыле под хвост. Как ты сказал-то, женятся по расчёту да по залёту. Из похоти ещё… Круг ракитова куста обвенчались, а завтра разбежались. Или уж ребятишек ради живут, друг другу кровушку пьют. А раньше, Паша, в церкви венчались, да-а. Божий венец принимали, значит, с Божьего дозволения и благословения. И оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью. Что Бог сочетал, того человек не разлучает. Почему и жена – богоданная, муж 40

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год – богоданный, они друг другу – дар Божий. Муж для жены был и возлюбленный брат во Христе, и отец – за мужика завалюсь, никого не боюсь, – а уж потом… потом, Паша, мужик для утехи и потехи. И жена для мужа: и сестра во Христе, и мать, а потом уж утеха. Да и то лишь для продолжения рода… Вот и жили по-божески, по-русски. Не в загсах, на небесах, Паша, венчались… А если у нас сплошь и рядом невенчанные браки, значит, Паша, в блуде живём, и детей в блуде зачинаем. Что уж тут плакать и рыдать, рубахи до пупа рвать… Какая там любовь, Паша?! Любовь у русских – любовь к ближнему и Богу. А жену жалели, и жена жалела мужика. Жалью жили… Недаром же песня такая была, девичье страдание: «Закатилось красно солнышко, не будет больше греть. Далеко милый уехал, меня некому жалеть…» – Ну, Ваня-а, язык у тя подвешан. Молотишь… Студентам мозги пудришь… Ишь как, соловей, распелся про любовь да жизнь семейную. Но поёшь-то, Ваня, одно, а творишь-то другое. Иван вздохнул, обречённо и отчаянно покачал головой: – Каюсь, сапожник без сапог. Как сказано о фарисеях: поступайте по словам их, а не по делам их. Не все, Паша, вмещают Слово Божие, но кому дано… – Ясно, что дело тёмно… Вот почему я сомневаюсь в вашем брате, богомольце, вчерашнем комсомольце. Одной лапой крест кладут, другой под себя гребут. И юбку не пропустят… Раньше в партию лезли, а теперь в церковь гужом прут – выгодно. Батюшки на таких джипах рассекают – ну, прямо, крутизна! А на какие шиши живут?! Дураки, навроде тебя, несут… Видал я их в гробу, таких батюшек. – Не все батюшки такие, есть и хорошие… – А хороших – в хороших гробах. – Обозлился ты, Паша, в армии. Вот тебе-то к батюшке и надо, чтоб на душе полегчало. Баня, говорят, тело правит, а церковь – душу. А таких батюшек, которых ты матюгаешь, их, может, раз, два и обчёлся. Да батюшки могут быть какие угодно, но Бог-то не умалится от этого… И жёнок-то мы зря костерили – они, поди, ближе к Богу, чем мы, мужики, сколь они настрадались от нас, кобелишек. Одно счастье – дождь и ненастье… – Да, Ваня, одна холера, что мужики, что бабы. Коль уж сбились с пути... Павел, кряхтя и потирая поясницу, поднялся, разживил костерок, подкинув багрового листвяничного смолья, плотнее сдвинув кедровые сухостоины, уложенные в кострище веером – таёжной надьей; трескучие искры посыпались в ночные небеса, потом заиграло пламя, обнимая желтоватую древесную плоть. Привалившись поближе к огню, Павел задремал. Из чёрных кедровых вершин взошла багровая луна, и привиделось Ивану: из тёмно-синего неба, усеянного звёздным житом, народился лик Царя Небесного; милостиво и горько взирал Спас на стареющего служаку, а тот, сомлев в сухом жару от пылающих сухостойных лиственей, так бурливо, с присвистом и горловым клёкотом захрапел, мёртвый пробудится; при этом ещё и бормотал спросонья то армейское – «Не стой у командира спереди – саданёт, у коня сзади – лягнёт», а то клялся в любви до гроба… а кому, Иван не разобрал. Прихватив котелок, поволочился к реке, переваливаясь через сырые замшелые валежины, заплетаясь в чушачьем багульнике, падая и плача о пропащей судьбе. С горечью глядел Царь Небесный на грешного мужика, но, вроде, ещё не начертав смоляной крест на его душе, ибо праздник в небесах, когда грешник плачет. И вдруг… рече Спас Милостивый с белесых лунных небес: «Доколе гнить будешь во гноилище греха, в узилище порока? Доколе будешь беса тешить?..» Упав на колени перед рекой, омыв лицо в студёных струях, истово перекрестился на призрачно- голубые в ночи, снежные гольцы, с востока подпирающие небо, взмолился Царю Небесному… Горная река, слетая с отрогов Саянского хребта, гудела в омутах, серебристо и синевато сверкала на перекатах, и, говорливая, страстно ликовала, неутешно плакала в призрачно-белой ночи, утробно бурчала, старчески ворчала, и вроде нет-нет, да и явственно в говоре и плаче реки слышались ангельские голоса. 41

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Сергей ЧЕПРОВ г. Темрюк, Краснодарский край Член Союза писателей России. Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». С в е т л ы й ч е л ов е к Рассказ  В Храме малолюдно и сумрачно. Несколько бабушек ещё сидят на скамеечках в сосредоточенном молчании, отдыхают. Женщина в чёрном тушит почти догоревшие свечи и складывает на поднос. Слабый дымок, рассеиваясь, всплывает под купол. Пахнет ладаном. Утренняя служба закончилась. И наступила умиротворённая тишина. Лишь неясные звуки скрипа ли, шарканья доносятся откуда-то сверху. Правый притвор Храма уставлен лесами в три яруса. И на самом верху копошится маленький человек. Что-то усердно размешав в ведёрке, он поднимается, подходит вплотную к своду и долго приглядывается, вытирая тряпицей руки. Это Владимир Чепров, реставратор. Мешать работе не хочется. И я продолжаю наблюдать: несколько быстрых мазков, несколько шагов назад... Настеленные на лесах плахи тихонько постукивают. Снова несколько мазков и несколько шагов назад... Наконец он замечает, что кто-то наблюдает за ним. Я поднимаю в приветствии руку. Сверху не узнает, но кивает и начинает спускаться. Невысокий, ладно скроенный, со сверкающей лысиной и черной окладистой бородой. Настоящий сибирский мужик: пахарь, охотник ли, лесоруб... Крепкое и тёплое рукопожатие. И сияющая улыбка в открытых небесного цвета глазах. – Не темновато ли? – показываю я ему взглядом наверх, где он только что работал. – Да нет. Это из-за лесов. И солнышко спряталось. А вот выглянет – сам увидишь.... И действительно, как по волшебству, видимо из-за тучки начало проглядывать солнышко. Просматриваемый участочек свода весёлыми бликами заискрился снизу вверх, засветился, краски будто ожили – и всё встало на свои места. – Видишь, стоит мне только попросить... – он разулыбался. Мы вышли во двор, на скамеечку, обсудить пролетевшее так быстро и незаметно лето.  А знакомство наше состоялось довольно необычно. Не зря, видимо, сводит Господь людей и живущих-то совсем не по соседству, и по возрасту разных, но близких по духу и, даже, по крови. Совсем не зря. Как-то Сергей Филатов, мой друг и поэт, водил меня по Храму святой великомученицы Екатерины, что в Сростках. Сам он тогда работал в музее В.М.Шукшина и как раз писал историю этого храма. Здание изумительное, глаз не оторвёшь. И место самое подходящее, немного на взгорке, выбранное отнюдь не строителями либо проектировщиками, а самим народом: здесь когда-то стояла деревянная церквушка, давным-давно сгоревшая и потом разрушенная до основания. На ее-то месте и был возведён храм. Внутри благостно и покойно. Поражают не размах или роскошь, не суммы, вложенные в строительство, а именно любовь и душевный порыв, благодаря которым и возвелось сие чудо. Правда, бросались в глаза белые пятна в росписи, на что Сергей ответил, что возникли какие-то неувязки, особо, естественно, денежные... Нехватка денег – извечная беда России, но переговоры ведутся и роспись будет закончена обязательно. Вот тут я впервые и услышал об иконописце Владимире Чепрове. Фамилия-то моя. Наша. Не так уж часто встречающаяся. И вспомнились бабушкины посиделки, когда за большим столом собирались старички да старушки, вспоминали ушедшие годы, пели песни... И вот как-то раз Василий Фёдорович, старый партизан, захвативший ещё гражданскую, поднимая стакан за родню, сказал, что в Бийске и во всех прилегающих деревнях Чепровы – родня. Все одного корня. Будучи ещё парнишкой, я это запомнил накрепко. Потому и решил разыскать мастера. Городишко небольшой, найти адрес и телефон – нет проблем. Позвонил, представился, поудивлялись и договорились о встрече.  Посёлок Чуйский совсем недалеко от города по правую сторону тракта. Всего каких-то двадцать с лишком километров. В окружении карьеров, действующих и уже выработанных, заполненных зеленоватой катунской водой, стоит дробильно-сортировочная фабрика, давшая жизнь посёлку и по сю пору обеспечивающая работой его жителей. Хозяин встретил меня ещё на дороге, в камуфляже и резиновых сапогах, такой крепкий, ладный... Сбитень, как говорят у нас. Настоящий крестьянин. Круглое открытое лицо и удивительно светлая улыбка, притягивающая и завораживающая. Тогда-то изнутри и всплыло вдруг определение: светлый человек. Именно, светлый, сразу располагающий к доверительному общению. Подошли к дому. Обыкновенная изба в ряду таких же на зелёной улице. А вот изнутри поразила сразу же обилием икон и картин. Приветливо засуетилась хозяйка Галина, что-то рассказывая и показывая, и в то же время успевая накрывать стол: домашние пирожки, варенье, мёд, чай на травках... Завязался разговор. Естественно, в первую голову попытались определиться с родством. Вспоминали, перебирали имена и отчества, дядюшек и дедушек, но... – увы! Слишком неглубоко знаем мы свои корни. Оборвались где-то ниточки родства, а восстановить их теперь ох как трудно. Вина наша это. Но и беда тоже. Ведь сколько в советское время по понятным причинам скрывалось и замалчивалось. О каком-то 42

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год родстве и упоминать-то боялись, а потом и вовсе забывали. Так что к «общему знаменателю» в этот раз мы не пришли, отложив выяснения до лучших времен. Остались в роду Чепровых ещё «мастодонты», помнящие и довоенные времена, вот у них-то и решили проконсультироваться. А пока разговор плавно перешёл «на личности»: кто когда и где родился, как жил, чем занимается сейчас...  Владимир оказался моложе меня. Родился в 1958 году в городе Бийске. «Послужной список» как и у любого советского гражданина того времени: школа, техникум, армия, завод. На одном из предприятий оборонки где-то, видимо, лишку хватил «вредности». Забарахлили органы дыхания и пришлось перейти на «лёгкий труд». Рисовать любил с детства. И теперь, когда появилось больше свободного времени, решил теоретически закрепить это своё увлечение, поступив в художественную школу. Странновато, вроде бы, когда уже взрослый мужчина, семьянин, но... учиться никогда не поздно. А что такое по тем временам «лёгкий труд»? Это содержание территории в чистоте при помощи метлы да лопаты и ночное бдение на вверенном тебе объекте. Голова практически всегда свободна, думай о своём – не хочу, да и для творчества времени предостаточно. Недаром в той, ещё доперестроечной системе, столько талантливых, творческих людей вышло именно из среды кочегаров да дворников, грузчиков да сторожей. Или же, наоборот, уходили они туда, прельщённые не только возможностью разгрузить мозги, но и в надежде обрести относительную независимость? Но было именно так.  И вот в одну из долгих зимних ночей, – как рассказал Володя, – греясь у печурки в своей сторожке после очередного обхода и просматривая какие-то журналы, он наткнулся в одном из них на иллюстрацию иконы Божьей Матери с младенцем на руках. Мать с младенцем – это всегда прекрасно. Сюжет не нов. Но что-то остановило его на этой картине, чем-то тёплым и светлым веяло от неё. Он всё всматривался и всматривался, пока даже не как художник. И перед глазами всё время вставала мать... Рука, ласково прижимающая любимое чадо. Во взгляде – любовь. И в то же время тревожное предчувствие чего-то трагического. Но всё это как бы осветлялось мудрым пониманием и признанием этой неизбежности, даже насущной необходимости того, что когда-то должно будет случиться. «Я не мог тогда словами объяснить это чувство, да и сейчас, пожалуй, не смогу. Но в душе проснулось что-то. Новое. Необычное... С одной стороны, вроде бы, дающее покой, умиротворение, с другой же – подталкивающее беспокойство: вот ведь как надо писать! А смогу ли я? Хватит ли сил? И вот тогда-то я и решил написать эту икону. Не скопировать, а написать такую же, но – свою. Я уже знал, что в иконописи существуют строжайшие каноны, не позволяющие вольностей ни в сюжете, ни в композиции, ни в цвете... Но это была лишь малая толика того, что предстояло постичь. Начав писать, углубился и в изучение данной темы. И тогда же я твёрдо знал ещё одну вещь: если только икона получится – обязательно подарю её самому дорогому человеку – маме. Икона, как я посчитал, удалась. Мама очень радовалась подарку. И повезла её в Храм – освятить. – Кто рисовал сие? – спросил отец Ермоген. – Сын. – Пусть придёт ко мне. И пусть прихватит свои рисунки. Вот так двадцать лет назад я и оказался в Успенском Храме. Видать, Бог привёл.  Володя задумался. Выпили уже не по одному стакану чая. За окнами темнело. Зажгли свет. Комнатка как-то по-особому преобразилась. И лики с икон уже глядели немного по-другому, добрее, что ли... И вот в тот миг мне пришло на ум удивительно красивое русское слово – светёлка. Не какое- то там помещение, квартира ли... Тем более, не квадратные метры или там пентхауз... А именно – светёлка. Где тепло, уютно, откуда просто не хочется уходить. И ведь никто, кроме русского человека, не смог так душевно и нежно назвать своё жилище. Светёлка...  Вообще-то, как я сразу понял, Володя – человек не особо разговорчивый. Позже он объяснил это характером своей работы. Церковная роспись – дело особое. Сперва нужно отрешиться от мирского, внутренне сосредоточиться, помолиться и испросить Божьего благословения. Без этого – не приступишь. И потом уже писать в тишине да одиночестве, погрузившись в этот особенный мир любви да святости. Здесь уже ни повседневной бытовой суетности, ни земных грешных мыслей... Здесь другая жизнь, чистая и покойная. Здесь – иное измерение. Привыкаешь молчать и не замечать бегущего где-то стороной времени, словно его нет вовсе. А к действительности возвращаешься вдруг, когда краска неожиданно кончится или кто-то окликнет... Хорошая привычка. Уводящая от пустых разговоров, на которые порой тратится уйма драгоценного времени, и позволяющая чаще заглядывать вовнутрь себя, как говорится, собраться с мыслями. А это – ещё одна ступенька, ведущая к мудрости. Так он и остался при Храме. Конечно, работа не из лёгких. Но – по душе. Бывало, что из-за неподходящих условий (неотапливаемое помещение, проводимые здесь же одновременно ремонтные работы...) более маститые художники отказывались. А он, помолясь, брался. И делал. Многое им было восстановлено и расписано заново. И не только в Алтайском крае, но и далеко за его пределами. Бывали командировки и по нескольку месяцев. Благо, как-то при расчёте вместо денег предложили «девятку». Правда, не новую, но и не совсем «убитую». Приложил руки, затратил месячишко – и теперь вот добирается до работы на своём транспорте.  43

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Пару раз пытался затронуть я материальную сторону бытия, но ответы всегда были однозначно уклончивы: «Да, Слава Богу, не бедствуем...» или «На всё воля Божия...» И вовсе, наверное, не потому, что вопросы эти его не интересовали. Просто они не ставились во главу угла, а, значит, и говорить-то о них не обязательно. Несущественно. Проскальзывало, правда, иногда в разговоре, что «вот, мол, угля ещё не завёз да дровишек маловато запас нынче, а дело-то к зиме движется... Надо бы вот деньжонок подсобирать...» Но как-то мимоходом, без акцента. Да и так понятно было, что живёт семья отнюдь не «на широкую ногу». Жена дома по хозяйству, две дочери... Одна только выучилась, а другая заканчивает. Работает он один... Если про это и вспоминалось, то безо всякой обиды, без нотки горечи. С какой-то внутренней убеждённостью: раз так сподобилось, значит, так и должно быть. Бог не выдаст – свинья не съест. И вновь разговор перетекал в уже привычное русло: «А вот в Храме Александра Невского, что в Одинцовском посаде, леса тогда непрочно выставили...» Долгою в тот день была наша беседа. Долгою и плодотворной. Знакомство состоялось, чему, как мне показалось, мы оба были рады. При прощании и рукопожатие было крепче, и пожелания теплее, да и улыбка светлее.  Где-то через неделю я снова поспешил в посёлок Чуйский поделиться с Володей радостной вестью. После первой нашей встречи меня не оставляло чувство вины. Как так? И живём совсем рядом, и жизнь почти прожита, а корней своих не знаем. Ну, отца, деда... А дальше? Не дело это, быть «иванами, родства не помнящими». И постоянно всплывали в памяти слова Василия Фёдоровича, старого партизана: «Здесь все Чепровы – родня. Все одного корня». И вот уселись мы со старшей сестрой Натальей и давай перебирать родственников: кто что сможет подсказать. Сошлись на тёте Вале Чепровой. Старушка давно не выходит из дому, ноги отказывают и со зрением плоховато, но память отличная. Многих помнит: кто где родился, где крестился... Вообще-то женщины в этих вещах всегда более осведомлены. Наверное, в обязанности «хранительницы очага» входили и функции «хранительницы родовой памяти», так как мужской век больно короток: извечные опасности то на войне, то на охоте... Поехали к ней. Домик на берегу Бии в заречной части города. Как давно я здесь не был! Когда-то, лет пятьдесят назад, и мы жили недалеко, тоже на берегу, и из окон открывался вид прямо на речку. Теперь же у самой кромки воды выросла ещё одна улица. Сплошь дворцы да замки в несколько этажей, высоченные непроницаемые заборы. Ни на берег ступить, ни ледоход поглядеть... Какая уж тут водоохранная зона... Застроено всё напрочь, без просветов и без проходов. У тёти Вали в домике всё по старинке. И герань на подоконнике краснеет на фоне белоснежных занавесочек, и подушки на кровати горочкой, и большая рама под стеклом на стене с разнокалиберными фотографиями родственников. Только я начал рассказывать о своей незадаче, как она сразу же перебила: «А, бородача-то, Володьку, как не знать. Конечно, знаю. Когда ещё ноги носили, так мы с ним в церкви встречались... Кем, говоришь, приходится? Сейчас по сусекам-то поскребу да и вспомню поди. Как не вспомнить... Отец-то твой, Васька. Михалыч, значит. Отец отца, Михаил Фёдорович, дед твой. Так вот, брат его родной, Александр Федорович, и будет Володьке прадедом. Александров сын, Егор, дедом. Сын Егора, Александр Егорович – отец Володи. Значится, он тебе – племянник внучатый... Вот тебе всё по полочкам, как на духу. А вот ихний-то отец, Александра и Михаила, Фёдор Митрофанович, прадед твой, значит, был человек совсем не маленький. В Старой Чемровке на берегу домину имел двухэтажную, скота да земли, говорят, немеряно было...». Об этом я уже слышал и даже как-то пытался отыскать ту «домину», да поздно уже. До войны там, говорили, школа была, потом брошенный стоял да весь по брёвнышкам и растащили. Лес-то хороший был. Прадед знал, как и из чего строить, чтоб на века... Конечно, вести этой о нашем родстве Володя был рад. По прошествии стольких лет отыскались, познакомились и даже породнились заново. Пути Господни неисповедимы.  И теперь вот сидим на верандочке во дворе Успенки, разговариваем. Снова начал накрапывать дождик. Посетовали, что картоху бы пора копать, да погода не дает. Не порадовало пока бабье лето. Не подошло ли ещё? Не будет ли вовсе?.. А ведь никогда не подводило. В любой год, самый захудалый, придёт вовремя и отгорит, как положено, радуя неповторимыми красками да прощальным теплом. А вот нынче как-то не выдалось... – Надо идти работать, – Володя поднялся, расправляя плечи и разминая руки. – Правый притвор уже заканчиваю. А там и за левый возьмусь. С ним тоже делов хватит, да и сроки поджимают. До холодов управиться бы... Мы вошли в церковь. Тихо и пусто. Как-то даже непривычно. Обычно бываешь там по праздникам, когда шумно и многолюдно, дымно да суетно. А нынче несколько старушек на скамеечке, то ли дремлющих, то ли молящихся с закрытыми глазами, да две женщины на лесах моют окна и о чём- то разговаривают вполголоса. «Ты гляди, опять солнышко как по заказу, – Володя разулыбался. – Это оно мне помогать будет. Ну, я полез. До встречи. С Богом. И привет семье». Я ещё постоял, посмотрел, как он поднимается на леса, под самый свод, как улыбается сверху... И опять всплыло это, теперь уже закрепившееся за ним в моей памяти, – светлый человек. Действительно, светлый. И не зря, видать, Господь сподобил именно такого человека украшать места своего пребывания. Чтоб было в Храме светло и покойно. Было благостно. 44

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Виктор КАЛИНКИН г. Тверь Лауреат VII Пражского международного фестиваля «Европа-2014» (1-е место в номинации «Проза»). Дипломант «За вклад в развитие современной литературы» по итогам международного конкурса «Живое Слово – Живой Природе»; за лучшее произведение в юбилейном сборнике, посвящённом 70-летию освобождения Беларуси; Берлинского международного конкурса «Лучшая книга года 2014» как соавтор сборника «Метаморфозы», занявшего 3-е место; Культурного центра Вооружённых Сил РФ по итогам VIII Всероссийского конкурса «Твои, Россия, сыновья». Лауреат III-й степени международного творческого конкурса «Белая акация» в номинации «Авторское литературное слово», 2015.  Рассказы  Что может ветер  Когда собираюсь сходить за грибами, редко выбираю маршрут, который выведет на «золотую жилу». Всегда тянуло в лес боровой сосновый, реже еловый. Там встретишь берёзовые островки, подлесок из небольших ёлочек, под ногами изумрудный мох или сухую хвою, редкую травку и всякую иную мелочь, напоминающую «заячью капусту». Сегодня утро для прогулки выдалось чудесное: не жарко, порывистый, свежий ветер и небольшая, низкая кучёвка. Иду полем, смотрю, как летят на меня облака, как играют с ветром быстрые ласточки и вспархивающие молодые жаворонки, слышу щелчки кузнечиков, отскакивающих от тропинки… В лесу по-своему тихо. Поскрипывают вершины, вдруг шмякнется рядом на мох большая шишка. Бывает, что белка так встречает непрошенного гостя, если близко подрастает примеченный ею на зиму белый гриб… Впереди в просветах замелькала большая вырубка. Вспомнил, что прошлой осенью с той стороны слышал крики, визг бензопил и тарахтение трелёвочных тракторов. Перспектива потерять для себя этот уголок леса вызвала досаду. Иду вдоль делянки по «змейке», то приближаясь к опушке, то удаляясь, и всё отчётливее чувствую ветер, тот самый, свежий и упругий. При очередном повороте лицом к вырубке обратил внимание, как мимо пронеслось «шу-у-у, шу-у-у», и неожиданно оказался в далёком прошлом. То был ветер, который сопровождал меня на каждом прыжке после того, как оставалась в высоком небе переполненная адреналином акробатика, когда под куполом идёшь на цель, и после каждого разворота парашют настраивается на новое положение, а в эти секунды в лицо и вокруг тебя – «шу-у-у, шу-у- у»… Спасибо тебе, ветер. Яблони в цвету  Первая половина мая 2015-го. С Дмитрием Ивановичем сидим в его саду под старой яблоней. Он неподвижен, как сфинкс – на скамеечке, я – на табурете сбоку. Мы знакомы с ним более сорока лет. Столько же лет и яблоне. Её старые сучья прошлой осенью были удалены, весна это заметила и набросила на нашу яблоню нарядную бело-розовую шаль. Дмитрий Иванович, делясь воспоминаниями – это даже диалогом не назовёшь – сам себе рассказывает то, что ему интересно, и смотрит на точку впереди, на траве, метрах в десяти. Делает паузы, пережёвывает губами, перебирает в памяти. Мне тоже спешить некуда. Иногда задаю вопросы, слышит он не все. За время наших встреч Дмитрий Иванович три-четыре раза заводил разговор о немецких пленных, с которыми ему довелось в юности работать бригадиром в столярном цехе. Было это в 47-48- х годах в подмосковном Очаково. Не помню, с чего начали в тот майский день. Возможно, с воспоминаний о его учёбе в ФЗО. Да, скорее всего… А впрочем, может, то был День Победы?.. – Были там словаки, румыны, те рыжие, а в основном, – немцы. Жалко их очень, сильно голодали. А с другой стороны, кому тогда было сладко, все недоедали. – А среди них были подростки, пожилые? – Нет. Только зрелые мужчины. – Кто они как люди? – вижу, что вопрос ему не до конца понятен, вношу поправку: – Что можешь сказать об их человеческих качествах? Помолчал, пожевал губами и произнёс тихо: – Золото, – выдержал большую паузу и добавил: – Они ж не виноваты… Наши солдаты  Мне нравятся наши солдаты, они сильные, высокие, всегда улыбаются: «Знаю, знаю, чей ты. Хороший у тебя отец». Когда солдаты идут строем на обед, останавливаюсь и жду, грянет лихо или нет: «Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех!». Если да, можно вприпрыжку бежать дальше. А когда спать ложимся, и издалека доносится: «Вьётся, вьётся знамя полковое, командиры впереди…», становится уютнее и теплее в нашем доме. 45

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Вечером гулял, завернул в солдатский клуб, уселся на пол перед первым рядом и вместе с солдатами в тишине смотрел «Летят журавли» на стареньком экране под красным полотнищем, на котором белым – «Да здравствует 40-я годовщина Великого Октября!». А меня в это время по всему городку искали! Но не часто в клубе бывает тихо. Если показывают сладостный момент, обязательно у входа кто-то крикнет: «Дежурный (или такой-то) – на выход!», чтоб нарочно сорвать с места того, кому не положено расслабляться или того, над кем хочется пошутить. Когда виновник возвращается с претензией, становится ясно, то была игра, и раздаётся дружный хохот. А бывает, просто кричат: «Дежурный!», и снова хохот, значит, момент такой. Хорошие солдаты были в Германии! Без комментариев  Подростком летние каникулы я проводил в деревне. Много знал о дедушке, гордился им: он воевал в Империалистическую, защищал Петроград, член партии с 24-го, защищал Ленинград, имеет награды. Конечно, обыкновенный пионер, задавая вопрос, какое у него было хозяйство до революции, ожидал услышать, что тот был самый что ни на есть последний бедняк. Оказалось не так: хозяйство было крепкое, две лошади, три коровы, овцы и т.д. Обескураженный спросил, а как ему советская власть? – А что, справедливая власть, – ответил дедушка, не отрываясь от дел. Лет через двадцать – я уже был офицером, служил на Кубани – зашли мы с товарищами в парк у кинотеатра «Комсомолец», присели на скамейку. Идёт в нашу сторону старичок. Подошёл, товарищи завели с ним какую-то беседу про старину. И я спросил, кем он был в Гражданскую. Тот ответил, что был белым казаком. Кто-то поинтересовался, мол, и красных доводилось убивать? – Да, – ничуть не смутившись, признался старый казак, – много мы их порубали в Песках (известное жителям место массовых казней). А как ему советская власть, спросил я, и услышал слово в слово: – А что, справедливая власть… Гусары  Начало октября. В Армавирском училище лётчиков завершаются государственные экзамены по общей подготовке. В мае прошли по лётной, и с того дня на выпускниках, как привилегия, полевая офицерская форма в стиле Русской Армии: глухой укороченный френч, галифе с голубым кантом, хромовые сапоги, ремень с портупеей, фуражка с кокардой – гордость повзрослевших выпускников, зависть младших курсов, восхищение девчат! В окнах, у парадных и по периметру сквера – зрители. Свободные курсанты дежурят у корпусов, на этажах и на лестничных пролётах, чтобы узнать и донести весть, где будет последним их товарищ и кто он. Вот курсанты засвистели, загалдели и побежали к корпусу, у выхода из которого в сопровождении друзей появился главный герой. Здесь же на ступеньках его подхватили на руки и понесли к фонтану. Вчера фонтан был сух: командование приказало воду слить, но, узнав, что в таком случае ритуал состоится на площади в центре города, где моют ноги цыгане, и под зелёной мутной плёнкой лениво виляют хвостиками красные рыбки, пробуя на вкус окурки, смирилось, и за ночь воду набрали. На бортик кладётся арбуз, выставляется коньяк, а виновника в форме бросают в воду: он должен плавать кругами, пока не выпьет весь коньяк, что он и делает, останавливаясь, запрокидывая бутылку и заглатывая куски от разбитого арбуза. С шумом и гамом мокрого, красного и счастливого вновь берут на руки и, как римского цезаря, несут в казарму спать. Гусарство, его отголоски, невинные забавы, никому не приносящие вреда. Крылатый муравей  Полночь. «Зелёная» линия метро на пути к Белорусскому вокзалу. На полу – крылатый муравей. Приходит мысль сначала вяло, как бы пробуя, а затем как вспышка: вот-вот во Вселенной произойдёт катастрофа, и прервётся тщательно выстраиваемая веточка длиною в миллиарды лет, и не будет слышен даже слабый рокот Грома Небесного. На протяжении всей Истории наши предки боролись и выжили в большом Мире, чтобы у каждого из нас был свой первый, уникальный нематериальный маленький мир, соединяющий на старте три поколения. Мир, где всё по-настоящему: и любовь, и радость, и горе, и преданность, и доброта. Миров множество, и когда исчезает один из них, а с ним память о том, первом, другие этого не заметят. Но можно сделать так, чтобы твой первый, не исчез бесследно, и сохранился в твоих младших мирах. 46

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Никита НИКОЛАЕНКО г. Москва Николаенко Никита Альфредович родился в 1960 году. Окончил МИСИ, аспирантуру МИСИ, кандидат технических наук. Переводчик с венгерского языка. Публиковался в журналах «Южная звезда», «Сибирские огни», «Нива» (Казахстан), «Истоки», «Наше поколение» (Молдова), сборнике " Unzensiert&quot (Германия). Член МГО СП России. Победитель конкурса ОЛРС в номинации «Проза».  Голубиная терапия  Рассказ  Жизнь человека состоит не только из героических поступков и выдающихся свершений. Ничем не примечательной рутины в ней вполне хватает! Картину дополняют ещё и бытовые мелочи, и хорошо, когда они оказываются приятными, а тем паче – греют душу. Кстати, возникнуть такая приятность может, вроде как, и сама по себе, и следует лишь вовремя обратить на неё внимание. Присмотреться – а не то ли это, чего так и не хватало в повседневной жизни? Как говорится – мелочь, но приятно! Примеров тут масса. Одни увлекаются коллекционированием, другие заводят домашних питомцев, кто-то тянется к бутылке, словом, люди находят себе дело по душе. И я тут – не исключение! Для меня такой отдушиной оказались голуби. Да, пара обыкновенных голубей, которые стали регулярно прилетать на балкон за кормом. Не помню, с чего началось наше знакомство. Кажется, внимание привлекли породистые голуби, и я вынес им немного корма. Маленький стол стоял как раз на уровне перил и вполне подходил как посадочная площадка. Полакомились. На следующий день они прилетели снова. Покормил птиц и в тот раз, тем более что наступали холода. Ну и пошло-поехало! Да ещё к ним примкнула небольшая стайка воробьёв. Настроение изменилось. С такой компанией жить стало намного веселее! Конечно, это были не мои голуби, а дикие, живущие на воле, но мы, так сказать, подружились. И, что удивительно, прилетала одна и та же пара. Голубь был светло-коричневого цвета, лишь кончики крыльев и хвост – белые. Голубка же почти вся была белая, лишь небольшие тёмные пятна дополняли картину. Они казались довольно крупными, раза в полтора больше привычных уличных голубей. Держалась пара настороженно и близко к себе не подпускала. Не разбираюсь в породах голубей, излагаю лишь свой взгляд с позиции обывателя. Так сказать, за что купил – за то и продаю. Воробьи же, поначалу, вообще ничем примечательным не выделялись. Итак, сразу появилось важное дело, которое позволило отвлечься от основных забот и внесло разнообразие в жизнь старого солдата. А то всё война, да война – надоело уже! Начало трудового, да и выходного дня стало предсказуемо. Голуби появлялись не сразу. Тон задавали их меньшие братья. События разворачивались по следующему сценарию. Проснувшись и приведя себя в порядок, я устраивался в кресле с чашкой зелёного чая. Сразу появлялись воробьи, раздавался весёлый щебет, и своей подвижностью и юркостью птицы правильно настраивали на рабочий лад. День начинался удачно. Поначалу среди воробьёв казалось невозможно выделить какую-то особь, но после внимательных наблюдений удалось это сделать. В маленькой воробьиной стае, в шесть-семь голов, оказался, конечно, главный воробей. Выглядел он более пушистым комочком, чем остальные, и подавал команды громко и уверенно. Главный воробей облюбовал жердочку повыше и, устроившись на ней, полностью контролировал ситуацию. Как правило, немного корма оставалось на столе после вчерашнего дня. Стайка с шумом устраивалась вокруг и ждала своей очереди полакомиться. Но к столу не воробьи подлетали – нельзя! Подобное поведение, надо сказать, весьма удивляло поначалу. На столе лежит корм, а воробьи его не едят. Странно! Понаблюдав за этой картиной, я разобрался, в чём дело. Воробьям разрешалось подлетать к кормушке только после того, как полакомятся голуби. А потому стайка терпеливо ждала очереди. Наконец подлетал голубь. Об этом можно было судить по громкому шуму, доносившемуся с балкона – звали меня. Убедившись, что красавец на месте, я щедрой рукой добавлял корма. Затем к нему присоединялась и голубка. Иногда они прилетали вдвоём, случалось и такое. Аппетит у птиц оказался отменный! Удивительным казалось ещё и то, что другие голуби не появлялись, хотя сидели на проводах, перекинутых между домами, и отлично наблюдали всю картину. Видимо, в птичьем мире царила строгая иерархия. Нельзя так нельзя! Что же, кормить знакомых голубей казалось только веселее! Насытившись, питомцы улетали. Проследив их полёт, я понял, что они появлялись с крыши соседнего дома. Там, как нарочно, на чердаке оказалось разбито несколько стёкол. Потом к трапезе приступали воробьи. Много крошек оказывалось на полу после основного кормления, но воробьёв, похоже, это вполне устраивало. Закусывали они с шумом, драки устраивали изредка. Но это – скорее, для порядка. На дружную компанию корма вполне хватало. Время летело незаметно. Запорошило. Снег толстым слоем покрыл балкон. Но смахнуть его со стола оказалось не трудно. Кормление продолжалось, и наше общение стало привычным. Казалось, что 47

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год ничего нового не произойдёт, но нежданно-негаданно на балконе появился большой птичий начальник. Поначалу, издалека, я принял его за ворона и очень удивился – ворон-то зачем пожаловал? Но, когда я приблизился к окну, стало понятно, что это был совсем не ворон. Крупная птица не улетала, сидела на перилах и сквозь стекло пристально смотрела на меня. Крючковатый клюв и коричневое оперение развеяли все сомнения. Хищник! Ни воробьев, ни голубей, естественно, не было ни видно, ни слышно. Я не делал попытки покормить гостя, понимал, что хлебные крошки ему ни к чему, а мышей, увы, под рукой не оказалось. Доводилось слышать раньше, что в Москве водятся хищные птицы, не считая ворон, конечно, но такого красавца вблизи видел впервые. Да ещё на своём балконе! – Кто прилетал, дорогая? – обратился я за разъяснениями к любимой супруге, которая в своё время училась на пятёрки, работала детским врачом и знала ответы на все вопросы. В двух словах описал птицу. – Это сокол, они водятся у нас в Москве! – объяснила супруга. – Прилетел посмотреть, что творится на подведомственной территории. – Надо же! Эх, если бы я в школе изучал биологию, то тоже много бы знал о природе родного края! – ответил я жене, вспомнив тяжёлое послевоенное детство. Она в ответ лишь презрительно посмотрела на меня. Спустя какое-то время сокол появился снова. Я, конечно, проявил любознательность. Появилась возможность рассмотреть красавца поближе. На этот раз он сидел спиной к окну, осматривая сверху свои владения, но поворотом головы контролировал ситуацию. Его коричневое оперение, с белыми чередующимися полосами, напоминало мантию. Хорош! Птица хорошо видела человека, но не улетала, давала шанс изучить себя пристальным взглядом. Наконец, без взмаха крыльев, сокол спикировал вниз и сразу исчез из поля зрения. Время шло. Конечно, не только птицами приходилось заниматься. Хватало и других забот! Так, изредка, для работы на компьютере я переходил в другую комнату. Там не было балкона, и своих пернатых друзей я, естественно, уже не видел. Случалось, что, заработавшись, я пропускал время кормления, а на привычное чириканье не обращал внимание. Но не долго. Питомцы обо мне не забывали. Окна комнаты, где стоял компьютер, выходили на противоположную сторону дома. Казалось бы – попробуй разобраться, попробуй найти нужное окно! Но, как выяснилось, для воробьиной стайки это была не проблема. По тому, как они начинали кружить над окном, чуть ли не касаясь стекла, становилось понятно – время кормления пропущено! Нехорошо! Прервав работу, я шёл исправлять ситуацию. Голуби уже нетерпеливо прохаживались по столу и посматривали неодобрительно. Виноват! В таком случае порция чуть увеличивалась. Не намного! А воробьи, довольные проделанной работой, усаживались на перила и дожидались своей очереди. Главный воробей, сидя на жердочке, как обычно, сверху раздавал указания. Немало веселья они доставляли старому солдату. Особенно, когда пригляделся к их повадкам. Выяснилось, что жульничали они немилосердно! Как уже упоминал ранее, кормиться им разрешалось только после того, как полакомятся голуби. Они и не кормились! Только вот, когда голуби находились в отлучке, воробьи хватали большие кусочки хлеба, отлетали чуть в сторону и роняли их на пол. На меня списать легко. Оно и понятно! Ведь то, что лежало на полу, им есть разрешалось. А голуби на пол не садились. Для них там оказалось слишком тесно. Балкон ведь был завален всякой рухлядью, до разбора которой ещё не дошли руки. Причём, стоило в такие минуты приблизиться к окну, как вся разбойничья стайка дружно вспархивала со стола и устремлялась на пол, всем своим видом показывая – мы что, мы ничего, крошки с пола лишь собираем! Хитрецы, да и только! В конце концов, я и сам стал вроде как случайно ронять крошки на пол. Так, за кормлением да за заботами, один день приходил на смену другому. Зима уверенно перевалила на вторую половину. Светло-коричневый голубь стал чаще прилетать, дольше задерживаться в гостях. Прописался, так сказать. Сидя на краю балкона, он задумчиво смотрел на соседний дом, на окрестности, а я работал над своими текстами и изредка поглядывал на него. Оба были при деле. Тоже ведь нелегко приходится парню, голубиных дел, поди, хватает! – я его хорошо понимал тогда. Наблюдение за такими картинами поневоле заставляло проникнуться птичьими заботами. Свои же заботы в такие минуты отступали на второй план. Я понимал, конечно, что они не исчезли насовсем, но вот забыть о них на время удавалось. Да и незначительными казались они тогда! Как- нибудь! Тогда же к месту вспоминались слова известного мыслителя древности. Звучали они примерно так: «В своём невежестве люди зашли так далеко, что вполне серьёзно считают себя царями зверей и птиц». От души смеялся над этой фразой. Вот уж точно подмечено! Цари зверей – как бы не так! Время по-прежнему не стояло на месте. Я обратил внимание на то, что голубка стала реже прилетать в гости. За разъяснениями, как обычно, пришлось обратиться к любимой жене. – Дорогая, голубка что-то стала реже появляться! – С птенчиками сидит, – просто ответила она. – Ах, вот он что! Но, по инерции, корм продолжал подсыпать для двух особей. Но и тут голубь не оплошал. Он взял на себя повышенные обязательства и с едой справлялся один, за двоих. Не торопился улетать, 48

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год пока не съедал почти всё. Воробьи заметно волновались. Правильный подход к делу! – вынужден был констатировать я тогда, оставляя больше корма на полу. На глазах ещё больше окреп голубь, округлился, потяжелел. Оставалось только гадать – что будет дальше? Куда направит свою энергию? Развязка не заставила себя долго ждать. В один из дней, подойдя для контроля к окну после того, как подсыпал корма, я с удивлением обнаружил, что на этот раз голубь прилетел с новой подругой. Сизого цвета, она не выделялась ничем особенным. Выглядела меньше него, по размеру, и напоминала тех голубей, которых жители мегаполиса привыкли ежедневно видеть у себя под ногами. Молоденькая была только, трепетная такая, чувственная! Очень интересно! Так вот куда он направил свои силы! Ну, всё как у людей! Я даже немного оторопел от неожиданности. Отступив вглубь комнаты, нашёл время понаблюдать за ними. Голубь, между тем, вовсю ухаживал за новой подругой. Ритуал ухаживания не отличался разнообразием. Видели, проходили! Я уже немного понимал птичий язык, а потому переводил его речь без особого труда. А ворковал он, примерно, следующее: «Вот, видишь! Я же говорил! У меня здесь всё схвачено, питание налажено, и на балконе я дорогой гость! А твоё дело маленькое – только птенчиков выводить, и все!». Было заметно, что молодая голубка относилась к подобным речам с большим недоверием и подходить к корму что-то не торопилась. Вникала только. Вот гад! – возмутился я тогда. Между тем, новая знакомая, так и не прикоснувшись к корму, послушала ухажера да и улетела. Раздосадованный голубь, подкрепившись по привычке основательно, перелетел на крышу соседнего дома и принялся там прохаживаться, по инерции продолжая выполнять ритуал ухаживания. Он крутился на месте, распускал хвост и усиленно кивал головкой. Тренируется! – усмехнулся я тогда. На меня он чем-то похож, кстати! – сравнение напросилось само собой и отнюдь не вызвало бурного восторга. Напротив! Смутился даже, немного. Однако в дальнейшем, похоже, голубь всё-таки договорился с молодой голубкой, поскольку прилетать к кормушке она повадилась регулярно. Это вызвало моё недовольство. Без меня меня женили! А убытков-то сколько! Я даже пытался одно время отогнать её, не разобравшись во всех тонкостях дела, но она и не думала улетать. Подпускала совсем близко, не то что белая голубка. Мало того, своим возмущённым видом как бы показывала – я здесь на полном основании, не трогай меня! Оставалось только взять её руками и скинуть с балкона, но делать этого я, естественно, не решился. Корма только подсыпал чуть меньше, чтобы пернатые друзья совсем чутьё не потеряли. Однако вскоре, для ясности, подлетела и белая голубка и устроилась на краю балкона, рядом с разлучницей, всем своим видом как бы показывая – да, теперь придётся кормить и эту молодую особь. Я в курсе! А главный негодяй где-то отсиживался, не показывался. Затем какое-то время они прилетали втроём, но не долго. Всё вернулось на круги своя, и «мои» голубь с голубкой снова стали прилетать парой. «Сокола на вас не хватает, что-то он давно не появлялся!» – ворчал я, подсыпая корма. Ну, всё как у людей! Впрочем, вникать в тонкости птичьих отношений не собирался, так что переживал недолго. Отъелись на моих харчах – и ладно! «Хоть одно доброе дело сделал в этой жизни!» – похвалил я себя. Нет, конечно, добрых дел за мной числилось достаточно, просто широкая общественность ещё не знала об этом. А тут – наглядный пример перед глазами! И результат – налицо! Довольный, я посматривал на «своих» сытых голубей. Тем временем за такими мелкими и не слишком обременительными заботами серьёзные дела отходили на второй план. Ничего! – подбадривал я себя, не позволяя таки полностью расслабиться. Ничего! Перемелется – мука будет! Птицы разнообразили мой быт. Теперь каждое утро с балкона слышалось весёлое чириканье. Если стояли солнечные дни и не было сильных холодов, то воробьи охотно купались в широком горшке с землёй. Он стоял среди прочего хлама, в глубине балкона, а потому не сильно заметался снегом. Пора за дела! – напоминал их весёлый щебет. Пора! День уже в полном разгаре! Светло-коричневый голубь нетерпеливо прохаживался по краю балкона, рядом сидела белая голубка. Возможно, они гадали – что им дадут на этот раз: хлебные крошки, пшено, гречку или семечки? Полюбовавшись на такую картину, я отправлялся на кухню, за кормом. Все были при деле, все, казались, довольны друг другом. День начинался удачно и обещал быть плодотворным. Покормив птиц, я на полном серьёзе ощущал, что одно важное дело уже сделано. Это вселяло уверенность. Справлюсь и с остальными. Творчество, бытовые заботы – не привыкать! А вечером вернётся с работы жена, отучится дочь, появятся другие заботы. А птицы уже накормлены, отдыхают – тут полный порядок! Время шло, морозы отступили, всё ярче стало светить солнце. Суровая зима закончилась, наступила весна, и за пернатых друзей можно было уже не беспокоиться – прокормятся, как-нибудь! Пернатая братия существенно разнообразила жизнь старого солдата, повеселили, потешили старика, отвлекли немного! Так что заботы – заботами, а приятную лазейку для души всегда можно найти. Было бы желание! Вот и я нашёл, поискав, всего-то, чуть-чуть. Сил и средств затратил немного, а зато обогатился яркими впечатлениями. Появилось важное дело. И птицы были довольны, и мне, старику, полегчало. Так что, как ни крути, ни верти, а усилия не пропали даром – подлечил израненную душу. Помогла голубиная терапия!  1 апреля 2013 г. 49

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Елена ДУМРАУФ-ШРЕЙДЕР г. Гезеке, Германия Член литературного общества «Немцы из России». Дипломант Международного литературного конкурса им В. Шнитке (2012), лауреат Международного литературного конкурса им. Р. Вебера (2013), дипломант международного конкурса «Лучшая книга года – 2014» (Берлин). Редактор и оформитель тематического сборника стихов и рассказов «Строки, навеянные осенью...».  П ое з д , к у п е , п оп у т ч и к … Рассказ Такая история могла произойти не только со мной. Тысячи людей ежедневно садятся в поезд, удобно устраиваются в купе на своих местах, знакомятся с соседями, такими же пассажирами и если повезёт, то во время пути одни с удовольствием исполняют роль рассказчика, а другие – слушателя. Моему попутчику явно повезло. Ему хотелось выговориться, а я последние две недели делала выездные литературные чтения, презентацию новой книги и вдоволь наговорилась. Поэтому только и мечтала о тихой, молчаливой поездке. Напротив меня на второй полке уже больше часа сладко посапывал мужчина, который явно решил за время пути отоспаться. Новый попутчик задумчиво и очень медленно застилал свою постель, а я изучала мелькающие за окном окрестности. Поезд постепенно набирал ход. Перед моими глазами раскинулось до самого горизонта чисто-белое снежное покрывало. Зимняя Кулундинская степь. Необъятное раздолье простиралось от края и до края, насколько хватало моего взгляда. Других пассажиров не интересовал пейзаж за окном, и казалось, что только я вижу эту режущую и ослепляющую глаза белизну, никем не тронутую чистоту покрова. Всё чаще стали появляться берёзовые колки. На краю одного из них стоит одинокая белоствольная красавица, усыпанная искристым снегом, как невеста в фате и в подвенечном платье! «Что ж ты, берёзка, в свадебном наряде и одна?» – промелькнула в голове мысль, и вижу следующий кадр за окном, будто бы она стремится к одиноко стоящему в поле заснеженному, высокому дереву в пышной шапке из инея. – «Ну- ну! Как та рябина к дубу…» – подумала я. За окном морозно. Слегка уловимый шум монотонного стука колёс, мелькание столбов и бесконечный сверкающий на солнце снег. Его сияние мне кажется тёплым. Красиво! И на душе стало тепло! А там, вдали, неподвижные деревца стоят в окутанной торжественной тишине. Мгновенно напрягаю слух, и я всем телом чувствую только ту далёкую тишь. Хочется глубоко вдохнуть в лёгкие холодного морозного воздуха. Сердце замирает. Охватывает волнительное, непонятно откуда нахлынувшее ощущение радости… И меня, жителя тёплых краёв, это ощущение забавляет… Зима! Настоящая зима! Наступил Новый 2015 год! Скоро наступят крещенские морозы... – Извините! – очнувшись от лёгкого наваждения, услышала я. – Вам чаю тоже принести? – держа в руке подстаканник, тихо спрашивал высокий молодой человек, мой новый сосед. – А хотите кофе? – предложила я и поставила на столик баночку настоящего бразильского чёрного кофе. – Хочу, – незамедлительно ответил он. – Давайте ваш бокал, я принесу кипятку. Мы, довольно мило разговаривая, ужинали вдвоём, предлагая друг другу припасённые на дорогу продукты. – Вам предстоит ещё дальний путь? – обратив внимание на количество съестного, спросила я. – Нет! Завтра утром я уже на месте. – Тогда вы любитель вкусно покушать? – с иронией добавила я. – Есть малость! Да это жена – Иринка, всё боится, что я останусь голодным или, не позавтракав, уйду на работу, – показал он на румяно зажаренную грудинку цыплёнка. – Я же в командировку, с поезда и сразу на совещание… – Молодец у вас Иринка, знает, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. – Да, моя Ирочка лучше всех! Очень вкусно готовит. Кухня, это её конёк! Мастер на все руки, хоть сварить, хоть постряпать, – как-то уж больно вдохновенно хвалил он жену. – И доченька моя – Маринка самая сладкая! Я их очень люблю! – достал сотовый телефон и как бы в доказательство показал мне заставку молодой женщины с девочкой на руках крупным планом. Обе были красивы, чернобровы с длинными, слегка вьющимися волосами. На удивление, брюнетки имели большие, очень выразительные голубые глаза. – Да, надо честно сказать – красавицы! Не боитесь одних надолго оставлять? – пошутила я и увидела, как изменился его взгляд. Положив телефон на столик, посмотрел на свои руки, сжал сильные кулаки и недовольно процедил сквозь зубы: – Раньше был уверен, а теперь, честно сказать, боюсь… – и отвёл в сторону потухший взор. Тяжело выдохнув, его широкая грудь опустилась, плечи поникли, голова наклонилась вперёд, и огромный видный мужчина стал совсем невзрачно-маленьким. Я поняла, что задела самое воспалённое место его души. Он боится, ему больно, печаль рвётся наружу. И мне стало интересно, что за этим кроется: разочарование или раскаяние? 50

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год – Как же так? Вы такой сильный, симпатичный мужчина и не смогли удержать возле себя женщину, да ещё с ребёнком? – чуть громче спросила я, пытаясь взбудоражить его и вызвать на откровенный разговор. А он как будто этого только и ждал. Я для него была всего лишь незнакомая женщина- попутчица, той спасительной соломинкой, единственным человеком, которому сейчас он мог ничего не скрывая открыться, облегчить душу, не задумываясь о последствиях выплеснуть всю боль. Подняв голову и презрительно скривив губы, он съязвил: – Не её, понимаете, не её, а себя, себя надо было в руках держать! А я?.. – и тяжело вздохнул. – А я влюбился! Влюбился, как пацан, в другую женщину. Женщину с двумя детьми и ещё на пять лет старше себя. Влюбился по-настоящему, до одурения! Голову совсем снесло. Постоянно мысли только о ней. Не прислушивался к советам друзей, что я у неё не первый, что там искать нечего, взаимности не будет. Думал, завидуют нашим отношениям. Ведь нам вместе было просто замечательно! Сутки если её не видел – потерянный, не нужный был для меня день. На работе глаза только и искали точёный силуэт. Казалось, дышать без неё разучился. Что, не верите, что так бывает? – спросив и, увидев, как я молча пожала плечами, сам же ответил: – Бывает! Ох, как бывает! Вот подлинный пример перед вами. Я увлёкся ею так, что забыл, в каком мире живу. С великим усилием старался имена жены и любовницы не путать. Ради неё, ради моей дорогой заиньки, не меркнущей звёздочки на небосводе, я был готов на всё. Её, только её имя, моей любимой Снежаны, было у меня всегда на губах. Произнеся это имя, его лицо осветилось неосознанной улыбкой, и я поняла, что эта женщина разбила ему сердце и овладела полностью мыслями. Он уже что-то понял, осознал, но по-прежнему ею очарован. Он ослеплён… Я смотрела в окно мимо его лица, но не увидеть пылкой страсти, охватывающей с головы до пят, было невозможно, а он продолжал: – Я забыл напрочь, что у меня есть жена и дочь, улетал с ней в тёплые страны и упивался своей любовью, её ласками, прекрасным телом, умением быть привлекательной и обворожительной. А она и была такая: всегда с иголочки по её точеной фигурке одета, ножки – надо видеть, волосы – я, я наслаждаясь, утопал в этой пышной шевелюре. Я тонул, даже растворялся в ней, в моей Снежане! И не задумывался, куда уходят деньги, на что их тратит моя любимая, хотя надо было платить кредиты, содержать семью, развивать бизнес. Мне было с ней просто хо-ро-шо! Понимаете? Хорошо! – он блаженно прикрыл глаза, но, открыв их, безнадёжно развёл руками. – А вы на Ирине женились не по любви? – почти шепотом спросила я, пытаясь оправдать его в своих глазах. Ведь далеко не каждому человеку Господь посылает испытать такие чувства любви. А тут настоящая… и, самое главное – взаимная… – Почему не по любви? – повысил он голос. – Ещё по какой любви!… Он вспомнил что-то приятное, и его глаза лукаво сощурились. – Я после армии в Иришку с первого взгляда влюбился и два года честно ждал, молоденькая ещё была. На её восемнадцатилетие сыграли шикарную свадьбу. Оба окончили институт, открыли своё дело, потом родилась Маришка. Жена с ней сейчас в декретном отпуске дома сидит. Да мы женаты уже двенадцать лет. – Так почему вы не поступите честно по отношению к вашей супруге? Вы же искренне любите не жену, как сказали в начале нашего разговора, а другую женщину и, безусловно, будете с ней счастливы? – глядя ему в глаза, уже более жёстким голосом спросила я. – Я хотел быть честным, но не получилось, – прозвучал безнадёжный тихий голос. – А вышло всё вот так: после первых нескольких встреч, когда я потерял покой и, наверное, разум, Снежана сказала мне, что давно в меня влюблена, что я лучший из мужчин, готова родить мне ещё ребенка, и видит будущее только со мной. Её слова были убедительны и я ей поверил. Мы были счастливы, наслаждаясь друг другом! Через некоторое время стала настаивать на разводе с Ириной и совместном проживании. Разумеется, без неё я уже не мыслил дальнейшую свою жизнь и, счастливый ответной её любовью, пообещал, что сразу после Нового года поговорю с женой и перейду жить к ней. Она, плача, клялась мне в любви и просила немедленного принятия решения. До Новогодних праздников оставалось три дня, мероприятия были намечены, на встречу Нового года в гости должны были прийти мои и жены родители. Снежана просила, и, главное, она потребовала, на встречу Нового года работников фирмы я должен пойти с ней. На удивление, в тот вечер Ирина чувствовала себя неважно и сама предложила мне пойти одному. Сослуживцы знали о наших отношениях со Снежаной, и никто не удивился, когда тридцатого мы под ручку вошли в зал. Мне льстило, что рядом со мной такая прекрасная дама, и что она моя! Теперь я был уверен, настал момент честно поговорить с женой и уйти из семьи. Я сказал ей, что улажу всё документально, подам на развод, и через всего-то одну неделю мы навсегда будем вместе. Получив при расставании последний пылкий поцелуй, я, окрылённый скорым счастьем, размышлял, как бы безболезненно, с наименьшими потерями для семьи осуществить мои планы. В Новогоднюю ночь, когда в гостях были наши родители, я несколько раз порывался сделать вслух сообщение, но моя жена каждый раз под каким-то предлогом уводила меня из-за стола. Гости разошлись довольно рано. Заплакала дочурка, Ира ушла к ней в комнату, и там, рядом с Мариной, уснула. А у меня была только одна мысль – умчаться к любимой. Тихонько вызвал такси, и как говорят, на крыльях любви полетел навстречу счастью. Позвонил в дверь. Открыл мне посторонний мужчина, а за его спиной в шикарном длинном с блёсками платье, подаренном мною неделю назад, стояла моя обожаемая женщина. Это была моя Снежана, без пяти минут моя жена… 51

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год – А-а, это вы?! Прип-поминаю, прох-ходите. С-С Новым годом! – заикаясь, протянул хрипучий пьяный голос, и мужчина шатнулся в сторону. Покачиваясь, он стоял, обутый в мои комнатные тапочки, а мой домашний халат висел на нём почти до пола, как на вешалке, поверх его белоснежной рубашки. От удивления я ничего не соображал и как будто онемел …. – Дорогой, это ко мне, – залепетала та, кого я боготворил, обращаясь к лысому с большим красным носом мужику. – Извини, оставь нас на минуточку, – улыбаясь, щедро накрашенными яркой губной помадой губами, она проводила его до двери в другую комнату. Прикрыв дверь, резко повернувшись ко мне, злобно сказала: – Надеюсь, это понятно, что между нами всё кончено! Ты думаешь, я тебя буду вечно ждать? Уходи и прощай! Я не мог поверить услышанному и, раскрыв рот, остолбенел. Она говорила с пренебрежением, нахально сузив свои красивые глазищи. До меня никак не доходил смысл этих слов, и я, как глупый недоумок, попросил объяснений – что всё это значит? И получил по полной программе: за приятные встречи, за радостные ощущения, за прекрасно проведённое время на море, за счастливые мгновения, за мечту о беззаботном будущем с обожаемой мною женщиной и просто за мою слепую, безответную, но настоящую любовь: – Пошёл вон! – закричала она, взмахнув красивой ручкой. – Он за несколько дней на меня уже потратил больше, чем ты за всё время… Всё, уходи! Я не помнил, как оказался на улице. Хватая открытым ртом, как рыба, ледяной воздух, втягивал его в лёгкие, а мне, казалось, дышать нечем. Воздуху, воздуху мне не хватало! Как, как без неё мне дышать? Ноги меня куда-то несли, но без воздуха голова не соображала. Потом наконец-то в горле запершило, сильно заскребло, стало больно, открылся долгий утомительный кашель. А уж потом через некоторое время я опомнился и прозрел… «Вот это да!» – подумала я. Я не знала, как себя вести и молча продолжала смотреть в уже потемневшее окно. Сумерки скрывали дневную красоту, но я этого не замечала и думала лишь о его потрясении. Как быть? Сказать молодому человеку, что так тебе и надо, или утешить? Прекрасно прочувствовав его душевный нарыв, который ноет нестерпимой болью, мне стало его немного жаль. «Вскрыть его нужно, вскрыть нарыв и излечить! Ведь он всё осознал…» – думала я, а он вдруг мне улыбнулся. Лицо подобрело, возле глаз появились тоненькие лучики: – Я знаю, это безнравственно, и вам сказать нечего. Но сейчас я усиленно пытаюсь склеить то, что почти своими руками разрушил. Как я мог, безумец? А жена у меня золото! Всё чувствовала, но выжидающе молчала. Как ей было трудно… Она меня всегда любила, своим, особым способом боролась за меня. А я не оценил этого. Возможно, и сейчас ещё любит? Как мне этого хочется… Как хорошо, что тогда не позволила мне произнести вслух те роковые слова и уберегла нас от худшего… Мне так совестно перед ней. Всё это ужасно! Вот теперь я очень боюсь их потерять. Вставил фото и постоянно на них смотрю, чтобы о той не думать и как можно быстрее забыть. – Вы думаете, что сможете совладать с вашими чувствами? – немного усмехнувшись, спросила я. - Вас ведь всё ещё тянет к ней? Умом вы всё поняли, а душа и тело просят её? – Да, это так, – согласился он. – Ночами мучаюсь, каждый день она снится. Совсем мало сплю, чтобы случайно вслух не назвать её имя во сне. Боюсь, Иринка услышит, – и я увидела на его лице выражение борьбы с самим собой. – Но я не слабак и, как другие брошенные ею, не буду умолять и плакать под балконом. Ду-рак, думал, что я и, правда, лучший. Но я осознал, я скрипеть зубами буду, но не подойду. Хотя, надо признаться, не знаю зачем, но по привычке везде ищу её взглядом. Ох, без ножа она меня зарезала. Как на наркотики посадила. Но я себя взял в оборот, назад дороги нет! – А если завтра она сама подойдёт? Упадёт вам в ноги, будет плакать, просить прощения, говорить, что любит и поняла, что сделала ошибку. Будет молить вас вернуться. Ведь ваше сердце дрогнет? Вы поверите её слезам? – напирала я на него, видя, что он колеблется с ответом. Он задумчиво молчал. Потом высоко вскинул голову, его пышные волосы разделились на прямой пробор, плечи расширились, и я увидела смотрящий на меня твёрдый взгляд. – Вы пытаете меня, как моя совесть. Такое ощущение, что вы посетили мою душу и читаете мои мысли. Тогда вы должны знать, о чём я думаю и как мне сейчас тяжело. – Да-а, могу представить. Но вас мне почти не жаль. Вы наказали себя сами и получили болезненный урок. Но время лечит! А вот вашей супруге дай Бог понимания и терпения. Эта болезнь у вас ещё не скоро пройдёт. Надеюсь, ума у вас хватит не мстить? – Мстить? Да, что вы! Я благодарен Снежане за преподнесённый мне урок! Научила! – Вот как? – искренне удивилась я. – Впервые встречаю мужчину, который не обвиняет во всех бедах женщину и ещё за её коварство благодарен ей. – Голову включать надо было, а не… Я не первым был обманутым олухом, так почему же не делал выводы? У женщин великая сила убеждать мужчин в том, что они лучше, сильнее, добрее, надёжнее, и раскрутить их на выполнение своих желаний. Поэтому сам виноват. Спасибо ей, что глаза открыла и чему-то научила. Вот, только молю Господа, чтобы моя Иринка, если знала обо всём, то простила бы меня. А если не знала, то чтобы никогда и не узнала, – почти шёпотом закончил он говорить. – Я буду за вашу силу воли кулаки держать. А ещё я за вас помолюсь! – так же тихо сказала я. Мне очень хотелось ему верить, и чтобы так оно и было. – Если вас снова «захлестнёт», подумайте, что я на вас со стороны с укором смотрю и спрашиваю: «А как же ваша совесть, молодой человек?», - и 52

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год увидела, что он передёрнул плечами, как бы стараясь сбросить с них огромную тяжесть своей вины, за которую искренне раскаивался. – Я смогу! – и на лице заиграли желваки. – Уж если меня сейчас мои девчонки простили, то грош мне цена, оступиться ещё раз. Спасибо и вам за поддержку. – Всегда сначала включай голову... – пошутила я, и мы оба рассмеялись. – Скажите, пожалуйста, а кем вы работаете? Вы умеете так хорошо слушать. – Я – никем! Я пенсионерка. – Ну, всё равно. А до пенсии чем занимались? – Ой, сложный вопрос. Я вроде бы книги пишу. – Вот это да! – с шумом выдохнул он. – Теперь всё понятно. Значит, вставите меня в книжку? – Если вы скажете «нет», то не буду. – Пишите! В назидание другим мужикам! Будет, что вспомнить! – улыбнулся он. На верхней полке зашевелился, как нам казалось всё это время, спящий сосед. Кряхтя, поднялся на локтях и, посмотрев вниз, прокашлявшись, спросил: – Мужик, а ты про какую книгу рассказывал так интересно? – Да, вроде не про книгу, про жизнь рассказывал. – Да ты что? – удивился он, и свесил ноги с верхней полки. – Вот это да, лихо баба вокруг пальца обвила. Мужик, а ты из каких краёв-то будешь? Мы переглянулись, тихо рассмеялись, и рассказчик лукаво спросил: – А вы что, заинтересовались ею? Может адресок дать? – Не надо. И так с ней всё ясно. Станция-то какая следующая? – Татарская. – Через три часа выходить. Мужик, расскажи ещё какую-нибудь интересную историю. У тебя здорово получается! – Нельзя, поздно уже. Спокойной ночи! – тихо пробубнил попутчик и лёг на постель. Глубоко вдохнув всей грудью, закинул руки за голову и уснул крепким спокойным сном. 2015 год _________________________________________________________________________________________________ Фёдор ОШЕВНЕВ г. Ростов -на-Дону Выпускник Литературного института, майор внутренней службы в отставке, автор нескольких книг малой прозы и 110 журнальных публикаций. В центральной прессе дебютировал повестью «Да минует вас чаша сия» на тему афганской войны – «Литературная учеба», №4, 1989. Ш о к ол а д н ы й с и м в о л в о л и Рассказ Давно дело было... В конце шестидесятых. Я тогда в пятый класс ходил. И очень любил конфеты, особенно шоколадные, с белой начинкой. «Пилот», «Весна», «Озеро Рица». Не скажу, чтобы уж так часто они мне перепадали, а всё же почаще, чем старшей на четыре года сестре Иринке. Сладким обоих больше баловала бабушка Дуся, наш главный воспитатель. Заканчивалась вторая четверть, и я жил в предвкушении новогоднего праздника и зимних каникул. Во дворе снежинками на иголках серебрилась уже купленная отцом разлапистая ель. Так хотелось поскорее её украсить... И вот наконец отец принёс из сарая крестовину, чуточку подпилил ствол лесной красавицы и установил её посреди зала. В комнате вскорости запахло хвоей. Игрушки развешивали мы с сестрой – разумеется, под контролем бабушки. О, эти ёлочные игрушки моего детства! Пузатые будильники, на которых всегда без пяти двенадцать, лубочные избушки с заснеженными крышами, фигурки сказочных зверюшек, переливчатые рыбки, грибы-крепыши... А красная звезда из стекляруса на проволоке чудом сохранилась у меня и поныне. Айболит и старик Хоттабыч. Светофор и матрёшка. Труба, скрипка и барабан: всё ручной росписи. Космонавт и ракета. Витые сосульки. Аж три пендитных кукурузных початка. Гирлянды из флажков. И, конечно, жизнерадостные шары – всех цветов и размеров: с портретами вождей, с серпом и молотом, с узорами, с отражателем, с серебристой присыпкой, – неярко блестевшие среди колких мохнатых ветвей. Сегодняшние же пластиковые шарики оптом сработаны на одну колодку и без души. Единственный плюс, да и то сомнительный: не бьются. 53

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Под ёлку мы установили Снегурочку и Деда Мороза из папье-маше с надрезанным мешком: по малолетству Иринка пыталась найти в нём подарок. В заключение священнодействия бабушка принесла ещё и конфеты «Пилот» – двенадцать штук, я их сразу сосчитал, и мы на нитках подвесили лакомство за хвостики фантиков. Потом бабушка предупредила: – И чтоб ни-ни! Пусть пока покрасуются, а уж после праздника разделите. Ничего себе испытание для меня, сладкоежки! Ещё и ёлка рядом с моим диваном: утром глаза открыл – конфеты с веток дразнятся; спать ложишься – опять душевное расстройство. Что испытание – настоящая пытка неокрепшего волею... Словом, уже через два дня «не вынесла душа поэта»... Ведь половина конфет моя, так? Так какая разница, когда именно их употребить? Ну, недовисели, подумаешь, это-то мы замаскируем. Первой «жертвой» стал «Пилот» с нижней ветки. Подгадав момент, я вытянул его из фантика и с наслаждением сжевал, а пустую бумажку свернул так, чтобы казалось, будто конфета цела. Лиха беда начало – в тот же день добрался и до второй, а следующим утром – до третьей. Ликвидировав полдюжины «Пилотов», временно остановился: оставшиеся-то уже вроде и не мои... Однако я быстро пришел к мысли, что сестра почти взрослая, и вообще за свою длинную жизнь куда больше меня всяких вкусностей переела, значит, пора восстанавливать справедливость. И без всяких угрызений опустошил пару очередных фантиков. Потом, даже внутренне не оправдываясь, просто «приговорил» две следующих конфеты. Доел бы и последние, с самого верха ёлки: семь бед – один ответ. Но тут наступило 30 декабря, и на школьном новогоднем празднике мне вручили традиционный подарок. Я было хотел подстраховаться, завернуть в пустые фантики конфеты из кулька, но... Это почти все шоколадные повыбирать? Жа-алко... Развязка наступила после новогоднего ужина – его нам с Иринкой устраивали в девять вечера, и я на нём сидел, как на ёлочных иголках... Эх, и быть бы мне битым широким отцовским фронтовым ремнём, на котором папа точил трофейную бритву «Золинген», однако меня отстояла бабушка. Только изъяла четыре наиболее интересные конфеты из остававшихся в кульке и вручила кровно обиженной сестре, тоже любительнице сладкого. Мне же попеняла: – Нету у тебя, друг ситцевый, силы воли ни на грош. А ещё мужчина будущий. Срамота! – и отошла, бессильно махнув рукой. Очень меня те слова пробрали, даром что мал был. Любым путём доказать захотелось: конфеты – пустяк, а сила воли имеется, и настоящий мужчина – такой, как мой кумир актер Жан Маре из любимого фильма «Парижские тайны», из меня обязательно получится. Пожалуй, то был первый в моей жизни по-взрослому осознанный поступок. В сильно потощавшем кульке-подарке оставалась большая шоколадная медаль в серебряной фольге и с выступающей картинкой: космический корабль, удаляющийся от Земли к звёздам. Медаль сберегалась напоследок, вкуснее будет казаться. Взял я её и с отчаянной решимостью принёс бабушке: – На, возьми, а отдашь на следующий Новый год, тогда и съем. И попробуй только после сказать, что у меня силы воли нет! – Э-э-э, друг сердешный, так дело не пойдёт, – возразила бабушка. – Невелика важность, если я шоколадку под ключ упрячу. А вот ты её в свой стол положи, чтоб всё время под рукой, и потерпи годик. Тогда – герой! На том и порешили. И ещё – что это будет наш секрет. Намучился я. Особенно – спервоначалу. Сядешь уроки учить – а мысль о рядом лежащей сласти все знания отгоняет. Вынешь шоколадку, посмотришь на нее – тьфу, сгинь, искусительница! – и назад, в ящик. Я уж и серебряную фольгу аккуратно снимал, и шоколад нюхал, и кончиком языка к выпуклому изображению прикладывался. Ах, как хотелось отгрызть ту же «Землю», либо хотя бы ракету слизать... Сейчас-то понятно: сам соль на рану сыпал. Но – кое-как держался. Бабушка же время от времени интересовалась: – Ну, что там твоя медаль? Есть ещё сила воли, не съел? Я несся к столу и предъявлял заначку. И как был тогда горд и счастлив! Летом сдерживать себя оказалось проще: каникулы, ещё и в гости уезжал. Вернулся домой – и сразу к столу: на месте ли шоколад? Да куда ему деться... А вот в сентябре едва не сорвался. Получил нагоняй от матери за то, что гулял много, по- летнему, а за уроки садился под вечер. И как бы в компенсацию просто загорелось эту распроклятую медаль изничтожить! Спасибо бабушке – вовремя углядела, что с внуком что-то неладное, и о «силе воли» спросила... Дотерпел-таки я до следующего Нового года! За праздничным столом бабушка открыла домашним нашу тайну и торжественно подвигла меня на поедание шоколадного символа воли. Медаль к тому времени треснула – как раз меж Землей и ракетой, немного посветлела и сильно затвердела. Пришлось её натурально грызть. И всё равно: это был самый вкусный шоколад, который мне довелось попробовать в жизни… 54

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Сергей ЮДИН г. Москва Юдин Сергей Валентинович родился в 1965 году в Москве, по образованию юрист. Публиковался в журналах «Искатель» (г. Москва), «Зеркало» (г. Тель-Авив), «Наше поколение» (г. Кишинёв), «Русская мысль» (г. Лондон), и др. Лауреат международного литературного конкурса «Святочный рассказ», проведенного ИД «Русь-Олимп» совместно с Союзом российских писателей; рассказ опубликован в составе сборника «Святочные рассказы, XXI век» в ИД «Русь-Олимп» (2010 г.). В 2012 году в издательстве «Вече» вышел роман в жанре мистического детектива – «Золотой лингам», написанный в соавторстве с братом Александром Юдиным. В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. Морок Рассказ Сколько раз говорил себе Рузанин, что негоже возбуждать себя горячительными напитками перед вылазкой в лес, и вот, на тебе, не удержался, принял-таки двести пятьдесят на дорожку. Видать, поэтому грибная охота сразу не задалась: глаза туманила какая-то слезливая пелена, а сами грибы, которых об эту осеннюю пору должно было быть видимо-невидимо, словно бы разбегались, почуяв исходящий от охотника тлетворный водочный дух. Вот уже полтора часа, с самого полудня бродил он по знакомому осиннику, и хоть бы одна охряно-красная головка или крепкая коричневая шляпка мелькнула в гуще невысокой пожухлой травы или на кочках зеленовато-бурого мшаника. Лишь с десяток хлипких тонконогих болотных подберёзовиков лежали на дне его поместительной корзины. Но и то сказать: как было удержаться-то? Очнувшись этим утром, Алексей Рузанин едва сумел оторвать распухшую голову от подушки, даже ведро ледяной воды, которое он с утробным рыком вылил на себя во дворе, не смогло совсем прогнать похмельную одурь и дикую пляску рук. Вчерашний скандал с женой совершенно выбил его из колеи. Далеко не первый скандал, но уж очень безобразный. Взаимные упреки и обвинения в неверности едва не закончились рукоприкладством. В конце концов Людмила хлопнула дверью и ушла ночевать к соседке. Напоследок посулив мужу показать «небо в алмазах» вкупе с «кузькиной матерью». Алексей ей поверил – чего-чего, а мстительности его благоверной не занимать. Ему бы переждать, полежать в шезлонге, погреться в ещё теплых лучах осеннего солнышка, но Алексей решил, что только в лесу ему может быть облегчение, только там, под сенью вековых сосен и покляпых осин живительные запахи прелой листвы и смолистой хвои прогонят наконец прицепившуюся хворь, заставят бежать кровь по жилам, убьют глухую тоску… Когда же и на третий раз не сумел он натянуть резиновые сапоги – сил не было протолкнуть в голенище ногу в толстом шерстяном носке – то, раздраженно выматюгавшись, пошёл на кухню. Не найдя на столе и на полках стакана, подошёл к русской печке, пошарил по печуркам и вытащил стограммовую фарфоровую стопку в виде босой лешачиной лапы. «Очень кстати, – подумал Рузанин. – На ход ноги, значит». Открыл непочатую бутылку «Ярославской», расплёскивая живительную влагу трясущимися руками, налил первую и быстро, чтобы не дать тремору его опередить, забросил содержимое прямиком в глотку. Покорчился минут пять, унимая рвотные позывы, занюхал куском заплесневелого сыра и сейчас же выпил ещё. Короче говоря, ополовинив пузырь, Алексей почувствовал некоторое облегчение. Во всяком случае, ушла из тела противная дрожь, а на душе стало не так муторно и тоскливо. Когда он, прислонив снаружи к двери в избу батог, дабы всем было ясно, что хозяина дома нет, направился по заросшей овечьей травой деревенской улице в сторону леса, было уже около полудня. Не оглядываясь, миновал Рузанин поросшее лебедой, бурыми свечами конятника и лопухами давно отцветшей мать-и-мачехи бывшее совхозное поле и вошёл в лесную просеку-визирку, что вела прямиком к молодому двадцатилетнему березняку, за которым как раз и был нужный ему старый осинник, где он надеялся набрать никогда не переводившихся там подосиновиков и белых. В лесу было тихо, только сухая листва шелестела у Алексея под ногами, да лёгкий ветерок шевелил самые верхушки янтарных сосен. Высоко над ними почти безоблачный небесный купол был лёгок и светел, синь его ещё не успела отцвести, но неуловимый стальной отблеск напоминал о близящейся промозглой поре затяжных дождей и студёных ветров. Лучи усталого осеннего солнца заливали просеку приятным тепловатым светом, сквозили в сильно поределой листве дубов и осин. Лес стоял печальный и прозрачный, словно готовясь к зимнему умиранию. Не было слышно привычного летом птичьего гомона, лишь изредка пронзительный вскрик сойки нарушал осеннее безмолвие. Рузанин свернул с травянистой тропки и углубился в березняк. Остановился на несколько минут, чтобы закурить и срезать себе подходящую ветку попрямее: с палкой об эту пору грибы искать сподручнее, шевелить толстый многоцветный покров опавших листьев. По сторонам Алексей особо не глядел – места кругом были знакомые, много раз хоженые. Правда, осенний лес – не то, что летний, и знакомые места подчас кажутся чужими, но уж до осинника Рузанин сумел бы добраться и с завязанными глазами. 55

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год В этом самом попутном березнячке, среди высокой, начинающей желтеть осоки, он и нашёл тонконогих болотных черноголовиков, которых в здешних местах почему-то величали «обабками»; а затем удача ему изменила. Споткнувшись в очередной раз о толстое корневище и едва не ткнувшись носом в землю, Алексей решил передохнуть. Сел на сухую лиственную подстилку, устало прислонился к замшелому стволу старой осины, закурил. Было очевидно, что тут бродить долее особого смысла не имеет, но и с пустыми руками домой возвращаться он не хотел: завтра должен был приехать его старый товарищ – Колька Иконников, а Алексей твёрдо обещал угостить его приготовленными по собственному рецепту грибами. Что ж делать? Куда ещё пойти? Осенние опята уже прошли… Может, вернуться обратно и поискать белых в сосновом бору по краям просеки? Но много ли там найдёшь! В том бору и в хорошие времена белые встречались по штуке на гектар, а сейчас, коли уж фарт не пошёл… Неожиданно Рузанин вспомнил о дальнем ельнике, что лежал за небольшим болотцем километрах в двух к востоку отсюда. Рядом с тем ельником, в темном смешанном леске в конце лета и осенью всегда росло неимоверное количество польских белых. С боровиками их, конечно, не сравнить, зато и растут они целыми семьями: полчаса – и корзина полная! С некоторым трудом поднявшись на неожиданно ослабевшие после отдыха ноги, Рузанин огляделся, наметил направление и как мог быстро зашагал на восток. Осинник поредел, расступился, и перед Алексеем открылась большая поляна, поросшая осокой и редкими купами молодых берёзок. Пройдя вдоль неё, Алексей нашёл нужную ему почти неприметную тропку и побрел через сухо шелестевшую траву, стараясь не запинаться за многочисленные кочки. Перебежав замысловатыми извивами поляну, тропинка упиралась прямиком в очередную старую лесную просеку, называемую «полднищем», ибо в былые незапамятные времена бабы ходили по ней к полудню доить коров, пасущихся на заливных лугах близ деревни Рогозино. Правда нынче ни тех лугов, ни той деревни давно и помину не было, но название сохранилось. Просека поросла местами невысоким сивым тальником, по бокам её сплошной непроницаемой тёмно-зелёной стеной стояли угрюмые разлапистые строевые ели. Их могучие, начинающиеся едва не от самой земли ветви стелились и по самой просеке, мешая идти и заставляя Алексея то и дело спотыкаться. Запнувшись в очередной раз, Рузанин не устоял на ногах и сунулся носом в траву, выматюгался, поднял глаза и увидел прямо перед собой выводок крепких лиственничных маслят, спрятавшихся в переплетении пожухлой, но ещё густой травы. «Вот те раз, – подумал Алексей, – видать, я прямо по маслятам шастаю! Экая дубина! Однако упал это я удачно». Усевшись по-турецки, он стал осторожно вытаскивать грибы из земли, аккуратно очищать ножом корешки и складывать в корзину. Рузанин никогда не срезал грибы, считая таковую привычку верхом дурости, ибо знал, что в девяноста случаях из ста при срезании половина грибного корня остаётся в земле, червям на потребу. Ссылка же некоторых его знакомых на то, что при подобном «варварском» способе сбора разрушается грибница, ничего кроме смеха у него не вызывала. Как можно повредить раскинувшуюся на множество метров под земным покровом грибницу, сорвав порождаемые ею плодовые тела? Равным образом верно утверждение, что яблоки с яблони надлежит не обрывать, но срезать ножом, оставляя половинки их гнить на ветках. Вставать с земли Алексей не спешил, отставил в сторону корзину и принялся внимательно обследовать траву по окружности от найденного грибного семейства. Поиски не замедлили дать положительные результаты: в короткое время он сумел обнаружить ещё десятка три склизких оливково-оранжевых шляпок. Почти все маслята оказались на удивление чистые, червивых попадалось мало, что для этих капризных грибов большая редкость. Видимо, сказывалась осенняя прохлада. Наконец, тяжело поднявшись на ноги, Рузанин пошебуршил ещё для очистки совести палкой в траве и, не обнаружив ничего достойного внимания, двинулся дальше по просеке. Корзинка его была теперь на четверть заполнена и приятно тяжелила руку. Просека кончилась, вековой ельник перешёл в какие-то донельзя искривлённые покляпые сосенки, затем пошёл кустарник, и перед Алексеем открылось неглубокое на вид, но топкое болотце, с бочажинами чёрной воды, подёрнутой плесенью ярко-зелёной ряски. Алексей остановился, припоминая, с какой стороны лучше всего обойти это препятствие. Прямо за болотцем, за почти голыми купами лозняка опять начинался строевой еловый бор, а где-то левее должен был быть тот самый лесок, обильный ядрёным польским грибом. Однако слева топкая местность простиралась на весьма значительное расстояние и заканчивалась совершенно непроходимыми зарослями сивого тальника. Туда лучше было не соваться. Рузанин повернул направо и решительно, насколько позволяла накопившаяся усталость и общее ослабление, вызванное постепенным прекращением действия алкоголя, зашагал вдоль мшистых кочек и островков всё ещё зелёной болотной осоки. В воздухе остро пахло быльником и веяло еще каким-то особенным болотным духом, не сказать, чтобы неприятным. Досаждающей путников в этих местах летней порой мошкары не было и помину, лишь редкие белесые мотыльки, разбуженные солнечными лучами, порхали над осокой. Засмотревшись на их дёрганые движения, Алексей не сразу заметил, что под ногами у него захлюпала вода. Сообразив, что слишком рано стал принимать влево, он вновь вылез на сухой пригорок, 56

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год тянущийся вдоль болота, и огляделся вокруг. Странно. По его расчётам, он уже должен был выйти к правой оконечности болотца, однако перед ним по-прежнему была всё та же картина: мшистые кочки и осока – по одну сторону и хилые заросли лозняка – по другую. Между тем, ясное и синее, как глазурь, в первой половине дня небо начало заволакивать серыми дождевыми облаками. Они медленно наползали откуда-то из-за невидимого за деревьями горизонта и неуклонно подбирались к тускловатому солнечному диску. В то самое мгновение, как последние лучи его, блеснув ещё пару раз в облачных окнах, совсем погасли, с неба посыпал беззвучный мелкий дождь. Рузанин натянул на голову капюшон куртки и застегнул молнию, – становилось зябко. Он, как мог, постарался ускорить шаг. Надвинутый на глаза капюшон сильно мешал обзору, поэтому Алексей смотрел только себе под ноги, опасаясь потерять путеводный пригорок. Ну вот, наконец, местность стала более ровной, чахлая болотная растительность сменилась сначала низеньким ельником, затем величавыми кондовыми соснами; их неохватные, со стальным, янтарным и медно-красным ближе к кроне отливом стволы высились тут и там, будто колонны Карнакского храма. Подлеска почти не было, почву устилал толстый слой опавшей хвои, а воздух был напоён приятным смолистым ароматом; лишь беспрестанно сеявший с низкого неба липкий дождь портил впечатление. Рузанин остановился, откинул капюшон и осмотрелся. Да, всё верно: болото осталось позади, теперь главное не потерять его из виду и добраться до ельника, а там и до места рукой подать. Алексей вновь нахлобучил поглубже капюшон, ознобливо передёрнул плечами и, низко нагнув голову, почти бегом устремился вперёд. Нужно было спешить, чтобы успеть вернуться до ранних в это время года сумерек. Лесок, куда направлялся Рузанин, был довольно странным. Росли в нём деревья почти всех возможных для здешних краёв пород: и осина, и клён, и рябина, и ольха; густые пахучие заросли бузины соседствовали с колючим можжевельником и мохнатыми замшелыми елями; кондовые морщинистые дубы – с редкими корабельными соснами, а место подлеска занимали обильно разросшиеся папоротники и ядовитый вороний глаз – непременные спутники польского белого. Странен же он был тем, что, несмотря на занимаемое им небольшое пространство, ограниченное болотом с одной стороны и старым ельником – с трёх других, Алексей не единожды умудрялся там плутать. Расстояния и направления в этом леске, казалось, беспрестанно менялись. Сколько раз пытался он помечать свой путь заломленными ветками или зарубками на древесных стволах, чтобы легче было выйти к знакомым местам, но всё одно выбираться приходилось каким-нибудь новым, неведомым дотоле путём, оставленные же им приметы бесследно исчезали. И это была не единственная странность. Не прерывая быстрого шага, Алексей поддёрнул левый рукав куртки и мельком глянул на часы. Часы стояли. Видимо, вчера он позабыл их завести, и теперь они намертво застряли на половине третьего. Сколько точно времени бродил он уже по лесу, Алексей не знал, а серое слезливое небо ничего не могло ему подсказать. Вот если бы выглянуло солнышко, хотя бы на миг. «Однако уж никак не менее четырёх часов, – подумал он, зло сплёвывая и опять прибавляя шаг. – Надо поспешать, поспешать!». И тут, будто натолкнувшись на невидимую преграду, он остановился и, глянув влево, обнаружил, что болото давно уже кончилось и на месте его громоздится непроницаемая стена векового ельника. Пробираться через ельник было значительно сложнее, нежели бежать по чистому сосновому бору. Каждая колючая лапа норовила заехать в лицо, стащить с головы капюшон; часто приходилось петлять, огибая ощерившиеся острыми, как ножи сучками завалы упавших деревьев. Одно утешение – дождь здесь почти не ощущался, мелкая морось не проникала сквозь густое переплетение ветвей хвоистых великанов. Обходя очередное нагромождение почерневших осклизлых стволов, уныло догнивающих под сенью своих ещё живых собратьев, Рузанин неожиданно наткнулся на едва приметную узенькую лесную тропку. «И тропок-то тут раньше никаких не бывало», – подумал Алексей, но искушать судьбу всё же не стал и двинулся дальше по ней, тем паче, что тропа бежала, как ему казалось, аккурат в нужном направлении. Действительно, не прошло и получаса, как ельник оборвался неглубокой лощиной, за которой начинался тот самый «странный» лесок. Алексей передохнул пару минут, приводя в норму сбившееся дыхание, потянулся было в карман за сигаретами, но передумал и осторожно ступил на сплошной ковёр хрусткого брусничника, металлической зелени которого, казалось, были нипочём ни холодные осенние ночи, ни лютая зимняя стужа. По дну брусничной лощины бежал небольшой, скоро впадающий в болотце прозрачный ручей, и Рузанин сразу ощутил мучительную жажду, встал на колени и долго пил горстями ледяную, пахнущую папоротником воду. Когда же он наконец насытился и поднялся на ноги, то с удивлением обнаружил то, что должно было сразу броситься ему в глаза: раскинувшийся перед ним лес не являл и малейших следов осеннего увядания; сочная, влажно поблескивающая лиственная зелень его более соответствовала летней июльской поре, нежели второй половине сентября. Казалось, что под его дремотным пологом время остановилось, прекратило свой назойливый бег, навсегда забывшись в прекрасном таинственном сне. 57

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Однако предаваться размышлениям было некогда, – дождливая серость этого дня совсем скоро могла обернуться вечерними сумерками, и тогда думать придётся уже не о грибах, но о благополучном возвращении. «Впрочем, – успокоил себя Алексей, – мне бы только до осинника засветло добраться, а там уж, пускай смеркается, все тропинки хожены-перехожены!». Разросшийся по самой кромке леса орешник уступил место раскидистым кустам папоротника и невысоким мясистым стрелкам лесного хвоща, вскоре замелькали и чёрные бусинки вороньего глаза, чаще стали встречаться ели и колючий можжевельник. Вот, наконец, и первая каштаново-коричневая шляпка влажно блеснула среди травяной путаницы. Стоило Рузанину нагнуться за грибом, как он заметил невдалеке ещё пару, затем ещё, а там уж польский белый стал попадаться через каждые восемь-десять шагов, да не по одному, а всё больше – по два-три. Правда, и гнилых среди них встречалось не мало, поэтому далеко не каждый гриб оказывался в корзине, некоторые, порезав корешок и располовинив шляпку, Алексей тут же и отбрасывал в сторону, дабы не таскать с собой лишнюю тяжесть. Не прошло и нескольких минут, как он позабыл обо всём на свете, кроме этой увлекательной грибной охоты, а добрая половина его корзины была заполнена отборными крепкими Xerocomus badius. В душе Рузанина воцарились тишина и покой, а мир вокруг него снова стал прекрасен и гармоничен, как в прежние, давно канувшие в Лету времена. «Ага, панове, – с некоторой досадой думал Алексей, очищая от земли и хвои очередной склизкий экземпляр, – как же это я о вас раньше-то не вспомнил? Стоило столько времени тратить на прочёсывание треклятого осинника! Вот уж правду говорят: дурная голова ногам покою не даёт! Ну, да ничего, ничего, сейчас отыграемся! Не бывало ещё того, чтобы я пустой из лесу возвращался!». Первоначально он не понял, что заставило его насторожиться и оторваться от кропотливых поисков. Но вскоре сообразил: умолк неустанный шелест дождевых капель в не по-осеннему густой листве, умерли вообще все звуки, и вязкая колдовская тишина опустилась на зачарованный лес, а с ней белесый молочный туман пополз откуда-то из влажных низин, заклубился у древесных корней, окутал могучие папоротники, засквозил длинными языками в бузинных зарослях. Сумерки упали сразу и внезапно. Враз вернувшись к действительности, Алексей досадливо чертыхнулся и огляделся по сторонам. Насколько ему помнилось, он вроде бы никуда не сворачивал и шёл все время почти по прямой, так что теперь ему нужно было просто развернуться в обратную сторону, выйти к ручью, а там – через ельник… Нет. В ельнике, в таком ельнике, да ещё в темноте, заплутать легче лёгкого. Надо принять влево и выйти к болоту, а там – вдоль берега и на ту сторону. Алексей срезал охотничьим ножом две орешины, туго перевязал их лыком в виде креста и воткнул в землю, чтобы пометить на всякий случай место. Ещё разок внимательно осмотрелся – как бы чего не напутать – и пошёл в сторону болотца, которое, по его разумению, могло лежать только там, по левую руку. Минут через двадцать ходу он забеспокоился, впереди не было видно ни малейшего просвета, лес и не думал кончаться, всё так же безмолвно смыкались над его головой темные кроны, а лохматый папоротник стал только гуще и выше. Рузанин взял ещё левее, в надежде выйти хотя бы к ручью, а по нему уж добраться и до болота, и, действительно, через какую-то сотню шагов перед ним открылась лощина, едва не до самых краёв заполненная причудливо клубящимся туманом. Алексей осторожно спустился вниз, но никакого ручья там не оказалось, только кучи старого замшелого валежника гнили на дне этой лощины. «Куда же это меня чёрт занёс? – подумал он, выбираясь обратно. – Совершенно, ведь, незнакомое место. Не припомню, чтобы и бывал здесь когда-нибудь!». Некоторое время он брёл вдоль этой незнакомой лощины, всё держась левого направления и чутко прислушиваясь, в напрасной надежде услыхать журчание воды, пока не понял, что окончательно заблудился. Особенного страха он не испытывал, лишь непомерную усталость и глухое раздражение на собственную неосторожность: «Знал, ведь, что из этого леса и белым днём не так просто выбраться! Так нет, надо было ему до темноты проколобродить! Чёрт нерусский!». Его снова стала мучить жажда, почти полная корзина непосильным грузом оттягивала руку, всё тело ломило от долгого хождения, в голове мутилось, а ноги сами собой подгибались, так что он то и дело спотыкался на ровном месте. «Нет, – наконец решил Алексей, – надо остановиться, отдохнуть. Всё одно не дойти. Придётся ночевать здесь, а уж утром, по свету выход сам найдётся...» Он поискал место повыше и посуше, поставил корзинку под прямой, как свеча, облепленной толстым слоем лишайника осиной, наломал с росших неподалеку молодых елочек лапника и бросил туда же. Долго высматривал какое-нибудь сухое деревце для костра, пока не увидел прямо за осиной сразу несколько чахоточных полумёртвых сосен, торчавших на самом краю туманной лощины. Частью наломав, частью нарезав ножом смолистого сушняка, сложил его в кучу; охлопал карманы куртки в надежде найти какой-нибудь клочок бумаги, но не обнаружил ничего подходящего и, вытащив оставшиеся сигареты, засунул пустую пачку под собранный хворост. Костёр занялся сразу, затрещал, посыпал вверх огнистыми извивами искр, а сумрачный вечер враз обратился в непроглядную ночь, густая влажная темнота обступила человека со всех сторон. Ещё собирая сушняк, Алексей приметил невдалеке стройную рябину и теперь едва не ощупью, по памяти нашёл её, нарвал спелых гроздей и принялся жевать ягоды, перебивая их терпкой водянистой горечью изводившую его жажду. Потом вернулся к своему лежбищу, подобрав по дороге 58

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год большую хвойную валежину, кинул в костёр, тяжело уселся на лапник, закурил и вытянул ноги поближе к огню. Несмотря на усталость, в сон его пока не клонило. Напротив, ожило ощущение голода. Рузанин ловко нанизал на ивовый прут пару польских белых и принялся обжаривать их над костром. Не протушившиеся в собственном соку грибы, да ещё и без соли, показались ему сухими и пресными, но сосание под ложечкой прекратилось, терзающие его тревога и раздражение отступили, и Алексей почувствовал даже некоторое умиротворение. «Не пропаду, – решил он, – огонь и какая- никакая еда есть, курево – вон тоже. Чего ж больше? Утра только дождаться, а там всё на свои места встанет». Неожиданный лёгкий порыв ветра прошелестел где-то на самом верху, в невидимых кронах; деревья убаюкивающе зашумели, дремотно завздыхали, зашептались промеж собой, как полусонные дети, и Рузанин не заметил, как и сам тоже стал проваливаться в спокойное забытьё. Пару раз он ещё открывал глаза, недоумённо вглядываясь в подступающую темноту, уже не вполне понимая, где находится, а после заснул совсем, привалившись спиной к мягкому лишайнику, толстым губчатым слоем облепившему ствол старой осины. Очнулся он от холода, костёр почти совсем прогорел, угли его подёрнулись серым пеплом. Глянув вверх, Алексей увидел, что тучи частично рассеялись, тут и там затеплились тускловатые светляки звёзд и большая кровавая луна встала над лесом. Алексей с кряхтением, то и дело зябко вздрагивая, поднялся со своего ложа, – нужно было раздобыть ещё сушняка, оживить костёр, да и все члены его занемели от неудобной позы. Поползав на четвереньках вокруг осины, он с трудом набрал лишь немного мелкого валежника, вдобавок изрядно сырого от обильной ночной росы; пришлось бросить в костёр служивший ему подстилкой лапник. Когда тот занялся, громко потрескивая и стреляя в темноту мелкими угольками, Рузанин уложил сверху собранный хворост и недогоревшие остатки еловой валежины. Костёр разгорался нехотя, красные язычки его споро пробежали по смолистым иглам и по-змеиному зашипели на чёрных мокрых сучьях, норовя захлебнуться вытапливаемой влагой, задохнуться и заглохнуть в клубах сизого дыма. Алексей наломал ещё еловых веток, как следует обтряс их от росы и положил в огонь. Управившись с костром, он вновь тяжело опустился подле замшелой осины, нахлобучил поглубже на голову капюшон, засунул руки в рукава куртки и попытался заснуть. Но сон не шёл, лишь изредка какая-то тяжёлая одурь обволакивала его сознание, на пару минут проваливался он в тревожное полузабытьё, полное размытых, смутных образов, и вновь открывал глаза, прислушиваясь к таинственному лесному шуму и тоскливым вздохам старых деревьев. А лес между тем шумел всё громче, всё сердитее, вздохи невидимых деревьев становились всё сильнее, глубже. Чувствовалась в этом шуме и этих вздохах какая-то затаённая угроза, глухое и плохо сдерживаемое раздражение против вторгшегося в чужие владения человека. Самая темнота вокруг была полна неясных и оттого ещё более таинственных и страшных шорохов, призрачных звуков и шепотков. У скорчившегося подле малой огненной точки Рузанина росло недоброе чувство, что кто-то враждебный подсматривает за ним, неотступно следит, сокрывшись за непроглядной завесой ночного мрака. Вскоре уже чудилось Алексею, будто целое сонмище неведомых лесных существ сгрудилось вокруг слабого светляка его костра, и все эти затаившиеся до поры мороки вперили в него негодующие взоры, возмущённо бормочут и только ждут подходящего момента, чтобы выскочить из своих укрывищ и наброситься на опрометчиво забредшего в их потаённые края чужака. Редкие минуты забытья тоже не приносили облегчения, и там преследовали его чудовищные и жуткие видения. Вовсе, казалось, окаменелые, канувшие в неведомое, прочно и старательно позабытые воспоминания оживали и теснились перед его внутренним взором, подобно покойникам, неожиданно для родных и близких восставшим из своих могил. Вся мерзость и пустота последних лет предстала перед Рузаниным с пугающей очевидностью. Лица друзей, которых он равнодушно бросил, женщин, которых он оттолкнул или предал, мелькали перед ним, сменяя друг друга с калейдоскопической скоростью. Все гадости, которые он, как и любой человек, успел совершить в своей жизни неисчислимое множество, явились перед ним с обнажённой ясностью. Казалось, вся скопившаяся у него под сердцем глухая тоска нашла наконец выход, излилась в этих видениях и образах и вот-вот затопит его смятенное сознание, погребёт его под тяжким и тёмным валом обезумевшей памяти. «Заманили! – непонятно о ком думал Рузанин. – Теперь уж не уйти, не вернуться!». Но тут же и одергивал себя: «Что это я?! О чём?! Нет ведь ничего! Морок один. Морок и ничего больше!». Однако в следующее мгновение тёмный вал опять накрывал его, сдавливал непомерной тяжестью грудь, и он вновь, задыхаясь, погружался в призрачную пучину потерянных воспоминаний и образов. С усилием сбрасывая с себя сонное наваждение, Рузанин снова оказывался один на один с бормочущей мглой и затаившимися в этой мгле неведомыми опасными существами, чувствовал скрестившиеся на нём враждебные и злобные взгляды, вздрагивал от таинственного шороха и глухих вздохов. Ему казалось, что стоит только прислушаться и он непременно разберёт, о чём шепчется окружившая его темнота, поэтому прислушиваться он боялся, старательно зашоривал сознание и 59

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год оттого вновь проваливался в наполненное кошмарами забытьё и вновь пытался из него выбраться, в ужасе от открывающихся ему жутких видений. Внезапно громкий хриплый вой, раздавшийся совсем близко, заставил Алексея подпрыгнуть и мигом вскочить на ноги. Дремоту как рукой сняло, а сознание враз прояснилось. Он напряжённо замер, тщетно всматриваясь во тьму и стараясь определить, померещилось ли ему это во сне или действительно он слышал так напугавший его звук. Вой больше не повторялся. Постояв несколько минут, Рузанин постепенно стал соображать, что не иначе, как собственный разум сыграл с ним такую злую шутку. «Господи! Помстится же эдакое! – думал он, пытаясь унять сотрясавшую его нервную дрожь. – Вот уж, правда, у кого совесть не чиста, тому и тень кочерги – виселица!». Костёр догорал, угли в нём ещё слабо мерцали бесшумными кроваво-красными огоньками, но света почти не давали, поэтому окружающий мрак не казался уже таким плотным и беспросветным; смутными тенями проступали силуэты деревьев, а верхушки их отчётливо выделялись на фоне звёздного неба и отливали в рассеянных лучах луны тусклым серебром. Алексей решился опять собрать хворосту, да и пить очень хотелось, поэтому он перво-наперво попытался определить, в какой стороне должна находиться рябина, что вчера помогла утолить ему жажду. Наметив примерное направление, он отправился на поиски, осторожно ощупывая темноту перед собой срезанным днём ольховым прутом. Шагов через десять он наткнулся на ту самую рябину и принялся торопливо срывать и жадно разжёвывать наполненные горьковато-кислым соком спелые ягоды. И в этот самый момент неожиданный тихий хруст ветки за спиной заставил его замереть на месте. Рузанину стало жутко – буквально всей кожей, всем своим существом почувствовал он упёршийся прямо ему в затылок тяжёлый враждебный взгляд. Волосы на голове его зашевелились, ледяная волна страха пробежала по телу и сковала мышцы. Непослушными, будто одеревенелыми пальцами нащупал он костяную рукоятку висевшего поясе охотничьего ножа, заставил себя медленно повернуться, и сейчас же сердце, глухо ухнув, провалилось куда-то в живот – всего в нескольких метрах от него, в еле заметном просвете между деревьями отчётливо виднелась огромная чёрная фигура какого-то невероятного существа. Существо стояло неподвижно, угрожающе сгорбившись и растопырив по-обезьяньи длинные лапы или руки; было оно не меньше, чем в полтора человеческих роста, с конической, сужающейся к макушке большой головой и грузным мохнатым туловом. В самой неподвижности его ощущалась чудовищная необоримая мощь и древняя злоба. Неизбывной ненавистью ко всякому человечьему духу веяло от этого существа. Рузанин отчаянно закричал, метнул в тёмную фигуру палкой и сделал два шага в сторону, вытаскивая одновременно из кожаного чехла нож, и сейчас же со стоном облегчения рухнул на влажный мох: наваждение развеялось – вместо зловещего неведомого монстра перед ним стояла небольшая причудливо искривлённая сосна. От пережитого страха и мучительного чувства собственной беспомощности Алексей даже заплакал, уткнувшись лицом в грязные ладони. Но тут же урезонил себя, утёр слёзы и поднялся на ноги, до боли сжимая пальцы в кулаки: «Что это я? Эдак скоро и вовсе крыша поедет! Нет, надо выбираться, уходить из этого чёртового леса…» Небо, казалось, немного посветлело, да и лесной мрак вроде бы чуть рассеялся. Видимо, близилось утро. Алексей подошёл к напугавшей его покляпой сосне, мстительно обломал наиболее пушистые лапы и отнёс к заглохшему костру. Через несколько мгновений они вспыхнули ярким зеленовато- оранжевым пламенем. Грея над огнём руки, Рузанин припоминал рассказы своей покойной бабки Прасковьи о лесном хозяине, которыми она обильно потчевала его в детстве. «Есть такие леса, милок, – обыкновенно начинала она каждый свой рассказ, – куда лучше и не соваться. В тех лесах незнаемая сила обитает, а ночами сам лесной хозяин бродит и шибко сердится, коли заночует там кто из людей. Самой мне его видать не приходилось, Господь миловал, но бают, будто страшен тот лесной хозяин, что твой чёрт: мохнат, агромадного росту, глаза имеет разного цвета – один зелёный, а второй красный, и на ногах обувка разная – левый сапог на правой ноге, а правый на левой. Ещё бают, что обличием он ровно как старый куст, какие на болотах вырастают, с головы до ног лишаём порос и сила в ём немереная: тому хозяину человека задавить, что тебе вошь прихлопнуть! От так от, милок! В лес, вишь, тоже с понятием ходить надо. Не всякого человека лес живым выпустит». Немного отогревшись, Рузанин опять направился за хворостом: скоро рассвет или нет, а всё лучше дождаться его здесь, у костра, нежели пытаться выбраться из проклятого леса в темноте. На сей раз Алексей не опасался отойти подальше от места своего ночлега – костёр был приметен издалека и служил прекрасным ориентиром. Набрав достаточное количество валежника, он хотел было возвращаться, но тут краем глаза заметил какое-то слабое зеленоватое свечение в глубине высоких зарослей ольшаника. Прислушавшись к себе, Алексей понял, что никакого особого беспокойства или тревоги это явление у него не вызывает, поэтому, после некоторых колебаний, решил рассмотреть его поближе. 60

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Едва он сделал несколько шагов в ту сторону, как в нос ему шибанул ни с чем не сравнимый, отвратительно резкий запах падали. «Тьфу! – плюнул Рузанин. – Экая вонь! Видать, что-то там разлагается, какое-нибудь животное, наверное». Чем ближе он подходил, тем запах тления становился всё сильнее, наконец Алексей приблизился достаточно, чтобы разглядеть источник загадочного свечения, и глазам его открылось довольно примечательное, даже инфернальное зрелище: на небольшой, залитой рассеянным лунным светом прогалине рос огромный белесый гриб с ноздреватой конической шляпкой, а в покрывающей эту шляпку вязкой слизи копошилось множество крупных жуков, чьи хитиновые надкрылья ярко мерцали колдовским зеленоватым светом. Именно гриб и распространял далеко вокруг себя миазмы трупного запаха и, несмотря на неестественный размер, Алексей сразу признал в том грибе пресловутую весёлку, чьё латинское, более откровенное название вполне соответствовало вызывающе фаллической форме. Рузанин успел ещё заметить, что весёлка растёт по самому центру трёх заключённых друг в друге «ведьминых кругов» – концентрических окружностей, образованных некими мелкими поганками, как вдруг за спиной его раздался тот самый леденящий душу хриплый вой, слышанный им этой ночью. Алексей подпрыгнул на месте от неожиданности и, не помня себя, бросился бежать. Он бежал, ломая и круша попадающиеся на пути кусты и ветви деревьев, бежал, не разбирая дороги и не помня себя от охватившей его паники, бежал куда-то в темноту, а позади него всё ближе и ближе трещал валежник, и чьё-то хриплое горячее дыхание шевелило волосы на его затылке. Рузанин не заметил, как лес вокруг него поредел, деревья расступились, папоротники сменились мшистым колодником и зыбкими кочками сфагнума. Ничего этого он не заметил и опамятовался лишь тогда, когда по самые плечи провалился в чёрную топкую жижу. Судорожно взмахнув руками, он ещё сумел развернуться назад и в отчаянном броске ухватиться за куст тощей осоки, но пожухлая трава тут же вырвалась с корнем, и Рузанин погрузился в болото уже по шею. Он ещё продолжал некоторое время биться в вязком месиве, тщетно пытаясь удержаться на поверхности, но никакой опоры под ногами не было, до земли – не дотянуться. И смятенный разум его неожиданно успокоился, ибо он с холодной ясностью вдруг осознал, что это и есть конец. Последнее, что видел Рузанин, прежде чем болото с громким чавкающим всхлюпом навсегда сомкнулось над ним, – это маячивший на берегу неподвижный чёрный силуэт с угрожающе растопыренными мохнатыми лапами, грузным туловом и конической, сужающейся к макушке головой. *** – Мама родная! Что это? – воскликнул Аркадий, уставившись на чудовищного вида меховое рубище, облепленное перьями и массой сухих веток. Он только что, из чистого любопытства, заглянул в гардероб своей новой подружки и – на тебе! – обнаружил сей шедевр портняжного искусства. – Ах это, – Людмила с улыбкой посмотрела на находку Аркадия. – Ну... Просто старый маскарадный костюм. Помнишь, Erlkönig? «Лесной царь» Шуберта? Довелось как-то изображать. Год назад, на детском утреннике. Осенью. Аркадий с брезгливым недоумением потрогал траченную молью овчину; старый, вывернутый наизнанку мерлушковый тулуп мало того что был обшит всякой дрянью, вроде упомянутых веток, перьев и клоков негодной ветоши, так ещё оказался декорирован не то странным капюшоном с прорезями для глаз, не то колпаком – приличных размеров и конической формы; из рукавов на резинках свисали меховые же перчатки, снабжённые устрашающего вида когтями; когти смахивали на медвежьи. – Какой такой Лесной царь? И капюшон этот... Ну, ты даёшь, Людка! Прям, ку-клукс-клан натуральный. Людмила рассмеялась. – Тёмный ты у меня, Аркаша. Ни Гёте не читал, ни Шуберта не слушал. А у куклуксклановцев твоих капюшоны другие – из белого полотна. Аркадий только головой покачал. – Чего ты его не выбросишь-то? Моль разводить собралась? – Так... – Людмила снова улыбнулась, на этот раз мечтательно. – Приятные воспоминания. Дело прошлое, конечно... Но выкидывать не стоит. О таких вещах, милый, никогда не знаешь, когда и где они тебе ещё разок-другой пригодятся. Через минут пятнадцать Людмила выбрала подходящее платье. Аркадий со вздохом облегчения подал ей норковую шубку, и оба покинули квартиру. Едва захлопнулась входная дверь, лёгкий порыв сквозняка прошелестел по комнате и проник в оставленный открытым шкаф. И – удивительное дело! – ветхий маскарадный тулуп словно бы ожил: в жутком подобии жизни зашевелились толстые рукава, а длинные полы дрогнули и колыхнулись – так, будто овчинное чудище и впрямь намеревалось вылезти из шкафа. Но то было, само собой, одно наваждение. Морок. 61

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Василий БАБУШКИН-СИБИРЯК г. Назарово, Красноярский край Гусев Василий Кузьмич. Родился в 1948 году в Красноярском крае. Публиковался в журналах «Знамя» и «Уральский следопыт». Приключения на речке Каменка  Рассказ Подготовка Самое интересное и увлекательное путешествие – это первое путешествие, когда ты, как первооткрыватель, проходишь по намеченному маршруту. Понятно, что во второй и третий раз, уже зная его особенности, ты заметишь, увидишь больше, но незабываемым остаётся первый поход. Потом много раз проплываешь по уже знакомым речкам, только всегда помнится именно первое путешествие, его ощущение и новизна, а последующие походы – как бы повторение того чуда открытия и тех мгновений, что происходили впервые. Уже давно я мечтал проплыть по Удерею до Каменки, потом спуститься по ней до Ангары, а там и до своего посёлка. На резиновой лодке, да ещё с рыбалкой, это займёт самое малое – неделю. А вдруг… Как я люблю эти «вдруг». Любому, даже самому маленькому походу, они придают ту изюминку и неповторимость, по которой и вспоминаешь потом зимними вечерами в беседе с друзьями о той или иной рыбалке, охоте и других путешествиях. Эти «вдруг» бывают иной раз очень плачевными, ведь тайга не любит шутить и новичку может дать такого пинка, что мало не покажется. Потому без напарников в долгие и дальние походы не отправляются, да и общение тоже нужно – для рыбака и охотника это самое важное. Ну, перед кем похвастаться трофеем или на кого сослаться при рассказе: «А вот однажды я такого тайменя выловил!!». У меня есть такие напарники – мои друзья Олег и Витёк, мы охотимся рядом, и у нас одна общая на троих избушка, где осенью, собравшись на ночёвку, мы, полёживая на лежанках, травим байки и про охоту, и про рыбалку. Все мы просто любители, а не промысловики, и главное для нас – сам «процесс», о котором нам поведал однажды Витёк: – Сидят три мужика. Один, охотник, говорит: «Я мясо не ем – вегетарианец, мне в охоте нравиться сам процесс». Другой, рыбак: «А я рыбу не ем, не люблю, в рыбалке для меня главное процесс». А третий посидел, посидел и брякнул: «А я вот детей тоже не очень, понимаешь, люблю, но вот процесс их создания…» Посмеялись же мы тогда и частенько про процесс упоминали. Олег с Витьком работают электриками, а я сварщиком. Из всех я самый старший. Олег невысокого роста, подвижный, даже суетливый, с высшим образованием, «из начальников», очень педантичный и аккуратный, иногда до занудности, но мы с Витьком не обращаем на это внимания, иногда только Витёк пробурчит: «И как с тобой баба живёт?». Всегда у Олега в рюкзаке находится куча мелких вещей, которыми многие пренебрегают и не берут с собой. Ну, например, перочинный ножичек в щегольском футлярчике. – Зачем тебе он, когда на поясе есть охотничий нож? – издевался Витёк, но после того, как однажды он попросил этот ножичек как отвёртку, когда заело механизм ружья, перестал подшучивать. Только иногда спрашивает Олега: – Там в твоём магазине «Тысяча мелочей» нет случайно?.. Мормышки для рыбалки и «мушки» у Олега получаются лучше, чем магазинные, удочка и спиннинг всегда в образцовом порядке, а уж блесёнки разложены все по гнёздышкам и по ранжиру. Витёк из нас самый молодой, весёлый и улыбчивый парень, на таких долго не обижаются, а сам он, наверное, ни на кого в жизни не обижался. В походе без разговора берётся за самую нудную работу, а главное его качество – миротворец. Он не допускает ссор, старается погасить их ещё в зачатке. У него две дочки-близняшки, которых он обожает и любит о них рассказывать. Ну а я бродяга-романтик. Для меня увидеть что-то новое и испытать себя стало неотъемлемой частью моего существования. Я и уговорил друзей совершить это плавание на резиновых лодках и половить харюза, ленка и тайменя на таёжных речках, впадающих в Каменку. Договорились взять по две недели в счёт отпуска и с двадцатого июня уехать до районного центра, оттуда на рейсовом автобусе добраться до Южно-Енисейска, а уже там спустить на воды Удерея весь наш флот и начать плавание. Десять дней среди тайги, рыбалка, уха и жажда новых впечатлений подстёгивали нас, и мы дружно готовились к походу. Олег, который раздобыл в лесничестве карту и расспрашивал тех, кто проходил уже этим маршрутом, о местах ночёвок, об охотничьих избушках и о многом другом, похвастался нам, что уже изучил наш будущий путь. 62

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год – Если только ты, Олег, скажешь мне, чем заканчивается фильм, я на тебя просто обозлюсь. Держи, пожалуйста, свои знания при себе. Я сам хочу пройти этот путь, а не с проводниками, – сказал я ему. – Ладно, я молчу, – согласился тот. Решили взять хлеба дня на три, а остальное сухарями: во-первых, места меньше в рюкзаках займёт, да и какое удовольствие есть чёрствый хлеб? Витёк предупредил: – Не вздумайте брать с собой рыбные консервы – удачи в рыбалке не будет. Мы знаем эту примету, и консервы не собирались брать. Главное в таком походе – соль. Солить рыбу. А вот, сколько ты её поймаешь? Поэтому и берут рыбаки её, рассчитывая каждый на свою удачу. Тащить в рюкзаке лишние килограммы никому не хочется, но нас это не смущало, ведь нам рюкзаки не таскать – плыть будем! Останется лишняя соль – спрячем где-нибудь, потом пригодится. Но я не помню случая, чтобы мне пришлось, потом пользоваться своей захоронкой. В этом мы похожи на птицу кедровку: та тоже прячет шишки везде и забывает, где спрятала. Договорились, кто берёт топор, кто котелки, а уж по куску целлофановой плёнки взяли все – вот незаменимая вещь в летнем походе: и от дождя укрыться, и вместо скатерти, и на шалаш, и укрыть груз в лодке. Да, чуть не забыл: никто из нас не курит, так что табачный дым не будет отравлять нам существование на природе. Некурящий человек чувствует в тайге «табашника» за триста метров – уж очень едкий табачный дым и запах. Однажды мне пришлось рыбачить с курящим человеком. Как он страдал, когда его папиросы намокли и превратились в кашу! Как он сушил это размокшее зелье и заворачивал самокрутку, а потом кашлял от такого удовольствия! И вот лодки уложены, рюкзаки собраны, не по одному разу проверено, не забыли ли чего, завтра с восходом солнца выезжаем, чтобы успеть на автобус. Удерей Рано утром за мной заехали друзья, я затолкал мешок с лодкой и рюкзак в фургончик и залез сам. Мы посмотрели друг на друга и начали хохотать. Я, как обычно, надел на голову красную шёлковую косынку, а вид у меня в ней довольно пиратский, да ещё с тельняшкой. На голове Олега красовалась белая с капитанской кокардой кепка, а Витёк вырядился в кепку речфлот с цветным целлулоидным козырьком. – Ну, судя по головным уборам, флагманом и капитаном у нас будет Олег! – сказал я. – А коком тогда ты! – парировал тот. – Ладно, лучше уж коком, чем «каком». – Значит, опять дрова мне готовить, – грустно подытожил Витёк. От нас до райцентра семьдесят километров, полтора часа тряски мы и не заметили за шутками и разговорами. Началась посадка в автобус до Южно-Енисейска. Мы стащили свои мешки в хвост машины и сами устроились там же. Автобус заполнялся пассажирами, в основном это были женщины, пожилые и молодые, приезжавшие в райцентр кто в больницу, а кто к чиновничеству в присутственные места. Это говорливое и шумное племя обсуждало свои дела, они не виделись целую ночь, и поговорить им было о чём. Кроме нас, в автобусе ехали ещё двое мужчин. Одного я знал, это был Ваня Китаец. Мне пришлось когда-то с ним немного работать. Моя жена из Южно-Енисейска, и я там прожил два года, прежде чем переехал на Ангару. Мы работали на шестой драге, я – верхним машинистом, а Иван Иванович – береговым рабочим. Сейчас он меня не сразу узнал, пришлось ему долго напоминать эпизоды нашего знакомства. – Моя многих забыл, старый стал, вот зубы ставить ездила, а то мой жена говорит, что целовать не будет. Я сразу вспомнил, что жена в разговорах Вани Китайца занимает первое место, он всегда только о ней и говорил, и по его рассказам выходило, что между ними с самого начала их жизни идёт смертельная война, которая составляет смысл семейного существования. Война не война, а десятерых китайчиков Ваня сотворил. Однажды он рассказывал, как пришёл домой с разгрузки муки и позвал своих детей, а те врассыпную. – Отца родного не узнала! – сетовал Китаец. Женщины переключились со своего разговора на Ваню. Иван Иванович, ты себе там, в больнице, не присмотрел молоденькую медсестричку? Смотри, если Марья узнает, то будет тебе! – Нет, не будет, он моя сказала, чтоб моя черти забрали. – Вот и подберёт какая-нибудь чертовка. Всё ругает Марья тебя? – Нет, когда деньги есть, она моя зовёт Иван Иванович, а когда нет, то «узкоглазая китайца». Женщины долго смеялись. А я стал расспрашивать его о рыбалке. Он рассказал, что его старший сын бегал дня два назад на речку Ишимбу и принёс ведро отборного харюза, все по килограмму. В разговор вступил Олег и стал подробно расспрашивать, как ближе пройти на речку Ишимбу. 63

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Тем временем автобус уже миновал большой посёлок шахтёров Раздолинск и мчал по гравийной дороге, всё больше удаляясь к северу, к Южно-Енисейску. Стала попадаться карликовая берёзка – верный признак севера. Помню, мужики шутили о своём посёлке: – Лучше Северный Кавказ, чем Южно-Енисейск. Когда я впервые приехал туда, стояли жуткие морозы, доходило до минус пятидесяти. Южно- Енисейск стоит в котловине, по которой протекает Удерей, река быстрая и своенравная, когда-то она славилась тайменем, но драги, что взбаламутили реку, выжили того в Каменку, а после и в Ангару. Посёлок очень старый, бывший центр золотодобычи, самый золотоносный в Красноярском крае. Когда-то по ручьям, впадающим в Удерей, работали старатели и первая, ещё американская одночерпаковая драга. И вот с тех пор всё перерабатывают и перерабатывают эти ручьи и Удерей, пропуская всё содержимое реки через нутро драги, выбрасывая в отвалы чистый гравий, отправляя глину и ил по Удерею до Ангары – ради суточного смыва золотого песка, иногда доходящего до килограмма. Драга двигается по реке за счёт лебёдок и тросов, вгрызаясь своими черпаками в дно и берега реки, вываливает породу на транспортёр, который несёт её в крутящийся барабан, где её размывают сильные струи воды. Золотой песок проваливается вместе с водой на смывочные резиновые коврики, оседает в ячейках, а потом бригада женщин-съёмщиц меняет эти коврики, собирает песок и отправляет в жарочный шкаф, где песок спекается в кусок, цветом напоминающий детскую неожиданность. Увидев впервые этот кусок, я потерял всякий интерес к золоту, к тому же мой тесть, драгёр, проработавший всю жизнь на золоте, меня предупредил: – Смотри, будь очень осторожен с золотом, это зараза хуже чумы, заболеешь – погибнешь. Не одного доброго мужика оно сгубило. Лучше держись от него подальше и в руки не бери. Я работал верхним машинистом, следил за механизмами, выкидывающими отработанную породу в отвалы. Однажды я попросил нашего драгёра показать, какой золотой песок мы моем. Тот, зачерпнув в деревянный лоток породы, поболтал его и, вымыв несколько бесформенных мелких кусочков, показал мне, а потом сбросил их снова в породу. – Как мусор, – подумал я тогда. Помещение на драге, где оседает золото в коврики, всегда опломбировано, а сейчас, наверное, везде видеонаблюдение. Автобус проехал мимо строящейся на Удерее новой сверхмощной сорокачерпаковой электрической драги, мои друзья с интересом рассматривали это громадное здание на понтоне и потом долго расспрашивали меня, как на ней добывают золото. Южно-Енисейск открылся перед глазами, как только автобус поднялся на гору. Он расположился по обе стороны реки. Через Удерей был построен новый удобный мост, ниже на тросах висел пешеходный мост, весной по большой воде на нём было жутковато стоять и смотреть в стремительно несущуюся воду реки. Казалось, что тебя несёт вода, и не было ощущения хоть каких-то берегов. Ваня Китаец нам посоветовал дождаться автобуса, который везёт рабочих, и доехать на нём до драги, тогда нам не придётся перетаскивать лодки и рюкзаки через разрез, где работает драга, и мы сможем сразу же начать путешествие ниже по реке. Так мы и поступили. Накачав наши лодки и разложив в них всё по своим местам, мы спустили их в мутную, рыжую воду Удерея. Отплыли под мерный звук работающей драги: «ДЗЯНГ, ДЗЯНГ, ДЗЯНГ». Подхватив наши лодки, Удерей весело их понёс на себе, покачивая на волнах, а мы ещё почти полчаса слышали над рекой разносящийся по тайге этот металлический звук вгрызающейся в берега реки драги. Река несла нас мимо берегов, поросших сосняком, лиственницей, а то вдруг берег становился мшистым болотом, поросшим карликовой берёзкой, багульником и непроходимыми зарослями жимолости. Впереди плыл Олег, за ним качалась на волнах моя резиновая лодочка, я только иногда подправлял веслом её ход, чтобы она шла носом вперёд, а за мной на расстоянии плыл Витёк, что-то, напевая. Удерей – петляющая река, да ещё очень быстрая, никогда не знаешь, что там впереди за поворотом. Тут и случился с нами первый прокол. Олег выскочил за поворот, и струя воды понесла его на берег, из которого торчали сучья бывшего куста талины. Как ни старался он отвернуть лодку и отгрести от опасной ловушки, не успел – один из сучков пропорол борт лодки. Я и Витёк прижались к другому берегу и миновали ловушку. Вытащив Олега с лодкой на гравийную отмель, стали смотреть на дыру в борту. Олег ругался и был очень расстроен: – Ведь говорили мне про эту ловушку, ведь знал, что можно пропороть лодку – и так оплошал! Придётся плыть на двух лодках теперь. – Не торопись впадать в отчаяние, ещё есть шанс – сказал я. – Какой шанс, какой шанс! Разве такую дырищу заклеишь? – Всё можно заклеить. Наверное, нам здесь придётся на ночлег устраиваться. Или погрузим лодку ко мне, а ты, Олег, садись к Витьку. Доплывём до избушки лесоустроителей на берегу, тут всего-то километра два-три осталось, – сказал я. Так и решили. Через час были у избушки. Пока Витёк занимался стряпнёй, мы с Олегом занялись лодкой. Около избушки нашли обрезок листового железа, ещё вытащили задвижку из кирпичной печки. Я достал аптечку с клеящим арсеналом, вытащил иголку с капроновой ниткой и 64

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год схватил края дыры. Потом протёрли клеящееся место бензином и покрыли слоем клея, то же и на заплатке. Через пять минут приложили заплату к дыре и прижали листом железа, а под низ подложили заслонку, потом придавили сверху хорошим камнем. – Ну вот, пусть до утра так и лежит, а утром накачаешь и поплывёшь. – Ты уверен в этом? – Абсолютно! – Кушать подано, идите жрать, пожалуйста! – закричал от избушки Витёк. После еды настроение у всех поднялось, и мы даже начали находить комические стороны в нашем происшествии. – Я знаю все ловушки на маршруте – вот вам показываю, первая, – зубоскалил Витёк. – Ладно, дальше ты первым поплывёшь, – парировал Олег. – Да бросьте вы, посмотрите, какая красота вокруг, какой тихий и тёплый вечер! – заметил я. А вечер был действительно прекрасен. Плескался мутными волнами Удерей в берегах, солнце уже давно закатилось, и наступала самая волнующая пора – граница между днём и ночью. Вот сейчас дневное последнее тепло заменится ночной прохладой, наползёт откуда-то туман, от воды потянет холодом, а тебя потянет к костру. Пошевелишь в нём сучья, подбросишь новых, и в уже ночное небо с первыми звёздочками унесутся искры твоего костра – и сразу на небе станет звёзд намного больше. Утром всё оказалось благополучно, лодку накачали, загрузились, попили чаю и отплыли от берега. Километром ниже мы остановились около визирного столба. Как нам объяснил Ваня Китаец, прямо отсюда шла по визире прямая тропа на Ишимбу. Мы договорились, что Олег и Витёк идут по визире на речку и начинают с рыбалкой. Ишимба впадает в Удерей, так что по ней они смогут потихоньку спускаться к устью, а я тем временем проплыву с лодками по Удерею до того же устья, готовлю там ночлег и буду ждать моих спутников. Взяв снасти, рюкзак, ружьё, мои друзья ушли, а я, связав все лодки в караван, отплыл. Место, где Ишимба впадает в Удерей, увидел издалека, в мутную воду Удерея вливалась светлейшая вода Ишимбы и почти сто метров текла, не смешиваясь, узкой светлой полоской. Вытащив лодки на берег, перевернул их и занялся устройством лагеря. Но мне тоже хотелось поскорее постоять на какой-нибудь яме и, если повезёт, подсечь и выбросить на берег харюза. Ишимба. Золото Олег с Витьком пошли по тропе. Тропа вела по склону горы, поросшей сосняком, и спускалась в мшистое болото. Через полчаса снова вышли в сосновый бор и по нему – к бывшей деревне Ишимбе, стоящей на берегу реки. Ещё перед Отечественной войной Сталин, как истинный вождь всех народов, приказал улучшить жилищные условия тунгусов, построить им деревни с бревёнчатыми домами, провести электричество, мол, хватит им жить в своих чумах. Но, как говорится, насильно счастливыми сделать невозможно. Сам Сталин хорошо знал быт тунгусов – по Туруханску, у него даже имелся внебрачный сын от тунгуски, который был известен в тех местах. Правда, он был дурачок и бегал по городку, пока не исчез совсем. Тунгусы – самые правдивые люди. Бесхитростные, простые, они не понимают, что такое ложь, и русским долго пришлось их этому учить. Также они не понимают, что такое ревность. Гостю тунгус может уступить свою жену или дочь, наверное, это идёт от природы, от жизни животного мира. Потому тунгуски очень неразборчивы в половых связях и почти все болеют дурными болезнями. Я помню, как мне пришлось бывать в этой деревне. Мы привезли какой-то пиломатериал, разгрузили его и решили после трудов пропустить «по стакану». Взяв в местной лавке две пол- литры, хотели выпить прямо на полянке, но нас пригласил к себе в гости один моложавый тунгус. Поразила пустота в его доме: стол, на нём старенький проигрыватель и куча пластинок, в другой комнате две кровати с кучей тряпья. Старая седая тунгуска с трубкой в беззубом рту поставила нам два грязных гранёных стакана. Хозяин, сбегав в чулан, принёс солёной сохатины и копчёных харюзей. Выпив свои сто пятьдесят грамм, тунгус моментально захмелел и начал хвастать, какой он удачливый охотник, а потом поставил пластинку с музыкой Вивальди и заплакал, слушая её. С тех пор я не люблю Вивальди: мне сразу вспоминается тот дом и жалкое существование «русских индейцев». Сам посёлок Ишимба просуществовал лет десять, потом тунгусы семьями откочевали к Нижней Тунгуске, тем более что Ангара быстро осваивалась и заселялась, стала вырубаться тайга, исчез зверь. Остались только пустые дома, и однажды они сгорели. Лет через десять пожарище заросло травой и мелкими берёзками да сосёнками, только кое-где ещё видны были столбы от построек. Миновав бывший посёлок, Олег с Витьком подошли к речке и двинулись берегом вдоль неё к устью. На первой понравившейся яме сняли рюкзаки, решив попить чайку и попробовать закинуть удочки. Пока Витёк возился с костром, Олег собрал свою удочку и сделал первый заброс. С небольшой шивёрки струя воды неслась в большую яму и ударялась прямо в противоположный берег, вот по 65

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год этой-то струе и пустил Олег свою мормышку. Почти у самого берега поплавок исчез под водой, Олег резко подсёк и понял, что схватила крупная рыба. Он стал её медленно вываживать на берег, в прозрачной воде показался огромный харюзина, изгибавшийся и старающийся уйти снова в яму. Но место ему было уготовано на берегу. Когда хариус стал исполнять свой последний танец на камнях, Витёк подхватил его на руки и прикинул: – Почти килограмм. – А сейчас проверим, – и Олег вытащил из кармашка рюкзака небольшие рыбацкие весы. – Девятьсот тридцать грамм, вот это харюз! Витёк схватил свою удочку и тоже пустил мормышку по струе, и снова удар – и удилище согнулось от борющейся рыбины. Олег взвесил нового харюза и скуксился: – Твой – килограмм и десять грамм. И они стали по очереди кидать в струю снасть, но всё впустую. – Давай попьём чаю, может, успокоится рыба, – сказал Витёк. Но и после чая забросы были пустые, тогда пошли берегом к следующей яме за поворотом. На этой яме задержался Олег, а Витёк побрёл через воду к следующей. На каждой яме стояло по два харюза, какая-то непонятная закономерность – даже сорвавшись с крючка, хариус через некоторое время снова хватал мормышку. Так они шли вниз по течению Ишимбы, обходя друг друга, переговариваясь и снова рыбача. Речка Ишимба имела, как и большинство местных речушек, тунгусское название. В переводе Ишимба значит «горелая река». Почему так, становится понятным, как увидишь камни и гальку на её берегах. Они все оплавлены, вулканического происхождения. Каких только фигур не отыскал здесь Витёк! Нашёл несколько камней «куриный бог» – галька с дыркой – и множество других сказочных фигурок, которые он складывал в кармашек рюкзака для дочек. Впереди речка делала петлю, и мужики решили срезать путь по прямой – пошли лесом. Вышли на небольшую полянку. Видно было, что здесь поработали немало топором – везде пеньки, заросшие мхом. – Наверное, была избушка охотника, – предположил Витёк и стал оглядываться. Прогнившие останки с провалившейся крышей стояли совсем неподалёку. Всегда интересно в тайге, наткнувшись на человеческое жильё, заглянуть в него. Это не простое любопытство, а нечто большее. Олег протиснулся через покосившуюся дверь и стал оглядывать тёмную и мокрую нору. Пошарив рукой по лежанке, он нащупал какую-то металлическую банку весом с килограмм. – Наверное, дробь, – подумал он и передал банку Витьку, а сам сунул руку дальше. Рука нащупала что-то гладкое и длинное. Олег сжал пальцы и потянул находку на себя. Когда на свету он увидел, что тянет, то дико заорал: это была человеческая кость с остатками истлевшей одежды. Его крик услышал я и пошёл к друзьям, время от времени подавая голос. Подойдя, спросил: – Что за шум, а драки нет? – Там покойник, скелет! Наверное, какой-нибудь охотник когда-то помер! Вот банка с дробью, там нашёл, – сообщил мне Олег. Я взял банку и отковырнул ножом приржавевшую крышку – в банке было золото. Крупинки и бляшки светились на солнышке, как будто только что вытащенные из старательского лотка. – Вот тебе и дробь! – присвистнул Витёк. – Это останки какого-то бедолаги-старателя. Наверное, одиночка был. Простыл, заболел и отдал Богу душу, – подытожил я. – Значит, золото наше. Может, пошариться? Там, наверное, ещё есть? – сказал Олег. – Вряд ли, здесь больше килограмма, а это надо целое лето пластаться, чтобы одному столько намыть, – я прикинул, сколько могла занять времени добыча золота в одиночку. – Но если желаешь проверить, лезь снова в эту могилу. – Ну, уж спасибо, хватит нам и этого! – сразу отступился Олег. – Ты хочешь это золото у покойника украсть? – поинтересовался я. – Почему украсть, оно ведь ничейное теперь, как клад, – друг не очень понимал ход моих мыслей. – Золото, если его вытащили из земли, ничейным не бывает, оно само ищет хозяина, вот это тебя нашло. – А что, разве тебе оно не нужно? – удивился Олег. – Мне оно не нужно, – твёрдо ответил я, – мы сюда приехали на рыбалку и отдохнуть, а что такое золото, я хорошо по книгам знаю, сколько друзей перессорилось и поубивало друг друга из-за него. – Витёк, а ты как будешь брать его? – не унимался Олег. – Можно будет зубы вставить золотые и мормышки отлить. – Слишком дорогие мормышки будут, – отозвался Витёк, – оторвёшь – расстройство, а зубы у меня пока свои ещё. – Но ведь это глупо – бросать золото здесь! – заорал Олег. 66

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год – Можешь забрать себе, ведь его ты нашёл, – сказал я, – но мой тебе совет – взять и вернуть его на место, высыпать в речку. Ладно, пошёл я рыбачить… Мы покидали ещё с полчасика и пошли к лагерю. Там стали варить уху, кипятить чай, и постепенно плохое настроение, вызванное этим происшествием, улетучилось. В кустах неподалёку какая-то пичуга свила гнездо и радовалась жизни, насвистывая такие трели, что хотелось подсвистеть ей. Уха получилась превосходная, три сварённых харюза белели на бересте, что заменяла нам скатерть. Поужинав и напившись чаю, лежали у потрескивающего искрами костра, и лень было даже думать. Смотрели на дым, что столбом тянулся к вершинам елей и только там уже расползался по распадку. Уставшие от пережитого, полного впечатлений дня, скоро заснули. Утром, сидя за чаем, мы с Витьком с удивлением смотрели на Олега. Он был мрачен, немногословен, что-то терзало его изнутри. – Что с тобой? – спросил его Витёк. – Всю ночь покойник снился и душил, – ответил тот. – Не хрен было в его могилу лазить, – пошутил Витёк. – Что делать-то? Мне, правда, не до смеха. – Я тебе совет уже давал, выбрось его золото в речку и забудь, хорошенько вымой руки и лицо после того, – сказал ему я. Мы сидели и смотрели, как Олег, открыв банку, сыпал в Ишимбу золотой песок. Витёк даже запечатлел этот момент на фотик. Умывшись и вернувшись к костру, Олег сказал: – Как камень какой-то с себя сбросил. – Всё, мужики, не вспоминаем больше это золото всю нашу рыбалку, пусть оно здесь останется, откуда пришло, туда и вернётся, – сказал я, и все согласно кивнули. А впереди, над Удереем, всходило солнце, заливая всё вокруг своей живительной силой. Ожили и мы, начали весело укладывать вещи в лодки. И снова беспокойный Удерей стал покачивать нас на своей груди. Вперёд, к новым приключениям!!! Паренда и Каталанга Перед впадением в Каменку Удерей сдвинул, как брови, берега, и его мутная вода бурлила и билась о валуны, торчащие из воды. Некоторые были не видны, и только водоворот показывал, что здесь валун или скала. Мы были предельно осторожны: купаться, несмотря на лето, в ледяной воде не хотелось. Но вот впереди блеснула вода Каменки. – Каменка!!! – заорал Витёк, плывущий впереди. Интересное зрелище представилось нам. Мутная, рыжая вода Удерея, вливаясь в кристально чистую воду Каменки, делала её подобной себе. Мы переплыли через Каменку на противоположный берег и решили задержаться здесь часа на три, чтобы порыбачить в чистой прозрачной воде реки, где издалека можно было увидеть ленка, стоящего на плёсе. Здесь сохранились остатки большой избы семьи Мутовиных. Это была старейшая фамилия на Ангаре, и по сей день почти в каждом посёлке живут Мутовины, или Безруких – их ближайшие родственники. Ниже Удерея находилась большая рыбная яма, там и рыбачил живший тогда здесь Мутовин. Кроме рыбы, тайга давала ему мясо, птицу, пушного зверька, а ягоды, грибов и кедровой шишки здесь навалом и сейчас. Семерых сыновей и четырёх дочерей вырастил здесь старик Мутовин. Учиться детей возил на зиму в деревню Каменку, что стоит при впадении реки в Ангару. Теперь там живёт один из его сыновей, сам уже глубокий старик. Мы с Витьком пошли вверх по реке до ближайшего переката, а Олег, взяв спиннинг, поплыл на Мутовинскую яму. Идти по берегу Каменки – сплошное удовольствие. Берег, как кремлёвская брусчатка, отполирован весенними половодьями. После половодья вода резко и намного падает, весь мусор, что она несла из тайги, оседает высоко на берегу, среди кустарника и деревьев. К осени берега зарастают сочной травой – покосы отличные, только кому косить? Медведю не надо. И частенько он выходит из тайги на берег – искупаться и поваляться в этой траве. На перекате харюзки брали жадно, частенько срывались с крючка, но их было не жалко, после ишимбинских килограммовых красавцев это были карлики, их рыбаки зовут «белячками». «Белячку» надо ещё год или два пастись в таёжных речках, чтобы, наконец, стать настоящим харюзом. – Ладно, в уху пойдут, – успокаивал себя и меня Витёк, выкидывая из воды очередного харюзка на брусчатку. Внизу у наших лодок потянулся вверх дымок костра. – Олег приплыл, пора идти, – сказал я Витьку, и мы отправились вниз. Олег поймал на спиннинг щуку и трёх окуньков. – Ладная уха будет вечером, – потирал руки Витёк. Попив чаю, мы поплыли вниз по Каменке. Течение в Каменке гораздо медленнее, чем в Удерее, и плыть по ней на резиновой лодке иногда становится очень утомительно, особенно по плёсам: там вода казалась совсем стоячей, и мы гребли вёслами. 67

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Но красота берегов реки перекрывала все эти мелочи, иногда я ложился в лодке и смотрел на небо, а лодка покачивала меня на мелкой волне, убаюкивая равномерными плесками воды о борт. Витёк где-то впереди распевал песни. Голос у него красивый, и песни он любит народные. Олег, пустив лодку самосплавом, прочёсывал реку спиннингом. Подплыли к речке Паренда. Это скорее ручей, чем речка, весь заросший кустарником, черёмухой, так что на нём не было возможности поднять удилище, а уж тем более закинуть мормышку точно в цель. Но в его тёмной глубине стояли под корягами и перекатиками такие чёрные и сильные харюза, что сразиться с ними просто чесались руки. Эта речка на любителя, я предпочитаю открытые и освещённые, и потому сказал друзьям, что переплыву наискось Каменку до большой речки Каталанга, на которой мы намеревались ночевать в охотничьей избушке. Олег при мне, зайдя выше по течению Паренды, опустил на воду мушку и стал медленно распускать леску. Мушка прыгала на воде, и вот из-под коряги вверх метнулась тень чёрного красавца и схватила её. Олег катушкой подсёк харюзину и стал медленно подтягивать его к себе. Уже перед самыми его руками хариус сделал рывок и, оборвав поводок мушки, плюхнулся в воду. Я не стал слушать обиженные вопли Олега и, злорадно улыбаясь, отплыл на Каталангу. Устье этой речки, заросшее черёмухой и тальником, не очень радовало рыбаков, но те, кто ходил по Каталанге, знали, что уже выше через три километра речка разительно меняется. Глубокие плёсы переходили в перекаты, и за каждым поворотом – чудесная яма, где у самого дна стояли светловатого тона харюза. Дно речки было песчаное с каменюшником. Иногда здесь хватали мормышку и красавцы сиги, ленки. Метрах в трёхстах от берега в густом ельнике стояла большая избушка моего знакомого из соседнего района, он здесь с другом охотился осенью на пушного зверька. Я вытащил лодку на берег, перевернул её, поставил флягу с солёной рыбой в холодную проточную воду и перенёс рюкзак в избушку. Там разгрузил его и, взяв с собою только котелок, чай, сахар и соль для засолки пойманной рыбы, пошёл по тропе вверх, чтобы сразу начать рыбачить с чистого места. Мне везло сегодня, почти за час наловил ведро отборного харюза. Я дошёл до баньки геологов, находящейся прямо на берегу – такая весёлая, освещённая солнцем избушка. От неё сходил в заброшенный лагерь геологов, состоявший из одной большой избы для рабочих-мужчин и одной маленькой – для женщин. В избе мужчин, как водится, стены были оклеены красотками из журналов. Длинный лежак для спанья, стол и развороченная печь, на полу – рассыпанная аптечка, какие- то таблетки в пачках, флакончики. – Эти геологи неплохо живут, река под боком, свежий воздух, рыбалка, даже баб за собой таскают, – подумал я. Пора было идти назад. Придя к избушке, я увидел моих друзей расстроенными: оказалось, что, снимая с огня котелок, Витёк обварил ногу. Олег смазал ошпаренное, в пузырях, место сливочным маслом, и теперь они сидели, думая, что наша рыбалка накрылась, и придётся с утра двигать до деревни Каменка. – Постойте, мужики, кажется, есть выход. Ждите меня через час, – сказал я и рванул налегке к избе геологов, где видел разбросанные лекарства. – Хоть бы там оказалась мазь Вишневского, – думал я всю дорогу. И точно, нам повезло: нераспечатанный флакон с мазью я нашёл под лежаком. Бинты у нас с собой были. Прибежав назад, я отдал Олегу мазь, и тот сделал перевязку. – Где это ты достал? – допытывались друзья. – В аптеку сбегал, – отшутился я. Утром повязку сменили, пузыри пропали, и рана выглядела получше, чем вчера, да и сам Витёк говорил, что чувствует себя нормально. – Ну, ладно, тогда лежи сегодня здесь и не тревожь рану, а мы пройдёмся по Каталанге. Вечером, подходя к избушке, мы услышали пение нашего Витька. – Вот, значит, дело пошло на поправку! – сказал Олег. И вправду, уже через три дня Витёк забыл, что нога была ошпарена. Спасибо тебе, Вишневский, хороший ты, видать, человек. Бальдога. Таймень -оборотень Ранним утром отплыли от Каталанги и часа три спускались по Каменке до Бальдоги. Уже за час до речки берега сменились унылым мшистым болотом. Каменка разрезает этот мир кустарника и мха, мир кровососущего гнуса и одуряющего запаха багульника. Даже животные избегают это болото, ходить по нему очень трудно: ноги проваливаются в мох и путаются в мелком кустарнике. Только сохатый – лось – прячется здесь от своих врагов. Болото кончилось и пошли скалы. В самой Каменке они торчали огромными валунами, и река бурлила около них. Самое место для тайменя. Тот любит стоять под такими валунами, вылетая из-под них за любой живностью, какую может проглотить. На правом берегу, прямо напротив устья Бальдоги, стоит изба и загон с конюшней. Здесь живёт Каменский лесник, шустрый, вертлявый мужичонка. У него лошадь, лодка с мотором «Вихрь», чтобы добираться из деревни на свой участок. Причалили и остановились около его лодки. Олег, который 68

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год изнервничался из-за того, что мы проплыли мимо стольких хороших мест для забросов, схватил спиннинг и помчался к ближайшему валуну – пытать счастье. К нам вышел хозяин избы, поздоровался, узнал меня, стал расспрашивать об общих знакомых. В это время у Олега схватил таймень, и тот ликовал на всю тайгу, но ликование было недолгим – рыбина ушла, прихватив с собой блесну и несколько метров лесы. – Не переживай, ты не один такой, – сказал лесник Олегу. – Этот таймень здесь уже несколько лет всех рыбаков терроризирует. Умный зараза, как только почует, что его тянут – стрелой вперёд и отрезает, как ножом, леску. Как его только ни пробовали ловить: и на «мыша» – корабликом, и даже сетью пробовали – уходит всегда. Ну, одним словом, оборотень. – Почему оборотень? – спросил Витёк. – А вон, видишь, в устье Бальдоги в светлой воде коряга на дне лежит, похожая на рыбину? Так этот таймень под неё маскируется, постоянно там обитает. Я думаю, не Болотная Баба ли его подсылает? – Какая Болотная Баба? – спросил снова Витёк. – А речка Бальдога с тунгусского переводится как «Болотная Баба». Её тунгусы очень боялись и не связывались с ней, даже не селились в этих местах, а болото стороной обходили. Вот у русских есть леший, так тот милый парнишка против неё! Ох, и вредная ведьма! – Неужели вы верите в этот бред? – сказал Олег. – Да никакой тут ведьмы нет, и таймень просто случайно перекусил леску! Вот через пару часиков снова покидаю. – Кидай, кидай, если много блёсен! У него их там, на дне, наверное, целый музей. – А вы эту Болотную Бабу сами не встречали? Какая она? – спросил Витёк, он любил такие истории и верил в них. – Видеть не видел, – ответил лесник, – но крови она мне много попортила. Я ведь и не ночую здесь. У меня другая изба повыше отсюда есть, там и живу, а здесь упаси Бог! Вот три года назад двое мужиков из Богучан пошли по Бальдоге рыбачить и встретили сохатого, завалили его и собрались свежевать, да вдруг такой ветер поднялся, такой вой, потом вдруг разом всё стихло. Они смотрят: место как бы другое, сохатого нет. Вокруг то же болото, а речки нет. Пошли они на солнце, два дня шли и вышли на Енисей, аж где-то около Ярцево. Это ж как их перебросило-то за тыщу километров! Добрались до дома, попросили друга на Каменку сплавать за их моторкой, сами больше никогда здесь не показывались, вот как напугались! – Может, смерч был? – предположил Олег. – Какой смерч! Тут отродясь такого не бывало, это всё Болотная Баба – её проделки. Так что не советую вам по речке-то ходить, здесь давно уже никто не ходит. – Ну, тогда всё ясно, – подытожил Олег. – Теперь обязательно пойду по речке и посмотрю, что это за баба такая здесь командует. – Дело хозяйское, иди, посмотри, а я собираюсь, сегодня до дому, так что можете ночевать в этой избе, – сказал нам лесник и пошёл собираться. Олег предложил мне идти с ним по речке, а Витьку не тревожить больную ногу и остаться здесь. Так и решили. – Жди к вечеру! – крикнул на прощание Олег Витьку. Тропа от устья речки была твёрдая, и шли мы по ней легко. Через полкилометра увидели заездок – перегороженную металлической сеткой реку и лоток, по которому спускающаяся вниз рыба попадала в ловчую яму. – Вот и вся разгадка его басен про какую-то бабу! Думал, на дураков напал, не хотел, чтобы мы видели его «труды», – сказал Олег. От заездка тропа стала похуже, но начали попадаться ямы, и мы принялись за рыбалку. Харюза попадались часто и крупные. Мы нашли небольшую отмель, решив вскипятить чайку, а потом почистить и засолить пойманную рыбу. Сколько есть рыбаков, столько и способов засолки. У каждого свой метод. Мы перед рыбалкой договорились, что будем солить «по-ангарски», то есть – выпотрошив кишки, сразу сунуть в брюшко соли – и в ёмкость, время от времени присыпая слой за слоем крупной чистой без примесей рыбацкой солью. Олег сказал, что часть рыбы он засолит для себя по-белому, то есть, выпотрошив кишки, большим пальцем соскребёт с хребта кровяную прослойку и хорошо промоет харюза в проточной воде, а уж потом пересыплет солью. Этот метод плох тем, что рыба начинает раньше портиться на жаре и сохранить её до дома гораздо труднее. И ещё говорят, что засолка «по-ангарски» имеет особый привкус и запах. Засолив рыбу, мы пили чай, и Олег предложил срезать по болоту по прямой путь до речки, которая делала огромные петли, и потом идти назад с рыбалкой – как раз успеем к вечеру выйти на Каменку. Дёрнул меня чёрт его послушать, ведь знал, что идти мшистым болотом без тропы – это самоубийство, но тоже хотелось как лучше, тем более желанный просвет, на который нам надо было выйти, казался таким близким. И вот мы идём уже час, второй, обливаясь потом. Над нами гул от мошки и комара, противокомарные сетки – мокрые от пота. А до заветного места расстояние не меняется. Через час мы понимаем, что сбились с курса и находимся где-то в центре болота, а где Бальдога – непонятно. 69

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Ясно только, что идти на Каменку нужно, на заход солнца. Олег достаёт компас, и мы, плюнув на рыбалку, думаем только о том, чтобы успеть до ночи выйти на берег Каменки. Ещё два часа пытки болотом. Солнце закатывается и становится прохладнее, мошки уже меньше. Олег не выдерживает: – Всё, хорош, ночуем здесь, дальше не пойду! Отдохнём, а утром пойдём дальше. – Отдохнуть надо. Давай с часок полежим, и рванём дальше по прохладе, тем более что ночь совсем светлая, а идти по жаре – мы совсем выдохнемся, – ответил ему я. Лёжа на мху, как на перине, не хотелось думать, что скоро вставать и двигаться дальше. Перед тем, как идти, Олег высыпал из своего бачка всю засоленную рыбу и предложил мне сделать то же самое, но я отказался, подумав про себя: – А вдруг придётся скитаться с неделю, что жрать тогда? Теперь налегке Олег шёл первым, поглядывая на компас. Ещё через час я почуял носом присутствие воды. – Река рядом, – сообщил я Олегу. – Подбадриваешь? – ответил тот, но вскоре его слух уловил шум текущей воды. Мы вышли на берег Каменки выше избы лесника на километр и пошли вниз к лодке. Потом, переплыв Каменку, ввалились в избу. Витёк не спал, на печке стоял рисовый плов и чайник. Утром, растолкав Олега, Витёк сообщил ему, что таймень играется в реке. – Такие «свечки» делает! – говорил он. И точно: мы услышали громкий «плюх» по воде. Олег, вскочив, схватил свой спиннинг и умчался на берег, а мы с Витьком, умывшись водой из Каменки, уселись у костра чаёвничать и глядели, как Олег делает заброс за забросом. Таймень схватил неожиданно для нас, но не для Олега. Тот резко подсёк и, не давая рыбине опомниться, крутил катушку, выбирая слабину лески. – Не уйдёшь, даже не думай! – орал Олег на всю реку. Мы бросились к нему – вдруг понадобится помощь. И она точно понадобилась. Таймень, очухавшись, рванул вперёд, но не рассчитал и вылетел на каменюшник берега, «выплюнув» блесну. Изогнулся головой к воде, собираясь исчезнуть в родной стихии, но мы с Витьком оказались шустрее: заскочив в воду, отрезали ему дорогу к отступлению и бросились на него. Я пинал рыбину ногами, выкидывая её на берег, а Витёк старался ухватить её руками под жабры, но скользкий оборотень никак не хотел сдаваться. Подоспевший Олег ударил ножом в череп рыбины, и та затихла. Оттащив её подальше, мы стали разглядывать тайменя. Это был воин. Весь в заросших шрамах: рваные раны на губе и морде, одного глаза не было. Витёк сбегал за фотоаппаратом и начал фотографировать и победителя, и побеждённого. Перед тем, как мы отплыли дальше по реке, Олег написал записку леснику: «Оборотня я выловил, оставляю тебе его плавник». И прижал записку плавником тайменя. Удоронга И вот мы снова в пути, снова поёт Витёк, и снова на понравившихся местах Олег делает забросы спиннингом. А я сегодня фотографирую фантастические скалы. Каменка течёт здесь среди гор и скал. Скалы от ветра, дождей, времени приняли необычайные формы. Вот мы проплываем сказочного динозавра – голова на длинной шее. Кажется, сейчас наклонится, схватит и проглотит вместе с лодкой. А вот гора, а на ней замок с башенками и шпилями. Мы ждём слона на задних ногах, там у нас есть дело. На этой скале в трещинах – каменная смола, похожая на беловатую соль, она кисловатая на вкус и очень помогает от зубов: стоит положить крупинку на больной зуб – и боль надолго отступает. Ещё на середине скалы, как раз под передними ногами слона, есть площадка – метров десять в длину и три в ширину. На этой полянке растёт разновидность зверобоя. Заваренный в кипятке, он лечит гастрит и язву желудка. Настой его очень приятный на вкус, запашистый и имеет привкус смолки. Я хорошо знаю тайгу в наших местах – такое растение растёт только здесь. Ещё Олег прослышал от кого-то, что на этой скале есть мумиё. Когда Витёк спросил его, что это такое, Олег начал рассказывать, мол, это чей-то кал, может, мышиный, а может, чей-то другой, но очень древний и имеет большую ценность. – Слушай, Олег, а как ты определишь, что это оно, твоё самое мумиё? – спросил Витёк. – Оно чёрное, как сапожный вар, и с резким запахом. – Да я тебе такого мумия могу столько навалить! – Ну, своё ты себе оставь, а я поищу настоящее. Тут с горы посыпались камни в реку, мы долго выглядывали, кто же их столкнул, но никого не увидели. – Может, это снежный человек там наверху тебе, Олег, мумиё делал, а мы его спугнули? – зубоскалил Витёк, а потом во весь голос рванул: – На речке, на речке, на том берегу, мыла Марусенька белые ножки... Когда подплыли к «слону», мы с Олегом полезли вверх, а «инвалида» оставили кипятить чай у подножия скалы. Лезть было нетрудно, но и сорваться можно было запросто. Добравшись до полянки, мы нарвали травы, сложили в мешок и сбросили Витьку, а сами стали искать остальное. Я нашёл каменную смолу и выковыривал её из трещины ножом в спичечный коробок, а Олег искал своё мумиё: он складывал в целлофановый пакет всё, что напоминало его. Набрав целый коробок смолы, я 70

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год предложил Олегу спускаться, тот согласился, и мы отправились вниз. Разделив смолу на три части, мы стали пить чай. Витёк всё донимал Олега мумиём, тот, однако, не поддавался на «подлую провокацию умственного инвалида». Удоронга открылась сразу, как только обогнули скалу «верблюд». Эта речка, впадающая в Каменку, самая рыбная и самая большая. Такая же, как и Удерей, только с кристально-светлой водой. Каждую весну Каменка корёжит устье Удоронги и меняет его. Вот и нынче Удоронга пробила несколько ручьёв в гравийном берегу Каменки, эти светлые ручьи сразу теряются в мутной воде. Но рыбачить здесь на устье очень удобно: стой себе на берегу и кидай мормышку точно по струе чистой воды, и как только её подтащит к мути, со дна отрывается хариус или ленок и хватает, успевай только подсекать. В лесочке на берегу стоит построенный рыбаками шалаш, туда мы стащили вещи, а фляги с рыбой поставили в холодную воду. Витьку ещё рано ходить, и ему придётся рыбачить на устье, а мы с Олегом идём вверх по Удоронге. На этот раз я беру с собой небольшой спиннинг, специально сделанный для забросов по ямам на речках. В Удоронге стоят по ямам такие ленки и таймешата! Удоронга – речка, освоенная нашими рыбаками с посёлка. До вершины речки есть лесовозная дорога, и каждые выходные по реке с удочками ходят наши мужики. Мы поднимаемся с рыбалкой вверх по течению, выдёргивая время от времени харюза на перекате или на яме, харюз берёт лениво, сытый, наверное. Вся надежда на хороший лов – вечером. И мы ходом идём до острова на речке, там тоже рыбацкий шалашик – полежим на песочке, попьём чайку, послушаем говорливое журчание воды, можно даже вздремнуть под это журчание, как когда-то в детстве мы безмятежно засыпали под песни мамы. А как спадёт дневная жара и перестанет так слепить яркое солнце, купающее свои лучики в струйках речки, можно будет рыбачить, постепенно спускаясь к нашим лодкам и к Витьку, который, наверное, переполошил всех зверей в округе своим ангельским пением. Действительно, спали мы, как дети, под колыбельную Удоронги и проснулись, когда солнце наполовину спряталось за вершины огромных елей. – Давно так не спал, – потягиваясь, сказал Олег. – И почему дома никогда так не могу поспать, даже во сне куда-то тороплюсь и бегу. – Дом – понятие относительное, знать бы, где он, – сказал я, и мы стали собираться. На первой же яме у меня схватил приличный ленок. Ох, и чертовски красив он, когда вытаскиваешь его из воды, переливается всеми красками, а потом на песке начинает блекнуть. У Олега тоже схватил ленок, но полуторакилограммовая рыбина сразу, же оторвала поводок вместе с мормышкой, даже не показавшись в воде. Олег плюнул и пошёл вперёд, а я остался в надежде, что рано или поздно этот ленок схватит мою блесёнку. Только через полчаса мне удалось зацепить этого красавца. Из его пасти я вытащил Олегову мормышку. Через час клёв закончился, и я шёл, делая только забросы спиннингом. И вот он, тот миг, о котором с таким упоением рассказывают рыбаки: – И тут она схватила!!! Да... Рывок был сильный, катушка отмотнула несколько метров, и я стал выбирать слабину, леса натянулась как при зацепе. – Эх, не на тот спиннинг ты схватил! – подумалось мне, но сдаваться я не собирался и начал тянуть. Сорвавшись с места, таймень там, в глубине, переметнулся в другой край ямы, только леска свистнула по воде. – Правильно, голубчик, вот ты и сделал ошибочку, сейчас я пройду по берегу и с удобного места выволоку тебя на отмель. И я, держа леску в натяг, перебежал вниз к отмели. Началась борьба между мной и рыбиной. Если я дам ей слабину для разбега, то таймень порвёт мою леску, шутя, но если я буду его изматывать, держа на поводке, как некоторые жёны держат своих мужей, приучать к мысли, что он пойман и у него нет шансов к спасению, то ему хана. Долго шла эта война нервов, не один раз пытался таймень сделать спасительный рывок в сторону, но я караулил такие попытки и возвращал его на место. И наконец-то он сдвинулся и послушно пошёл ко мне, как объезженный дикий мустанг или укрощённый свободолюбивый муж. Теперь оставался один шаг до победы. Если я удержу рыбину, когда она коснётся брюхом дна и сделает последний рывок к свободе, то я победил. Таймень был огромен. Чудовище, которое почему-то задержалось в яме и не скатилось с уходом большой воды. Его маленькие чёрные глаза гипнотизировали меня, он, казалось, проверял, достойный ли я противник и не стыдно ли будет ему сдаться мне. Подумай я в этот момент, что рыбина уйдёт – она бы ушла. Но я говорил ему спокойным голосом: «Ты достойный противник и славный воин, но побеждает только один. Сколько противников было, побеждённых тобой, но пришёл и твой час. Моя воля сильнее твоей...» Рывка не было... Подтянув его голову на песок, я просунул руку под жабры и выволок тайменя подальше к кустам. Он был на треть больше того, что выловил Олег. Просунув ему кусок шнура через жабры в пасть, я взвалил его на спину и понёс к нашему шалашу. Хвост тайменя бил меня по икрам. В этот вечер я был героем дня, и Олег признался, что не смог бы на такой детский спиннинг вытащить такого «борова». 71

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Дешауль (Кабарожка). Абориген. Медведь Когда мы отплывали от Удоронги, наши лодки были уже хорошо загружены: мы знали, что на последних речках слишком не обрыбишься. Проплыли остров Седло: здесь постоянный переход через Каменку сохатых, неподалёку находится естественный солонец, и туда идут отовсюду лоси полизать эту солоноватую землю, грязь. Тут на солонце их ждут охотники и в упор стреляют, вынося мясо на лодки-моторки. Кладбищем стал солонец – везде кости сохатых, бутылки из-под водки. Здесь даже валяется рваная гармошка, хорошо, видно, гульнул кто-то. Проплыли остров, река пошла под уклон, вода понеслась быстрее, и мы, не гребя, домчались до Дешауля – его ещё между собой зовут Кабарожкой, видимо, потому что по берегам речушки столько живёт этой маленькой и милой козочки, дожившей, как и глухарь, с древности до наших дней. Вдоль речки трактором проложен путь до времянки химиков. Химики давно уже не собирают живицу, а тут живёт один из них, Абориген. Этот человек здесь уже лет двадцать, но выходит из тайги в посёлок очень редко: закупит продукты, дела какие оформит – и снова в свою избу. С ним очень интересно поговорить – если он, конечно, разговорится – философ ещё тот. И снова мы с Олегом пошли до Аборигена, а Витёк остался на Каменке. Харюза ловить, можно было здесь даже и не пробовать: каждый день здесь баламутил воду Абориген, ведь он жил полностью за счёт тайги. Подойдя к избушке, мы постучались в ободранную – собаками, что ли? – дверь. – Уходи, скотина! – донеслось до нас из избы. – Эй, Абориген, ты чего там ругаешься? – крикнул ему я. – Алексей, ты, что ли? – отозвался тот, и загремели внутри засовы – что-то тяжёлое отодвигалось. Наконец, дверь открылась, и вышел Абориген. Худой, с седоватой бородкой клинышком и очень мудрыми глазами. В них светилось всегда детское любопытство и доверчивость. – Медведь меня доконал совсем, не выпускает из избы! Сначала убил мою собачонку, а теперь, видимо, меня хочет! – говорил он нам, цепко оглядывая каждого. – Я думал, это он пришёл. Как вечер – приходит, вокруг избы походит, в дверь толкнётся и рычит, скотина. Помогайте, мужики, вижу, у вас ружья есть. Решили переночевать у Аборигена. Олег сбегал к Витьку, предупредил его о предстоящей охоте, взял из рюкзака патроны для своей пятизарядки, фотоаппарат. Мы осмотрели место и прикинули, как встретим шалуна, чтобы сразу и наверняка. Рядом с избой из построек был только деревянный туалет. – Может, в нём засядешь, и будешь ждать? – предложил я Олегу. – Оттуда прекрасный обзор, как в тире, и если что, то бежать далеко не надо. – Думаю «если что» не случится, но договоримся, Алексей, что стреляю медведя я, ты только подстраховываешь. У тебя-то их уже вон сколько на счету, а я впервые. – Хорошо, я буду держать его из окна на мушке, а ты стреляй только в грудь, – ответил я. Медведь пришёл, как только село солнце. Олег не растерялся: выждал, когда он подойдёт близко, и выстрелил в упор – промазать здесь было трудно. Это был пестун, годовалый балбес, но он мог бы стать большим наказанием для людей. Олег снимал с него шкуру и был очень доволен охотой. Мясо и жир оставили Аборигену. Тот стал нам другом и приглашал заходить к нему в любое время. У него в избе была целая библиотека: множество журналов и книг. Откуда он только это всё собрал? Он рассказал, что жил когда-то в Москве, закончил МГУ, потом переехал в Красноярск, а жена не захотела уезжать из столицы и подала на развод, детей у них не было. В Красноярске он не смог вписаться в преподавательский состав и ушёл работать простым рабочим. Потом случайно встретил вербовщика и завербовался в тайгу вздымщиком. Он тогда и не знал о такой специальности. Родители от него отвернулись, и он жил в тайге один, но зато свободный от человеческих пороков. – Не тянет к людям? – спросил я. – Сначала было такое, а потом постепенно привык. Да и скучать некогда было: работа, а потом рыбалка. Научился ловить зверьков силками да капканами – на этом и живу. Я понимал его: в тайге жизнь течёт по другому времени. Люди в городах ускорили её темп, и многое им не видится из-за этой скорости, многое пролетает мимо, как за окнами поезда. – Однажды мастер приехал на времянку с продуктами, а меня нет, вот, он и сказал: «Где этот абориген хренов?» Так и прилипло ко мне это прозвище, а я и рад, что стал здесь аборигеном, а не москвичом в столице, – рассказывал он. Когда мы уходили, Абориген подошёл ко мне и показал несколько толстых общих тетрадей, исписанных мелким почерком. – Алексей, если со мной что случится, забери это себе. Я знаю, что ты пишешь, может, тебе пригодятся мои мысли. Витёк нас ждал с нетерпением, он долго выслушивал и расспрашивал Олега о медведе, а меня одолела грусть. Вот, встретив хорошего человека, пришлось так быстро расстаться. Но я успокоил себя тем, что буду теперь очень часто навещать Аборигена. 72

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Умангой. Пожарники. Любовь Почти неделю мы в пути, и за всё время ни единого дождика. Для нас это хорошо – не очень люблю слякоть и унылый дождь на реке: снизу вода, сверху вода – бррррр. Но для тайги это погибель: всё пересохло, хлам, сучья, трава. Искра – и возгорится пламя. Ближе к речке Умангой мы почувствовали дым, а позже увидели его над горой. Потом прилетел пожарный вертолёт и стал делать облёт над горою. Через час мы подплывали к Умангою, Каменка здесь прямая и широкая – почти полкилометра ширины, а берега как луга, здесь кое-кто косит траву на сено. Прилетел новый вертолёт и стал выбрасывать пожарный десант. Витёк радовался, как ребёнок, фотографировал и кричал, что сейчас враги нас возьмут в плен и будут пытать. Пожарники, ловкие парашютисты, приземлялись точно в устье Умангоя. Но вот, видимо, подул ветер, и два парашюта – один с человеком, а другой с грузом – потянуло на ту сторону Каменки. Олег, плывший сзади, завернул в ту сторону – и вовремя, потому что парашютист приземлился, вернее, приводнился в реку, а парашют с грузом повис на соснах. Мы видели, что Олег втаскивает в свою лодку парашютиста и его парашют, потому подплыли и пристали к берегу. Старший из пожарников, крепкий краснощёкий мужик, распоряжался среди подчинённых, потом подошёл к нам, поздоровался и попросил выручить их – дать наши лодки, чтобы переплыть на ту сторону Каменки, снять парашют с дерева. Мы разгрузились, и двое парней поплыли за своим грузом. Всё это время наш Олег на том берегу помогал выловленному из воды парашютисту снимать парашют, выжимать одежду. – А ваш парень не промах, – сказал нам старшой, – какую русалку из воды выловил! Вишь, как около неё увивается! – Так это женщина? – Ну да, лесник этого участка, что горит. Прыгать не умеет, опыту мало, но в остальном опытная чересчур. Мы с Витьком расхохотались. Надо же. Жена Олега, некрасивая и ревнивая, бывшая его однокурсница, ревновала мужа ко всем женщинам. Витёк даже как-то пошутил по этому поводу: – И как она тебя с нами на охоту отпускает? Не ревнует случаем? Тем временем приплыли лодки с пожарниками и с Олегом. К нам подошёл Олег с выловленной «русалкой» и представил нас ей. Это была невысокая, но крепкая женщина с миловидной мордашкой и пухленькими формами. Пожарники развели костёр и начали готовить, как один сказал, «шулюм». – А когда вы пойдёте тушить пожар? – поинтересовался Витёк. – А вот завтра поутру, как проснёмся, – ответил старшой. – Ты знаешь, что пожарники спят двадцать пять часов в сутки? – Как это? Ведь в сутках двадцать четыре часа? – А мы на час раньше ложимся! – сказал пожарник, и все загоготали. Нас пригласили к общему столу. Шулюм оказался гречневой кашей с тушёнкой. Зато у них был свежий хлеб, которого мы уже неделю не ели. Я сходил к воде и наложил в миску из фляги засолившихся харюзей, которых пожарники расхватали с большим удовольствием. А Олег не отходил от Марины, так звали лесничиху (прямо звучит как «лешачиха»), и ухаживал за ней с такой галантностью, что пожарники посмеивались. Из своего рюкзака он выудил шоколад «Алёнка» и подал ей. После еды предложил ей погулять по берегу Каменки. Мы видели, как они шли рядом, и он услужливо поддерживал её под руку. Витёк сказал мне: – А Олег-то у нас ходок! Не зря, видать, жена его ревнует. – И чего он около неё так увивается? Ну, сказал бы сразу: «Маринка, сходим на полчасика в кустики!» И та бы без слов пошла! – сказал старшой. – Нет, не понимаете вы его, – ответил я. – Есть порода мужиков, которых зовут «донжуаны», они в любой женщине видят королеву и красавицу, даже если та прыщавая доярка. Им важен не конечный результат, а вот эта прелюдия ухаживания, они любуются собой и получают от «любви» больше, чем те мужики, которые добиваются желаемого сразу, обворовывая тем самым себя. – Ну ты, блин, даёшь, да разве он не того же добивается? – Того же, но ты заметь, что бабы любят их и тянутся именно к «донжуанам». Он её до такого состояния доведёт, что она сама не заметит, как разденется перед ним и отдаст ему всю себя без остатка. А другой получит только то, что попросил. – Даааа… Философия... – Нет, это жизнь. Скоро стемнело, и все устроились на ночлег. Пожарники залезли в спальные мешки и захрапели. Витёк ещё долго сидел у костра. «Наверное, заскучал по жене», – подумал я, отрубаясь. Утром мы проснулись с Витьком первые и стали расшевеливать угасший костёр. Над Каменкой висел туман, видимо, его прижало к воде дымом. Олег лежал неподалёку, а рядом с ним, положив ему головку на грудь и рассыпав волосы, спала «русалка». Напившись чаю, Витёк стал будить Олега: 73

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год – Простите, сударь, но любовь любовью, а рыбалка рыбалкой. Мы ушли укладывать лодки, а Олег прощался со своей таёжной красавицей. Отплыв от Умангоя на приличное расстояние, Витёк негромко пропел: «Любовь растаяла в тумане дымкою, а мне оставила седую грусть...» На что Олег не ответил ни словом. Глубокий Отплыв от Умангоя, стали обсуждать дальнейшие планы нашего похода. До деревни Каменка, куда за нами приедет машина, сплавляться четыре часа, но осталось ещё три речки, причём каждому из нас нужно было задержаться на своей. Решили, что ночуем на Глубоком и Танге. До Глубокого, где хотел остановиться я, всего час ходьбы берегом, и Олег, воспрянув духом, попросил нас высадить его на берег: мол, он к ночи придёт, а сейчас вернётся и поможет пожарникам тушить пожар. – Вали, вали! Только смотри не сгори там случайно, на пожаре-то, – хихикнул Витёк. Мы взяли Олегову лодку на буксир, и нас понесло течение. Здесь начинались Буруны. Вода неслась и разбивалась о многочисленные валуны, выросшие на её пути. Это было идеальное место для стоянки тайменя, и его не проходил мимо ни один рыбак. Сразу за поворотом в Каменку впадает ручей Глубокий, на нём у меня построен шалаш, и ручей я истоптал вдоль и поперёк. Лёд в нём лежит до середины лета, вода обжигающе холодная, собранная из многочисленных родников. В этот ручей всё лето заходит хариус – постоять в ледяной воде и очиститься от всяких паразитов. Немногие знают, что иногда в мелких ямках и бурлящих перекатиках, под корягами и береговыми вымоинами прячется от глаз рыбака, слившись с дном, здоровенный килограммовый харюзина. Прямо в устье Глубокого издавна лежит огромный валун. Ручей разбивается об него и делится на два. Почему-то вода ручья метров пятьдесят не смешивается с Каменской мутной, и я люблю ночью ходить по этой прозрачной полоске в болотниках с фонарём и острогой. Здесь в холодную чистую воду на ночь сплывается «отдышаться» рыба: щуки, налимы, харюза, сиги, мелкие таймешата и ленки. Оставив Витька в шалаше, я пошёл по любимому ручью, на который добирался всегда из посёлка по дороге и тропам на мотоцикле. Здесь мне знаком каждый поворот, я знаю, где и под каким камнем стоит хариус, и точным забросом кладу мормышку выше его. Здесь хариус хватает только раз. Не успел подсечь – иди дальше: он, выплюнув мормышку, больше её не возьмёт, хоть ты её ему в рот затолкай. Харюза здесь жирные и толстые. Когда чищу их для засолки, то снимаю жир с кишок – он белый, и вкуснее его ничего не пробовал, ни одно масло не сравнить с ним по вкусу и калорийности. Намажешь на хлеб, посыплешь солью, запьёшь горячим чаем – и целый день до поздней ночи больше ничего не ешь, и хоть бы что. Дойдя до раскладушки, где ручей подходит вплотную к тропе, я, как обычно, сбросил рюкзак и развалился отдыхать. Года три назад сюда на рыбалку приходил Вован. Он из посёлка тащил раскладушку. Над ним пошутили друзья: мол, спать на холодной земле по ночам плохо, а вот раскладушка – самое то. И простоватый Вован пёр её на себе по жаре километров шесть, а друзья давились смехом. Наконец Вован не выдержал того, что раскладушка цепляется постоянно за сучья и деревья, и бросил её под хохот друзей, не донеся до цели всего два километра. А жаль, если бы донёс, то спал бы у костра на раскладушке на зависть своим друзьям. Вернувшись к лодкам и шалашу, попив чаю и поболтав с Витьком, я взял «кораблик» и, распустив леску с «мышами», двинулся медленно вверх по течению реки. «Кораблик» – две дощечки скреплённые ещё двумя – оттягивал леску и поводки с «мышами», которые прыгали на воде и оставляли след, как плывущие по воде живые мыши. Витёк со спиннингом пошёл вниз, делая заброс за забросом. Когда таймень или таймешонок хватает «мыша», он выскакивает из воды, «делает свечку» и бьёт хвостом по мыши – топит её, а уж потом заглатывает. Щука вылетает из воды с «мышом» в пасти и сама подсекает себя на острые зубья «тройника». Скоро одного из «мышей» схватила щучка и стала болтаться на поводке. Вытаскивать, сматывать леску из-за этой мелюзги не хотелось, и я потихоньку шёл дальше, то натягивая, то отпуская леску. Потом схватил небольшой ленок, и я вытащил обеих рыбин на берег. Пройдя до поворота, поймал ещё одну щуку, и на этом клёв закончился. Потом лежал у костра и слушал, как гремит Глубокий на камнях, пока не пришёл Витёк с двумя хорошими щуками. Мы поставили варить уху, потом поели и стали ждать темноты. Витьку тоже хотелось посмотреть на мою летнюю рыбалку с острогой. В темноте, войдя в воду Каменки намного ниже впадающего ручья, я стал осторожно двигаться вверх, освещая дно фонарём в левой руке, а правой – держа наготове острогу. Прямо передо мной стоял хариус, головой вверх течения, шевеля хвостом и плавниками. 74

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Приподняв острогу, нацелившись чуть ниже головы, резко ударил и выдернул из воды харюза, трепещущего на зубьях остроги. Пройдя ещё немного, осветил налима, он словно прилип ко дну, удар – и точно ниже головы. Заколол ещё трёх харюзей. Подошёл с гуляний наш Олег. Направились к шалашу, весело обмениваясь впечатлениями. Танга Почти до середины ночи мы проболтали и профилософствовали. А потом легли спать и проснулись, когда солнце уже стояло высоко и прижаривало. Но сегодня мы не спешили. Ведь до следующей речки Танга – всего минут сорок. Доплыв до речки и вытащив лодки, мы с Витьком собрались идти по ней вверх, а Олег, взяв удочку, отправился пробовать ловить на устье. Мы с Витьком шли по старой дороге вдоль речки, она то отходила от неё и тянулась по некошеным лугам, то снова прижималась к самому берегу. Витёк рассказывал историю о тунгуске Танге, именем которой названа речка. Когда-то давно, когда на Ангаре ещё жили одни тунгусы, случилась страшная болезнь, от которой вымирали целые стойбища. В те времен жила тунгусская женщина Танга. Муж у неё погиб на охоте, а нового она ещё не успела найти. Жила она с двумя детьми. Однажды, охотясь, она забрела в одно стойбище. Не дымился очаг в чуме, но плакал ребёнок. Войдя в чум, Танга увидела мёртвых обитателей, погибших от проклятой болезни. И только один грудной ребёнок был жив и плакал у груди мёртвой матери. Танга схватила ребёнка и выскочила на улицу, потом подожгла чум, чтобы болезнь не расходилась по тайге. Принеся ребёнка домой, она оставила его со своими детьми, которые уже могли присматривать за младшими, и побежала к родственнице на их стойбище – там тоже было малое дитё. Она успела вовремя, ребёнок был ещё жив. И вот Танга, накормив детей и оставив их под присмотром своих старших, бежала в следующее стойбище за очередным ребёнком. Болезнь почему-то забирала только взрослых, а грудников не трогала. Так у Танги собралось пятнадцать детей – настоящие ясли. Целый год билась женщина одна, чтобы прокормить эту ораву. Видимо, добрый дух послал ей трёх оленей, из которых два скоро стали матерями – и Танга поила оленьим молоком своих приёмышей. Прошло много лет. Выросли и переженились тунгусы, которых подобрала Танга, и от них пошли другие дети, но все помнили мать Тангу. Стойбище, где жила она, давно исчезло, и только на его месте остался большой камень-валун. И вот чудо – на его поверхности проявилось, как на фотографии, узкоглазое лицо Танги. Оно смотрело как бы из глубины зеркала. Тунгусы стали чтить это место, и по сию пору с Нижней Тунгуски приезжают потомки тех детей, что выкормила Танга. Все, кто приходит поклониться её образу, умываются в роднике, который стал бить из-под валуна. Кто-то из камней искусно выложил чашу, и она всегда полна целебной воды. Вот сюда-то мы с Витьком и пришли. Вода из чаши была действительно особая, с каким-то привкусом, как у минералки. Набрав с собой небольшие фляги, мы смотрели на мутноватое лицо матери Танги на камне. Потом Витёк вытащил из-за пазухи сандалики своих дочерей и положил к камню, где лежало много всяких детских вещей. Наверное, он, мысленно, просил её уберечь своих дочерей от болезней. А мне подумалось, что вот у каждого народа есть своя Божья Матерь, в силу и защиту которой мы все так верим. Когда мы вернулись к Олегу, тот спал: видимо, хариуса в речке не было. Разбудив его, мы поплыли дальше. Теперь оставалась последняя речка перед деревней Каменка – Инда, на которую стремился Олег. Он частенько там рыбачил и знал ямки, где собирался сиг. Инда На Инду мы попали после обеда. Подплывая к ней, сразу видишь Чёрную гору, которая отражается в светлой воде реки, вытекающей из распадка. Эта гора – выход из земли большого месторождения каменного угля, но он ещё молодой – и для топки не годится. Обыкновенные каменюки с чёрным отливом лежат по всему берегу, вывалившись из пластов, которые и образовали эту гору. Вдоль речки идёт хорошо наезженная дорога, по ней жители Каменки ездят на покосы, на поля – где сажают картошку. Олег вёл нас этой дорогой и рассказывал, каких красавцев сигов он выловил на речке в последний раз. Речка была глубокая и отличалась от всех тех, что мы прошли. Это было тихое и спокойное течение воды среди красивых берегов, украшенных белоствольными берёзами. Мы оказались на чьем-то покосе, на котором стоял трактор «Беларусь» с тележкой, а мужик с бабой граблями ворошили подсыхающее сено. – Бог в помощь! – поздоровались мы с ними, те ответили, не отрываясь от работы, а мы пошли дальше. До первых ям, о которых рассказывал Олег, оставалось немного. Это было красивейшее место, только картины писать – чисто русский пейзаж. Берёзы, спокойная речка и луг, весь пестрящий цветами. Мне совсем не хотелось рыбачить, видимо, за все эти дни я надолго утолил жажду 75

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год и рыболовную страсть, хотелось просто посидеть и полюбоваться на красоту, созданную Творцом, что я и сделал. Я любовался красотами, и время от времени щёлкал фотоаппаратом. Хотелось привезти с собой домой не только рыбу, которую съешь, а нечто большее. Олег с Витьком уже поймали по несколько крупных сигов. Сиг – почти как хариус, тоже сильная и крупная рыба, но в ловле он спокойнее. За полтора часа наловили с ведро рыбы, засолили и пошли назад к лодкам, тем более что палящий зной предвещал грозу, и на небе стали стягиваться отовсюду небольшие тучки. Дойдя до покоса, увидели, что здесь только приступили к укладке сена в стог. Мужик на «Беларуси» большими тракторными граблями стаскивал к стогу сено, потом укладывал его вилами и снова ехал за следующей порцией. А тем временем небо уже совсем затянуло тучами, и солнце, палившее нещадно весь день, скрылось за ними, как за шторой. Мужик остановил нас и попросил помочь им уложить сено в стог до дождя. – Не успеем мы вдвоём, а жаль будет, столько трудились, – сказал он нам. Мы согласились, взяли вилы, и работа закипела. Многим, наверное, знаком этот азарт сенокосной поры, когда тебя подгоняет дождь, вот-вот собирающийся хлынуть, и ты хватаешь вилами такие охапки сена, что трещит навильник в руках! Отрываешь от земли это душистое, осыпающее тебя листочками сено, поднимаешь его на растущий стог, где его у тебя перехватывает вершний. Мы втроём подавали на стог сено, а баба, замотанная платком до глаз, принимала его у нас и сноровисто укладывала в стог так, чтобы не было пустот. Она успевала за нами тремя, а её муж подвозил и подвозил огромные копны, которые мы разбирали тут же. Стог рос на глазах, и вскоре женщина стала вершить его. Это самая ответственная работа, ведь надо так уложить сено, чтобы дождь не пролил его, а скатывался по ровно уложенной траве, как по крыше. Мужик уже всё свёз, а его жена подравнивала верх, мы могли передохнуть. Потом придавили стог несколькими жердями, чтобы ветер не растрепал ещё не слежавшееся сено. Уже загрузив свои мешки с лодками и рыбу в тележку и усевшись сами, мы с удовольствием смотрели на стог, который так красиво смотрелся на лугу, примыкавшему к речке. И только когда трактор понёсся по дороге к деревне, упали первые тяжёлые капли в дорожную пыль. Небо совсем почернело, его черноту время от времени перечёркивали зигзастые молнии, погромыхивал ещё добродушно гром. А где-то далеко над Индой стояла уже стена падающей с неба воды, которая постепенно приближалась к нам и от которой мы так спешно удирали, стараясь успеть добраться до деревни. Скоро молнии засверкали прямо над нами, раскаты грома заставляли непроизвольно вжимать голову в плечи, а предгрозовой холод остужал разгорячённые лица и тела. Перед самым домом гроза всё-таки догнала нас. Баба, соскочив с трактора, распахнула ворота двора, и «Беларусь» остановился у крыльца. Мы, спрыгивая с тележки, получили свою порцию падающей с неба воды. Потом, стоя под крышей, слушали, как стучат по ней дождевые струи, и смотрели на потоки воды, тут же превращающиеся в ручьи. Отжав одежду, мы вошли в дом. В доме было чистенько той деревенской чистотой, которая всем нам знакома. Это неизменные половички на полу и запах травы, который не забывается с детства. Уже после, сидя за столом и с аппетитом хлебая из тарелок домашние щи с чёрным хлебом, мы думали, что вот и закончилось наше путешествие, которое было таким длинным и таким хорошим. 30.5.2012   76

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Светлана ЗАБАРОВА г. Санкт-Петербург Родилась в г. Чимкент Казахской ССР. С 1976 года живёт в Ленинграде (Санкт-Петербург). Училась в Музыкальном училище им М.П. Мусоргского по классу фортепиано, в СПб ГИПСР на факультете прикладной психологии. Член Союза писателей России. Член редколлегии альманаха «Пятый угол и его обитатели» (г. Москва). Автор книги малой прозы «Тень беркута». В журнале «Северо-Муйские огни» публикуется впервые. Тен ь бе рк у т а П ос л е д н е е п ол е Рассказ Небо висело низко. Набухло тяжёлыми снеговыми тучами. Ветер с ледяной крошкой нёс по хлопковым полям сухие клочья травы, будто выдранные с корнем чьей-то злой рукой; пустые хлопковые коробочки с шорохом катились по затвердевшей от ударившего в ночь мороза земле. Никто не ждал этих заморозков. Хлопок ещё не убрали. И вдаль, за горизонт, тянулись рядами мутно белеющие кустики с нежно распахнутыми коробочками. Одинокий прицеп, уже набитый белой, валиками, ватой, за ночь покрыло серебристой мерцающей сеткой инея. В саманных бараках, которые притулились к краю хлопкового поля, начиналась утренняя жизнь. Бригадир, кряжистый казах по кличке «Шерхан», выйдя на улицу, только грубо выматерился и сплюнул жёлтой вязкой массой. Его поставили бригадиром не к колхозникам, а к этим, городским выброскам. Каждую осень на уборку хлопка из города пригоняли школьников, студентов и работников ИТР. И что это за сборщики хлопка! Что они в нём понимали! Они ненавидели хлопок! Их насильно гнали из городов, этих неженок, чтобы они ломали себя, свои спины, царапали в кровь робкие пальцы, жили в дерьме, без горячей воды и теплого унитаза с цепочкой! Он, Шерхан, бывал в этих их городах, сидел в их ресторанах, имел их податливых девок, он там, в городе, справлялся, если не выпивал лишнего. А вот они здесь не справлялись. Они ныли, болели, не выполняли дневную норму! Но он их не щадил! Нет, зачем щадить! Он знал свою власть и силу. И его боялись и даже ненавидели, остро, как только может ненавидеть раб своего хозяина. Но сегодня они ему были не нужны, сегодня ему были нужны настоящие хлопкоробы, с быстрыми цепкими знающими пальцами, которые бы ловко, одним щипком опустошали коробочку от ваты. Сегодня вата тяжёлая, набрякла влагой, а потом мороз её ухватил и намертво приклеил к остову. И он бы с радостью погрузил в грузовик это человеческое дерьмо и отправил в их города. Но такой власти у него нет. У него есть только власть заставить их работать, сегодня, вчера, завтра, в любую погоду! Заставить. И он это сделает! Хлопок не будет ждать. А если начнётся буран? И кого будет волновать, что они не успели убрать поля? И кто будет разбираться в метеосводках? Нет, он окажется виноватым, что не мог приучить их к работе. А хлопок погибнет под снегом. Прикроется снегом и умрёт, замёрзнет, станет негодным для хозяйства, для индустрии, – так говорят на партийных собраниях. А он любил хлопок, даже, может, больше жены своей Калиды, но не меньше сына. Хлопок был его старшим ребёнком, его нерождённой дочерью, его возлюбленной, он растил его, от первого робкого зелёного ростка, залитого вешней водой, до налившегося тугой силой крепкого куста с жёстким колючим стеблем, на котором расцветали дивной красоты ватные цветы, когда коробочки распахивали свои чресла, как лоно женщины, так казалось Шерхану, и в этом почти экстатическом развале вылезало белое хлопковое тело. Так совершалось таинство рождения хлопка! А кто поймёт красоту хлопкового поля, розовеющего в лучах рассветного солнца, когда утренняя роса, словно мелкие бриллианты, осыпает каждый распахнутый цветок и переливаются розовым блеском волнистые ряды! А вечерами это поле кажется засыпанным свежим снегом, который жемчужно голубеет в сумерках. Нет, он не даст погибнуть своему полю! И Шерхан стал ожесточённо колотить в рельс, который был подвешен над длинным навесом с умывальниками. К Шерхану подошла повариха Сауле, она была из местных. В длинном платье и телогрейке, голова по-казахски замотана цветастым платком, концы на макушке скреплены узлом. Лицо её обветренное и усталое. Она вставала на час раньше бригады, чтобы приготовить завтрак. – Однако холодно, – покачала головой. – Обед в поле привезёшь! – скомандовал Шерхан. – Э-э, ты мужчина, они – нет! – Хлопку всё равно! Работать будут, пока не сдохнут! – Хлопок заново родится, люди – нет! – Не болтай! 77

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Сауле, вздохнув, скрылась в кухонной пристройке: там в больших оцинкованных баках уже готов чай, и на тарелках горами лежат бутерброды с яблочным джемом. И ещё серое тоскливое месиво перловой каши в огромном казане. Из бараков стали выходить люди. Под низким небом, в порывах жёсткого ледяного ветра, тёмные съёжившиеся фигурки людей казались ещё меньше, ещё беспомощней... Никто даже не подошёл к умывальне, а сразу двинулись в кухню, чтобы поскорее напиться горячего, чёрного, как само одиночество, чая. Они молча рассаживались за длинный дощатый стол, без обычных шуток и переругиваний. Хотя бараки и были выстроены из саманных плит, но всё же не были зимними, всю ночь люди мёрзли: и по дощатому настилу пола несло холодом, и из щелей в стенах сочился холод, и замызганные окна заледенели за ночь, и вода в бачке покрылась тонкой хрусткой льдистой плёнкой. Спали плохо, и к утру уже зуб на зуб не попадал... Каждый год они, или другие, такие же, ездили на сбор хлопка, обычно на неделю, и обычно это больше напоминало просто выезды на природу. Запасались вином и водкой, днём вяло ползали по полям, спали в оросительных канавах, пока сбившийся в крик бригадир не заставлял всё же поклониться хлопковому ряду. Вечерами же разводили костры, пели песни, пили водку, ласкали женщин: эта шальная временная любовь под древним азиатским небом, под жёлтыми звёздами, на мягких хлопковых перинах, казалась такой первобытной, будто сама мать-природа их склоняла в этот сладкий грех. Это была сборная бригада-последыш и состояла из сотрудников ИТР комбината Ачполлиметалл, нескольких мелких чинуш из роно и двух деятелей городского Дома культуры. Обычно сбор хлопка к ноябрю уже заканчивали, и, правда, все школьники и студенты уже приступили к занятиям. Но тут погорела местная МТС, и те поля, которые были предназначены для машинного сбора, оказались не убраны. И тогда решили добрать людей из города, потому что колхозных рук не хватало, а поля под машинный сбор были отборными, и не убрать их значило оказаться во вредителях... И, собственно, никто не принуждал их к этой поездке, и поехали те, кому хотелось смены впечатлений, оттянуться, выбраться на пару-тройку дней из обычного течения жизни. И они уже предвкушали получить ту толику свободы, за которой рванули в эту степь. Но их завезли на самое дальнее поле, и до ближайшего совхоза было двадцать пять километров, и тут они встретились с Шерханом... И неделя превратилась в две, и в три... Были среди них и две женщины. Валька, Валентина Афанасьевна, инспектор роно, эта Валька была известной в городе б...ю, прямо кобель в юбке. Ширококостная, с литыми тяжёлыми бёдрами, большой грудью, копной русых пушистых волос, ярким пунцовым ртом и той белокожестью и розоватостью всего своего земного крупного тела, что вызывала в мужчинах немедленное желание испробовать его до самого нутра. Но так у неё всё выходило весело и беззаботно, что её ненасытность жизнью и любовью казалась всем делом естественным и даже не вызывала брезгливости, а вот, просто: «Ну, это ж Валька! Явление природы!». Ну, с Валькой было понятно, чего её на хлопковые поля потянуло. А вот вторая персона вызывала в мужчинах недоумение. Это была совсем молоденькая девушка, руководительница оркестра народных инструментов, Акмарал, что в переводе с казахского значило «белая лань». И была она похожа на эту лань: гибкая, черноглазая, с тонкими лёгкими чертами лица, вся лёгкая, стремительная, как лань, готовящаяся к прыжку через горный водопад; настороженная, как лань, готовая в любой момент в молниеносном скачке скрыться с глаз; как лань, которую должен прижать к своей груди сильный охотник и ощутить трепетную дрожь тела и частое быстрое биение сердца под своей ладонью. Так о ней стал думать Шерхан, как только увидал, но тут же раздавил свои думы каблуком, чтобы эти думы не мутили ему душу, не отвлекали от хлопка. Он был жесток и суров не только с людьми, но и с самим собой тоже. И он сразу взял в оборот свою бригаду. Объявил сухой закон, как только все выгрузились из автобуса и тот скрылся в клубах пыли. А они стояли со своими сумками и рюкзаками, ошалело озираясь по сторонам. – Вот, вам, бабушка, и Юрьев день! Это куда ж нас загнали? – присвистнул высокий узкоплечий парень, в клетчатой рубахе, распахнутой на груди, соломенной шляпе «пирожком» и узеньких джинсах на тонких, коленчатых ногах. Это был художник-оформитель из отдела культуры. Приехал на этюды, «писать хлопкоробов». Но Шерхан и бровью не повёл. – Водка есть? – Вот это я понимаю, наш человек! – засмеялся художник. – Обижаешь, дядя, кто в такие маршруты без горючего ездит! Имеется, и тебе нальём, коли договоримся... Анатолий, – и протянул ладонь досочкой. – У нас сухой закон. Водку давайте, обратно поедете – заберёте, – не глядя на протянутую руку, приказал Шерхан. – Да ты чего, дядя, с дуба рухнул, что ли? Не, господа, это что за форте-мортале! Мотай-ка ты отсюда, пока цел! 78

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Шерхан, ни слова не говоря, снял с плеча охотничью двустволку и щёлкнул курком. Щелчок этот прозвучал, как удар хлыста по напряжённым нервам. Все застыли. У Толика кровь отхлынула от лица. Минуту все стояли не шелохнувшись, боясь стронуть с места этот тяжёлый угрожающий воздух... Первым полез в свой большой брезентовый рюкзак методист РОНО Кирилл Генрихович. Маленький, круглый, с круглым пузом, круглыми очками, круглыми щеками, полез, кряхтя, и выставил три бутылки водки, выставил прямо на дорогу, ни на кого не глядя. Валентина достала из сумки бутылку армянского коньяка, три звезды, и, распустив губы в нахально-призывной улыбке, выставив вперед пышную грудь, покачиваясь в плавном вкрадчивом ходе, подошла к Шерхану, облизала губы. – Да пожалуйста... какой грозный мужчина, какие мускулы, какое сильное ружьё... Но её призыв остался без ответа. Жесткие, словно выбитые на куске меди, черты Шерхана остались неподвижны. Потерпев поражение, Валька только усмехнулась, дёрнула плечом. Но она не знала, что в первую же ночь Шерхан будет караулить женский барак, и когда, крадучись, в два часа ночи к женскому порогу метнётся чья-то тень, он шарахнет в жёлтый месяц зарядом дроби, и тень исчезнет, будто приснилась... Он не даст им опоганить грязью чистое высокое дело. Так у них началось, и дальше было только хуже. Они вставали в 7.30, наскоро завтракали, и он гнал их в поля, и там они работали до 14.00, потом они возвращались на обед, и он давал им полчаса на отдых, а потом опять пыльная душная дорога и пыльные хлопковые ряды. И их руки были расцарапаны, и пальцы отказывались сгибаться, и спины ломило, и всё тело ломило, каждая клетка их тел протестовала и кричала болью, и глаза заливало липким потом, и рот забивало пылью, пока он не приказал им заматывать лица тряпками, но тогда невозможно стало дышать, и билась в висках усталая кровь. И они работали, пока солнце не обливало поля огненными вечерними сполохами, а горизонт не наливался чёрной зеленью, как застоявшаяся желчь. И солнце, когда они разгибали спины, казалось чёрным, в огненном круге... И они уже не думали про любовь, и про водку, и про костры, они даже не хотели есть и заталкивали в свои перетянутые болью животы куски баранины из гуляша, и баранина застывала в животах жирным комом. А потом валились на барачные двухъярусные нары и засыпали... и видели в снах хлопок... и хлопок… И пружина ненависти к своему бригадиру всё сжималась и сжималась... И вот они сидят утром и пьют горячий и чёрный, как их работа, чай и едят эту безобразную перловую кашу, как какие-то арестанты. Конечно, когда они вернутся в город, этот самодур ответит за свои дела, за своё преступление, но это потом, а пока – его власть! Но сегодня нет его власти, чтобы выгнать их на работу в мороз! Нет такого закона. И когда он зашёл в кухню, то по их напряжённым затвердевшим спинам, по хмурым лицам понял, что они не выйдут на работу. Они тоже за эти две недели изменились, в них появилась какая-то сила и твёрдость, как будто он поделился с ними частью себя. И круглый очкарик Генрихович, и художник, и те два инженера ИТР, обычно интеллигентно-спокойные, и Валентина, которая сейчас без краски и теней выглядела моложе, проще и приятней. Только Акмарал была невозмутима. Иногда, украдкой, словно прячась от самого себя, он наблюдал, как ловко летают её пальцы над хлопковым цветком, как быстро снуют руки, когда она складывает в полотняный мешок, подвешенный на животе, белые комья. Понятно было, что детство её прошло в хлопковом совхозе, где дети наравне со взрослыми выходят на поля, в пору сбора, и обычно их ставят на «подбор», второй, самый трудный, проход по полям, собирать белые ошмётки на кустах, потому что детские пальцы тонкие, быстрые и ухватчивые... Но сейчас ему не до этих мыслей. Тёмными тенями заходило лицо. – На работу пора! – кинул фразу. Но все молчали, будто не слыша. Повисла тяжёлая пауза. Все ждали, что будет дальше. Их было много, они были сейчас – одно, мрачная отчаянная сила; ненависть, объединившая слабых, стала силой, и даже повариха Сауле заняла их сторону. А он был – другое, но за его спиной было хлопковое поле, его поле было с ним. И он его не подведёт! – Что, опять за бердаш схватишься? – зло и иронично вскинулся художник. Его лицо осунулось за эти две недели, и глаза блестели нехорошо... – Ты за эти художества ещё в милиции ответишь, понял? А я в мороз своё здоровье гробить не собираюсь. Ярость затопила Шерхана. Его лицо ощерилось жёлтыми, как кукурузные зёрна, клыками, и глаза приобрели жёлто-бутылочный тусклый цвет. Лицо стало страшным. И вот за такое лицо, которое у него появлялось в момент животной ярости, его и прозвали Шерханом. Тигром-людоедом. О, он мог одним ударом кулака переломить хребет этому ублюдку и разгрызть своими зубами его горло! Мог! Но за его спиной было поле!!! И ярость, лизнув его в лицо, уползла на дно души, свернулась там угольным клубком, запеклась в сердце чёрным тромбом. – Я дам водки, всем! Но поле, его надо убрать, оно погибнет! У меня нет выбора, у хлопка нет выбора. У меня нет других людей. Только вы. Есть только я, вы и хлопок. Решайте. Он сел на скамью и закрыл глаза. Было молчание. Длинное, нескончаемое... 79

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год – Ну... товарищи, – наконец поднялся Генрихович, маленький, круглый немчик, неприметный работник роно. – Вот... я думаю... надо выйти, а?.. Как вы думаете?.. И бригадир тут правильно предложил... водка согреет, нам станет легче... последнее же поле... – «Вставай, проклятьем заклеймённый!..» Ладно, когда по-человечески, то можно, а под водочку и того... спляшем на грядках камаринского, или что там у вас пляшут, – засмеялся Толик. И снялось напряжение. И даже что-то вроде улыбки тронуло губы Шерхана. Он вскочил и с неожиданной для него суетливостью кинулся в свой барак, принёс три бутылки водки и ещё две плитки шоколаду. Этот шоколад он купил сыну, когда ездил на прошлой неделе закупать продукты для бригады. И было тепло, и шоколад подтаял, а теперь подморозило, и плитки затвердели и подёрнулись сладким туманом. Но он бы им сейчас всё отдал: и шоколад, и отрез на платье жены Калиды, и всё, что у него есть в доме... И они работали до обеда, и обед Сауле привезла в поле, и ещё в кружки было налито по сто пятьдесят. И впервые за эти две недели Шерхан почувствовал к своей бригаде что-то вроде приязни, и он тоже выпил с ними, чокнулся и выпил горькой противной водки... А небо всё висло и висло, но терпело, будто ждало, когда они закончат свою работу. И вдаль уже уходили пустые отработанные ряды сухих стеблей, а возле прицепа высилась белоснежная пирамида и всё росла и росла ввысь. И вдруг вдали, куда скрывалась тонкая змея дороги, замаячила чёрная точка, и всё приближалась и приближалась... стремительно. Через пятнадцать минут возле бригады остановилась милицейская машина, и из неё, кряхтя и отплёвываясь, вылез зам начальника районного отдела милиции, и ещё зам председателя поселкового совета, и ещё каких-то два административных человека в пиджаках и галстуках. Сроду такие люди к ним на полевые станы не заезжали. Нехорошим ворохнулось в душе Шерхана. – Товарищи! – скорбным голосом заговорил зам. начальника поселкового совета. – Нас постигла страшная невосполнимая утрата, которую неизвестно, как переживёт советский народ. Тяжёлое горе объединяет сейчас всех, и старых, и малых, пенсионеров и ударников социалистического труда, матерей и отцов, детей и внуков, весь наш многонациональный народ торжественно скорбит, потому что скончался руководитель нашего государства, председатель Президиума Верховного Совета Леонид Ильич Брежнев, – и закончил речь под гробовое молчание, спрятав застенчивый всхлип в цветной носовой платочек, потому что всхлип этот как-то показался неуместным среди такого странного молчания, которое повисло над полем. – Н-да... Мы сочли своим долгом довести до вашего сведения эти государственного значения новости, чтобы вы тоже в едином со всем народом порыве... гхм... отдали дань памяти Леониду Ильичу... Ну, ладно, поехали, – не дождавшись реакции, кивнул шофёру, и даже как-то торопливо все прибывшие загрузились в «газик» и мотанули по дороге. – Свобода, братцы... А? Вот так новость!!! Шерхан, давай водку, поминать будем нашего орденоносца-бровеносца!!! – и будто что-то сломилось в бригаде. Пошла она вразнос. Уже не обращая внимания на бригадира, который как-то растерялся, он не знал, как быть дальше, не понимал, что делать, куда идти... А люди бросились с поля к своим баракам, и Толик залез в барак к Шерхану и вскрыл замок на ящике с водкой, и вся эта уже не бригада, а толпа вырвавшихся на свободу людей бесновалась, кричала, пела песни... Только Акмарал не побежала к баракам, а стояла поодаль от Шерхана, зажав рот ладошкой... Шерхан не спустился к баракам. А сел возле кучи хлопка. И сидел долго, час или два... Потом видел, как грузят вещи в телегу, как запрягают его коня пьяные, шальные, потерявшие себя люди. И промчались мимо него, в ту сторону, куда скрылся милицейский «газик». – Ойоо... Аааа! – закричал Шерхан, бросился на дорогу, упал и стал бить землю бессильными кулаками и грызть её зубами, и его слёзы мешались с мёрзлой искристой пылью. И вдруг тихо-тихо стал падать снег, редкие крупные хлопья ложились на поля... И только одна фигурка маячила в поле, она работала – быстро, быстро. Её гибкий стан то и дело склонялся к хлопковым цветам, и пальцы нежно и цепко освобождали их лоно, помогая рождению хлопка... 80

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных. С е р г е й Е с е ни н Поэзия принадлежит к народному воспитанию. В а с ил и й А н д ре е в ич Ж у к о в с к ий Анатолий ГОРБУНОВ г. Иркутск Член Союза писателей России. Лауреат Всесоюзного литературного конкурса им. Н. Островского с вручением медали (за книгу стихов «Чудница», 1975), Всероссийского конкурса, посвящённого 200-летию со дня рождения Г.-Х. Андерсена (грамота Королевского посольства Дании и Фонда «НСА-2005»), премии Международного конкурса детской и юношеской книги им. А. Н. Толстого. Награждён Знаком Министерства культуры РФ «За достижения в культуре», дважды лауреат премии журнала СП России «Сибирь». Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». С то рон а р ечн ая … Шатун Нынче праздник у славян –  День Солнцеворота! Беззащитный. Тощий. Рыжий. На дворе – позёмки течь, Наст ломая синий, Ветер переменный, На ходу позёмку лижет, Жаром пышет наша печь И грызёт осину. Посреди Вселенной. От коры осины легче Умереть на стуже. Плачет он по-человечьи, Н и ч е й н ы е оз ё ра По-медвежьи тужит. Голос выдуло ветрами. Увиты мёрзлым тальником, Жжёт глаза снежница*. В них звёзды гаснут, задыхаясь, На упёках вечерами Стучат багровым плавником, Отдохнуть ложится. Матёрый лёд взломать стараясь. Ткнётся в мох дремучим ликом, Обмётан поснегом кордон. Вроде бы задремлет – Седой лесник встаёт на зорьке: Слёзы спелою брусникой Проворно печь растопит он, Катятся на землю… Попьёт чайку с калиной горькой, Там, где люди лес валили, Впряжёт в салазки волчью сыть, Строили дорогу – Возьмёт пешню потяжелее Трактора разворотили И едет проруби долбить – Тёплую берлогу. Для звёзд отдушины, точнее. У людей свои законы: Его никто не нанимал Рубят, жгут, корчуют… Спасать ничейные озёра. Табуном за ним вороны Опять весь день пешнёй махал, По тайге кочуют. На льду работал до измора… ______________________ Глядятся в небо снегирьки, *Снежница – болезнь глаз от ярко освещённого солнцем снега. Где, чешуёй сверкая, звёзды   Пускают кверху пузырьки,  А в прорубь льётся свежий воздух! 25 декабря. Деревня Никола  Братьям – Валентину, Василию, Сергею. *** Ты лети, калёный дым, Улово заката. Сей тепло по свету! Дым родного крова. В знойной горнице сидим В этот мир когда-то На встречинах лета. Мы вернёмся снова, На столе – картошка, лук, Словно клён да ива, Огурцы и грузди… На ветру обняться, Ендова обходит круг. Жизнь прожить красиво – Знай, мети – не хлюзди. И опять расстаться… «Сербиянку» шпарь, баян, До седьмого пота: 81

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Александр ШЕРСТЮК г. Москва (Зеленоград) Член Союза писателей России, Международного сообщества писательских союзов и Союза журналистов России. Редактор, автор переводов, статей, вступлений к книгам, рецензий. Автор 7 книг стихов. Заведующий отделом публицистики журнала «Северо-Муйские огни».  « В с умк е с е р дц а свя щ енн ый п р ах …» *** Добираются до стен моих бетонных Дом, в котором рождён я, не дом. (не пойму, что это им неймётся?!), Дом пошёл – не вернётся! – на слом. входят в кровь – и гул этот бездонен: – Ну так как же всё-таки живётся? Это я возвращаюсь, кружу, прах возьму и в стакан положу. Помещу хоть щепоть трухи *** из венцовых колец и стрехи. Два слова – «летошний» и «сёлетний» – И втолкну в себя горьким глотком, давно живут в краю моём. по нутру чтоб прошлась пешком. Кто летось был весёлым чёртом, тот сёлета идёт на слом. По крапиве дремучей души. По бурьяну, что так лопушист. Свисает с летошнего ветошь, Где по-своему, чёрт, не плох, сносилось платье, как тряпьё. изумруден чертополох. А сёлетнее пышет светом и рядит в пышный цвет репьё. Сам пройдусь я по пустырю и минуту одну постою – В полуденном разгаре пиршеств монументом тяжёлым, немым. из чаш озёрных воду пьёт И уйду я путём своим. и льёт на землю, перепивши, её бросая ночью в пот. Есть такая форма услуг: отжитому вершить каюк. А летошнего – нет ни света, Ни слезинка не скатится вниз ни светотеней, ни тенёт. из живых, но стеклянных линз. Его слинял зелёный ветер, Впрочем, вырвалась. Ну и пусть! куда слинял – там мрак цветёт. Слёзы – груз, отягчающий грусть. Лета уходят в Лету, в летопись, Чтоб шагалось мне далеко в архивный запах – там их тьма. и шагалось чтобы легко, Лет опись чем длинней, тем ветше, сброшу их, будто лишний вес. и интересна пусть весьма, Ну а тяжесть всё-таки есть: но кажется мне летом сёлетним, на поминках ли, на пирах – что я в году этом годней, в сумке сердца – священный прах. чем летось был... А был я чёртом, *** и хвост – он, летошний, при мне. Гул идёт. Дрожат земля и стебли. То родимый дом в краю далёком протрубил пустой трубою в небо: Т е т ра п т и х М а ри и – Как живётся, друг зеленоокий? 1 Звук коснулся холода и стали! Сестра моя, отличнейший портрет, Что ему ответ мой даст разумный? где ты в берете, смущена собою, Ведь когда-то я его оставил рискнувшая в свои тринадцать лет сам навек. Грустить и не подумал! стать деревенской дерзкою звездою. На пороге выпустил колечко Отличница, букашка, мошкара вкусного очищенного дыма. и остроглазка, длинная ресничка, Не присел на старое крылечко. мошенница, трепло, физкульт-ура, Сел в вагон – и покатился мимо. визгица – от рождения привычка. Но, видать, по тем же тропам гулким О длинноноска! Скользкая нога, с теми ж скоростями неотступно на шабаши летя, водившая нас за нос. вслед за мною сдавленные звуки, Вот ты в углу, и вот та кочерга, словно псы, бегут по рельсам глупо! которая учить тебя пыталась. 82

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год А вот рисующая связку букв, Он для потомков – допотопный ящер, как связку бус, что кралями мы звали. Останки чьи до них, авось, дойдут. Рты младших братьев – и протяжный звук, от букв скакнувший в грамотные дали. Пожалуй, непонятно будет тем – Весёлым, нашим веком не болевшим – 2 Собранье этих глав окаменевших, Сестра моя, изящнейший портрет, Как будто и не жили мы совсем. студенческая световая вспышка. В глаза и косы косо влитый свет. Да что же. Мы ничем иным И два луча улыбку губ колышат. Не можем на прощанье укрепиться,  Как солью буквочек и тенями на лицах, Тончайший профиль. Глаз разрез и нос Наш трепет только так в кремень переводим. готически смелы и совершенны. И блоковский возвышенный запрос Г . В . М е т е л ь с к ом у и в облике, и в облаке мышленья.   Вам захотелось в марте взглянуть И голоса сопраннейший поток на отглянцованный деревом путь? струится, мира переливы множа. И люстры – фестивальный потолок. Красок навозных увидеть офорты? И бабы в кирзе: «Маня, ох, пяеть жа!» Их замороженную густотёртость?  Ну и желаньице! Экое нищенство – Осанки приготовленная стать две колеи в чистом поле ищутся. хоть к самому всемирному потопу. И тайно ждущая, кому бы явной стать, А полю чистому вам не жалко в душе твоей томительная тропка. фырканий дымных, железного ржанья. 3 Красок? Пожалуйста: радуги чуда Сестра моя, обычнейший портрет. сколько желаете – в лужах мазута. Он чернобел. В нём к свету тень приникла. Времени нового пятна родимые И рамки профуганенный багет густо усеяли землю родимую. протравлен хозтоварною морилкой.  Так что, случится искать подорожник – И надпись ненавистная: Достать. лучше искать поодальдорожник. Достать, втоптать в утробу ненасытства. И в черепки. И терпеливо ждать, Там, где пока ещё – разве не любо? – что хоть одна взыскрится ученица. в пыль окунуться ступнями доступно.  Капелла школьная. Как это важно – спеть. В тёплую, мягкую. Чуть заземлиться... Их спеть в одно. Вернее, им бы спеться. Только не в марте. Март не годится. К разрыву путь ведётся – проще нет – как в кровоизлияниях – от сердца.  *** Осколки разноцветные сгребать Всегда имеется родник, по всей стране рассыпанного детства, которым можно окатить чтоб, как тогда, был братом брату брат. пустыню жаждущей души А сын уже – как идол бельведерский. и жара гибельность её. 4 Всегда имеется родник, Сестра моя, бесценнейший портрет, который щедро увлажнит где лик грунтован каменною солью. извивы русел молодых Мне потому так страшно умереть, всех желторотых крикунов. что ты тогда не сможешь жить от боли. Всегда имеется родник, где в отражении своём Н а д п и с ь д л я а в т об и ог р а ф и ч е с к ой узнаешь точно, как мелка к н и г и м ое й с е с т р ы М а р и и бездонность всех твоих глубин. Всем, далёким и близким, кому дарится сей ТРУД Всегда имеется родник,  что именуется ключом. Сквозь расстояния, которые растут, На даль привязан он твою Сквозь отстояния, которые стоят, живою лентой ручейка. Сквозь расставания – вот этот зуд, Сквозная рана, лет минувших ряд. Всегда имеется родник,  в котором можешь растворить Так думаем... успехи творческие пор... Он в бездне – этот труд, Но, уходя, монетку брось. Для нас ещё пока вблизи стоящей! 83

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Алексей БОРЫЧЕВ г. Москва Член Союза писателей России. Кандидат технических наук. Лауреат литературной премии Арсеньева (журнал «Литературный меридиан», номинация «Поэзия», 2013). Награждён литературной медалью «А. С. Грибоедов», дипломом «За верное служение отечественной литературе» (СП РФ). Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни». О р ан же в ый ую т Стекает… Этих улыбок, и смеха, и лиц. Счастья и горя размытых границ… Дожди. Стекольная погода. Этих твоих перелётных ветров… Стекает полдней липкий хмель Жертвенных ярко горящих костров… В стекло потресканного года, Где рыбой плещется апрель. Пусть лакирует забвеньем луна Тёмную правду, хмельна и бледна. Где в неевклидовом просторе И лихорадочный блеск на кустах, Жива евклидова душа, Как поцелуй в чьи-то навьи уста – Где мысль о горе больше горя, Но тем она и хороша! Пусть остаётся среди тишины Дожди. Стекает постоянство Хохотом лунным, С зеркал потресканной души Усмешкой весны… В чужие души и пространства, Стекает тихо, не спешит. В ре м я н е б е с н ое – п ы л ь н а об о ч и н е … И так же тихо, понемногу, По капле, иногда – по две, Время небесное – пыль на обочине. Струит отчаянье тревогу Время земное – звезда в небесах. По бледной чахлой синеве. Матрица прошлого тьмой обесточена, Темью, растущей в полночных лесах. И – Боже – вместо неба вижу Большое бледное пятно. Где ты, свирельная музыка севера! И туч темнеющую жижу, Где ты, плакучая, ну, отзовись!.. Текущую ко мне в окно. Солнечной пылью печали рассеяны. Влагой тоски омывается высь. Белые очи прошедшего дня! Но вырастает прозрачное, светлое В сырости, в северной тёмной тиши, Белые очи прошедшего дня! И задевает хрустальными ветками Что вы глядите из тьмы на меня? Лёгкую тень опустевшей души. – Что прозреваете вы в темноте: Те ли со мной, или вовсе не те?.. Вмиг наполняются тонкими звонами Кочки болотные, чахлый лесок… Та ли восходит по мрамору тьмы, Полночь напевная! Темень зелёная! Кто усыпляет сердца и умы: Слышите, льётся бессмертия сок. С кем ни встречаться не смог, ни прожить, С кем не сумел о судьбе ворожить? Где-то в трясинах кипящими струями Он протекает туда, где всегда Душная ночь. Лакированный лес. Будут сердца обжигать поцелуями Жёлтая краска стекает с небес. Вечного тихого счастья года. Чёрные призраки будущих дней! Мимо идите! От вас холодней! Время небесное – пыль на обочине. Время земное – звезда в небесах. Пусть в эту летнюю душную ночь Матрица прошлого тьмой обесточена, Буду бессилен я, будет невмочь Темью, растущей в полночных лесах. Гвозди былого в себя забивать… Время – подушка. Пространство – кровать. К т о - т о ры д а е т … Прожитый день, не смотри на меня. Были и лица… и вспышки огня… Кто-то рыдает. Его голосок Был однодневный погаснувший май… Слышу в ущелье за дальними скалами. Я не хочу его. Ты так и знай: Кто же ты? Выйди! …молчит темнота. Лишь полыхает сапфирами, лалами – 84

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год В сердце уставшем былая мечта, Когда блестящий шелест листопада Точно рождающий утро восток! Баюкал даль густых сырых лесов, К реке я вышел, будто бы так надо, – Слышится плеск и русалочий смех Мне к ней прийти, – и девять голосов Где-то в реке, а, быть может, и в озере. Мне повторили: «В воду погляди же, А над болотом восходит луна. И станет цель твоя казаться ближе». Ночь расцветает пурпурными грёзами. Но страшно стало, как перед грозой. Бьётся о скалы речная волна. Луга блестели снежною росой. Вижу: дремота окутала всех. Я закричал, что цели не имею, Угомонились русалки в реке. Что время перекрыло все пути. Те, что плескались, и пахнет туманами. Что суть моя вмещается в идею Мятные мысли плывут в голове, Идти в пространствах, просто так идти! Сердце по времени шляется пьяное. Что череда часов, годов столетий И засыпает в дремотной траве Стоит стеной, и нет того нелепей, То, что не будет ничем и никем… Чем вдоль стены, как червь слепой, ползти. Мы все во временах, как взаперти! Но всё яснее рыданья в ночи! Всё беспокойней кому-то и тягостней. И девять голосов смеялись долго, И не спасают лукавые сны, Колебля смехом сферы всех пространств. Юны, чисты, и беспечны, и радостны, И мысли были злые, будто волки. В прятки играя с лучами луны. И я молчал, впадая в некий транс. Плач – словно пламя забытой свечи! И лишь река, светла и безучастна, Откуда и куда текла – неясно. Кто-то во храме забыл потушить, Смеркалось быстро. Тени от костра В храме, где свечи давно все потушены. Плясали дико. Ночь была остра. Вот и горит восковая свеча В темени тихой, во тьме обездушенной, И вдетая в неё тугая вера, В тёмных местах высветляя печаль – Что состоится радостный маршрут Дымистый сумрак уставшей души. В оранжевых мирах, без скуки серой, Вне времени, туда, где и не ждут Боже! Но как же пронзителен плач! Меня земные тяжкие оковы И непонятно в тумане рыдание: И люди, что всегда предать готовы. То ли, как прежде, рыдают вдали, Где лишь один оранжевый уют, Кажется, будто в другом мироздании, В котором даже птицы не поют… То ли за кочками голос разлит… Полночь, как некий безликий палач… Та вера прошивала ткань сознанья Иглою ночи, штопала мечты Сны отгоняя, прислушался я. (О сказочно высоком мирозданье – Боль и страданье в себе вдруг почувствовал, Приюте красоты и доброты), Словно печали Земли и Небес Разорванные лезвием страданий, В сердце моё были кем-то искусственно Заточенном чугунными годами Втиснуты, сжаты, и голос исчез, Земной велеречивой суеты… Но проскользнула в ущелье змея – Костёр потух. Сквозь частые кусты В скалы ушла, и на плечи покой, Смотрело утро. Заревом пылая, Лёгкий, забытый, весёлый, доверчивый Лиловое пространство снегом жгло Пал, и тогда вдруг подумалось мне: Весь жёлтый мир, а метрика былая Может быть, Счастье, грехом изувечено, Сворачивалась в кокон. Под уклон Плакало где-то в глухой тишине К несбывшемуся пало в темень время. То ли за скалами, то ль за рекой?.. А паутина низших измерений, Блеснув прощальным светом, как стекло, Рассыпалась, укрыв добро и зло. Оранжевый уют Меня вела по выпавшему снегу (поэма) Сверкающая утра полоса. И плавило свинец сырое небо. Я проходил хрустальные пространства, Былых миров качались полюса. Где билось сердце осени, даря Сквозь снежный шёпот шёл туда, где смело Покой, но ветер нёс протуберанцы Пространство пело и оранжевело. Иных высот, деревья серебря Река струилась рядом, а в лесах Светящимися звёздами былого, Посмеивались чьи-то голоса. Пространство было жёстко и лилово, И запад поедавшая заря Вкусила горькой плоти октября. ………………………………………………………………………………… 85

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Сергей ШИЛКИН г. Салават, Республика Башкортостан Шилкин Сергей Васильевич родился 29 марта 1954 года в городе Салават. Окончил Ленинградский технологический институт имени Ленсовета. Публиковался во многих журналах и альманахах. Дипломант II международного конкурса переводов тюркоязычной поэзии «Ак Торна», обладатель специальной награды – «Диплома министерства культуры Казахстана» за перевод казахских поэтов, финалист VI Республиканского конкурса поэтического перевода 2014 (г. Уфа), лауреат премии литературного журнала «Сура» в номинации «Поэзия» за 2013, победитель конкурса «Лучшее стихотворение 2012 года», проводимого еженедельником «Истоки». « Я р аз м ен ив а т ь н е с т ан у н а Н и р в ан у К ре с т! »  А м а з он к и  Ажурно прорубь покрывает Грай ворон и грачей Калейдоскопных льдинок вязь. Над степями Башкирий. Здесь Дух Святой водой смывает Натяженье узды. Грехов накопленную грязь.  Абрис сгорбленных всадниц. С ордой языческих кикимор В дымке светлых ночей В душе отчаянно дерусь. Мчатся тени валькирий. Их не добил тогда Владимир, Пот сметают хвосты Когда крестил Святую Русь. С конских взмыленных задниц.  Приторочен сычуг На них со страстью я обрушу К седловине опрелой. Всю мощь начавшегося дня. К оскоплённой груди Я погружаю дух и душу Мах руки с тетивою – В стихию крёстного огня.  Сквозь плетенье кольчуг И над крещенскою купелью, Бьют калёные стрелы. Мирскую освящая стать, Всё в огне. Позади Сверкая радужной капелью, Дети сирые воют. Спустилась Божья Благодать. Эта древняя быль, Видно, к лиху мне снится. Рог победно трубит Н и рв а н а И пугает спросонок… В сиянье рыжего огня, Первобытная пыль Из недр адовых как будто, Угольками стернится. Зачем ты вперил взгляд в меня, Я той ночью убит Из меди выплавленный будда? Был стрелой амазонок.  Неизв. автор  Камень. Льды. Песок. Суглинок. Б л а г од а т ь Смёрзшийся бочаг.  В красно-буром древний инок Застылый наст скрипит под лыжей, Ворошит очаг. Морозец дёргает лицо. Звёзд неведомых несметно Мне каждый год родней и ближе В рдяных угольках. Сто лет знакомое сельцо.  Зеленеют будды медно В морозных окнах отблеск рая В тёмных уголках. Теплом заманивает в плен. В чаше взвар из трав горячий Огонь в печи гудит, стирая Терпок, как Агдам. Кору с берёзовых полен. Душу сверлят мне незряче  Очи Гаутам. Дымок над царством снежных грядок Слышу мысленно: «Мужайся Завис у веток верховых. И иди в Парван. Хранится вековой порядок Брось свой Крест и погружайся Рядами елей вековых.  В глубину нирван. Взлетев дугою коромысла, Сможешь с нашим медным звоном Сноп дыма искрами оброс. До неё дойти. Висит без видимого смысла Не тоскуй ты по Афонам – В ночи пугающий вопрос. Нет туда пути».  Луна в тумане поседела, Если в дни лихого года, Её улыбка не видна. Времена надсад, Трещат вовсю кора и тело Мне указывает кто-то: В лесу у дуба – ведуна. «Нет путей назад  Ни к Москве, ни к Еревану А на поляне за горами Через Эверест» – Ревёт олень во всю гортань. Я разменивать не стану Клубится светлыми парами На Нирвану Крест! Крещенским утром иордань. 86

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год Александр КОНОПЛЯ п.г.т. Буды, Харьковская обл., Украина Член Межрегионального союза писателей и Конгресса литераторов Украины, Международного клуба православных литераторов «Омилия». Автор 5 книг стихов. « За сия ли мн е сн о в а п рос т ор ы … » Вьюга Г о р од с к о м у д в о ри к у Завоет в ухо – и метаться 1 Бумагой, брошенным кульком, Как будто жизнь в последнем танце Безлюдный двор в объятиях берёз Стирает грани рукавом. Хранит качелей детские мотивы, Жужжанье хмурых, надоевших ос Метёт, как дворник полоумный, И первые любовные порывы. Снежинок буйные стада – В глаза, за пазухи и в сумки… Кричат скамейки голосом сорок. И заметает города. Песчаный домик строит добрый ветер. Пришёл рассвет – красив и одинок, Деревья гнутся, как гимнасты, Ему Луна давно в невесты метит. Бегут вслепую провода, Как много в мире белой пасты! Настало утро на моей земле. Как нестерпимы холода! Роняют Ангелы на травы росы. Лежит тетрадь незримо на столе, И я не вижу край родимый, И новый день запишет в ней вопросы. Нет перекрёстков и домов, Фонарь – кривой и нелюдимый – Скрипит, как старенький засов. 2 И мне не вырваться из плена – Мне почудилось море с утра Лети, гостившая душа… За окном во дворе незнакомом. Щемит разбитое колено, А напротив, как будто гора, Я замерзаю, чуть дыша. Нависала громадина дома. Вместо чаек сороки кричат, Святителю Николаю Ловят сны, а не быстрых рыбёшек. И небес лучезарный наряд Улыбнусь у икон Николаю. Разукрашен огромною брошкой. Из Ликии струится Твой свет. Думал я, что по жизни блуждаю, Кто-то выйдет на дремлющий пляж, И дороги к спасению нет. Чтоб умыться солёной водою И смотреть на плывущий мираж, Думал я, что печальные вербы Что когда-то моей был страною. Всё грустят над моею судьбой И земной мой удел исковеркан Чьей-то тёмною, злою молвой. П ос л е и с п ов е д и Ты принёс узелок, полный «злата», Засияли мне снова просторы, И в открытое бросил окно. Просветлели от боли глаза. Я влюбился в свой край необъятный, Я шагаю судьбой непростою Где поля, как хмельное вино. Сквозь родные луга и леса. Моряком я, воскреснув на судне, Дивный Ангел на крыльях белёсых Тем, которого Ты воскресил, Вековые рассветы несёт, Шёл с молитвою смело сквозь будни, И несут мне воробушки вёсны – Часто глядя в небесную синь. Те, в которых округа цветёт. Город Бари, счастливец портовый, И течёт родниковая манна В крипте сила и слава твоя, В годы детства по мёрзлой листве. И звенит чудотворное слово, И душа, не приемля обмана, Сохраняя столпы бытия. Что-то ищет в седой синеве. 87

Северо-Муйские огни №5 (52) октябрь-ноябрь-декабрь 2015 год    Творческий совет жу рнала  Эхтибаров Фархад Гюлаббас-оглы (Северомуйск, Бурятия) Кривчиков Валентин Алексеевич (Северомуйск, Бурятия) Медведев Иннокентий Петрович (Братск, Иркутская обл.) Гутовская Елена Николаевна (Северомуйск, Бурятия) Левшина Любовь Фёдоровна (Северомуйск, Бурятия) Попов Иван Сергеевич (Северомуйск, Бурятия) Тимошенко Надежда Михайловна (Ангарск, Иркутская обл.) Никифоров Сергей Гаврилович (Ангарск, Иркутская обл.) Веселов Эдуард Игоревич (Ангарск, Иркутская обл.) Головизина Ольга Павловна (Липецк) Лангольф Екатерина Андреевна (Ангарск, Иркутская обл.) Моргунов Юрий Михайлович (Шушенское, Красноярский край) Березенков Николай Васильевич (Ангарск, Иркутская обл.) Ткаченко Михаил Петрович (Ангарск, Иркутская обл.) Долбышева Ольга Николаев на (Черемхово, Иркутская обл.) Луданова Галина Васильевна (Иркутск) Сайферт Ирина Алексеевна (Таксимо, Бурятия) Нефёдоров Николай Парфентьевич (Иркутск) Александрова Александра Александровна (Красноярск) Ефимова Тамара Владимировна (Северомуйск, Бурятия) Линник Ольга Владимировна (Омск) Мирошникова Галина Николаевна (Усть-Муя, Бурятия) Буров Юрий Николаевич (Санкт-Петербург) Астраханцев Геннадий Дмитриевич (Ангарск, Иркутская обл.) Жилкин Анатолий Михайлович (Иркутск) Щербакова Эльвира Васильевна (Воронеж) Попова Елена Алексеевна (Братск, Иркутская обл.)   Секретарь правления совета П е р е м и т и н а ( Г а л ю т е в а ) Л и л и я А л е к с а н д р о в н а Председатель правления совета Л о г и н о в а Т а т ь я н а Б о р и с о в н а   Из Устава журнала «Северо-Муйские огни» Общие положения к Уставу  Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества.  Цели Журнала полагаются в публикации и широком распространении подобного рода литературных произведений как известных писателей, так и начинающих, акцентирующих своё творчество на укреплении отношений природы и человека.  Журнал «Северо-Муйские огни» создан в соответствии с действующим законодательством Российской Федерации и является некоммерческим изданием, объединяющим физических и юридических лиц, занимающихся литературным и другим творчеством, признающих Устав и цели Журнала.  Журнал «Северо-Муйские огни» осуществляет свою деятельность без государственной регистрации и без приобретения прав юридического лица. 1. Основные цели и задачи  1.1. Основные цели: •всестороннее развитие культурных связей, сотрудничества между писательскими организациями и союзами на основе развивающихся литературных процессов в России; поддержка и развитие литературных процессов; •укрепление взаимного сотрудничества и участие в процессах, происходящих в сферах культуры, искусства, образования, спорта; •участие в процессах укрепления духовных ценностей гражданского общества; •оказание творческо-практической помощи различным литературным объединениям, содействие в становлении гражданского общества и утверждение принципа социальной справедливости, содействие утверждению равноправия представителей разных национальностей, проживающих в России, взаимного уважения их интересов и ценностей; • создание необходимых условий для свободного развития новой высокодуховной литературы на основе многонациональной языковой культуры; •развитие и укрепление возможностей литературной деятельности для начинающих писателей.  1..2. Основные задачи: •осуществлять любую незапрещённую законодательством России деятельность для выполнения уставных целей; •осуществлять издательскую деятельность; •участвовать во всех литературных процессах в любых формах их интерпретации; •осуществлять периодическую публикацию всех форм литературных произведений; •сотрудничать с литературными объединениями, писательскими союзами, обществами. 88

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями
Prev
Next

Отзывы