Менестрель, № 3, 2014 год

"Менестрель" - литературно-художественный альманах. Издается в Омске с 2012 г. Главный редактор - Андрей Козырев. Редколлегия - Дмитрий Соснов, Игорь Сенин, Серафима Орлова, Виктор Власов. Издание ставит своей целью налаживание максимально тесного литературного сотрудничества м... больше
23
Просмотров
Журналы > Творчество
Дата публикации: 2015-12-24
Страниц: 180

Менестрель Литературно-художественный журнал №3 Омск 2013


Менестрель : литературно-художественный журнал. – Омск : Вариант-Омск, 2013. – № 3. – 172 с. Редакционная коллегия: А. В. Козырев (главный редактор), И. Н.Сенин, Д. П. Соснов, С. Ю. Орлова. Художник: А. В.Козырев Корректор: А. В. Козырев Технический редактор: Л. П. Синдирёва _______________________________________________________________________ Подписано к печати 21.05.2013. Формат бумаги 60х84 /8. Печать оперативная. Усл. печ. л. 21,5. Тираж 300 экз. Издательство «Вариант-Омск» 644043, г. Омск, ул. Фрунзе, 1, кор.3, оф.15. Тел./факс: 211–600 2

                     ПОЭЗИЯ И ПРОЗА Вита ПШЕНИЧНАЯ ПАЛИТРА СНОВИДЕНИЙ Стихотворения НЕЗАМЕТНО ДЕНЬ ПОШЁЛ НА УБЫЛЬ Незаметно день пошёл на убыль, А казалось, нет ему конца, И ложится Августу на губы Позолоты броская пыльца. Ворожит кукушка, не смолкая, Ленту жизни по годам кроя, И меня решительно впуская В прежде недоступные края, Где, смочив запёкшиеся губы, Надо мною голову склоняя, Некто плавно повернёт на убыль Постоянство светового дня. *** Извечный круг парений и падений, Вчерашний бог наутро жадно пьёт Солёную палитру сновидений И никого вокруг не узнаёт. А Память заговаривает даты И вешает пудовую печать, Суровой ниткой обметав заплаты На сердце, не умеющем молчать. МНЕ НЕ ХВАТИТ… Мне не хватит ни дней, ни ночей, Ни полночных холодных свечей, Чтоб тебя за собою увлечь… Ни покинуть тебя, ни сберечь. И расходятся наши пути – Ни покинуть тебя, ни найти. Разве только стихом или сном Можно в сердце остаться твоём?.. Разве только осилить свой страх, На твоих забываясь руках?.. 3


НАД ПРОПИТАННОЙ СЫРОСТЬЮ, ТЁМНОЙ ЗЕМЛЁЙ… Над пропитанной сыростью, тёмной землёй, В горизонт устремляясь и медленно тая, Меж невидимых пальцев бесцветной золой Источается дней безголосая стая. И жалеть уже поздно. И нечего ждать, Отмечая, как вновь осыпаются розы… Как, сверяясь со звёздами, лунная прядь Украшает под вечер песчаные косы… За густыми туманами встреч и разлук Мне готовит Судьба колдовские приправы, И, напившись из чьих-то морщинистых рук, Я избегну обид разрушительной лавы. И от всех, кто был мною когда-то любим, Мне останется строк незажившая рана, Безучастность Души да клубящийся дым Над пустой колыбелью бумажного стана… МАМЕ Не забывай меня, не забывай… Я не о том, как жить на свете сложно, И как порой до боли невозможно Вернуться вновь в покинутый наш край. От первых детских слёз до первых гроз, От суеты до пустоши безлюдной Судьба и к нам порой щедра на Чудо, Хоть ветер пылью весь мой путь занёс. Ты лишь меня, прошу, не забывай, А в час, когда уже не сможешь верить – Свет погаси, зажги свечу и двери Навстречу мне, пропащей, открывай!.. БЫВАЕТ ТАК… Бывает так – и пустота Как хлынет с чистого листа - Ни лиц, ни тем, ни рифм… И к запертым вратам ночи Никак не подобрать ключи, И не вложить молитв В окаменевшие уста, Не разглядеть в себе Христа, А в зеркале – себя… Но видеть лишь, как по листу Сползает прямо в пустоту Твоя Судьба… КАК СТРАННО… 4

Как странно… Не схожу с ума… Пока. Но выбор мой намеренно отсрочен, Позывы телефонного гудка Услужливо выводят многоточья, Прощупывая верхний тот предел, Когда устану от предположений, И огражусь от надоевших дел Мне не присущим страхом поражений, Чтоб дальше жить по правилам игры, Судьбы послушно кубок осушая, И посторонне обходить костры, Всё, что со мной сбылось, не воскрешая. ТУМАН Туман над городом повис, Затихли жизни звуки… Всё обретает новый смысл – И встречи, и разлуки. Ночей бессонных череда, Затянется, наверно, И наступившая среда Как омут – безразмерна. Тому, что называлось мной, Не до восторгов. Нечем. Я застарелою виной Себя опять увечу. И путаюсь, где глубь, где высь, Что серебро, что злато… Всё обретает новый смысл, Когда душа распята. Когда, увы, не ко двору, Ни ты, ни эти строфы, И забираешься к утру На пик своей Голгофы. А там – всё та же тишина, И никого. Лишь окрест Луны сквозь тучи желтизна Да ветра грубый посвист… ЗАБУДЬ Чёт-нечет, лад – не лад Сойдутся в рукопашной, В итоге – шах и мат За день пустой вчерашний. Плюс затяжной прыжок В бессонницу-белугу, В окно луны кружок, Да чистый лист под руку… Но в новый день с утра Как в омут с головою: 5

«Пора, мой друг, пора!..» - Шумит сентябрь листвою, Моих касаясь щёк, Под дуновеньем ветра… Как зелени ещё Полно на крепких ветках, Так сил во мне с лихвой… А то, что наревелось - Забудь. Мне не впервой Про жизнь так горько пелось. 6

Георгий КАЮРОВ СЛАДКОЕ ДЕТСТВО Рассказ – Дядь Коль, а правда, солнце опускается спать в Кодры? – Что ты спросил? – Николай не сразу смог оторваться от своих мыслей. Он обернулся и даже сощурился, уж очень малого росточка был спрашивающий, чтобы быстро сосредоточить внимание на нем. Николай вообще-то не любил детей, а Лёшика, младшего сына своего давнего товарища Гришки, совсем не переносил. Леша стоял на коленках на стуле и, подперев подбородок руками, мечтательно глядел на небо. Он не ответил, а Николай не спешил переспрашивать, внимательно рассматривая маленькую фигурку ненавистного мальчишки. Неизвестно, сколько бы они так просидели, но Лёшик, не отрывая взгляда, все-таки тихо повторил: – Солнце спать опускается в Кодры? – Возможно, – Николай тоже перевел взгляд на вечернее небо. Хотелось додумать свое, но не получилось. Гадкий мальчишка все перебил. – Где твоя бабушка? – Она в туалете осталась, – не шелохнувшись, ответил Лёшик. – Руки моет. – Ты сам-то в туалет сходил? Не напрудишь в машине? – Не-а. – Только теперь Лёшик обернулся, и его личико засияло улыбкой. – Я уже большой. – Я вижу, что ты большой, – Николай снова посмотрел на Лёшика. В этот раз его поразила солнечная улыбка мальчика. Что-то потеплело у него в душе при взгляде на этого маленького человечка. Николай не смог справиться с эмоциями, и приветливая улыбка непроизвольно сверкнула в уголках глаз. – Я сегодня пойду папу на поезд провожать, – важно сообщил Лёшик, и тут же сник. – Маму не получилось… – он что-то еще хотел добавить, но умолк и потупился, сглатывая неожиданно подступивший к горлу ком. – Что так? – поинтересовался Николай, отпивая глоток кофе. Ему и самому требовалось стряхнуть сантименты. – Мама тоже уехала? – Да, – кивнул Лёшик и, содрогнувшись от того, в чем предстояло сознаться, тише добавил: – Отдыхать от меня. – Хорош герой, – спокойно отметил Николай. – Такой герой, что от тебя даже мама сбежала, – с этими словами Николай обернулся к Лёшику и хотел сказать что-то еще позлее, но осекся. – Чего ж ты ее не проводил? – спросил он более ласково. Николай всматривался в Лёшика. Этот маленький, неприятный Николаю человечек страдал совсем как взрослый и совсем как взрослый мужчина боролся со своим страданием. Николай вглядывался в Лёшика, а тот стоял, не шелохнувшись, но было видно, каких усилий ему стоит совладать с внутренней трагедией, которая рвалась наружу и должна была бы вылиться в самый обычный детский рев. Николай был свидетелем того, как этот маленький мальчик Лёшик справился с самой большой своей уже человеческой трагедией. – Когда я спал… – тихо начал он, и было видно, Лёшику очень хочется кому-то рассказать о своей обидной тайне, – мама с бабушкой договорились, что бабушка отведет меня в кафе кушать мороженое, а мама в это время потихоньку уедет. – Лёшик что-то еще хотел сказать, но в этот момент раздался голос Галины Ивановны, его бабушки. – А-а, ты здесь? Сказала же, жди у двери, я только руки сполосну. То ли появление бабушки, то ли ее зычный голос стряхнули с Лёшика весь ужас, который он только что пережил и который открылся Николаю, и уже в следующее мгновение Лёшик посмотрел на Николая лучезарной улыбкой. Как будто и не было ничего, а мама сидит дома и ждет, когда он вернется. Только две слезинки – одна на 7

реснице, а другая на щеке – предательски застыли. И с ними Лёшик справился легко – смахнул рукавом. – Я сейчас допью кофе, и поедем, – громко сказал Николай, желая прервать причитания Галины Ивановны. Ему не хотелось, чтобы при нем отчитывали мальчишку, чем частенько грешила Галина Ивановна. Очень она любила прилюдные бичевания внуков. – Знаете что, Николай, – не останавливалась Галина Ивановна, – вы поезжайте, а мы сами домой доберемся. Пообедаем и потом на вокзал. – Я отвезу, мне нетрудно, – вяло возразил Николай. Ему и самому не хотелось ехать на Боюканы – в другой конец города. – Вы лучше езжайте за Гришей с Максимом. Лучше раньше приехать, чем опоздать на поезд. – Ну, смотрите, – согласился Николай. – А то отвезу? – Мы сами доедем. Да, Леш? – Галина Ивановна опять обратилась к Николаю. – Езжайте, встретимся на вокзале. – Доедем, – с грустью согласился Лёшик и протянул руку. По его глазам было видно, что он не прочь прокатиться на машине. – Хорошо. Пока, Лёшик, – попрощался Николай, сжимая протянутую руку мальчика. – А вот руку первым протягивать старшим нехорошо, – не удержался от наставлений Николай. – Это признак заискивания, лицемерия. – Я не заискиваю, дядь Коль, – тяжело вздохнув, сказал Леша и посмотрел грустными глазами на Николая. Второй раз за последние полчаса у Николая дрогнуло сердце, и чтобы хоть как-то побороть в себе сентиментальность, он грубо отрезал: – Ладно, ступай, – и, ухмыльнувшись, тише добавил – Не заискивает он, видите ли, – однако грубо не получилось, и Лёшик это почувствовал, потому что в ответ улыбнулся, но уже через плечо, потому, что бабушка тянула его за руку к выходу. Николай залпом запил стаканом воды последний глоток холодного кофе и резко встал. Николай рванул автомобиль с места, оставив на асфальте короткий черный след и пугнув прохожих визгом резины. Торопился за Гришкой и его старшим сыном в соседнее с городом село. – Тихо, тихо, – сам себя успокаивал Николай, притормаживая набравший скорость автомобиль. Настроение было ни к черту. Вообще-то, какое ему дело до того, что Гришка решил развестись с женой? Но вот этот Лёшик, наверное, и Максим переживает за родителей, а главное – Николай никак не мог представить, как они теперь будут жить. Нет, он, конечно, знал, что ничего необычного нет в разводах – много людей разводятся и затем хорошо живут, но душа Николая сопротивлялась, не хотела принимать вот так просто развод приятелей. Он даже пожалел, что согласился отвезти Гришку на вокзал. Гришка возвращался в Москву и забирал с собой Максима погостить пару недель у своих родителей. Сейчас для Николая стало жестоким откровением, что Лёшик остается в Кишиневе с бабушкой. Николай готов был согласиться, что остается, но хотя бы с матерью, а не с бабушкой, а тут узнал, что и Маринка – жена Гришки, втихаря от сына улизнула… И куда? Отдыхать! Николая еще больше разозлило и то, что Гришка погрузил свои вещи в его машину и расположился на сиденьи так, будто сел в такси. Николай вспомнил фигурку Лёшика, борющегося с обидой, и ему даже захотелось чуточку стать похожим на Лёшика и тоже побороть в себе желание выговорить товарищу все, что накипело за этот день. Ехали не спеша. Говорили мало, в основном, чтоб заполнить паузу. Доставал вопросами Максим. Когда приехали на вокзал, поезд уже стоял на платформе. Быстро выгрузились, и Гришка побежал к кассам, оставив их с Максимом на перроне. Рассматривая пассажиров, Николай даже забыл о Лёшике. Ему хотелось быстрее распрощаться с Гришкой и доставучим его сыном Максимом, который, пока Гришка бегал оплачивать багаж, успел задать с десяток вопросов. Что такое линейный поезд? Почему он едет туда, а не сюда? Что такое депо, и где оно находится? Почему поезд едет в депо и как 8

туда заезжает? Максим переспрашивал обо всем, о чем объявлял диктор. Когда Гришка прибежал с багажными билетами в руках, Николай встретил его вопросом: – Ты чего сыну не объяснишь, что такое депо? – Что? – не понял или не расслышал Гришка. – Ничего, – отмахнулся раздосадованный Николай и схватил чемодан. – Пошли. В какой стороне вагон? – Та-ак, – уставившись в билеты, протянул Гришка. – Вагон двенадцатый. Значит, нам туда, – и махнул вправо. – Папа! – завопил Максим. – Объявили, нумерация слева направо. – Я и показываю – туда, – и, схватив тяжеленный рюкзак, Гришка понесся вдоль вагонов. Следом поплелись и Николай с Максимом. Николай, зашвырнув неподъемный чемодан в багажник под нижней полкой, направился к выходу. Оставив Максима в купе, Гришка вышел следом. Выходя из вагона, Николай увидел внизу Лёшика. Задрав голову, Лёшик бегал глазами по всему, что было перед ним, пока взгляд его не остановился на Николае. Николай собрался махнуть мальчику, но заметил, что Лёшик не видит его, словно смотрит насквозь. – Леша! Папа здесь, – позвал Гриша, выглядывая из-за спины Николая. В этот миг лицо Лёшика засияло от счастья, он увидел всех сразу. – Пап! Я здесь. Дядь Коль, привет! – Лёшик радостно глядел на поезд и замахал сразу обеими руками. – Подожди махать, мы еще не едем, – выфскочив из вагона и беря сына на руки, сказал Гришка. – Ну, как ты, сына? – Папа! – Лёшик не слышал вопроса отца. – Правда, ты обещал… – Не доставай, – оборвал сына Гришка. – На следующий год я тебя возьму с собой, и ты поедешь на поезде. – А можно… – Лёшик не договорил. Оглянулся по сторонам. Поймал взгляд дяди Коли. Николай быстро отвернулся. Он не хотел быть свидетелем Лёшикиной просьбы и ловил себя на желании, что вообще не хочет быть участником всего перед ним происходящего. Лёшик прильнул к уху отца и что-то шепнул. – Ну, пойдем, – согласился Гришка. Он поставил сына на пол тамбура, и сам поднялся в вагон. Николай не мог объяснить своего любопытства, но пошел следом. Он всматривался в фигурку Лёшика, и его сердце сжималось все сильнее и сильнее, а то вдруг разжималось, и тогда к лицу приливала горячая волна. Лёшик летел по вагону и вертел головой по сторонам, всматриваясь в каждый предмет, в лица пассажиров. Когда же его глаза встречались с чьим-то взглядом, они воспламенялись восторгом. Наконец, Лёшик увидел Максима. Он только на мгновение остановил свой взгляд на брате и тут же занялся обследованием купе. Николаю показалось, что Лёшик только на потолке не побывал. Он заглянул всюду. Потрогал полки, матрацы, подушки. Залез под стол и восхищенно посмотрел оттуда на Николая. Николай успел отвернуться – ему хотелось перевести дыхание. – Дядь Коль! – позвал Лёшик. Николай обернулся и подмигнул Лёшику. Лёшик ответил тем же. Затем он вылез из-под стола и уселся на полке. Схватился обеими ручонками за матрац, и его взгляд устремился куда-то далеко. Запыхавшийся от восторга Лёшик вдруг затаил дыхание и замер. Николай смотрел на Лёшика и видел, как тот едет с отцом в Москву. Ничто не могло прервать его пути. Николай увидел и изумился своей догадкеи. Он видел, как Лёшик едет в Москву в следующем году. Никого нет рядом. Только он и папа. И поезд, уносящий его в далекую столицу. – Все, – не выдержал Николай, высматривая что-то за окном. – Поехали. Гришка, дождь начинается. Я твоих отвезу, а то промокнут. – Да, да, – согласился Гришка. – Спасибо тебе. Сына, давай прощаться. Лёшик сверкнул в дядю Колю глазами, но Николая не волновала злость пацаненка, он спешил покинуть вагон. Уже в тамбуре его догнали Гришка и Лёшик. 9

– Алексей, не спеши, – остановил сына Гришка. – Папа первым выйдет и тебя заберет. – Все, – торопился распрощаться с товарищем Николай. – Давай, Гриш, пока. Как приедешь, позвони. А так созвонимся, если что. – И Гришкиной теще бросил: – Я вас отвезу. Догоняйте. – Ой, спасибо, – растрогалась Галина Ивановна. Она еще что-то хотела сказать, но Николай ее уже не слышал. Он спешил укрыться от дождя под навесом вокзала. Поезд тронулся. Провожающие неохотно расходились. Дождь усилился и хоть был мелким, но сыпал плотно. Николай обернулся, выглядывая Галину Ивановну и Лёшика. Они все еще стояли на перроне, а поезд мимо них набирал скорость. Лёшик мотал головой следом за окнами ускоряющегося состава. Галина Ивановна достала пожухлую, пожелтевшую полиэтиленовую пленку и принялась закутывать в нее внука. Она словно платком обмотала Лешкину голову, обкрутила коконом его всего и подоткнула края пленки Лёшику подмышки, показав ему, что надо еще и придерживать пленку. Лёшик послушно стоял и все исполнял, а сквозь пленку цепким взглядом провожал уходящий поезд. Галина Ивановна раскрыла маленький зонтик, схватила внука за руку, и они направились догонять Николая. Точнее Галина Ивановна частила, вымеряя шаг в такт маленьких шагов внука, Лёшик же шел как на привязи, продолжая взглядом цепляться за хвост поезда, и подпрыгивать за бабушкой. Ехали молча, продираясь сквозь потоки машин и воды. Дворники едва успевали снимать воду с лобового стекла. На светофоре остановились, и только теперь Николай увидел в зеркале заднего вида Лёшика. Мальчик сидел посередине дивана, уцепившись обеими ручонками в подголовники передних кресел. Он словно ждал, когда дядя Коля на него посмотрит, поймал его взгляд и криво улыбнулся. – Леша, – позвал Николай. – Конфету будешь? – А ты? – вяло поинтересовался Лёшик. – Не ты, а вы, – наставила внука Галина Ивановна. – Нехорошо старшим тыкать. Николай достал две конфеты. Одну – протянул Лёшику, а другую – развернул и отправил себе в рот. Затем опять посмотрел на Лёшика в зеркало и подмигнул, а тот ответил ему улыбкой во всю ширь своей маленькой физиономии. – Дядь Коль, ты же не ешь конфет! – завопил от восторга Лёшик. – Алексей, тише! – поморщилась Галина Ивановна. – Все уши прокричишь. Но Лёшик не обращал внимания на бабушку. Леденец стучал у него во рту, переносимый с одной щеки под другую и исправлял горькое настроение. У Николая тоже настроение приподнялось. Неожиданно дождь прошел, и солнце пробилось сквозь тучи. Последний поворот, и они остановились у калитки дома Галины Ивановны. Николай молча ждал, пока бабушка и внук выйдут, но Лёшик не спешил. И когда бабушка с улицы позвала его, то еще крепче схватился за подголовники кресел и разразился истеричным смехом. Николай даже обернулся и с тревогой уставился на Лёшика. Галина Ивановна пыталась отцепить внука, а он до дрожи сжимал руки на хромовых стойках подголовников и ржал с еще большей силой. У бабушки не получалось оторвать его, а Лёшика это возбуждало все сильнее и сильнее. – Алексей! – злилась бабушка. – Ну, выходи же! – она все еще пыталась оторвать внука от кресел, но ничего не получалось. Наконец, Галина Ивановна умоляюще посмотрела на Николая. Лёшик тоже смотрел на дядю Колю, но со злобным восторгом. Николай отвернулся – сами разбирайтесь… 10

Лиана АЛЕВЕРДОВА ДВЕНАДЦАТАЯ ЖИЗНЬ Стихотворения *** Еще до встречи мы разлучены. Кому угодно было так - не знаю. Наверно, правда, что судьба слепая. Еще до встречи мы разлучены. Мы нежностью, мы горечью пьяны, а за спиной уже давно судачат. Напрасно нам завидуете, знайте: еще до встречи мы разлучены. Когда твой взгляд я на себе ловлю, тот взгляд, что восхищенно-долго длится, чью музыку мы оборвать должны, я понимаю, как тебя люблю. Мне от твоих объятий не укрыться. Еще до встречи мы разлучены. *** Смеются вместе. Плачут - в уголке, в кулак зажав обиды несказанность. Я медленно училась слову “нет”. поскольку проповедовала жалость. Я праздника по-девичьи ждала. Судьба играла маской карнавальной. Но слышу, как звонят колокола. Хоть уши залепи, звонят печально... ОТЦУ Бредили оперой... Нина Валацци! Жадно друг другу совали бинокли, дружно влюблялись под грохот оваций и под дождем за билетиком мокли. В джазе лишь девушки? Все были в джазе! Свитер с оленями, хрип саксофоний... О, как недолго киношное счастье, как недоступно, далеко от дома! Плоские крыши и окна в решетках - жаркое лето бакинских окраин. Мальчик, инжир уплетающий ловко, сидя на ветке. Не близко ли к раю? Хлебные карточки стынут в карманах, в очередях, бесконечно унылых... Бледное детство лишь не унывало, бодро сновало, ладони - в чернилах. 11

Долгие громы салюта и крики, в крошечных двориках - столпотворенье. Это - Победа. На праздник великий тащит, кто может, чурек и варенье. Бурно, транжиря язык и сноровку, женщины ссорятся. Кто их рассудит? Кто там подрезал чужую веревку? Зема-ханум, вы свидетелем будьте! Правда ль, что все утекло, позабыто, жизни осталась какая-то долька? Песни Утесова, Торрес Лолита... Все это было, ведь было... и только. ДВЕНАДЦАТАЯ ЖИЗНЬ Автору предсказали, что она живет в двенадцатый и последний раз. Двенадцать раз стояла на краю и мглу небытия грызя, буровя, двенадцать раз сквозь перегной иль с кровью я прозревала будущность свою. Двенадцать раз, гадая у порога, я вглядывалась в брезжущую тьму, и вдаль стремилась утлая пирога, покорная маршруту своему. Двенадцать раз лопатки иль крыла сводил порыв к свободе неуемный, двенадцать раз, биясь незнаньем темным, душа любви и мудрости ждала. Двенадцать раз оленихой, травой, тигрицей, безнадежно дальним эхом... Не много ли? Теперь вот человека узнали вы, негордого собой. Так вот откуда голос занесен? Усталым от событий и пророчеств мерцает и струится между строчек то знанье, для которого рожден. Кто я была? Где жизни? Где следы? В каких участках мозга или кода запечатлелась прежняя порода, ущелья, небеса, поля, сады? И вот теперь, последнее звено вплетя в окружность дюжины рождений, мне предстоит, испив блаженной лени, ступить, не дрогнув, в звездное окно. 12

В последний раз живу! В последний миг, как при рожденьи, жадным, мутным зраком ширь охватив, ненужной плотью, шлаком уйду туда, откуда мир возник. МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПРОСМОТР Просмотр. Игра в четыре длани по длиннозубой фортепьяне. Партнер мой страхом приарканен, впечатан в черный круглый стул. Педагогини басовитой, осанистой и боевитой, с многозначительною свитой боимся. Каждый б драпанул! Как будто некие шпионы, как будто воры вне закона, как будто наша роль позорна - в испарине сидим и ждем. До замысла ли нам Клементи? Мы - заблудившиеся дети на людоедовском банкете. Еще минута - пропадем. Ну, все! Итак, мы начинаем, мы промыслу себя вверяем, и друг на друга смотрим краем, краями бегающих глаз. Но вдруг из пяток иль из почек возникло то, что в нас хохочет, что нас очаянно морочит, до колик потрясает нас. Страх отзывается вдруг смехом, что дребезжит, чреватый эхом, и каждый, был бы человеком - нас пожалел за этот смех, что, порожден известным страхом, нам угрожает явным крахом и все вот-вот рассыплет прахом - мы станем дурнями для всех. Мы сбились к ужасу собранья. Боимся встретиться глазами, и наши жалкие старанья увенчаны (увы!) ничем. Наш педагог метает громы. Нам не смешно. Что скажут дома? Что скажет тот и тот знакомый? Что мы с ума сошли совсем? 13

Клементи ж нам сказал, целуя: “Май за окном давно ликует. Скажите, дети, алиллуйя: все зеленеет и цветет. К чему томить себя напрасно? Вы не для музыки, что ясно. Она ж без вас вполне прекрасно на этом свете проживет”. ДЕВИЦА И КАНТ Девица модная и Кант... Сейчас она его откроет. Зачем прославленный педант проник в невзрачный ветхий томик? Его суровый ригоризм, ее блестящие капризы в объятьи медленном слились, молчание звучит репризой. Опять, опять неравный брак! Кто ж к таковому их принудил? Кто был проказник иль чудак, что воду с маслом слил в сосуде? Кто был тот мудрый педагог, что свел в объятии бесплодном возвышенность седых эклог с верлибром, как волна, свободным? Но сигаретный дым влечет сильней морального закона. Внезапный получив расчет, отложен Кант на время оно. В углу пылится день, другой, мечтая, может, о свиданьи, когда мишурное созданье задремлет над его строкой. ВАРИАЦИЯ НА ПУШКИНСКИЙ МОТИВ “Но и любовь мелодия...” А.С.ПУШКИН, Каменный Гость Представьте двор бакинский. Жаркий полдень июля выжигает тень акаций, которые садовничьим веленьем на апшеронской почве прижились. Жужжание лишь мух неугомонных тревожит в раскаленной тишине. И кто-то, может, я, леплю вареник вишневый так прилежно и любовно, как будто обречен он на бессмертье, 14

а не на пищевой круговорот. Вдруг слышу голос зычный: “Гей, Лаура!” Мой верный друг, мой бешеный любовник, соседок вызывая возбужденье, мне со двора кричит. Тогда готова была я со стыда хоть провалиться. А ныне вспоминаю с умиленьем, как он ко мне взбежал, как мы вонзились друг в друга непрерывным поцелуем. Ах, где теперь тех яростных объятий озноб? И не в моих ли детях кочует он, по-старому взывая к безумству? “Гей, Лаура, отопри!..” Она лежит на госпитальной койке безмолвно, вся в повязках и присосках, старухой жалкой, без души, без жизни. Лишь в памяти слабеющей мерцает: “Гей, отопри! ... Я жду тебя, Лаура!..” БУКЕТ ХРИЗАНТЕМ Долго в вазе стояли они на столе, терпеливо замены ждали, но цветов никто не дарил, и они не умирали. 15

Александр САФРОНОВ ПОНТИЙ ПИЛАТ Рассказ Я знал одного бывшего директора детского дома, ныне покойного. Был он маленький, лысый, шустрый, с чёрной бородёнкой, глазки бегают – хотят всё видеть и всем показаться. Не хватает рожек – был бы похож на сказочного чертёнка. Живот круглый, как маленький арбуз. Алкоголик. Был он как-то пьян и рассказывал мне, как в бытность директором детского дома, чуть не пропил его до пустоты казны. Какие-то «левые» счета, материальная помощь сотрудникам. Ну, например, на мягкую мебель. Да мало ли? А дети ходят грязные, в застиранной одежде, Все в одинаковом, мальчики стрижены коротко, у девочек волосы не мытые, голоса грубые. Ну, в общем, всё, как в обыкновенном детдоме, какие мы помним с детства. Воруют, в школе хамят, в магазине хамят, их гонят от всюду, как куриц с грядки. И вот, когда он упивался уже до бесстыдства (в том смысле, что рассказываешь что- нибудь, и уже не стыдно), он говорил мне о том, как бил этих детей у себя в кабинете. Зверств не проявлял, иголок под ногти не загонял, а так: мальчикам – кулаком в грудь, а девочкам – ладошкой по щекам. Говорил он это с какой-то безнадёжностью в голосе, как будто ко всему миру. И что удивительнее всего было в его рассказе – это окончание, или, вернее, продолжение: - А Вам никогда не приходилось, - говорил он напыщенно, как все спившиеся интеллигенты, - никогда не приходилось видеть себя на Страшном Суде? ? Или, может быть, просто представить один из вариантов, как бы это могло быть? А я вот уже, почитай, лет семь, как это представляю. И стыдно, стыдно! Ну, что там будет и кто будет, Вы, конечно же, знаете: и животное, подобное льву, и бык с синими глазами, и орёл летящий, стариков дюжины с две. Но их никого не стыдно. А знаете ли, кто самый главный? Двое! Несмотря на количество выпитого, язык директора не заплетался, а как будто опоясывал его всего – пьяного, настойчивого в своих откровениях – опоясывал, а кончиком хлестал по ягодицам. - Двое! – продолжал он. – Он и я. Глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его – как пламень огненный. Я специально выучил наизусть, чтобы лучше представить. Страшнее всего там про голос: голос, как шум вод многих. Всё бы это ничего, даже то, что спрашивает: «Ну что? – говорит Он мне. И вот я… Это самое главное. Вы только представьте. По мне, так я всем нутром это чую. Я стою вот так с поникшей головой, почти как сейчас, но разница в том, что голый я там. Такой маленький, плюгавый, с брюшком, с бородкой, с конгруэнтными ушами, ноги худые, волосатые, стою без трусов, как на призывной комиссии, и пошлее чего вообще нельзя придумать для мужского тела – без трусов и в носках. Видели ли Вы хотя бы сверху, не говоря уже про зеркало, хотя бы сверху себя без трусов и в носках? А Он такой сильный, красивый, всемогущий. Хотя сильный и всемогущий, а деток-то сирых не обижал. И все они там это понимают. И видят, кто я. И в каком я виде. И перед кем. А Он молчит. И только лев как рыкнет на меня: зачем, мол, сироток бил? А я всё стою, понурив голову. Я всё молчу. Помню, как налил директор водки, заплакал и правой рукой, в которой держал стакан, стал вытирать слёзы, захлёбываться ими. Из стакана выплёскивалось. Износа потекли сопли, они текли по нижней губе и уже блестели на бородке, когда он стал успокаиваться и краснеть за свою слабость. Уговаривал никому ничего не рассказывать и всё спрашивал: - Должно быть у меня белая горячка, а? 16

Борис КУТЕНКОВ ЖИЗНЬ В ПЕРСПЕКТИВЕ Стихотворения *** Чай, заварка, вскипающий чайник. В тишине – стук да стук рафинада. Внешне – правильно, чётко, печально. Чётко, грустно и правильно – с виду. Чётко, грустно… Не надо, не надо, я устал от вечернего быта, от квартирного тесного ада. Что-то сбилось. Идёт как не надо. Этот чай нагревается долго, остывает устало и душно, сахар крошится больно и колко. Хватит, господи, больше не нужно. Сколько их, ритуалов несчётных, никакого на смену, на смену. Взять бы чашку за пухлые щёчки – и об стену, об стену, об стену. Пусть летит, замирая на взрыве, чтоб отчаянно взвизгнуть – и смолкнуть. Это, господи, жизнь в перспективе, распластавшая крылья-осколки. Не достигшая радужной цели, не сумевшая сбыться, смириться. Жизнь, которая так хотела всего лишь летать, как птица. И глядит в темноту на последнем свету, не умея ни плакать, ни злиться. *** Как провожают уходящих навсегда, - не как иных, не уходящих навсегда. Зима, ночной перрон, и зубы в два ряда о пластиковый чай. В замёрзшем горле вырастает человек, как снегу прежнему на смену - новый снег. И чтобы он сейчас не прыгнул из-под век - шути, болтай, крепчай. Не надо слёзностей, заламываний рук. Как звуку прежнему на смену - новый звук, останется тебе - и-мэйл, контакт, фэйсбук. Дрожит фонарный круг. Как было много их - из сердца, с глаз долой, на кон поставивших болотистый покой, 17

умеющих рывком покончить с маетой, и с прошлым, и с тобой. Так старше стал на человека - человек. Так веку новому - на смену прежний век. С уходом каждого - привычнее беда: так застывает лёд. Так провожают уходящих навсегда: лишь ты стоишь, пока уходят поезда. А кто-то "Не скучай" начертит на окне. И мимо проплывёт. КОЛЫБЕЛЬНАЯ Так нынче в комнате светло, что кажется - темно. Так сердце от беды свело, что кажется - в стекло стучит, выпрашивает пай: немного хлеба, крепкий чай. Качаем люльку, баю-бай. Ребёнок, засыпай. Пускай приснится тёплый дождь и добрый китоглот. У каждого на сердце ложь и свой к другому счёт. Ну а с тобой - наоборот, ты был и есть - наоборот. Стучи, стучи, базарный грош. Блаженствуй, обормот. Ты скоро вырастешь, пойдёшь, куда беда ведёт. Ну а пока - напрасно ждёшь: ушла и не придёт. Важней всего её покой. Порядок на душе у ней. А в комнате - мороз такой, что нет его страшней. Там город с тысячей дорог и люлькой подвесной, где бережно сопит вьюнок - бесёныш заводной. Ему назавтра - пир горой, кастрюлька с беленькой лапшой. И дивный мир у детских ног - волшебный и большой. 18

*** Не научившись жить по чьей-то мудрой воле, - лишь гибнуть по своей - и видеть наперёд, - заглянешь за окно: там вечный дворник Коля весь дивный этот мир метёт себе, метёт. Что снег ему, что зной, - в треухе непременном. Печаль пустых очей, как водится, светла. Сияй, сияй, дыра у правого колена, лети, моя листва, мети, его метла. Мети, мети за всех, кто умерли и живы. Вот - в клеточку листок, в линеечку - тетрадь. Такие, оп-ля-ля, гражданские мотивы, такое вот, браток, уменье рифмовать. Вот - сонный мой диктант, примеры-уравненья, имён безличных ряд и скорый перегной; под уличный шансон, упорно, муравейно, движением одним равняй меня с землёй. Я так хочу, как все. Смирись, моя страница, пусть пёстрый на свету сгорает черновик. Когда б ты знала сор, из коего язвится язвительность моя, таблетка под язык, - ты глянула б не так на мой избыток бреда. Я отойду, а он останется мести, оплакивать, сгребать и складывать в пакеты; мне тяжело дышать, но я в пути, в пути. И рвутся из груди родные -оро, -оло. Закончен марафет, лишь алый льётся свет на всё, как быть могло, как будет скоро, скоро, чему названья нет и будущего нет. *** И исшед вон … плакася горько. (Евангелие от Луки. 22:61-62). Человеку снится туман, золотые льды, будто нет никакой любви, никакой беды, ни ночных звонков, ни дневной череды обломов. Будто все пришли, кто не может уже прийти, кто давно иные избрал пути: сходят с мраморных плит и советских фотоальбомов. Каждый снова молод, хорош, правдив, в рюкзаках у них непростой мотив: две струны, трын-трава, недоучка-скрипка. Вновь аккорды знакомые ищет во сне рука. Завтра будет зыбкой его тоска, как сейчас – неподдельна его улыбка. Оживают сразу столько любимых черт, окружают его, поздравляют неясно с чем, достают стаканы, коньяк и шпроты. Человек просыпается на заре, 19

понимает, что на календаре нынче праздник Страстной субботы. Человек опять невесел, незряч, несмел, не умеет смеяться, как не умел. Тёмен день, и во мраке сада туманны лица. Чем бессмертней – тем ярче пылают черновики: так славней всего изменяют ученики, и на смерть за тобой готовые, и в темницу. И опять колыма: на работу-домой-домой. Тащит крест в одиночку, ещё он живой-живой. А посмотрит в зеркало – отшатнётся: там в глаза ему младенец глядит седой, на него не похож ни одной чертой, 20

Вера ПАВЛОВА ПОДЗЕМНАЯ ЛОДКА Стихотворения *** У кого-то судьба, у кого-то резюме. Но слетела резьба, а судьба ни бе ни ме. Что бросать, что спасать, как крепиться на краю? У кого бы списать автобиографию! *** Описки, а не опечатки. Записки, а не распечатки. Как написать люблю, любимый рукой в резиновой перчатке? Нет! Ручкой тонкой и не маркой – любимый, – тяготясь помаркой, - люблю, – и адрес, как молитву, твердить. И целоваться с маркой. *** Дети, что же вы так орёте? Кто-нибудь, успокойте их. Никогда не сплю в самолёте – не умею спать при чужих. На такой-то перине? – мили облаков! Огни в полынье... Где вы, те, что меня любили фотографировать во сне? *** Ты тоскуешь? Я тоже. Я тоскую. А ты? Наши слёзы похожи, как две капли воды, им положено литься. Осень, сумерки, плёс, выплакавшая листья, ива плачет без слёз. *** подходят бросают 21

комочки земли стоят замерзают уходят ушли вот это погодка до неба сугроб подземная лодка балласт перископ 22

Андрей КОЗЫРЕВ БИОГРАФИЯ СЧАСТЬЯ Верлибры *** Это случится однажды: Дети, сбежав с урока, Убегут в открытый космос И к вечеру Принесут нам подарок – Кусочек неба В оправе из марсианской глины. А после этого Они взвалят небо на плечи И отнесут к реке, Чтобы постирать. А затем – Дети объявят войну смерти И захватят царство мертвых При помощи деревянных сабель, Чтобы выслушать рассказы прадедов О давно пролетевших жизнях. Это случится однажды… *** Я попросил ребёнка: «Нарисуй небо»– Он нарисовал птицу В пустом пространстве. Я сказал: «Нарисуй жизнь» – Он нарисовал переполненный цирк. Я попросил: «Нарисуй себя» – Он взял рисунок с толпой в цирке И поставил ещё одну точку. Мой первый враг Я не видел его лица, Я видел только руки С грязными пальцами В узком окошке. 23

Он был закрыт, как в танке. Он слюнявил и считал деньги – Билетер, который Не хотел подарить мне, Восьмилетнему ребенку, Билеты в цирк. Поэзия сытости и поэзия голода Я хватаю ложку И вписываю в тарелку Песню своей жизни, Полную вкусовых метафор. Ложкой по фаянсу Я пишу одни и те же фразы, Понятные всем. Это поэзия сытости, Написанная ложкой. А кто-то в это же время Смотрит в пустую тарелку Или кастрюлю И от нечего делать Звенит ложкой О стенки тарелки. Это всемирный набат голода. Человек говорит Человек говорит, Что он умирает от голода, – И тотчас же Ему заваривают кашу. Человек говорит, Что он умирает от жажды, – И тотчас же Вода подступает ему к горлу. Человек говорит, Что он умирает от холода, – И тотчас же Все вокруг начинают играть с огнем. Человек говорит… 24

Что такое война Война–это не только свист пуль, Не только гром канонады, Не только разрушенные города. Война–это обмен Обручального кольца, Подаренного погибшим мужем, На буханку хлеба. Некий чиновник Когда он крепко стоял на земле, Кресло казалось ему ненужным. Когда он крепко сел в кресле, Ненужной ему показалась вся земля! Краткая история человечества На протяжении тысячелетий Непрерывно воюя, Человечество борется Против войны. Остров Среди огромного океана Был один маленький остров. На нем жил только один человек. У него был один дом, Одно колосящееся поле, Одна жизнь И одна смерть. На острове было одно государство И ни одной войны. И я мечтаю, Чтобы весь мир Был множеством таких островов. Блаженные поля В далеких полях колосящихся Ты увидишь мальчика, У него твое лицо, улыбка и волосы. В далеких полях колосящихся Ты увидишь своих родителей, У них твои глаза, душа и походка. 25

В далеких полях колосящихся Ты увидишь твою любимую женщину, У нее твой голос и твое сердце. В далеких полях колосящихся Ты увидишь самые прекрасные сны, И тебя никто не разбудит, Не бойся, Ибо там никого и ничего нет. Биография счастья Однажды утром На небесах Родилось счастье. Оно сначала превратилось в солнце, Потом лучами вплелось в косу девушки, Потом стало рябью на речной глади. После этого оно ярким бликом Закатилось в глаза слепцу, Но он вымыл счастье из глаз, Как соринку. Тогда оно солнечным зайчиком прыгнуло мне в окно И стало этим стихотворением. 26

Борис ТЕЛКОВ ПОМИДОР Кабинетный человек любовно протирал свежий помидор промокашкой, как распаренного младенца махровым полотенцем. Поиграв световыми бликами на его тугих боках, чиновник наконец-то отметил мое присутствие вопросом: -Что у вас? -Вот. Нашел утром в почтовом ящике, - и я протянул ему государственную непонятную бумагу. Бледно-волосатые руки чиновника в коричневых пигментных пятнах, словно в перчатках, скроенных из географической карты гористой местности, нехотя отпустили помидор на край стола и медленно, едва заметными толчками, с трудом отрываясь от притяжения вожделенного плода, поползли к моей бумаге. Изучив ее, он долго копался в папках, один раз даже оторвался от стула и порылся, насморочно всхрюкивая, в бумажных отвалах, но, ничего не найдя, озадаченно спросил девицу, брякавшую в углу комнаты на счетах: -Послушай, милочка, ты не знаешь, где у нас папка с распоряжениями? -Да вы же сами на нее горячий чайник поставили! — бойко фыркнула дамочка. Девица была нервная, хотя и не дурнушка, я даже заметил на ее щечке розовое зернышко помидора, похожее на крохотное сердечко. И тут случилась неприятность. Старый чиновник, кряхтя, как заржавелый циркуль, потянулся за папкой и нечаянно зацепил пузатым нарукавником помидор. Раздался сочный шлепок об пол, и студенистые, красные брызги взрывом разлетелись по сторонам. Я обомлел, решив, что со стариком сейчас же приключится удар, но ничего подобного не произошло: кабинетный человек с девицей вдруг дружно расхохотались; чиновник, развеселившись, даже хлопнул ладошкой себя по плеши: «Ай да растяпа! Кха-кха-ха, придется позвать уборщицу...». Он вытащил из ящичка колокольчик и потряс им. Огромный парень в черном сатиновом халате и с совком, по- арестантски крапленым желтым инвентарным номером, ловко и бесшумно сгреб останки помидора. Веселый чиновник вновь углубился в свои бумаги. Наконец, выудив крючковатым пальцем нужную, он глянул в мой паспорт и в сердцах даже отбросил его на край стола. -Нет! Я не могу так работать... Что это, молодой человек, вы себе позволяете?! Нехорошо-с!.. Думаете, нам делать нечего, от того мы здесь и сидим? А ведь согласно распоряжению, вы еще вчера должны были умереть, а сами заявляетесь сутки спустя, да еще и морочите нам голову! Меня огорчила эта новость. Как всякий домосед, я не выносил каких-либо перемен в своей жизни. -А что мне теперь делать? Я, понимаете ли, в последнее время мало выхожу из квартиры, разве что в булочную... Если бы я знал, что понадоблюсь, то, конечно, сразу... -Ах, оставьте меня в покое! — обиженно оттопырив чернильную фиолетовую губу, кабинетный человек уставился в запотелое окно. На улице который уж день шелестел безликий дождь. Начало потопа. Мне стало неловко, что я расстроил такого добросовестного работника и подал робкую, чуть живую надежду на смерть: -А может быть, еще не поздно? Вы только скажите, куда пойти, я договорюсь... Чиновник молча начертал мой дальнейший путь на оборотной стороне государственной бумаги тонкой дрожащей линией и оборвал ее где-то на окраине 27

города в кривом четырехугольнике, обозначавшем кирпичное здание старого добротного типа. *** На улице я долго ждал трамвая. Ботинки, сшитые, вероятно, из картона, раскисли, потяжелели, при ходьбе меж пальцев, щекочась, просачивалась влага. Радовал лишь капюшон: я сидел внутри него, как в пещере, укрытый от людей, и слушал стук дождя по верху себя. Возникло детское желание развести здесь костерок. А в переполненном трамвае — очередная неприятность в виде разъяренной контролерши. Она отколупала мое безвольное тело из брикета слипшихся, испуганных пассажиров и, потрясая нагрудным гремучим кошельком, как змея, эта воинствующая нищая громогласно обличила меня в подрыве экономики государства. Кажется, я покраснел, как помидор. Пролепетав извинения, опустил свои последние гроши в ее ненасытную, бряцающую утробу. Было очень стыдно и немного жаль денег. Все-таки хорошие были деньги, как могли, они поддерживали меня. Эта история окончательно испортила мое настроение, даже расхотелось ехать на окраину города. Я не чувствовал в себе достаточно сил для новых унижений и жалких уговоров. Кроме того, дома меня ждал недопитый стакан чая и распахнутый где-то посередине томик ненужного поэта. «Ладно, съезжу после обеда» — смалодушничал я и хотел уже отправиться домой, как вдруг вспомнил обиженного мной кабинетного человека… *** Я долго топтался у высокого серого забора, занозя пальцы и ощупывая, как слепой, сырые доски, пока не нашел калитку. Искомое учреждение напомнило мне овощной склад, такое же длинное и безликое. Вокруг – грязь вперемешку с обломками дощатой тары и бурыми метками гниющих помидор Три печальных ворона бродили под дождем по этой свалке, как монахи, отыскивающие на поле брани раненых среди убитых. Я постучал в дверь - она оказалась глухой. Предчувствуя недоброе, толкнул плечом, потом пнул, раз, другой, третий. Если бы безмолвие двери продлилось еще минут пять, я, наверное, разбил бы об нее голову. -Че надо? - услышал я с той стороны скрипучий старческий голос, показавшийся мне едва ли не родным. -Извините, что тревожу, отрываю от дел, но у меня к вам направление... -Ну, так че теперь, надо будить ни свет, ни заря! — проворчало неведомое мне существо. Я хотел сказать, что уже полдень, но вовремя сдержался. -Видите ли, я должен был прийти вчера, но мне что - то нездоровилось... -Все вы болеете, - за дверью были недовольны. -Правда, правда, я даже могу справку принести, — со страху начал лгать я. -Оставьте себе ваши бумажки! И вообще у нас машина сломалась. -А как же теперь? Когда заработаете, а? -Дня через три, не раньше. У слесарей вчера получка была. - Так, значит, если я приду через три дня, вы меня примете? - с надеждой спросил я. -А че ж не принять - примем. Не звери, чай... - тягучий сладкий зевок, бормотание, угасающее шарканье ног и тишина. 28

*** Вернувшись домой, я неспешно допил холодный чай, а подвернувшегося под руку бедного поэта погладил по мягкой беззащитной обложке: «Эх ты, сиротинушка…» 29

Ефим ГАММЕР ВЕНОК ДИАСПОРЫ Сонеты 1 Насилую себя – преображаюсь. Раскраиваю вечность на мгновенья. Раб мимикрии, мне пристало жалость Выцеживать по каплям из презренья. Боюсь злословья, как боялся прежде Погромщиков в болоте местечковом. «Я не такой! Иной!» - твержу невежде. Но что ему оболганное слово, Что всхлип души, когда в почете вата, Которой уши у него забиты. Боюсь вины безвинно виноватых. Боюсь не смерти – другом быть убитым. Вот облик мой, каким в судьбу он врублен. Внутри углы. А внешне я округлый. 2 Внутри углы. А внешне я округлый. Искусственная двойственность натуры. В противоречье человека с куклой Живу, улыбчивый и хмурый. Второе «я» - откормленная кукла – К благонадежности подвешено за уши. Но сердце в нем мое. Оно набухло. Оно готово вырваться наружу. В нем генный код – мой поводырь в изгнанье – Пророчествует, прозревая дыбу. И голосует сердце за восстанье, И рвет по швам мундир стереотипа. «Король-то гол!» И кукла в страхе сжалась. К второму «я» испытываю жалость. 3 К второму «я» испытываю жалость. Ему скончаться, роль свою исполнив. Мне с дрожью помнить, как оно сражалось, Чтобы не сгинул я в житейских волнах. 30

Душе, взошедшей на костер страданий, Не возродить стоклятого прикрытья. Ее удел – вместить все мирозданье. А если нет – так о него разбиться. Что ждет меня в дороге обретенья Такого «я», что боль веков впитает? Как кровь густа, из вечности мгновений Она ко мне все ближе подступает. Мне жаль себя, Одессу, Ригу, Бруклин. Но жалость не загасит в сердце угли. 4 Но жалость не загасит в сердце угли. Не им, так искрам продираться лазом Из сердца – этой невозможной кухни – В мой мозаично выложенный разум. Мозаика – цветная панорама Грядущего, текущего, былого. Во мне священнодействуют экраны, Немые и насыщенные словом. В экраны проецируются искры, А стоны звуковым им служат фоном. Далекое становится вновь близким. И вот я погружен во время Оно, Когда от имени вождя и Бога Меня сжигала на кострах эпоха. 5 Меня сжигала на кострах эпоха. Под крики «хайль!», моим мольбам не внемля. И я, лишенный животворных соков, Пахучим пеплом оседал на землю. Что в пепле том? Одно воспоминанье О людях без отчизны, о землях без народа. Но в мертвом пепле бился пламень тайный, Раздутый в зарево лихою непогодой. Огонь прожег сапог порабощенья, А крику «хайль!» – голосовые связки. И я восстал из пепла. Возрожденье! Свободен жить! И жить не по указке! Свободен ли? Меня, как впал в сомненье, Расстреливали стрессами мгновенья. 31

6 Расстреливали стрессами мгновенья. Рожденного – какой уж раз! – в неволе. «Хочу быть сам собой! - страдал в смятенье, - Доколе быть чужим себе? Доколе?» Но мне иной был жребий уготован Под директивным солнцем новой эры. И оказалось: я лишен основы – Своей культуры, памяти и веры. Я понял, исходя душевной кровью, Что нет реки, коль не было истоков, Что, связь времен порвав, я обусловлю Себе лишь подведение итогов На счетах времени. Костяшки – крохи… Я – в крик. Но поздно. Разродился вздохом. 7 Я – в крик. Но поздно. Разродился вздохом. Мой вздох – среда питательная боли. Как раковая опухоль, жестоко Боль ест меня, живьем ест. Но доколе? Я не хочу быть мне лакомой добычей Для этой твари, вечно ненасытной, И лепетать, сойдя в разноязычье: «Вздох – твой конек для любопытных». А вздох – среда питательная боли. Порочный круг. В нем замкнуто начало На родовой замок моей недоли. Довольно вздохов! Крик душа зачала… Но в мире, где мной правит униженье, Мне не дано знать крика облегченья. 8 Мне не дано знать крика облегченья. Зато дано огнем души согреться И жаркою рукой стихотворенья Коснуться человеческого сердца. Коснувшись сердца, в сердце превратиться. Стать сердцем, на день-два, всего Земшара. И по-бунтарски, в полный мах забиться, Чтоб не свернулась кровь его живая. Пусть ненадолго силы крови хватит. 32

Сердец-то много у Земного шара! Сердцам планеты, ими став хоть на день, Не раздувать всесветного пожара. Суть эту проповедовать я волен. Я – сын веков, что вечно обездолен. 9 Я – сын веков, что вечно обездолен, Питал умы живой водой познанья. И в том не виноват, что так устроен, Что жизнь, по мне, синоним созиданья, Что хлеб судьбы едя, растил хлеб сути, Что сути хлеб был невозможно горек, Что нес его сквозь строй времен я к людям И оставался в их глазах изгоем, Что из Земного шара, как занозу, Меня рвал нелюдь мертвыми клыками, Будь Моисей, будь я Эйнштейн, Спиноза, Будь просто Дрейфус, Аронес иль Гаммер, Что вынужденно, крученый и битый, Жил, внешним «я», как бы щитом, прикрытый. 10 Жил внешним «я», как бы щитом прикрытый От мелочных обид и оскорблений, Себя считая не «пархатым жидом», А гражданином мира и Вселенной. Ко всем народам смог я причаститься, Хотя оболган, предан был и продан. Я – гражданин Вселенной и частица Любого, как он ни зовись, народа. В единстве сложного противоречья Разноязыкий, иногда невнятный, Я был последователь и предтеча, Жил внешним «я», непонято-понятный На форумах, ристалищах, в застольях. А внутреннее «я» загнал в подполье. 11 А внутреннее «я» загнал в подполье, Где Минотавру только развлеченье, Чтоб тенью рвалось из неволи, Из лабиринта умопомраченья. 33

Не вырваться! Слоняться ротозеем В потемках избегать чужого взгляда. Будь меч в руках… Меч выведет в Тесеи И кинет на врага. Бой – высшая награда! Но нет меча, и жди, когда обманом На солнце выведут, чтоб в ослепленье, Не различить скользящего кинжала И рухнуть от удара на колени. Нет, из подполья я его не выдам. Ведь только там ему не быть убитым. 12 Ведь только там ему не быть убитым. В подполье, в нем, как это ни досадно. Мой тайный мир, во тьме от сглаза скрытый, Ждет - не дождется нити Ариадны. Пусть парадокс! Слуга не мифа – яви, Мой тайный мир ждет нити путеводной. Он, как Тесей, живым остаться вправе. Он, как Тесей, обязан стать свободным. Нить Ариадны – это указатель К своим корням, к вторичному рожденью. Где смерть – там жизнь, и жизни ради Есть смысл украсить вечностью мгновенье, Чтобы добраться наконец до сути. Я ль в этом виноват? - скажите, люди. 13 Я ль в этом виноват? - скажите, люди, Что голос разума – лишь отголосок сердца? Что детству не знакома взрослость буден, Что старческий маразм впадает в детство? Я ль виноват, что замолкают музы, Когда в литавры бьют под грохот пушек? Я ль виноват, когда планете грустно, Когда планету ужас смерти душит? Я ль виноват, что в мире этом сложном Царит не логика, а словосыпь такая, Что предпосылки очень часто ложны, А истина у каждого иная? О, люди! Как дойти до вещей сути? Но люди не философы, а судьи. 34

14 Но люди не философы, а судьи. «От пустословий всяких там сомлеешь!» «Ату! Долой! Шрапнелью из орудий!» И… «Хлеба! Хлеба! Хлеба! Зрелищ! Зрелищ!» Мой монолог для их ушей, как небыль. «Диаспора? Евреи? Где уж тут аншлаги?» «К ногтю! Казнить!» И… «Зрелищ! Хлеба! Хлеба!» И… «Секс! Вино! Марихуану! Шлягер!» Не лучше ль замолчать врагам в угоду, Дать и себе хоть толику покоя? И… «Секс! Вино!» Чтоб не отстать от моды, Готов и я проглочен быть толпою. Разъята пасть ее, я в эту пасть вжимаюсь. Насилую себя - преображаюсь. 15 Насилую себя - преображаюсь. Внутри углы. А внешне я округлый. К второму «я» испытываю жалость. Но жалость не загасит в сердце угли. Меня сжигала на кострах эпоха, Расстреливали стрессами мгновенья. Я – в крик! Но поздно. Разродился вздохом. Мне не дано знать крика облегченья. Я – сын веков, что вечно обездолен, Жил внешним «я», как бы щитом прикрытый, А внутреннее «я» загнал в подполье – Ведь только там ему не быть убитым. Я ль в этом виноват? – скажите, люди. Но люди не философы, а судьи. Рига, май 1978 года 35

Александр БАЛТИН В МОЗГУ ВЕТВИТСЯ ДЕРЕВО СТИХА Стихотворения *** Расходясь с похорон, говорят О таких пустяках, что нелепым Предстаёт погребальный обряд, Разорвавший житейские скрепы. Или прячут тоску и испуг? За спиною кресты остаются. А учитель, товарищ и друг Не вернётся, как все не вернутся. Приглушённо звучат голоса, За оградой мелькают машины. А сознанье страшат небеса, И пугают большие глубины. Потому говорят о семье, О делах, о грибах, о соседях. Потому позволяют себе Раствориться в случайной беседе. Ибо мучает плотский итог – Красный ящик и чёрная яма. И ложится осенний листок На ступеньку высокого храма. Обсерватория Ночь – обсерватория для многих Нежных и мечтательных двуногих. Тема ночи радостна поэтам, Чьё бессонье вспыхнет новым светом Строчек, совершенных и певучих. (Ибо ночь – хранилище созвучий.) Ковш легко качается над бездной – бесконечной, чёрной и помпезной. Фонари тихонько отвечают Ангелу, который ковш качает. Самолёт летит, простор меняя, Огоньками пёстрыми мигая. 36

Хвост павлиний – цветовой орнамент. Запредельность ночи сердце манит. (Библию сравнил с хвостом павлиньим некогда Эриугена мудрый.) Небеса отсвечивают синим, рядом видишь отблеск изумрудный. Ночь! Её круги и полукруги, Лёгкие, пронзительные дуги! Скрипки и прозрачные овалы! И опалы звёзд, созвездий скалы. Сложные мистические знаки Точно начертали Зодиаки. Стекловидна звёздная водица – Кто такой сумеет насладиться? Ну а что небесный злак питает, Тот, что в наши души прорастает? Вечер сыпал горсти звёздной пыли. Рыбками огни проспектов плыли. Месяц золотит сейчас пространство, Щедро раздаёт садам богатство. По церквям старинным свет струится. Улицы листает, как страницы. Свет медовый нежно тронет скверы, И кварталов небольшие шхеры. Вон пруды – одной цепочки звенья. Музыки – всем парком исполненье. Серебром сквозит оркестрик струнный. Вот блеснул пассаж особо трудный. Как обсерватория богата! Не спеша, картины постигай ты, Чтоб душа очистилась и пела, Чтобы счастьем бытия взрослела. Лунный пряник Сад яблочный. Зима. ВДНХ. Мичурин чёрный смотрит на дороги, Их параллели утомляют ноги. 37

В мозгу ветвится дерево стиха. Часовню возле сада вижу – вот Мистически-церковное мерцанье. А дальше павильоны – эти зданья Массивны, и любое отдаёт Помпезным Вавилоном…Повернёшь – Деревьев будет чёрно-белый остров, Вороний грай сечёт могучий остов Реальности, покуда воздух пьёшь. Зима, считаешь, связана с луной. Ночной порой медовый лунный пряник Воздействует, мне кажется, на маятник, Что замирает, пестуя покой. Февраль в конце. И по ВДНХ Привычно ты гуляешь по субботам. И веришь над тобой текущим сводам Небесным, что возникли без греха. А сумеречный час едва ли ждёшь. Ночной? Конечно! Ибо пряник лунный – Чуть золотист, мучнист – пожалуй, лучший Из всех гостинцев. Ты его жуёшь. Жуёшь своей фантазией опять, Ему совсем не нанося ущерба. Действительность, дарованную щедро, Пристрастно продолжаешь изучать. *** Деревья чёрные и белый - Такой по-детски белый снег. Глядит на снежность очумелый От силы счастья человек. Глядит, забывши на мгновенье Про сорок лет, про жизнь-печаль. И новое стихотворенье Отдать молчанию не жаль. Ветер века Клочки газет взметнёт холодный ветер, В них закорючки букв – событий нет, Верней – их незначительность на свете Способна заглушить высокий свет. Так ветер века объясняет малым Уход их от дороги стержневой. 38

Коль не услышим – ветер станет шквалом, Всё разметает – мощный, шаровой. *** Безвестность и бесславье – между ними Чернеет пропасть – в славу ли провал? Бывало – стали волосы седыми, А…с первой книгой некто выступал. Кому известны лютики иль кашка, Цветущие для всех и…для небес? А есть неутоляющая чаша Алчбы – я не могу вне славы, без… Безвестность – это тихое стремленье Приблизиться к познанию небес, Такое написать стихотворенье, Какое оценил бы синий лес. *** Кто чем в действительности дышит – У каждого свой личный сад: Поэты истинные пишут, А бездари руководят. 39

Екатерина ЧЁТКИНА А БЫЛА ЛИ Я? Рассказ Её грудь сдавило, а сухое горло разразилось надрывным кашлем, выворачивающим наизнанку. Виолетта потянулась рукой к яблоку, лежащему в блюдце на прикроватной тумбочке. Это помогало побороть приступ… Откусила, медленно прожевала, глядя в темноту за окном. Бессонница и чёртов кашель превращали каждую ночь в кошмар, долгую и изнуряющую пытку. Два года назад, когда ноги ещё нормально ходили, Виолетта обращалась за помощью к врачам, но в поликлинике ей нагрубили и сказали, что старческие изменения не лечатся, а в платной клинике – внимательно выслушали, сделали заливания в горло, напоследок посоветовав поменять климат. Она целую жизнь потратила на то, чтобы что-то поменять, поймать удачу за хвост. Детский дом, техникум связи, работа на телевизионной башне, короткий брак с Георгием, работа в проектном институте, пенсия и… Последнее пристанище бренного тела Виолетта уже выбрала и даже купила место на главном кладбище, третьей аллее справа от входа, но смерть где-то заблудилась. Разменяв седьмой десяток, она перестала бояться небытия, куда страшнее жить в одиночестве, надеясь на память соседки и совесть работников соцслужбы. Завыла машина. Виолетта отложила яблоко и, осторожно поднявшись, подошла к окну. Маленький двор-колодец был заставлен машинами, лишь крохотный кусочек, занятый детской площадкой, остался нетронутым любителями сэкономить. Уличные фонари яркими звёздами освобождали от тьмы тротуар, расчертивший двор по диагонали, и тропинки, ведущие к другим подъездам. Пустынно. Лишь ветер гоняет опавшие листья. Редкие окна ближайших домов теплятся желтоватым светом, видимо, кому-то тоже не спится. Виолетта часто стояла так и смотрела на чужую мелькающую жизнь. Счастливы ли они? Задумываются ли о том, что останется после них? Она вот стремилась жить не хуже других, зарабатывала деньги, налаживала быт и ездила в отпуск к морю. О большем не задумывалась до самой старости, не горевала о сделанном выборе. Как-то Виолетта читала в умной статье, что у детдомовских воспитанников генетически заложен отказ от собственных детей. Она и не пробовала, хватило неудачного замужества. С Георгием они познакомились в гостях у общих друзей. Внимание симпатичного, весёлого парня заставило сердце Виолетты затрепетать, ей отчаянно захотелось настоящей любви. Букеты гвоздик, свидания в кафе, прогулки по вечернему городу, стыдливые поцелуи в подъездах и предложение о замужестве. После скромного торжества Георгий переехал в её полуторку, выделенную государством, и начался семейный быт. Она, словно порхала, между работой и домом, радуясь обретённому теплу и стабильности. Георгий тоже казался довольным, крутил баранку грузовика при овощной базе, а вечерами расслаблялся с пивом перед телевизором. Свекровь её в открытую не обижала, держась с прохладцей, но за глаза считала, что сын женился не на той. Виолетта расстраивалась и старалась угодить, то по магазинам сбегает, то окна по весне помоет, но свекровь лишь благодарила, и продолжала присматриваться к более «достойным» дочерям соседок. Кто ищет, тот всегда найдёт. Виолетта до конца верила, что его маме плохо с сердцем, а Георгий – заботливый сын, дежурящий у её постели. Его сухие скомканные объяснения и прощальное «прости» поставили жирную точку в борьбе с одиночеством. Ведь нет ничего позорного в том, чтобы сдаться? Виолетта пыталась сдружиться с коллективом, но получалось плохо. Ей было совершенно не интересно кто, как, с кем и на какую зарплату бухгалтерша купила цигейковую шубу. Свободное от работы время она не любила, всегда засиживалась допоздна, а потом тащилась в пробках, украдкой наблюдая за пассажирами. Здесь была жизнь, а в четырех стенах её квартиры видимость благополучия и книги, которые 40

помогали скрыться от всего… В общем, она была в меру недовольна судьбой, в полную силу выкладывалась на работе и часто мечтала, что сейчас произойдёт что-то невероятное, и всё изменится. На следующую неделю после проводов на пенсию, Виолетта начала писать стихи. Она всегда хотела, но как-то не сподобилась. Они выходили мрачные и грустные. Виолетта аккуратно складывала их в верхний ящик стола и вновь принималась сочинять. Она мечтала оставить после себя что-то особенное, доброе и светлое, а получались лишь листки бумаги, от которых хотелось плакать… Ещё одна ночь прошла. Виолетта улыбнулась солнечным лучам, расчертившим пол, и пошла в кухню варить кофе. Она его обожала, почти также как мороженое. Раздалась переливчатая трель звонка. Виолетта недоуменно пожала плечами и пошла открывать. Танька из соцслужбы должна завтра прийти, Тамара ближе к обеду заходила, они вместе сериал смотрели… На пороге стояла коробка, а в ней пушистый серый котёнок. Виолетта изумлённо стояла и смотрела. Миленький и такой крохотный. У неё никогда не было животных. Детдом, Геннадий с аллергией, затем сама забыла, что хотела… Котёнок мяукнул, выпрыгнул из коробки и забежал в квартиру. Выгонять ни сил, ни желания не было. Пусть живёт. Две сироты, всегда найдут, о чём помолчать. «А может моя жизнь прошла не зря? – неожиданно подумала Виолетта тем вечером, сидя на кресле с мурчащим Тимофеем. – В ней было много хорошего. Я добросовестно работала, не делала зла… Стихи вот писала. Анне денег на операцию дала. Кота пригрела… Значит, обо мне будут вспоминать? А может это неважно? Главное, я была и есть. Ведь правда?» 41

Игорь ХОХЛОВ ВЕРА В ЧУДЕСА Стихотворения КЛАДОИСКАТЕЛЬ Кладоискателем азартным я в детстве представлял себя, сам схемы рисовал и карты, о Томе Сойере любя читать у Твена. …Пускай я вымазал колено – пустяк, мальчишка, не жалей! Давно мой ужин на столе, но копаю яму я смелей, где клад запрятан?.. И, как пират, почую: злато уже так близко!.. «Приходи!» – кричит мне бабушка. Куда там! Твой внук, наверное, среди сокровищ древних! …Но в мантии, в ядре – в них, конечно, там – лежит мой клад: вот выкопаю – и деревня меня узнает. Буду рад, кладоискатель! ШКОЛЬНИК Девяностые. Детство. Оптовки ряды, с контрабандой «КамАЗ» под кавказским надзором, люди, мысли и вещи – вплотную, впритык, часто ставится пуля в конце разговора. Все берут, все торгуют – художник, поэт, академик, актер и военный в шинели: 42

здесь – собрание Блока, там – блок сигарет, воздух, кажется, режут, фасуют и делят. Семилетний мальчишка, а помнишь ли ты: на расходы тебе дали «энную сумму»? Что же ты приобрел? Пять наклеек крутых, шоколадный батончик с нугой и с изюмом!.. Не забыл ты, конечно же, тот лимонад, что еще продавался в стеклянных бутылках, помнишь яблоки «джонатан», их аромат, и, наверное, мальчик, ты не позабыл, как в первый день сентября шел пронзительный дождь, и звенел, и звенел, и звенел колокольчик, а тебя пробирала отчаянно дрожь – вот и школьник теперь ты, один среди прочих! ОСЕНЬЮ …меня пусть выставили вон, за дверь – совсем не жаль, не жаль – на улицу! там листьев бронза покрыла землю и асфальт. а я – мальчишка-шестиклассник, с короткой стрижкой, в пиджаке, смотрю на осень, как на праздник, не замечаемый никем. впервые схлопотал я двойку за поведение – пускай, но вот учитель будет ой как меня стыдить при всех, брюзга!.. я выкраду свободу, что же, такой «отметочной ценой» – дневник и так устал от ноши: пятерок в нем полным- полно. а шелест – дивная соната! мелодия листвы – везде! и вспомню взрослым я когда-то осенний школьный этот день… *** Сто семьдесят см и пятьдесят кг – я, худенький совсем, шагаю в пиджаке: четырнадцать годков, 43

четырнадцать рублей в кармане, далеко до зимних хмурых дней. ...Каким я был тогда, что было нужно мне? Кончалось детство? – Да. А счастье было? – Нет. Отличником зачем-то был, чудак такой: на маленьком плече и лямке – широко. Но дрался через день, а может, чаще, я: хотел задирам всем ударить по шеям – осуществить, увы, того не удалось, прискорбно, но – привык к тому, что правит зло, и шел, и шел себе, но мысли отгонял дурные, и терпел, и лучшего ждал дня… *** Вахта. Лестница. Коридоры. Умывальники и белье. Полушепотом разговоры. …Так, налево, потом – вперед, и направо; налево снова – тут запутаться дважды два! Вот и дверь. Постучу. Откроет дед в рубашке махровой мне. В пятый класс перешел я – что ты! Впечатлений – на десять лет с понедельника по субботу... «Ты послушай, послушай, дед, – говорю, – о предметах новых, я всего и не ожидал!..» Улыбается дед, и кофе предлагает: «Уже большой!» Необычная горечь – что же, к ней пора бы и привыкать, ведь другой – не кофейной – может, 44

будет в жизни не два глотка... А потом мы сыграем в карты, в домино, не заметив: день перетек незаметно в вечер: скоро мне уезжать домой. ...И щетиной мне щеку колет, обнимая, целуя, дед, и желает успехов в школе, и открытий во всем, побед. Общежитие я покину, на автобусе номер два, пятиклассник, домой поеду – ждут уроки, а время – нет. ...Мы всегда понимаем позже, что предел есть всему и вся, и внезапно, как нож под кожу – вести скорбные, и нельзя ничего изменить, поправить – только лучшее вспоминать. ...И прошло уж четыре года, как я деда похоронил... ВЕРА В ЧУДЕСА Темнеет. На аллее – панки, ласково закат окрасил высь. Представь: с небес взирают ангелы на нашу жизнь, на нашу жизнь… К многоэтажкам, магазинчикам прохожие идут: с утра до поздней ночи – нервны, взвинчены. Завода трубы, гул, ветра, скамейки шаткие, песочницы – в них отдыхают алкаши… Вот так день-месяц-год проносятся: эй, перспектива, покажись!.. Спешат в депо трамваи старые, устав маршруты нарезать. И под разбитую гитару я ору о вере в чудеса. *** Размышлять о жизни Цезаря, о коварстве… а зачем? Лучше стать, конечно, слесарем, да с наколкой на плече. «Время, – сетовать, – жестокое, 45

где Россия? Где же стать?..» Не пойти ли мне на токаря, все премудрости узнать?.. Поступить в профтехучилище, все освоить, уяснив: нынче правит сила-силища, Илье-Муромцу сродни нужно быть. Гуманитарии – ни в почете, ни в цене, и так далее, так далее, и тому подобное. …Думать, сомневаться, каяться, правду-истину искать, да потом опять не справиться с болью в области виска – что же это? Это – жизнь твоя, не фантом, не миражи: попытайся просто выстоять и на время не греши. 46

Александр ПЕТРОВ БИОПОЛЯРНЫЙ МУСОРЩИК Фантастический рассказ Сашка проснулся от громкого скрежета, раздававшегося метрах в пятистах от его хижины. Какое-то время он лежал с открытыми глазами, смотря в прогнившие, покрытые причудливыми грибами доски потолка, а затем, когда вокруг наступила тишина, опять прикрыл глаза. Но спать уже не хотелось. Он повернулся на правый бок и посмотрел на тусклый, практически выцветший плакат, который был прибит к шатким стенам парой ржавых гвоздей. На плакате была изображена улыбчивая девушка лет шестнадцати, с рыжими волосами (но на выцветшем плакате они уже были скорее бледно-рыжими), выразительными голубыми глазами, улыбающаяся уходящему на боковую солнышку в осеннем лесу. Сашке стало грустно и тоскливо, он обреченно вздохнул и потянулся к криво прибитой полочке за сигаретами. - Ведь как бы было здорово, - подумал Сашка, - если бы вот кто-то типа этой рыжей был рядом. Мы бы забирались вечерами на хижину, стараясь не наступать на особо прогнившие доски, я бы курил, она бы красила ногти какими-нибудь остатками практически засохшей эмали, а над нами бы сверкали такие далекие и одинокие звезды... От подобных мыслей стало еще грустнее и тоскливее, так что Сашка отвернулся от плаката. Говорил ли в нем юношеский максимализм или же сохранившиеся в человеке даже среди гор пустых баночек из-под "Балтики-9" вполне себе естественные инстинкты – неизвестно, но Сашке было все равно. Когда у человека что-то болит, он в первую очередь пытается уменьшить боль, а потом уже добраться до ее причины. Сашкина хижина была обставлена достаточно бедно. В углу располагалась железная кровать совковых времен, – из таких после перестройки все мужики строгой советской закалки, зажимавшие в уголках губы тлеющий окурок беломорины, приноровились делать сито для песка. Старый полосатый матрас давно потерял свой белую окраску, но спать на нем все еще было достаточно удобно, по крайней мере, тем, кто до этого спал на сырых досках, жухлой траве и мокрой земле. В углу стоял сколоченный наспех столик, на котором были аккуратно расставлены различные игрушки, начиная от миниатюрных фигурок динозавров из "Киндер-сюрприза" и заканчивая китайским пластиковым человеком-пауком, у которого даже голова не поворачивалась. Все игрушки были педантично расставлены в определенном порядке: в одной части стола располагались миниатюрные модельки некогда дорогих машин (правда, зачастую без колес или без капота), однако древние, раритетные игрушки - машинки, которые с помощью хитрых манипуляций руками превращались в больших, угрожающего вида трансформеров, – располагались совсем в другой части. Однорукие, одноногие, резиновые и не очень, фигурки человека-паука располагались отдельно от безголовых, гуттаперчевых фигурок человека-летучей мыши. Серьезные мародёры считали это Сашкино увлечение смешным и несерьезным, но он не обижался и сам в душе посмеивался над пристрастием некоторых к коллекционированию разноцветных пустых гильз от охотничьего ружья. Пара досок на полу в Сашкиной хижине прикрывала небольшую, вырытую ржавой поварешкой яму, в которой лежала стальная баночка из-под конфет, – в подобных раньше дарили конфеты элитных московских фабрик богатым детям. В ней Сашка хранил самое ценное, что смог найти за всю свою жизнь: серебряные брошки, целые очки, дорогое с виду зеркальце и подобные блестящие и сверкающие штучки, которые очень котировались "сороками" - старыми зажиточными мародёрами, уже откопавшими своё и перешедшими в сферу торговли. Сашка мечтал, что когда-нибудь он сможет накопить достаточно много блестящих штучек, продать их, нанять пару хороших мародёров и отправиться на поиски Клинплиса - 47

места, о котором раньше частенько рассказывали бывалые мародеры с перепачканными лицами. Они рассказывали, что есть такое место, где цветет трава, где не надо больше ходить в куртках, и что самое главное - где больше нет мусора. Еще они поговаривали, что там существует любовь. Не такая, во время которой ты отдаешь ломтик плесневелого хлеба, чтобы женщина позволила тебе провести с ней время, а настоящая, чистая, не основанная на материальных ценностях и совместном проживании. Серьезные мародеры верили в Клинплис, хотя и не всегда признавали это. Видимо, старались соответствовать образу прожженного жизнью мужика, способного заметить в куче дерьма маленькую баночку с солью. Верил в него и Сашка, верил, что когда-нибудь, пройдя через еще одну кучу дерьма, тухлых собачьих шкур, кошачьих черепов, гнилых овощей и книжек Сьюзен Коллинс, он вдруг увидит роскошные зеленые поля, за которыми находится вечнозелёный лес, и там больше нет этой гнилой вони, нет различных отбросов на каждом шагу, и утро начинается с маленьких капелек росы на зеленых травинках, а не с падающих вниз с гнилой протекающей крыши капель кислотного дождя. Вспомнив про Клинплис, он вдруг повернул голову и посмотрел на плакат. Рыжая девушка была похожа на лисицу, но не на ту, которая все время обманывала хромого калеку-волка. - С другой стороны, - подумал Сашка, - нужен ли мне будет Клинплис, если не с кем будет встретить последние лучи заходящего солнца и разделить радость созерцания багряно-красной полоски заката? На стене висела пустая рама от зеркала. Сашка и сам не знал, зачем её повесил. Зеркала были большой редкостью и весьма ценились мародёрами. Сашка не имел четкого представления о том, как он выглядит, свое лицо в последний раз он видел в остром окровавленном осколке потрескавшегося зеркала. Больше у него не возникало желания видеть юное худое лицо, испещрённое шрамами. Он позавтракал просроченной тушенкой, запил пару таблеток анальгина отфильтрованной водой, достал бутылку водки, откупорил крышку и залпом выпил пару глотков, затем улегся на кровать и достал из-под подушки старенькую книжку, которую нашел много лет назад. Он перечитывал её много раз, даже и не сосчитать, сколько вечеров, освещенных восковыми свечами (которые, кстати, тоже были на вес золота) провел за этой книжкой. К сожалению, многие страницы в ней отсутствовали, и, что самое обидное, последние страницы были сожжены. В силу внешних факторов Сашка имел достаточно глубокие познания касательно современного мира, но что было, допустим, лет двадцать назад, он себе и представить не мог. Поэтому книжка была для него достаточно сложной. Он не мог ее понять до конца, никогда не поймет, и, наверное, именно поэтому перечитывает раз за разом, пытаясь все-таки уловить суть. Он открыл то место, на котором остановился, и продолжил читать: Абсурд, абсурд. Он погибнет, если больше не увидит ее. Он стал искать почтовую бумагу, но нигде ее не обнаружил; в гостиницах такого типа почтовой бумаги не водится, здесь останавливаются только на ночлег. Он достал из чемодана блокнот и, положив перед собой... Глаза уткнулись в резкий, обугленный обрывок страницы. Это был конец. Сашке было грустно, грустно от того, что он так и не узнает, чем закончится эта история. Глаза наткнулись на плакат, на душе стало еще паршивей, и он впервые за много лет швырнул книжку на ветхую тумбочку рядом с кроватью. Обычно он бережно клал ее под подушку, иногда даже запаковывал в какой-нибудь рваный пакет, но сегодня что-то было не так. Он закурил, его взгляд уткнулся в прогнивший потолок. -До чего же, - думал Сашка, - мы упорные. Единственное, что осталась даже у самых везучих - это пустая надежда, но ведь тем не менее люди продолжают копошиться в мусоре, что-то делать. Это, наверное, и есть то, что раньше называли мужеством, когда ты знаешь, что проиграешь, и даже двадцати процентов вероятности победы нет, а все равно соглашаешься на игру... Свои мысли он никогда не высказывал опытным мародёрам. Они считали их 48

сентиментально-подростковыми, но, тем не менее, относились к парнишке достаточно мягко. Дети и так умирали как мухи, от дизентерии и голода. Конечно, прикрывать ребёнка грудью мародер не станет, но предпоследним куском хлеба всегда поделится. Сашка, конечно, уже давно был не ребёнком, но по нынешним меркам был еще достаточно молодым. И дело даже не в возрасте, всё решал опыт. Мародер, который год непрерывно рылся в мусоре, считался более старым, чем мародёр, который рылся в мусоре месяца через два. Невдалеке от хижины послышался звонкий стук. Потом, секунд через пять, – еще один. И секунд через десять – финальный. Сашка подскочил с кровати, надел грязную камуфляжную куртку, рваные джинсы, натянул шапку и вышел из хижины. Мимо громадных куч мусора вела узкая тропинка, по которой он быстро пробежал, затем свернул налево, перебрался через маленькую кучку пустых стеклянных бутылок и оказался на относительно большой чистой полянке. В середине из земли торчал стальной крест. Возле него стоял человек. - Рябой? - нерешительно спросил Сашка. - Сашка? - куда более решительно спросил хриплым голосом человек. Они подошли друг к другу и обменялись рукопожатиями. Рябой был слегка покачивающимся мужичком с красными глазами, с бритой головой, на которую был накинут мятый капюшон. Его лицо так же было испещрено глубокими шрамами, которые были не так заметны из-за небритости. - Ну, так что, ты уверен, что хочешь отправиться в ленту Мёбиуса? - Да, - ответил Сашка, - уверен. Лентой Мёбиуса в шутку называли обширную территорию из мусорных куч, располагавшуюся в том месте, где когда-то находился крупный гипермаркет "Лента". Там был настоящий Клондайк, но зачастую это было путешествие в один конец. - Чем платишь? Гоблин сказал, у тебя что-то серьезное. -Да, - ответил Сашка и достал из кармана небольшой золотой крестик на цепочке, затем неуверенно протянул его рябому. Тот взял его в руки, внимательно рассмотрел и кивнул. - Идет. С собой все взял или еще домой забежишь? - Не, плохая примета. Рябой улыбнулся, хотя до этого был каким-то предельно хмурым. - Ну, тогда хуле, фаллоу зе сан! Сашка кивнул, и они отправились в путь. Рябой шел впереди, внимательно осматривая все вокруг, а иногда останавливаясь и прислушиваясь. Мусорщиков можно было услышать за полкилометра, но иногда они каким-то невероятным образом случайно появлялись из-за угла, что-то крича на всю округу, хотя до этого не было слышно ни звука. Насколько было известно, Мусорщики не замолкали никогда. Сашка не видел их ни разу, но знал, что это самое опасное, с чем только можно столкнуться по дороге к «Ленте». - Родители где? - неожиданно спросил Рябой после двадцати минут молчания. - Не знаю. Меня один мародер нашел, может, ты слышал, его Лесником звали все, он постоянно гербарии всякие собирал. Потом в один момент он ушел, дальше сам выживал. - Слыхал. Он, говорят, отправился искать Клинплис. За гербариями, видимо, отправился... - Возможно. Он ничего и не сказал, когда уходил. Положил на стол пару кусочков хлеба, пару стаканчиков дождевой воды, ну, дожди тогда не кислотные шли... Сказал, мол, без меня поешь, скоро приду. Больше я его не видел. Жить в его хижине остался. Рябой, не поворачивая головы, утвердительно кивнул, в знак того, что все понял, и опять замолк. Шел он медленно, часто останавливался на перекуры, иногда слегка сходил с тропинки и рылся в гигантских мусорных кучах, быстрыми движениями пряча что-то в свои карманы. Сашке было приятно наблюдать за его работой, сразу было видно, что человек знает своё дело. 49

- Я вот тоже щеглом был, когда все это началось. Думал, сдохну. Ты с детства в этой сфере, тебе попроще. А мне привыкать пришлось. Трудно переключаться с вареников на гнилую картошку и крысиное мясо. Но человек привыкает ко всему. Зубов целых, правда, уже не осталось, печень посажена, легкие прокурены, кости все на два раза переломаны. Но, вот видишь, привык, не жалуюсь. По праздникам, например, могу себе кожурки от бананов позволить. Хотя я уже толком и не помню даже жизнь до всей этой фигни. Детство вообще почти не помню. - А можешь рассказать? Каким раньше был мир? Ну, что помнишь? - Говорю же, мало что из детства помню. Небо помню голубое... Дождь раньше другой был, идем с ребятами летом по дачам, яблоки срываем, юргу, и как ливанёт... Вокруг тут же такой свежестью пахнет... Тогда еще воды много было, реки целые. Как раз после дождя прыгаешь прямо в шортах в воду, и ничего тебе больше не надо. И все людям счастья не хватало, а счастье, оно-то вон где, оказывается, было. По крайней мере, сейчас, когда посмотришь на всё это, - Рябой обвел руками окружающие их громадные кучи мусора, - и понимаешь, что счастье - это такая вещь, которую осознать можно только после ее потери. Уже потом, через много лет, вспоминая какие-нибудь эпизоды своей жизни, ты понимаешь, что вот именно тогда ты и был счастлив. А в те эпизоды ты, как правило, думал, что счастье где-то впереди, и его обязательно надо искать... Рябой рассказывал очень интересно. Сашка видел в детских книжках красивые картинки, и то, что описывал Рябой, он представлял себе отдаленно похожим на эти картинки из детских книжек. Только картинки в детских книжках давно потеряли цвет, и рассмотреть их уже было достаточно сложно, а вот то, что описывал Рябой, Сашка представил в своей голове довольно ярко и отчетливо. - А как вообще это случилось? - А никто толком и не помнит, кого не спрашивай. Я вот тоже довольно смутно все помню, словно бы проспал три месяца или пьяный где провалялся. Никакого кипеша и суеты, кстати, не было. Просто, знаешь, мусор просто стал скапливаться на улицах. А все вокруг как под кайфом ходили. Никто ни во что не врубался. Он начал скапливаться везде, на лестничных площадках, в квартирах, в парках, в магазинах, на трамвайных путях. И никто почему-то не убирал, ни один сукин сын не вышел на улицу с мусорным пакетом. Сначала дороги все завалило. Я не помню, как и почему стали пропадать дома и исчезать люди. Первое, наверное, четкое воспоминание - это как очнулся посреди мусора в какой-то куче. Конец мая, а на улице холодно, сыро, небо затянуто тучами. Никто так и не понял тогда, что произошло. Каждый ситуацию видел по- своему. - То есть, каждый видел по-своему? Катастрофа-то общая. - В этом и загадка. Один мужик рассказывал, что курил на балконе, когда с неба мусор посыпался, буквально ливнем. А вокруг никто ничего не замечает. Другой рассказывал, мол, идет ночью с работы, а там люди со стеклянными глазами, как зомби, этот мусор разбрасывают и разбрасывают. Он у них спросил, мол, кто такие, что делаете, а они будто бы не слышат. Дальше ходят, разбрасывают... Третий говорит, что мусор неожиданно начал сам собой из воздуха появляться... И ведь таких теорий уже пару десятков набралось. Если бы больше человек в живых осталось, еще бы больше было... - Странно как-то всё это. Все жили в одном времени, в одном пространстве, а каждый видел своё. А может, люди вообще не виноваты в том, что происходит? - Виноваты. Еще как виноваты. Я как-то одного ученого встретил, он потом через пару месяцев от столбняка кони двинул. Ну, так вот, он очень интересную тогда теорию выдвинул, на всю жизнь его слова запомню. По-моему, он максимально приблизился к истинному пониманию сути происходящего. Потому, наверное, и умер... Мы его еще Склифосовским прозвали. - А что он рассказал-то? - Засрали, говорит, ноосферу, капитально засрали. Впервые за весь разговор Рябой обернулся, и, видимо, словив недоумённый взгляд Сашки, продолжил свою речь. 50

- Ноосфера - это, как он мне объяснил, информационное поле земли. Общий поток, куда попадает каждая мысль и вообще любая информация. Так вот, весь этот негатив, и даже не столько негатив, сколько огромные количества любой бесполезной информации, накапливались веками. А потом в один момент эта сфера и треснула. Он даже на примере показал, достал из какой-то кучи тухлое яйцо и разломал его на две части. Тухлая жижа тогда ему вся на ботинки вылилась, а он так смотрит на меня и говорит, что, типа, вот тоже самое и с нами произошло. Весь этот биополярный мусор хлынул к нам в виде мусора вполне материального... Сашка шел с широко раскрытыми глазами, в которых отражался не то ужас, не то удивление. Впервые за столько лет он услышал действительно интересное и разумное обоснование случившегося. И какие-никакие ответы на те вопросы, которые долго его мучили во время бессонных ночей, когда сердце начинало быстрее колотиться от случайного скрежета недалеко от его хижины. - А ведь, - подумал Сашка, - наверное, неслучайно я встретил Рябого. Как-то странно все это получается. Наверное, это неспроста. В его душе зародилась небольшая надежда. Он представил себе ясную поляну, деревья с зелеными листьями, настоящие, такие, как на старых фотографиях, и спелые яблоки, которых он никогда не пробовал. В душе зародилась надежда, что где-нибудь еще остался небольшой клочок земли, свободный от мусора, вокруг простиравшейся на многие миллионы километров громадной свалки... Рябой будто бы угадал его мысли. - Говорят, некоторые места остались чистыми. Тибет, например, Аляска, Пустыня Сахара, и вроде как ближе всего к нам - Тайга. Вроде как там до сих пор текут реки и растут деревья. Но тех, кто бы это мог подтвердить, нет. Знаю тех, кто уходил в Тайгу. Много таких было. Но дошли или нет - не знаю. Если даже и Тайга, или, как наши выражаются, Клинплис, и существует, и даже если кому-то удалось дотуда добраться, тащиться обратно, чтобы привести туда остальных, он явно не захочет... Рябой опять замолчал, видно, вспоминая что-то, а Сашка просто обдумывал полученную информацию. Так они и шли, серьезные, с нахмуренными бровями, пока Рябой резко не остановился и не показал Сашке знаком - стоять и не двигаться! Секунд через двадцать метрах в трехстах раздался невероятно низкий и в тоже время громкий, протяжный голос, настолько неестественный, что сразу стало понятно, что это мусорщик. Сашкины коленки затряслись. Он никогда не встречался с мусорщиками, но многое слышал о них. Например, поговаривали, что мусорщик может разорвать человека за пять секунд. Обычно он не ходит тропами, а идет прямо сквозь мусорные кучи, обыскивая их на ходу. Еще мародеры говорили, что мусорщик никогда не замолкает. Рябой быстро показал Сашке на ближайшую кучу мусора, прыгнул в нее и стал зарываться. Сашка последовал примеру. Затем Рябой шепотом приказал не двигаться и посоветовал дышать через раз. Рядом с Сашкиным лицом валялся труп крысы, но это было сейчас несущественной мелочью по сравнению с тем страхом, который он испытывал в отношении мусорщика. Минуты через две голос приблизился, и стали различимы слова, которые произносил Мусорщик. Он громогласно кричал: Мы идем революционной лавой. Над рядами флаг пожаров ал. Наш вождь - миллионноглавый Третий Интернационал. Проговорив этот стих, он стал говорить слегка поспокойнее, хотя все так же громко. 51

- Пролетарская диктатура должна доводить до конца разрушение связи между эксплуататорскими классами, помещиками и капиталистами, и организацией религиозной пропаганды как поддержки темноты масс. Пролетарская диктатура должна неуклонно осуществлять фактическое освобождение трудящихся масс от религиозных предрассудков, добиваясь этого посредством пропаганды и повышения сознания масс, вместе с тем заботливо избегая всякого оскорбления чувств верующей части населения и закрепления религиозного фанатизма. Затем его тон опять поменялся. - Нынешняя политика партии в деревне есть не продолжение старой политики, а поворот от старой политики ограничения (и вытеснения) капиталистических элементов деревни к новой политике ликвидации кулачества как класса. Разве нет? Разве... нет? Нет, нет... Являюсь ли я демократом чистой воды? Конечно, я абсолютный и чистый демократ. Но вы знаете, в чем беда? Даже не беда, трагедия настоящая в том, что я такой один, других таких в мире просто нет. Б... Б... б... Бюрократия — это гигантский механизм, управляемый пигмеями. Голос раздавался все громче и отчетливее, судя по всему, мусорщик приближался к Сашке с Рябым. Они поглубже зарылись в мусор и замерли, Сашка слышал, как быстро колотится его сердце. - А... А... Капитализм — «не твердый кристалл», а организм, способный к превращению и находящийся в постоянном процессе превращения. Идеалы социализма — буржуазные идеалы.... Идеалы... Социализм... Социализм целиком принимает все буржуазные ценности благ этого мира и хочет их только дальше развить и по-новому распределить, сделав достоянием всего мира. Социализм не сомневается в ценности мирского богатства и хорошей, довольной жизни в этом мире. Он только хочет богатства и довольства жизни для всех, хочет всеобщей «буржуазности». Коммунизм есть высшая ступень развития социализма, когда люди работают из сознания необходимости работать на общую пользу! Ахахахахаха... Патриотизм живой, деятельный именно и отличается тем, что он исключает всякую международную вражду, и человек, одушевлённый таким патриотизмом, готов трудиться для всего человечества, если только может быть ему полезен. Интеллект, патриотизм, христианство и твердое доверие к Тому, кто никогда не оставлял эту благословенную землю, по-прежнему в состоянии наилучшим образом уладить все существующие у нас сегодня трудности… А затем Сашка увидел его. Мусорщик имел что-то общее с человеком, правда, этого общего было мало. Это была неестественно высокая, метра три ростом, и неестественно худая фигура, с руками, доходящими до колен, в чёрном обтягивающем костюме из ткани, без каких-либо меток, пуговиц, молний и т.п. Голова Мусорщика была неестественно круглой, а глаза смахивали на пустые черные глазницы черепа разлагающегося мертвеца. Он шел медленной, косой поступью, хватая длинными лапами весь попавшийся под руку мусор и проглатывая все, что вмещается, узеньким ртом без губ. По телу Сашки пробежали мурашки. - Люди должны осознать, что здоровый образ жизни — это личный успех каждого! - вскрикнул Мусорщик, пытаясь проглотить пустую стеклянную бутылку. Он, к счастью, уже поравнялся с ребятами и теперь шел от них, а не к ним. -Товааааааааарищи! На баррикады! – баррикады сердец и душ. Душ? Душ? Машинисту, пылью угля овеянному, шахтеру, пробивающему толщи руд, кадишь, кадишь благоговейно, 52

славишь человечий труд. А завтра Блаженный стропила соборовы тщетно возносит, пощаду моля,— твоих шестидюймовок тупорылые боровы взрывают тысячелетия Кремляяяяяяя. Слово "Кремля" уже было едва слышно. Рябой облегченно вздохнул, встал, сбрасывая с себя мусор и отряхиваясь, затем помог подняться Сашке. - Впервые их видал? - Ага... - Я когда впервые эту тварь увидел - так мне потом еще месяц кошмары снились. И что, сука, характерно, на первый взгляд, кажется конечно, уродливой, но безобидной. Но, на деле - за считанные секунды голову начисто оторвет! - Я себе их по-иному представлял... Как каких-нибудь монстров клыкастых, зубастых, а тут такая... хуита... Сашка произнес последнее слова слегка потише, видимо, стеснялся материться при взрослом, бывалом мародёре, даже несмотря на то, что тот сам матерился раза в три чаще. - Что это за чепуху он нёс? - Я только первое знаю, это стих какого-то поэта, их еще футуристами называли. - А почему футуристами? - Потому что эти туристы от поэзии никакой реакции у людей, не разделяющих их взгляды, кроме "фу!" не вызывали. - Забавно. Молча перекурили. Рябой сидел на сгнившем пеньке и смотрел куда-то вдаль, Сашка же рассматривал ближайшую мусорную кучу в надежде заметить что-нибудь ценное. - Что это вообще за твари? Как они появились? - спросил он. - Кстати, когда Склифосовский почти помер, эти уроды только появились. Но ему посчастливилось увидеть одного, мельком, правда. Но, как потом он сам мне сказал, тут даже не надо их видеть, чтобы понять, в чем суть дела, достаточно услышать. Склифосовский сказал, что эти мутанты, мать их, - не что иное, как огромные сгустки бесполезной информации, принявшей такую форму. То бишь, вот весь биополярный мусор, гигантский объём бесполезной информации, просто сжался до маленьких размеров, и появилась такая вот тварь, по сути - это огромный ходячий сгусток информационного мусора. Видишь, какой человек был, весь мир большая помойка, а он по-прежнему правду ищет! - Ясно... А почему они на людей-то нападают? - Потому что везде мусор пытаются найти. В человеке тоже. И, как правило, находят... Опять наступило угрюмое молчание. Рябой по своей натуре был человеком молчаливым, больше предпочитал делать, хотя иногда, если начинал что-то рассказывать, то рассказывал виртуозно. Если говорил, то всегда по делу. Сашка же был просто слишком шокирован после встречи с мусорщиком и переживал эту встречу вновь и вновь, вспоминая страшную высокую фигуру. Наступали сумерки. Небольшие лужицы воды, смешанные с мазутом, покрылись тонкой, как душа мариниста, коркой льда. В воздухе появился едва уловимый запах гари. - Где-то, в радиусе километров двух, наши бродят. Костры разводят, к ночевке готовятся. Нам тоже скоро пора. Еще километра два пройдем и будем лагерь оборудовать. Ты по дороге все, что легко воспламеняется и хорошо горит, с собой бери. Ночи, как ты знаешь, сейчас длинные. Замерзнуть можно. Там, где когда-то стояли величественные дома, простирались огромные кучи 53

мусора. Разного - и строительного, и бытового, и пищевые отходы, в некоторых местах были в кучу свалены просроченные антибиотики. Возле таких куч Рябой останавливался и долго, тщательно выбирал, что можно взять с собой. Вокруг уже почти стемнело, в воздухе стоял запах гари, и можно было увидеть едва заметную дымку. Вокруг была идеальная тишина, – ни уханья сов, ни стрекота кузнечиков, ни шелеста травы. Помимо тихого завывания северного осеннего ветра лишь монотонные шаги Рябого и Сашки нарушали гробовое молчание, воцарившееся этой ночью на многие километры. - Слушай, ты, я вижу, парень толковый... - внезапно нарушил тишину Рябой. - Ну да, - слегка смущённо ответил Сашка. - Дело к тебе есть. Есть у меня один кореш, его все Утилизатором кличут, за профессионализм. У него жена от пневмонии умерла пару лет назад, да он сам скоро кони двинет, у него воспаление легких, по ходу дела. Ну, так вот, у него дочка осталась. Рыжеволосая, симпатичная девчушка. Тихая, спокойная, но выживать умеет, по яйцам, если что, не сбрезгует вмазать. Однако одна не выживет. Погибнет ведь. Присмотреть некому. Утилизатор через пару недель помрет. Я бы присмотрел, но мне скоро в последнее путешествие идти. Отправлюсь в Вальхаллу. Надо будет присмотреть за ней. На тебя можно положиться? В душе Сашки что-то встрепенулось. Если бы не тьма, Рябой бы заметил, как на его лице появилось крайнее удивление, брови поползли вверх, а глаза расширились. - Да не вопрос... - все, что смог выдавить из себя Сашка. - Вот и славно. Баба-то видная будет. Если вернемся, познакомлю тебя с ней. Если повезет, еще и Утилизатора живым застанем. Может, хоть перед смертью, сукин сын, расскажет свои секреты... - Вернемся, - подумал про себя Сашка, - обязательно вернемся... 54

Дмитрий СОСНОВ ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛЬ РЕАЛЬНОСТЕЙ Стихотворения Ты-Я-Мы Ты: Единственная – Всепонимающая, Без ломки и чистки Меня принимающая Со всеми шероховатостями- Горестями и радостями, Прощающая мне «Не те» высказывания И даже – в стихах – Иногда промазывания. Боже, с трудом до сих пор в это верится, Но мир мой твоею рукою вертится! Я: Бесспорный обладатель Рекорда шальности, Не фиксируемого Из-за гинесссовой обветшалости, Постоянно пишущий наперекор Мэтр-заказу Какую-нибудь ершистую фразу. Чиркающий ночами новые образы, Смотрящий вечерами на твои волосы… Не выкуривший и сигареты в твоём присутствии, Отказавшийся от вакхобуйствия, А самое-самое-самое главное- Покончивший с прошлыми душевными травмами. Мы: Две микроскопические части Маленького атома вселенского счастья. Ведунья Ты – моя любимая ведунья, Но не ведьма. Ты ведаешь обо всем, Что происходит в моем сердце. Моя любовь к другим женщинам Была подобна песочным часам, Где песок непонимания Перетекал из души в душу. Моя любовь к тебе Подобна современным часам, Где нет ни единой песчинки, Мешающей ткать Минуты счастья. 55

*** Я нашёл переключатель реальностей В глубине своего сердца. Для внутреннего взора Вселенная напоминает клубок нитей. Дёрни за любую из них – И раздастся крик боли: Не только вселенной, Но и твоей… Во всех реальностях – свои любовь и гравитация, Свои Петербурги и Таллины, Свои лорды Байроны и Горации, И везде встречаются Христос и Пилат. Но, чем выше уровень мира, Тем реже случаются распятия… Чудно же мчаться по эти реальностям, Как байкеру – по автострадам, Щелкая кнопкой переключателя На руле! *** На часах Космического Закона – Без трёх минут – Эра Водолея Или Милосердия, Если смотреть на запасной циферблат. На часах, висящих на пояске Планеты Земля – Без четверти катастрофа Или без четверти смерть, Как написал Башлачёв, Встречающий новый век В новом воплощении. К счастью, они просто сломались. И – навсегда. А на часах, окольцевавших Правое запястье девушки По имени России – без минуты война. Однако чья-то горячая молитва Выбила из них «энерджайзер» Злобного низкопробия. Так, что они тоже встали. Всевышний и Земле, и России Новые часы выдаст С системой отсчёта – по милосердию: Талантливое – Гениальное – Милосердие Творца. А старые – в утиль. Планета Земля и девушка Россия, Готовьтесь к получению новых часов! 56

ИЗ ЧЕЛОВЕКА АНГЕЛА ТВОРЯ… Антология одного стихотворения Борис КУШНЕР (Москва) ЧИСТЫЕ ПРУДЫ Володе Сёмину Сегодня ветер мёл по мостовой С настойчивостью старого ревнивца, Колючий мусор сыпал прямо в лица И ветви гнул упругой тетивой. Я вновь пришёл на Чистые Пруды, Он где-то здесь, мальчишка-одногодок… Но нет следов. И пруд так мёртв без лодок В безжизненном мерцании воды. Я был когда-то с прудом неразлучен И всё бродил по низким берегам – Закрыть глаза – и снова скрип уключин И тихий плеск, и звонкий детский гам. Стоят скамьи как будто бы всё те же, Под солнцем пятна заоконной мглы… Деревьям не седеть, но ветви реже И от удушья корчатся стволы… Такой же день, и так же воздух гулок, Я так же остро чувствую беду, А за оградой дремлет переулок, В который никогда я не войду… Я снова здесь, но я не знаю средства, Чтоб воскресить давно умерший свет… А жизнь – река, текущая из детства, Иссяк исток, – и ей теченья нет. Михаил ЮДОВСКИЙ (Израиль) УТИНАЯ ПЕСНЯ Ты видишь в повседневном неземное, Из человека ангела творя. Но у меня не крылья за спиною, А ровно половина декабря. Я выгляжу, наверное, нелепо, Глотающий земную эту пыль. Я мог бы полетать с тобой по небу, Но только опираясь на костыль. Поведай мне, как стать неуловимым И, обретаясь рядышком с тобой, Наведываться в гости к серафимам И уходить в молитву, как в запой. Прости, мой кругозор довольно узкий. 57

Мне скучно без чудачеств и затей. И, «Отче наш» читая без закуски, Я вряд ли стану чуточку святей. Я мог бы на тебя глядеть невинно, Прекрасным белым лебедем паря И отрастив вторую половину, Как выше говорилось, декабря. Олебежусь, что вряд ли. А теперь я, Быть может, самый гадкий из утят. Ты думаешь, что я теряю перья? А это хлопья снежные летят. Иван ТАРАН (Омск) *** Пройдёт ещё немало вёсен, Но буду помнить я о том, Как был унижен на допросе, Стать согласился стукачом, Как долго шёл я из мусарни К себе домой, купив вина. В моём дворе кричали парни О том, что кончилась война. Елена БАРИНОВА (Пермь) *** Эй, выбирай всё, что хочешь, только плати! Деньги? О чем ты, милый? Ведь Бог – не дурак, Хоть и не прочь со смертными пошутить Под настроенье, но золото – это так... Так, для отвода глаз. Он возьмет своё Позже. Тогда и узнаешь, что почем. Ты же не веришь в сказки? Душа –вранье? Только когда из глаз потечёт... да ничё, ничё... Незачем слушать тебе сумасшедший бред, Впавшего в детство или в маразм старика. Страсти своей забирай вожделенный предмет И уходи. Уходи, тебе рано пока! Что он там выбрал? Мелочь какую-нибудь: Славу? Машину? Девчонки влюбленный взгляд? Глупый! Чем выше цена, тем короче путь – Путь по наклонной, но: либо в рай, либо в ад. Солнце садится... И только тебе, Вечный Жид, Нету покоя. Торговля –дела, дела... Что ты там выбрал? Не верю! Душа дрожит... Вечную жизнь, говоришь? Значит – смена пришла. 58

Алексей ЗАЛЕСНЫЙ *** Стучи, пустой любви веретено, Носись над миром, тополиный снег! - Немножко горько, капельку смешно Пустить на дно свой маленький ковчег. Вот соло на ржавеющей трубе Летит лоб в лоб на стену синевы - Мир честен - сколько ни копай в себе, Другой души не вырастишь - увы. И - слаще, чем надуманый финал - Расплещется закат у наших ног - Да, в прошлый раз ты многого не знал, А в этот - уже многого не смог. Но приласкай нас, пожелтевший свет, Не осуждай, не ной, не забывай - Полжизни - за десятку на билет, Полжизни - чтоб понять, в какой трамвай... Антонина КАЛИНИНА (Великобритания) НЕНАВИСТЬ Им минуло совсем недавно двадцать, Свет утренний квартиру заливает, И радостно им взрослыми казаться. Гармоника под окнами играет, Перед террасой — склон, над склоном — небо, И южною зимою всё сияет. Навек запомни вкус святого хлеба, И запах хвои в воздухе холодном, И голос, певший о тенях Эреба, Чтоб в будущем далеком и бесплодном За ненавистью вдруг увидеть ясно, Как ты любил, и пел, и был свободным. Александр БЕКИШЕВ (Омск) СЛУЧАЙНЫЕ Они, негаданно-нечаянно, На ночь, на час, уж как получится, Мужчина с женщиной встречаются, Как результат стеченья случаев. 59

Под звон стаканный «обвенчаются» И – к чёрту мрачные пророчества! (Когда случайные случаются, Об этом думаешь не очень-то). Ах, эти шалые «венчания», Где в поцелуях привкус химии… И чем случайные случайнее, Потом любимая любимее. 60

ДРАМАТУРГИЯ Нина САДУР ЛЁТЧИК (Ночная пьеса в 2 актах) "После долгих лет смерти череп становится чистым и пустым. Но прислони глаза к его глазницам и увидишь, как мерцают и тихо поют в нём демоны" Вместо эпиграфа. «Как умирать сладко!» Предсмертные слова Гоголя. Д е й с т в у ю щ и е л и ц а: ЛЕНА ЗАЦЕПИНА, 13лет ПЕТЯ ЛАЗУТКИН, 13 лет МАРЬЯ ПЕТРОВНА, 57 лет ЗИНОВИЙ ЛАЗУТКИН, 40 лет РИММА ЛАЗУТКИНА, 40 лет ЭЛЕКТРИК, 30 лет. ПАОЛО, 80 лет ТАДЖИК. 30 лет СТАРУХИ, ШКОЛЬНИКИ, РАЗВЕДОТРЯД СЛУЖБЫ ГОСБЕЗОПСНОСТИ. МАЙОР. СЕРЖАНТ ШКРАБА. БОЕЦ. Д Е Й С Т В И Е П Е Р В О Е КАРТИНА 1 Москва. Наши дни. Зимняя предутренняя ночь. Двор дома Полярников. Здесь же стоит памятник ГОГОЛЮ. Свет из окон дома падает на уныло опущенное лицо памятника. Из дома выходит старик ПАОЛО. На грязную пижаму накинута тяжёлая лысая шуба. На ногах тапки. Ноги старика увязают в мокром снегу, но он не замечает этого. ПАОЛО тревожно бродит по двору, по снежному месиву. Во дворе появляется дворник-таджик в оранжевой куртке. Это ШАМШИД. На спине его крупно написано: РЭУ-5. Таджик смотрит на мокнущего старика, жалеет его и начинает расчищать мокрый снег у ног его. Визгливый скрежет лопаты болезненно мучает Паоло. Он хочет уйти, убежать от этого звука, но дворник неотступно следует за ним. Спасая ноги старика, он отбрасывает и отбрасывает снег от них. ПАОЛО. Замри, таджик! И слушай! Оба вслушиваются. Но город ещё спит. Далеко гудят водоотсосы, откачивающие воду Москвы-реки, подтопляющую Дом Полярников, и гремят мусорные контейнеры – их выгружают в соседних дворах. 61

ПАОЛО. Водоотсосы. Их каждую ночь включают – Москва-река подтопляет Кремль и Дом Полярников, оба эти строения дрейфуют на чёрных водах московской ночи, они больше не могут, они хотят уйти из города. Смотри, таджик, город ещё спит, о, страшный, о древний! Полярный город моей жизни! Теперь и твоей жизни, таджик… С мечтой об огне ты пришёл сюда, на свет его алых звёзд пришёл, но они не светят и не греют, ха-ха! Они кровенят ночной мрак тусклым мерцанием и всё. Страшный мертвец сосёт жизнь этого города! Но человек несёт сюда мечту свою и кладёт её к красногранитным ногам мавзолея. Беги, таджик, беги в свой Хульбук, листай обратно страницы истории своего исчезающего народа. Чем глубже назад, тем светлее и жарче, тем сильнее разгорается древнее солнце, опалившее смуглотой тебя и через тысячи тысяч лет. Ты глуп, голоден и жалок, ты жесток, коварен и доверчив, ты пришёл в Москву за добычей, но здесь давно уже нет солнца, здесь только ночные водоотсосы. Знай, глупый дворник, тьмы народов пройдут и канут, но этот город стоять будет! Убиваемый и бессмертный. Унижаемый и надменный. Злопамятный, как старая дева. Недоступный, как весна. Удивительно то, что твой мир канул навек, и вот – мой мир кончается, но кого мне жальче, вот вопрос? За что мы – столь совершенны, ядовито-чувственны, прелестны, но неумолимо рассыпаемся в прах? Но чу! Этот предутренний миг, им владеют лишь дворники и старики… Абсолютная тишина в абсолютной Москве! Абсолютная тишина. И вдруг вдалеке, слабый, но манящий зазвучал голос. ГОЛОС. Паоло… исполни… Паоло… исполни… Паоло… исполни… ПАОЛО. Древний зов. Но бояться нельзя. Страх их привлечёт и они разорвут. ПАОЛО задумчиво направляется к своему подъезду. ШАМШИД. Старик! ПАОЛО. Чего хочешь, таджик? ШАМШИД. У тебя есть очаг? ПАОЛО. Идём. Шамшид торопливо следует за Паоло. ШАМШИД (бормочет) Булка есть? Чай есть? Оба скрываются в подъезде. Через минуту во двор вбегает отряд вооружённых мужчин. Озираются, выставив перед собой автоматы. И так же молча отступают обратно, во мрак. На чёрное месиво дворового снега ложится золотой квадрат света – зажглось окно в доме Полярников. Тема Города и метели и тревоги нарастающей. и сразу падает тишина и в ней пляска вооружённых мужчин. в полной тишине. всё, как осматривают двор, как ищут кого-то, это пляска в тишине. С топотом и сиплым дыханием. Пляшут, как бешеные, бряцают оружием… 62

К А Р Т И Н А 2. Здесь красивая спокойная тема безмятежного уюта. Так жили мы когда-то своими семьями в своих домах в великой сонной имерии и были счастливы. Комната Паоло в Доме Полярников. Паоло отходит от окна, задёрнув оконную штору. Идёт через старинную интеллигентскую комнату: полки с книгами, обшарпанный письменный стол. На потолке лепнина. На столе глобус, на стене карта СССР. В углу комнаты, главная роскошь, всех поражающая – чучело белого медведя. Шамшид стоит, нависнув над накрытым к чаю столом, зачарован до верху полной сахарницей… кажется, вот-вот потеряет сознание. Тайно кладёт кусочек за пазуху. ПАОЛО.(задёргивая шторы). В сорок первом нам запрещалось зажигать свет, не используя при этом оконные затемнения. Привычка с тех пор. Освещённые окна служили отличной мишенью немецким бомбардировщикам. В 91 я видел красную полосу трассирующей пули. Как будто она все эти годы летела, ещё с той войны и вот, дотащилась. Она шла вдоль этого окна. На уровне глаз. Чаровало. Сил не было отвести лица. Было рукой подать. А я ведь уже столько пожил. Кажется, имел право на мирную жизнь. Но пули у них на нас остались. Их запас на нас. ШАМШИД. (бормочет по-таджикски) Мешок. Мешки. Много мешков. Но, как только Паоло отворачивается на минуту, Шамшид вновь быстро крадёт кусок сахара, бросает его за ворот рубахи. И сразу ему намного лучше – румянец заиграл на щеках, глаза мягко заблестели, чёрные волосы завились колечками на шее и висках. ПАОЛО. Вижу, тебе уже лучше. Вот и славно! Пей чай! Зимняя ночь длинна, но одиноким спешить некуда! Но вернёмся к 90-тым, друг-таджик. По телевизору смотрел взятие Белого Дома. Нравилась стремительность показа – прямой эфир! но звук отставал – вначале реальный взрыв за окном, а потом звук этого, уже канувшего в лету взрыва – на экране. Здесь ведь рукой подать до всего! Такое тут место! Дворник, знай, этот окаянный Дом Полярников в миллиметре от всякой чистой - нечистой власти и в одном поцелуе от яремной жилы великой Родины моей. Шамшид трёт белоснежную рубаху на груди, тревожно взглядывает на окно. ШАМШИД (по-таджикски) Мешок. Мешки. Много мешков. ПАОЛО. (ободряюще) Ободрись, они ушли. Они ничего не заметили. Они даже не очень знают, чего хотят. Здесь на каждого кто-нибудь охотится. Так прочерчен этот город. Все тропы испещрены. Но это не значит, что каждый будет пойман. Смотри веселей! (замечает жадность Шамшида к сахару). Клади сахар. Клади два куска. Клади три. Да вали, сколько хочешь! Ладно уж! Набей карманы! Люблю смотреть, как голодный и замёрзший оживает и приободряется. ШАМШИД. Набат. Нишалло. Набат. Нишалло. Нишалло! Шамшид, смеясь, целует сахар, грызёт его белыми зубами. Поёт на таджиксом языке. ПАОЛО. Вижу, вижу, ты промёрз, ты растерян в чужом городе. Кушай и пей, кушай белую булку и пей огненный сладкий чай. Это и есть счастье. После холода – счастье. Когда кажется – никто тебя не любит. Играй спичкой с великой Вьюгой, не дрогнет никто. Но всмотрись, всмотрись в это мельтешение жизни: вот уж налито тебе, и в кирпично- красное питьё радостно рушится потолок, всем своим смехом- сияньем, размешивай, 63

звеня, сколько хочешь - огоньки только круче завертятся. Ты под оранжевым абажуром, на венском (он вальсирует?) стуле, а миловидная типа Марья Петровна в драконах уж несёт из кухни гору оладушек тебе, смуглый красавец, лихорадочно соображая – то ли нож она получит в спину, то ли корень твоего мужества вонзится ей меж дрожащих лягвей. Но острого, острого она ждёт в свою сдобно-жертвенную тушку! О, ты не знаешь ещё, девственник на что способны зрелые русские женщины. Ведь она только что сдала своего мужа в эНКАВЭДе. Впрочем, не знаешь ты также, на что способно зрелое эНКАВЭДЕ. Но вернёмся к чаю. Точно так же в 41-ом в засекреченной полярой экспедиции. я замерзал до смерти, но всё обошлось –. Меня отогрела самка белого медведя. Спасла от голодной смерти своим молоком. Про неё написала "Правда". Белая потеряла детёныша, и рухнула с нежностью на меня. Это и был мой горячий чай, друг таджик!. Только не спрашивай, что мы искали в том году во льдах крайнего Севера. Это есть государственная тайна. За разглашение – расстрел!!! На веки веков. (лукаво) Тем более, мы не нашли. И тем более – любые веки можно поднять. ШАМШИД пытается изобразить мешок. Он берёт одеяло с кровати и связывает его, как мешок. ШАМШИД (по-таджикски) Мешок. Это мешок. (По-русски) Скажи, старик, вот – это что по-твоему? ПАОЛО. Положи одеяло. Отгадай лучше, что я люблю больше всего на свете? Правильно – я люблю искать обмороженными губами тугие соски в тяжелопахнущей, рыжеватой от потёков мочи шерсти, слышать тяжёлый стук крови в висках и нежный рык матери- медведицы, которую сосут. Потом сладко дрыхнуть носом в мамину пухлую шерсть, а – пускай – мама тушой не надавит на рану в груди и – сквозную, в животе. Носом смажет кровь со снега и в глаза поцелует. Мать моя белая медвежиная оторопь. Знала ведь всё. Взяла ж. Примирилась великодушно медвежьей душой. Такая зверино-снежная мать. Наш лётчик увидел с полярного неба – из-под белого медведя торчат ноги в чёрных ботинках. И, как высшее существо, спас подмятого. Прошил шкуру пулемётом. Рыдал!!! Весь Советский Союз снял шляпу. Восторг единения. Шамшид рассматривает одеяло. ШАМШИД. Хорошее одеяло. ПАОЛО. Последнее. Мне уж за восемьдесят, последняя осьмушка жизни, я его износить не успею. Новое покупать не имеет смысла. Так в магазинах я в одеяльный отдел даже не захожу – время и силы даром не трачу. К полезному тянусь, насущному – носки, мыло детское, горчичники, сигареты "Памир". А спать ложусь - перебираю все его цветочки – хочу последнее одеяло своё помнить наизусть. ШАМШИД (кивает) Большое дело – одеяло. У меня в деревне был дом. Было восемь стёганых курпачей. Будешь говорить, что я бедный? (осторожно) Скажи, старик, что ты думаешь про мешки? ПАОЛО. Я про мешки не думаю. Я думаю про одеяло. Тело, некогда буйное и горячее, жадно мчавшее меня по жизни, засыпает – засыпает - засы-па… одеяло знает всё. Каждый всхлип, каждый пук. Одеяло – последний друг человека. Вот я и думаю – как это? – последнее одеяло моей жизни. ШАМШИД На стенах не было пустого места – сюзани в узорах, ковры. Кошма была на весь пол. Под каждой стеной курпачи. На каждый день свой дастархан! было! Чайный 64

сервиз был. Посуда была разная.. Два кованых судука. Две дочки – два сундука с приданым. У жены коробочка с бусами была. Марджон был у жены такой древний, что в нём кораллы умерли. Дочки английский язык изучали. Будешь говорить, что я бедный? Тебе никто не поверит. Танец девушек с цветными одеялами –в конце танца им так холодно, что они заворачиваются в эти одеяла, и замирают цветными мешками в тёмных углах комнаты. Паоло сдёргивает один из восточных курпачей и драпируется в него, как в тогу. девушка вкрадчиво, липуче, стягивает курпач обратно и уползает с ним в темноту. Паоло не видит, что обворован, и смешон, стоит в величавой позе – грезит о прошлом величии. ПАОЛО. Таджик, почему ты не спросишь, что искала наша полярная экспедиция 41 года? Нас даже отпустили с войны ради этого! Ради нас даже построили этот дом, Дом Полярников, чтобы семьи наши жили в условиях повышенного комфорта. По личному проекту товарища Сталина. И – дом до сих пор прелестен, советско-барский, с закутками для прислуги, с ответвлениями гулкими в подъездах, с гордым парадным и продувным чёрным ходом, с групповыми портретами полярников в холлах, с фикусами по углам, с неозначенными нигде комнатками и ниоткуда глядящими узенько хитренько окошками… а в сумерках милого дома застряло эхо напольных часов, а вентиляционные шахты заставляют замирать чистильщика. А недавно здесь под паркетом при евроремонте нувориш из Армении выковырнул ржавый наган. Спроси, спроси про экспедицию! Хотя я не отвечу. Я слово давал генсеку, ослепительному товарищу Сталину. Давал слово молчать, молчание типа тьмы. Чернота и бездна так молчат. Только чуть-чуть мигают рубины кремлёвских звёзд в молчании в этом. Но тот ли он господин, что навеки запечатывает уста нам? Тот ли?! Ух, прямо не знаю! Запотеваю от мыслей. Вот, что мучает меня порой. Шамшид драпируется в курпач, принимает величавую позу Паоло и неожиданно с восточным мотивом поёт монолог свой по-русски. Девы повыползли из углов и оформляют его пение движениями. ШАМШИД. Я механизатор. Обслуживал ирригационные системы Канибадамского района. Но системы разрушились. И хлопок поливает дождь. Жена сказала, Шамшид, езжай в Москву, заработай денег. Я и дочки руками собираем хлопок на плантациях с другими таджикскими женщинами и девочками, потому что комбайны тоже разрушились.. Теперь я убираю здесь снег. Летом поеду домой. Спасибо, Паоло. Мне пора. Снова падает снег, когда рассветёт, ЖЭК увидит безупречную белизну двора, заругается, выгонит Шамшида замерзать. Паоло растроган, ему жаль дворника. он говорит просто. ПАОЛО. Бери одеяло. Я без него посплю. Здесь центр, здесь отлично топят. Шамшид берёт одеяло, садится обратно, за стол. Хорошо-то оно, хорошо, когда есть одеяло. Тем более в такой стране продувной Одно бы пошить такое одеяло, чтоб всю мою зимнюю Родину укрыть, наконец. Я, видишь ли, патриот. Но силы мои на исходе. ШАМШИД.(теребит угол скатерти) Моя жена теперь на Памире Она приедет летом, продавать бусы из индийских камней, здесь у вас на Арбате. На Памире нужны одеяла. Жена кашляет на Памире, ей там холодно. Лёгкие жена застудила не там, не в наших 65

горах, а у вас, под землёй, в московском метро, когда продавала бусы из индийских камней. Теперь кашляет на Памире у родни. Ваш подземный кашель в наших горах гремит. Больше не будет хлопок убирать. Мало платят Раньше я хорошо знал русский язык. Теперь забыл. Ты очень быстро говоришь. Говори медленнее. Какой у тебя хороший дастархан. Это таджикский хлопок. ПАОЛО. Возьми дастархан. Думай, что всё вернётся. И Паоло и Шамшид вернулись из своих грёз, они видят друг друга и жалеют друг друга. ШАМШИД. Не плачь ни про что. Паоло, скажу тебе. Рискую работой, но ты добрый старик, Павел Иванович. и я скажу. В ЖЕКЕ говорят, ты не пускаешь слесаря к себе, а сам течёшь на нижних жильцов. На Зухру-апу течёшь и сына её, чеченского головореза Гыгыза. Не сокращай себе дни жизни, Паоло. Пусти слесаря к трубам своим. Я тебе просто так сказал, я больше ничего не возьму. Ты и так много мне подарил. (Встаёт.) Паоло боится остаться один со своей тайной. ПАОЛО. Нет, нет, подожди, Шамшид. Ещё темно. Рассветёт не скоро. Не очень-то тебе можно выходить в тёмный двор. Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь про моих соседей? Что-нибудь весёлое, увлекательное и дикое? ШАМШИД (вежливо) Зачем? (Ему неинтересны тайны, он бытовой человек, хитрый дворник). ПАОЛО. Пойми, не могу я сказать тебе, что искала наша экспедиция. Это тайна государственного значения. ШАМШИД. Про конкретных людей? Про жильцов? ПАОЛО. Ну да! Ну да! ШАМШИД. Хорошо. Я должен знать их нравы. Я дворник у них под ногами. Узнать всё равно придётся. Паоло берёт сигарету и зажигает спичку. Шамшид зачарованно смотрит на огонь. Тема адского огня. нашей сегодняшней дикой жизни. Возможно, первые нотки ЗОРОАСТРИЗМА – ведь таджик зороастриец.. Вообще, в этой сцене можно и так сделать: что ударный момент, когда Паоло и Таджик бьются одеялами. Такой танец-битва. У Паоло советское одеяло, а у таджика цветной курпач, и этот танец-битва – он битва двух цивилизаций. Которые обе подыхают. Тут возможны и девы восточные и всё, что я расписала раньше в этой сцене. Эта сцена где-то в середине сцены, когда речь зашла о курпачах. далее всё идёт на спад и примирение. ПАОЛО. (поводя зажжённой спичкой) "Чтоб вы знали, уроды: химия – первооснова всех знаний человечества". 66

КАРТИНА 3 Московская школа. Кабинет химии. МАРЬЯ ПЕТРОВНА, ПЕТЯ, ЛЕНА, ЭЛЕКТРИК Марья Петровна у стола с ретортами показывает опыты по химии. Искра от реактива падает на подол её платья и тот начинает медленно тлеть. Лена и Петя сидят за партами. Здесь много деловитости, современная московская и дневная школьная жизнь. Марья Петровна поёт таблицу Менделеева. Дети изображают элементы (пластически, строят формулы и реакции смешений элементов таблицы) Это красивый, надо бы вообще без иронии, а на "полном серьёзе" с сопением и старанием показать, как реагируют элементы друг на друга в опытах. Мы тут ещё не знаем, что Марья Петровна тихо и тупо преподаёт детям алхимию, мы на скучном школьном уроке химии…. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Чтоб вы знали, уроды – химия первооснова всех знаний человечества! Химия изучает соки металлов! Соки, это вещества, питающие всю материальную сторону мироздания. Это любой идиот знает. Ну да ладно. К доске пойдёт… Зацепина, что ты так пялишься на меня? ЛЕНА Я не пялюсь. МАРЬЯ ПЕТРОВНА А что же ты делаешь? ЛЕНА. Не знаю… МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Не смейтесь, дети. (Никто и не смеётся). У Лены Зацепиной папа безработный дальнобойщик, а мама вообще неизвестно где. Лена у нас голодная ходит всю дорогу и сапоги у неё рваные. Она даже читает по складам, очень тупая девочка. И как человек неприятная: в голове туман, в глазах вечная мерзлота. Скоро её отдадут в детдом, а в детдоме, дети, с сиротами такое вытворяют, и пожаловаться некому. Так, Зацепина? ЛЕНА. Так. МАРЬЯ ПЕТРОВНА А ты знаешь, Зацепина, что сирот на органы продают? ЛЕНА . Знаю. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Знаешь… Так что готовься, Зацепина, никто за тебя не заступится. Советская власть кончилась. И обратной дороги нет! Да шучу я! Хоть бы улыбнулась, хоть из вежливости! Нет, ты кончишь пялиться на меня, а? Что, думаешь, самая красивая? Лазуткин. Петя, скажи, красивая у нас Зацепина? ПЕТЯ. Зацепина страшная. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. На себя посмотри, Лазуткин. Тихонький, сладенький, сопельки жуёшь, губу до пупа отвесил, а твои товарищи от тебя шарахаются. Как думаешь, кудряш, почему? 67

ПЕТЯ. Не знаю. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Родители у тебя богатые, а ты сутулый, и шею гнёшь. У тебя что, шея без костей совсем? ПЕТЯ. Не знаю. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. "Не знаю" – на том свете не зачтётся. Ха-ха-ха! (ржёт своей старой шутке. дети мрачно слушают). Зацепина, ну какого лешего ты пялишься на меня? Только не говори – "не знаю"! ЛЕНА. На вас платье горит… МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Думаешь, я поверила? ЛЕНА. Не знаю. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Думаешь, я сморгну? Думаешь, я вниз посмотрю, руками начну хлопать по ногам, крутиться начну сама вокруг себя? ЛЕНА.(тоскуя) Не знаю. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Думаешь, я сдамся? Опыты!!! Лазуткин, быстро повтори мне вчерашний урок! ПЕТЯ. Аш два эс о четыре плюс натрий о аш получится натрий эс о четыре плюс аш два о! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Опыты! Мне нужны опыты! Повторяем пройденное! Золото добудь! ПЕТЯ. Я забыл, как! МАРЬЯ ПЕТРОВНА Тогда фил. камень, идиотик! ПЕТЯ. Мы взорвёмся! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Кретин! Смешай элементы и брось, что получится в окно! Смелей, мальчуган, я рядом! Петя подбегает к столу с препаратами, начинает переливать жидкости по колбам- ретортам. Из колб валит дым, потом густые белые хлопья, сыплются чёрно-красные искры. Лена же достаёт из-под парты лодочку с парусом и играет ею, гоняя её по парте, как по волнам. Лену застилает то дымом, то густым снегом, то осыпает красными искрами – так она втянута в Петины опыты. Вылетишь из школы, Зацепина, вылетишь, я говорю! Не сметь застилаться дымом! В метель не заворачиваться! Ручонкой мне там не махай из вьюги, кораблём не кивай! Не искрись, сволочь. Дети, дети, Зацепиной тринадцать лет, а она в игрушки играет! Ты и в тридцать будешь такая же дура? 68

ЛЕНА. Не знаю. (эту короткую реплику она тоненько спела среди диалога, криков и хаоса) МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Ну почему идиотство такое? Почему облако? Почему парус? Это химия, гадина, пойми, это не речка! Марья Петровна летит к парте и отнимает кораблик у Лены. Лена в отчаянии рвёт на себе волосы. ЛЕНА. Это дедино. Деда мне подарил. Мой деда подарил лодочку. Деданька мой. тут бы хорошо, чтоб лена, как ребёнок и сирота танец и пение. нежное и трогательное, как положено детям, которые любят своих близких. совсем что-то простое. сердечное. ПЕТЯ (об опытах) Ух ты! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Врёшь, Зацепина, нет у тебя дедушки родного никакого. . Ты в буфете булки обкусанные доедаешь. Ты от голода синяя. Никто об тебе не заплачет. (она ещё допевает тему "мотив" лены, но злобно, извращённо) (учитываем, что Марья Петровна сгорает) ЛЕНА. Он сгорит, мой корабль. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Ты хоть стихии не путай, дочка лимитчиков. Корабль принадлежит стихии воды. ЛЕНА. С вашим платьем сгорит. Завоняет. Дедушка обидится, мой Паоло Иванович… нахмурится он. ПЕТЯ. Получилось!!! (Петя двумя короткими репликами скрепил всю сцену. Он немножко заслоняет Лену от гнева Марьи, но и опытами пленён) Петя с дымящимся препаратом бежит к окну и бросает его в окно. Взрыв. Дым рассеивается. Все в лохмотьях. На полу догорают взорванные клочья учительского платья. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Я жива. Это такое чудо! Дети, не удивительно ли вам, что все мы живём на этом свете? Да, да, все мы однажды родились, пришли в этот мир и живём, и смотрим друг на друга, разговариваем. Все мы кружимся на круглой нашей милой планете под названием Земля. Под одним солнцем и одной и той же луной. Я после работы, дети, приду домой, окорочков нажарю, в постельку закопаюсь и телевизор включу. Я её даже не застилаю на день! А зачем – это же моё самое любимое место в мире! Я всегда в неё стремлюсь! Всегда и отовсюду! Прибегу, лягу. Стану пальцами ног пошевеливать. Не выразить, дети не выразить этого чуда. Можно только поздравить нас всех. Поздравляю нас всех – мы все родились и живём на этом белом свете. Садись, Лазуткин, два. вот этот бредовый монолог она поёт прекрасным контральто, без единой нотки сарказма. проникновенно и чисто. ангельски. БЕЗ САРКАЗМА!!! Петя садится на место. Врывается оборванный ЭЛЕКТРИК. 69

ЭЛЕКТРИК. Какая падла бомбу кинула?! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Выбирайте выражения, здесь дети. ЭЛЕКТРИК. Кто меня покалечил? Кто меня напугал? Видит Марью Петровну пристально, глаза-в-глаза. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Покиньте класс! Вон из класса! Я директору доложу! Я на педсовете вопрос поставлю! Вы урок срываете! ЭЛКТРИК. А кто гирлянды мне порвал! Я нёс! - здесь сто метров новогодних лампочек. Мне актовый зал украшать, ёлку вам зажигать, а мне - на голову! Из окна из вашего! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Да ты сволочь, я посмотрю! ЭЛЕКТРИК. Если вы будете электриков взрывать, у вас свет погаснет. В обесточенной школе учиться нельзя. Звонок. В звонке тонкие переливы неземного света. Очень коротко. Но все люди слеповато мигают. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Урок окончен. Все свободны. (Крайне добродушно). Петя и Лена вопят, расшвыривают стулья и бегут из класса. (Им вслед) Школьники и школьницы. Мальчики и девочки. Молодость и юность. Надежда и будущее. Голубь и ветка. Голубка и лавр! Вам, дети, жить и развиваться, а нам, взрослым, потихонечку стареть и сдаваться. (смахивает слезу). Электрик плюёт и уходит. КАРТИНА 4 Двор Дома Полярников. На стене Дома Полярников тускло блестят мемориальные доски полярных лётчиков. Идёт снег. ЗИНОВИЙ, ПЕТЯ. Позже ЛЕНА. Позже ТАДЖИК. Зиновий ковыряет гвоздём профиль лётчика на мемориальной доске. (здесь что-то тревожное, как больное сердце. но и металл – всё же доску ковыряют) ЗИНОВИЙ. Паоло, холера. ПЕТЯ. Папа, ветер. ЗИНОВИЙ. Лётчик- полярник, почёт ему, а он сволочь и пьяница, это все знают. (царапает). ПЕТЯ. Папа, прохожие смотрят. 70

ЗИНОВИЙ. Взятку дал в департаменте. За это его морду на стену прибили. Увековечился, хам. Холера-Паоло. ПЕТЯ. Папа, прохожие останавливаются. перешёптываются. Могут милицию позвать, мы царапаем мемориальные доски. ЗИНОВИЙ. Сынка, хочешь стать лётчиком? ПЕТЯ. Нет. ЗИНОВИЙ. Совсем не любишь мечтать. ПЕТЯ. Мне холодно, папа. ЗИНОВИЙ. Ты прижмись ко мне, сына. От ветра прижмись, от недобрых взглядов косых. Знай, сына, верь отцу, дитёнок, полярных лётчиков не бывает. ПЕТЯ. Папа, ты меня жмёшь! ЗИНОВИЙ. Прям щекотно внутри, как я тебя люблю, сынка моя! Так бы вот прям сдавил бы, чтоб хрустнуло! Чтоб какашечки все из тебя выпали, детюнечка сладкая! А вдруг бы ты не родился совсем? Петюня, все есть на свете, а тебя нет. Аж в глазах чернеет. И воет что-то по бокам… Как это – сына моя не родился?! А чё тогда делать? На хрена тогда всё – и мы с Риммой- мамой, и Родина наша, и вся наша беспросветно тяжёлая риэлтерская работа? ПЕТЯ. Папа, ты намного лучше полярных лётчиков! На них падает квадрат света из окна Паоло. Зиновий и Петя, прижавшись друг к другу, смотрят вверх – на окно Паоло. ЗИНОВИЙ. Не спит, Паоло – холера. Как думаешь, сын, что он сейчас делает? ПЕТЯ. Гордится собой. Он гордый, папа. Полярные лётчики гордые. ЗИНОВИЙ. Я так и знал! Холера! А на хрена ему его квартира? Весь почёт позади. А у него сто квадратов – не меньше. А самому жрать нечего. И кашляет так, что во дворе гаражи гремят. Мы его в Капотню в однушку выселим. Мы денег ему предоплатим. Он нам, сына, спасибо скажет. ПЕТЯ. (С тревогой) Папа, только по-честному, в Капотню. Обещаешь, что по- честному, в Капотню? ЗИНОВИЙ. Как ты жить-то будешь с таким сердцем? Нельзя всех подряд жалеть! Сынка, в детстве ты над каждой мухой ревел! Зиновий душит Петю в объятиях. ПЕТЯ (задыхаясь) Папа… папа… папа… Входит ЛЕНА ЗАЦЕПИНА. Останавливается и оторопело смотрит на них. Папа… смотрят. Пусти, папа… 71

ЗИНОВИЙ. Кто? Кто смотрит? ПЕТЯ. Вон та вон. Из нашего класса. Зиновий и Петя смотрят на Лену. Лена – на них. ЗИНОВИЙ. Однушка-дешёвка. Общая- двадцать два, жилая – 17, санузел совмещённый. ПЕТЯ. Папа, тише, все думают, что ты депутат. Ты чё уставилась, Зацепина? Лена, глядит на квадрат оконного света, в котором стоят отец и сын Лазуткины. ЛЕНА. Вы в свете моего дедушки стоите. ЗИНОВИЙ. Не понял! Чё она бормочет там? Петя в беззвучном смехе перегибается пополам. (на самом деле ему страшно за их общее детство) ПЕТЯ .Ой, не могу! Умру от смеха ! От неё щекотно в животе! От неё хочется повеситься! ЗИНОВИЙ. Сволочь какая… ПЕТЯ. Нет, папа, она дура. Зацепина! ЛЕНА. Чего тебе, Лазуткин Пётр? ПЕТЯ. Мы сегодня курицу ели. Жареную. ЛЕНА. Дай кости. ПЕТЯ. Там даже мясо осталось! ЛЕНА. Где? Давай! ПЕТЯ. Сними трусы, дам кости! ЛЕНА. Совсем дурак? Они у меня одни! Ты дай так кости! ПЕТЯ (прячась за Зиновия) Иди отсюда. ЛЕНА. Лазуткин, дай алгебру списать. ПЕТЯ. Иди, сказал, отсюда! От тебя тоска. ЗИНОВИЙ. Погодь, сына, С ними не так надо. Ты их не бойся, сына. Она девочка. Девочкам нельзя грубить. (Лене) Иди, подойди, не бойся. Лазуткин достаёт красивую гроздь винограда. Подняв руку вверх, медленно вращает гроздь за черенок. 72

Что, нравится? ЛЕНА. Я и не боюсь. ЗИНОВИЙ. Допрыгнешь, получишь. Лена неуверенно подходит. ЛЕНА. Как допрыгивать? ЗИНОВИЙ. Зубами. Без рук! ЛЕНА (группируется). Начинайте! (как в прыжке с трамплина) Зиновий вертит гроздь над головой Лены, над самым её носом. Лена подпрыгивает, пытаясь поймать гроздь зубами. Зиновий всякий раз вовремя отдёргивает руку с виноградом. Петя азартно повизгивает, закрывая лицо руками. здесь никакой музыки. здесь хаос вначале. топот хаотичный. но потом переходит чуть ли не в чечётку, где каждый ведёт свою тему) Из подъезда торопливо выходит ТАДЖИК, начинает скрести снег. ЗИНОВИЙ. Сынка, сынка, учись, как надо, учись, как надо! А-ть ты, мать твою… Чуть не цапнула, зараза! По швам, сказал, руки! ПЕТЯ (бормочет) Папа, она поймает. Я боюсь. Она поймает… Я так боюсь! ЗИНОВИЙ. Не поймает, сынка! Лазуткиных не поймают! В этот момент Лена ловко вцепляется зубами в виноградную гроздь и, мотнув головой, отрывает большой кусок. С виноградной гроздью в зубах Лена бежит к Дому Полярников и скрывается в подъезде. Петя горестно визжит. Зиновий глухо матерится. Паразитка! Цапнула, сволочь, до крови! Все пальцы чуть не откусила! Поймаю, все ноги тебе пообрываю и в жопу вставлю! (Пете) Брысь домой, мать заждалась уже там! Петя убегает. Зиновий открывает гараж, вытаскивает из него мешки и ставит их у ног Памятника. Замечает Таджика. ЗИНОВИЙ. Таджик, тащи! ТАДЖИК. Запрет. Страшный и властный вскрик таджика. Но Зиновий не заметил, потому что тупой. ЗИНОВИЙ. Мешок взял! Закопал! Сразу деньги! Ну?! ТАДЖИК. Трупы трогать грех! 73

ЗИНОВИЙ. Где трупы? Это мешки! Очумел, чучмек? Деньги дам! Таньга дам! Сразу дам! Так – месяц скрести будешь, а так к жене на Памир махнёшь! ТАДЖИК. Я осквернюсь, хозяин. Стихии осквернятся. Хозяин, дай другую работу. (кротко) ЗИНОВИЙ. Нету другой. Эту сделай. ТАДЖИК. Не сделаю!!! ЗИНОВИЙ. Охренел, таджик? Чучмек - декханин! Где ты трупы видишь? Ты хоть знаешь, кто я? Я депутат! Академик! Я полярный лётчик! Мэр Москвы Дружков – моя дядька родной. Родня моя. Дядька мой всю вашу Москву раком поставил. Ты понял, таджик? Мы уссывались, когда Арбат жгли! Мы и сейчас уссываемся. (приплясывает) Морду Москвы перекосили – мы! ТАДЖИК. Ты дэв? ЗИНОВИЙ. Без мата, ладно? У меня сынишка. Ребёнка ты моего видел хоть? Ну, а ты – "трупы" говоришь! Жена у меня, Римма. В очках. На хрена я про очки сказал?! ТАДЖИК. Хозяин, давай, тебя спасу. Верь! Трупы нельзя закапывать. Трупы нужно относить на самый верх дахме, раздевать до гола и оставлять хищным птицам на съедение. Закапывать нельзя. Закапывать грех. Закапывание – скверна. Стихии должны быть чисты. Как и тело. Хозяин, когда ты моешься, ты моешь между пальцами ног? ЗИНОВИЙ. (помолчав) У вас свои обычаи, у нас свои. Один мешок начинает пошевеливаться. ЗИНОВИЙ. (показывает на мешок) Ну, видишь, идиот, видишь теперь-то? Где трупы-то? Трупы же не шевелятся! Сроду трупы не шевелились! Давай, берись, что ли! Зиновий толкает мешок, тот развязывается. Из него выскакивает МАРЬЯ ПЕТРОВНА, петляя, бежит в подворотню. Марья Петровна! Какого лешего! Вы куда, Марья Петровна! Вас какая муха-то укусила? Вы ж умная женщина, куда вы? Такого уговору у нас не было! Что вы вырываетесь? Что вы мчитесь - то? Зиновий бежит за Марьей Петровной. Таджик в страхе смотрит на мешки. Все мешки начинают шевелиться и слепо брести к Таджику, окружают его. Доверчиво – бессильно прислоняются к Таджику. Таджик в страхе убегает. В начинающейся метели мешки разбредаются по двору. Но вот во двор вбегает вооружённый отряд. Бойцы по-военному быстро обследуют двор, наставляя автоматы на подозрительные углы и окна, слышны возгласы: "Чисто! Здесь чисто!". Рваная музыка гимна Российской Федерации. Потом, как в начале. все бешено мечутся и пляшут в полной тишине. КАРТИНА 5 74

Комната Паоло. ЛЕНА. Нам по химии сегодня не задали! У нас были практические занятия! Я сегодня ни одной двоечки не получила. Ну что ты уставился? ПАОЛО. Почему ты такая грубая? ЛЕНА. Я не грубая! Я замёрзла! Дед! я же сегодня же ни одной двоечки не получила же!! Показать дневник или так поверишь? ПАОЛО. Поверю. ЛЕНА. Ты не скажешь, что я тупая? ПАОЛО. Нет, конечно. ЛЕНА. Тогда - на! (протягивает виноград). ПАОЛО. Виноград! (трогает) холодный ЛЕНА. Сорт "Мускат". (вертит кисть за черенок) Нравится тебе? ПАОЛО. У тебя цыпки на руках. ЛЕНА. Ты сюда смотри! Он красавец из юга! ПАОЛО (машинально поправляет) С юга. ЛЕНА (послушно) С юга. Я не тупая? ПАОЛО. Нет. ЛЕНА. Смотри, дед! Я его тебе на Палашёвке купила. Специально ездила! Для тебя ездила! Битый час выбирала – у них там все столы снегом замело, но я-то нашла! ПАОЛО. Палашёвский рынок закрылся ещё в прошлом веке. ЛЕНА. (помолчав) Рядом. Там рядом чёрные продавали. На ящиках. Ты кушай. тебе вкусно? ПАОЛО. (ест) Вкус тонкий. А как ты вошла? ЛЕНА. Открыто было. Ты кушай. Мой любимый сорт. Паоло, ты купишь мне коньки? ПАОЛО. Таджик не закрыл, уходя. Он рассеянный, потому что истощённый. С него спрос невелик. А я-то разиня! Вот разиня! Я должен помнить – нужно очень беречься от нежелательных вторжений. Девочка и замёрзла. Замёрзшая девочка. Позванивает косточками. Чаю бы дать тебе, дитя, да сахар закончился. ЛЕНА. Ты коньки мне купишь, дед?! ПАОЛО (очень расстроен) Если проникнут нежелательные гости, последствия будут необратимыми. 75

ЛЕНА. Коньки же хочу я, дедушка! ПАОЛО. Фигурные? ЛЕНА. На фиг! Беговые. "Ножи". ПАОЛО Девочки любят фигурные. ЛЕНА. На Патриках буду кататься. На "ножах". Я бегать люблю.. Сверху огоньки, снизу лёд, между ними – я. Деданька, ну пожалуйста! Я уже ждать замучилась! ПАОЛО А родители? Ты им скажи, они купят! ЛЕНА. Деда, я тебе говорю! Мне приятнее – от тебя! ПАОЛО. Я немного растерян. ЛЕНА. А чё ты растерян-то? Чё тебя растеряло так? Новый год опять скоро! А я опять без коньков! Быстрее надо, деданька мой любименький! ПАОЛО. Тебе под ёлку родители должны положить коньки. Я так думаю. Нет, я убеждён! Мне даже отсюда видно, как ты сильно хочешь коньки. ЛЕНА. Мамка ни за что не положит – она боится, что я разобьюсь. А папка – уже разбился. ПАОЛО. Как разбился? Как он мог разбиться?! Да мы же с ним на прошлой неделе на лестничной клетке курили… мы про Сталина спорили! Он горячился, рубил аргументами. Я отклонял, увещевал его, молодого рабочего. ЛЕНА. Да хоть про чёрта б вы спорили там, мужики! Папа разбился, а я уже смирилась. Купи коньки, дед! ПАОЛО. Он ещё кашлял надсадно так, что казалось – лёгкие выплюнет! Мне знаком этот кашель. Это кашель Севера. Нельзя слишком сильно рот разевать, когда вокруг арктический лёд! ЛЕНА. Можно - нельзя, теперь-то чё говорить. Папы больше нет с нами. А из окон наших дует. ПАОЛО. Как можно так цинично… Ты лжёшь. Подростки всегда лгут. Подростки легкомысленны и себялюбивы. Подростки яростно верят, что они бессмертны. Поэтому умирают легко. Подростки созданы из огня и снега, поэтому так сгорают легко. Подростки ангелоподобны – следы их ног легче и меньше, чем наши. Подростки бессердечны. Они пусты. Они поют каждой косточкой, каждым завитком своим. Они мстят матерям. Они умеют. Они предчувствую позор и уныние взрослой жизни. Они порываются уйти. Как это можно так спокойно произносить эти слова: "папы больше нет с нами." Подростки – отличная мишень. ЛЕНА.(подходит к карте СССР) Вот Уральский Хребет. Вот этот тракт. Папин камаз нашли вот здесь. Под брюхом кабины горел костёр.(вглядывается в карту) Да вон же, вон до сих пор огонёк там. А теперь глянь, дед… 76

Но Паоло не слушает дальше, он подбегает к карте, он крайне взволнован. ПАОЛО. Где? Какой огонёк там? Нет. Девочка моя милая! Что у тебя по географии? Эта красная точка означает месторождение благородных металлов. ЛЕНА. Ты обещал не говорить, что я тупая! Вот, смотри, дедушка мой, на карте твоей всё- всё подробненько обозначено. Глянь - Сюда – сто километров снега… ПАОЛО (поправляет) Километров. ЛЕНА (послушно) Километров. И сюда сто километров снега.. И ни одного следочка, никого, ни человечка! Как ты думаешь, Паоло, с нами мой папа после этого или не с нами? ПАОЛО. Девочка! Я когда-то в арктических снегах замерзал и меня, ты не поверишь – (показала на чучело белого медведя) спасли. ЛЕНА. Нет, Паоло, это в твоих арктических снах всё сбывается. А мой папа- простой рабочий человек. Он никогда не умел мечтать. Он просто разбился. Жил-жил и разбился. ПАОЛО. Он умел мечтать. Он верил в Сталина. Я отговаривал – что ты о нём знаешь?! Ты не жил тогда! А он говорил: так холодно и одиноко на Камазе тащиться по дорогам нашей родины. Бывает, говорил мне молодой дальнобойщик – сутки никого не встретишь. Говорил - все дальнобойщики возят на лобовом стекле портрет товарища Сталина. Говорил, устанешь, летишь, и начинает казаться – вот-вот слетишь с пустынных немерянных этих земель. А у товарища Сталина взгляд такой твёрдый. Глянешь на него и тут же проснёшься. ЛЕНА. (Раскинув руки, обнимает карту СССР) Вот это страна, в которой ты родился? ПАОЛО. Эта. ЛЕНА. Ух ты, странища – руки не достают до краёв! (льстиво) Твоя страна большая, моя – маленькая. Подари мне коньки! Ну что тебе, жалко? ПАОЛО. Разве хорошо попрошайничать? ЛЕНА. Я же не кушать прошу! Я счастье у тебя прошу, деданька. Мне девочки звонят – пойдём на Патрики на каток? А я - голова болит. А она не болит! Я хочу на Патрики! На каток с лучшей подружкой – хочу! Мороженое на холоде кусать! Хохотать, чтоб слёзы брызнули! И чтоб горло потом заболело. В кроватке с книжкой лежать. И молоко с печеньем. Теперь ты понял хоть?! ПАОЛО. Скажи хотя бы, как тебя зовут? Автоматная очередь за окном. Лена прыгает и бьёт в ладоши. Ей весело. Хватает дневник и бежит из квартиры. КАРТИНА 6 Двор Дома Полярников. Метель. 77

Бойцы обследуют двор. Лена с раскрытым дневником робко бродит между мужчинами с автоматами. Мешки тем временем тихо, но упорно тащатся за бойцами. Те их вначале не замечают. Наконец один мешок подтащился к бойцу ШКРАБЕ и ласково боднул его под коленки. Бойцу щекотно, он присел.. ШКРАБА. Ай! Да чтоб я сдох! Товарищ майор! Здесь что-то не то! Ой¸ я чую – что-то не то! Объект там стоял! А теперь здесь, он своим ходом притащился! И под жо… типа – в ноги упёрся. МАЙОР. Прекратить орать, сержант ШКРАБА. Доложите по уставу! ШКРАБА. Есть доложить по уставу! На обследуемой местности замечен передвигающийся неопознанный объект типа мешок. Да вот же, це он бредёт! Мешок тем временем убрёл. Был же! Ушёл.по укр. Лена протягивает дневник Майору. МАЙОР. Чего тебе, девочка? ЛЕНА. Дяденька, проверьте мой дневник. МАЙОР. Не мешай, отойди в сторону. Подбегают остальные бойцы. Лена поочерёдно протягивает им дневник, но бойцы отмахиваются от неё. БОЕЦ ШКРАБА. Товарищ майор, всё чисто. МАЙОР. Ладно. Проверьте те углы!. (Лене) Девочка, чего же тебе надо-то, недосмотренная? ЛЕНА. Проверьте дневник мой, дяденьки! МАЙОР. Почему здесь ребёнок? Какого хрена здесь ребёнок без пальто?! У неё на волосах даже снег! Ёжкин кот! ШКРАБА? Козёл! Ночь! Иван! ШКРАБА. Це я знаю? Це моё дитё? Идём, дивчина! До тех снегов идём! ШКРАБА отводит Лену на край двора. ШКРАБА. Стой здесь. А-то командир орёт. Стой, краля. Здесь безопасно. Тем временем мешки вновь окружили весь отряд, налезают на бойцов. Борьба отряда и мешков. Автоматные очереди. Возгласы. Отряд отступает. Майор с автоматом – стреляет, стреляет в воздух - пятится последним. МАЙОР .Отходите ! Я вас прикрою! – (стреляет!) Уходят. 78

ЛЕНА. Никто не проверяет мой дневник! Никто не проверяет мой дневник! Никто не проверяет мой дневник! Торжество снежной бури. КОНЕЦ 1 ДЕЙСТВИЯ. 79

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ КАРТИНА 7 Однокомнатная квартира в "спальном" районе Москвы. В комнате орёт телевизор. Идёт бомбёжка Сектора Газа. Римма на кухне чадно жарит куриные ножки. Напевает. Вваливается Марья Петровна. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Вот оно!!! Римма сильно пугается. РИММА. Мария Петровна, давайте без нервов… МАРЬЯ ПЕТРОВНА (указывает на тапки) Вы - вон как! А я тогда - как?! РИММА. Пожалуйста. Я же не спорю. Всегда можно договориться! Римма сбрасывает тапки, Марья – надевает. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Я – как чувствовала! Как чувствовала! У меня же – интуиция! (Указывает на халат.) А это? РИММА. Нате. Я – за взаимное уважение! Римма снимает халат, Марья надевает. Римма стоит в пухлых, обвислых, стираных панталонах, руками крест – на -крест прикрыв длинную грудь. РИММА. Марья Петровна! Как учится мой сын? Марья трясёт дневником у неё перед носом. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Вспомнили, наконец? А это вот – что?! РИММА. Можно посмотреть? МАРЬЯ. Нужно! Нужно!!! Я вас третью неделю вызываю, а вы не являетесь! Ни одной вашей росписи, что смотрено. Ни одной! Дневник у ребёнка не проверяет никто! Чужой он вам, что ли, чужой? РИММА. Марья Петровна, мы на работе устаём. С ног валимся. Мы с Зиной работаем, как проклятые! МАРЬЯ. Все валятся! Все – проклятые! А у вас, тем временем, ребёнок запущенный! РИММА. (Тычет в дневник). А почему у Пети тройка по химии за полугодие выходит? Он что, по химии хромает?! МАРЬЯ. Спохватились, мама? А потому он хромает, уважаемая Римма Ильинична, что лодырь ваш Петя, и я его за уши тащу, чтоб на второй год не оставить! 80

РИММА .(листает дневник) Это мы поспорим… это мы поспорим. Ребёнок городские олимпиады выигрывал, а ему тройку за полугодие… Что-то у нас с вами ничто ни с чем не совпадает, Марья Петровна. Марья Петровна шумно рушится на стул. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Спорьте - не спорьте, устала я от вас. Бестолковые, равнодушные люди. Только выгода, только нажива. От денег уже совсем с ума посходили А вот у меня, точно, ноги отваливаются. (подумав) Деньгами счастья не купишь! Марья Петровна остро, обличающее смотрит на Римму, та не выдерживает её взгляда, тушуется. РИММА. Ради сына, ради Пети, ради мальчика нашего. Чего только не приходится выносить. Образование дадим. Образование детей – лучшее вложение капитала. Вы думаете, мы дома в Испании себе покупаем? Особняки на Рублёвке? Рысаков орловских? "Хаммеры" – "лексусы"? МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Да, я так думаю! Мне отвратительно! РИММА. О, нет! Мы скромно живём. Я смородину с участка вёдрами на дорогах продаю. Я запыляюсь, а я продаю. Тормозят, вонь, гарево, норовят у крестьянки ведро кислятины вырвать из рук. А ей же на эти деньги хлебушка, молока "Мила в деревне", ей сынка прокормить, у неё мальвы и табаки обломала гроза прошлой ночью, у неё фингалы под глазами – звёзды ночью наставили… яблоки воры украли из сада… МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Да вы врёте! Вы не крестьянка! Вы – еврейка! Вы в скорняжной мастерской, в подвале сидели, я ж помню: белки, опилки, коробочки с глазами. (тоскует) где то СССР… золотые деньки! РИММА. Ах, так! Было да сплыло! теперь всё по-новому. Теперь без церемониев! Я – ради сына. Дети должны жить лучше родителей. МАРИЯ ПЕТРОВНА. Согласна. Дети – наше будущее. Кроме… РИММА (перебивает) Мой мальчик получит самое лучшее образование. А это, Мария Петровна, стоит очень больших денег. Мы с Зиной во всём себе отказываем. Посмотрите на меня, какая я стою перед вами… но мне ничего не надо. Зато мой сын станет… МАРЬЯ ПЕТРОВНА Кем? РИММА. Обещаете исправить ему оценку по химии? МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Обещаю. Кем? РИММА Лётчиком-бомбардировщиком. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Тогда ему химия вообще не понадобится! Мимо него – химия! РИММА. Почему же? Пусть будет! Петя должен быть всесторонне развитым, блестяще образованным человеком! Он на пианино бегло играет! В Мерзляковском училище. Рисует тоже. Пушкина обожает. Я, в принципе, ненавижу военщину, хоть американскую, хоть израильскую, но эти смуглые белозубые лётчики с оливковой кожей, с влажно- 81

тёмными глазами! Петя будет одним из них! Когда они бомбят сектор Газа, я не могу! я – не могу! я просто с ума схожу! Марья Петровна! Марья Петровна, они ангелы гнева, они неотвратимы, как судьба! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Жидкий он у вас. Бесхарактерный какой-то. В глазах паника. Я его хорошо изучила. Мальчик скрытный. Так-то он тихий, а что он там себе думает, не понять. (глубоко горько) Никого он не любит. А тут – такое небо, шуточное ли дело! Я понимаю, вы мать, у вас мечты гордые, вам самое лучшее надо для сыны, но дожить надо. Сколько я их на своём веку видела, таких Петь. Ну и где они? Слесаря и алкоголики. И гитары поломаны. РИММА. Петю ждёт необыкновенное будущее! Он так выделяется! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Так-то оно так, да всё не просто в этом мире, дорогая вы моя Римма Ильинична! Врывается ЗИНОВИЙ. ЗИНОВИЙ. Вот она!!! РИММА. Зина, только без паники… Всё ещё можно исправить. ЗИНОВИЙ. Какого хре… чё исправить, Римка, она из мешка вырвалась, как кабан! Испинала меня всего! Как не женщина, как чёрте-кто! Марья Петровна закрывается стулом. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Это у вас ни один суд не признает! ЗИНОВИЙ Слыхала? Чувствуешь наглую?! РИММА. Марья Петровна, давайте спокойно всё обсудим! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Ничего я с вами обсуждать не буду! РИММА. Ну не будьте вы как ребёнок, Марья Петровна! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Это моя квартира! РИММА. Я думала, квартира свободна – я была уверена, что квартира свободна! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Как это свободна! Здесь всё моё! Вы хоть в ванную загляните – там бельё в тазу замочено, моё это… РИММА. Давайте без криков. Без обоюдного оскорбления! Криками мы ничего не решим. Это однушка, общая тридцать пять, жилая семнадцать, кухня – шесть. Правильно? МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Моё это. ЗИНОВИЙ. У нас у нотариуса всё заверено. Всё чин-чинарём! Вот, сами посмотрите, все печати, все подписи… 82

МАРЬЯ ПЕТРОВНА.(мечется) Моё это. (Римме) И пахнет моим! Вы вот жарите внаглую, моё на моём, на масле моём - мои же ноги! РИММА. Да я мясо вообще не ем!!! ЗИНА. Чё ты её слушаешь, Римка? Она же по-человечески не понимает! По-хорошему не хочет! Зиновий замахивается мешком. Марья Петровна обороняется стулом. РИММА. Зина, не нужно грубостей. Марья Петровна, мы опытные риэлтеры, ваша квартира теперь уже наша, и не будем вдаваться в подробности, хорошо? МАРЬЯ ПЕТРОВНА. А мне где жить-то теперь? Вы хоть головой-то своей подумали?! Зиновий подкрадывается к Марье Петровне с раскрытым мешком. Марья Петровна ловко уворачивается. РИММА. Прошу вас, будьте реалисткой! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Какие вы, по-настоящему страшные люди! Зиновий и Римма язвительно улыбнулись и переглянулись. В это время пережаренные окорочка возгораются, над сковородкой – пламя. Марья Петровна в порыве отчаяния хватает горящую сковородку и бросает её в окно. (шепчет) Люди, помогите! Внизу вопль – попала. Зиновий и Римма хватают Марью Петровну, засовывают её в мешок. Врывается обгорелый ЭЛЕКТРИК. Электрик, это чудесный героический тенор. Не важно, что текст дурацкий у него, важно, что поёт он страстно и влюбленно. ЭЛЕКТРИК (чудесным героическим тенором). Какая падла сковородень швыранула? Огнём и маслом ошпарили меня?! МАРЬЯ ПЕТРОВНА (из мешка) Помогите! ЭЛЕКТРИК. Какого лешего у вас мешки орут? РИММА Вы вторглись в чужое личное пространство. Это недопустимо! ЗИНОВИЙ.. Учти, сынок, я депутат. Мэр Дружков мой родной дядя! Мешок прыгает, визжит. Электрик прислушивается, бросается к мешку. ЭЛЕКТРИК. Я знаю, кто это! 83

Электрик освобождает Марью Петровну. Пение. Трио: мешок, Марья Петровна, Электрик. Марья Петровна поёт и за себя и за мешок. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. (орёт) А вы! Опять вы! Вам где находиться – сказано! В школе! Актовый зал украшать гирляндами – завтра Новогодний бал-маскарад. Я докладную напишу, в учебный совет доложу, в конце – концов! Освобождённая возлюбленная оказалась ужасной Марьей Петровной! Электрик в ужасе от своей любви. Электрик убегают. Марья Петровна гонится за ним. Римма и Зиновий кисло - задумчиво осматриваются. РИММА руками измеряет размер стен. РИММА Бросовая квартирёнка. Не стоило и корячиться. ЗИНОВИЙ А я говорил, я предупреждал. На ней бабла не срубишь, а нервное истощение - хоть сейчас. КАРТИНА 8 Вечерний двор. ЛЕНА и ПЕТЯ бродят по двору, неуклонно сближаясь. Наконец останавливаются друг против друга. ТАДЖИК в центре двора разговаривает сам с собой, кладёт разный хлам в железную бочку. Вокруг бочки стоят сугробы-мешки, вконец обледенелые ПЕТЯ. Тебе чего, Зацепина? ЛЕНА. Ничего. А тебе? ТАДЖИК. (страдая) Хайриниссо. ПЕТЯ. (Лене) Иди отсюда. ЛЕНА Ну ладно. ТАДЖИК. … Хайриниссо. ПЕТЯ. Стой. Это что? ЛЕНА. Мой дневник. ПЕТЯ. Зачем с ним ходишь? ЛЕНА Никто не проверяет. 84

ТАДЖИК. Хайриниссо. Таджик зажигает огонь в бочке. Дети, привлечённые светом огня, замечают Таджика. Лена, смутно улыбаясь, подходит к Таджику, робко протягивает ему дневник. Таджик не смотрит на девочку, тянет руки к огню, страдает. ПЕТЯ.. Он не проверит! ЛЕНА. Он проверит! ПЕТЯ. Он по-русски не понимает! ЛЕНА. Он проверит! ПЕТЯ. Он таджик! ЛЕНА. Он проверит! Лена прыгает, машет дневником у лица Таджика. Тот закрывает лицо руками. ТАДЖИК. Хайриниссо. Тетрациклин. Смерть на Памире. Денег нет. ЛЕНА (разочарованно) Не проверил. ПЕТЯ. Давай в него пуляться! ЛЕНА. Давай. А как? Петя отламывает ледышку и запускает ею Таджику в лицо. Тот вскрикивает – лицо в крови. ТАДЖИК. Хайриниссо, взмоли Заратуштру, вернуть нам Хульбук. О, Хайриниссо, глина и лепет, огонь и вода… о жена, мать моих детей… ЛЕНА (хохочет) Попал! Попал! Попал! Вбегает Отряд бойцов во главе с Майором. Наставляют автоматы на все углы двора. МАЙОР. Отряд, рассредоточиться! Бойцы разбегаются по двору – автоматы во все стороны. Шкраба! Установите личности присутствующих! ШКРАБА. Есть!. У Шкрабы в руке – фотография. ШКРАБА подбегает к Таджику, сверяет его лицо со снимком. Не то. Шкраба замечает Петю и Лену. Подбегает к ним, сверяет их лица с фотографией. 85

ШКРАБА (разочарован) Да ни, не он это. Ни, товарищ майор, неможно найти его в таком месиве! Кого тут сыщешь – всё поперемешалось - поперепуталось в мире! МАЙОР. Отставить разговорчики, боец Шкраба! ШКРАБА Есть отставить, товарищ майор! МАЙОР. (с тоской) Да где ж его черти носят? Как нам найти его? Он так опасен! Он так опасен! Он представляет собой угрозу национальной безопасности нашего государства! Ладно, отступаем… Майор и отряд уносятся в ночь. ПЕТЯ. Какие! Прям, как кони! ЛЕНА. Это мои друзья! ПЕТЯ. Врёшь. У тебя нет друзей. И родителей больше нет. Ты давно- давно осталась одна. Поэтому ты жрать всё время хочешь. ЛЕНА Я сожгу свой дневник! Я сожгу свой дневник! Лена бежит к бочке с огнём. Петя прячет лицо в ладони. ТАДЖИК в трансе над огнём. ТАДЖИК. (бормочет) Ахура Мазда. Ахура Мазда. Ахура Мазда… вдруг вверху открывается золотое окно - льётся заливистый озорной свист. Лица обитателей двора вспыхивают радостью. ПЕТЯ --- ЛЕНА --- (вместе, звонко) Мальчишка! Лётчик! Паоло!!! ТАДЖИК --- Свет меркнет и в следующий… КАРТИНА 9 …миг вспыхивает вновь мириадами разноцветных огоньков вверху – это ЭЛЕКТРИК украшает потолок актового зала новогодними гирляндами. Посередине пустого зала стоит большая нарядная ёлка. ЭЛЕКТРИК. Подорвёт она меня. Подорвёт, гадюка. Гюрза просто! Уволюсь от греха. Справим Новый год и уволюсь. Домой умотаю. В Туймазы. Родина меня помнит. По крайней мере, электрики пока ещё везде нужны. А вот учительницы химии –уже остохренели всем. В зал робко входит ЛЕНА в костюме моркови. Смотрит на потолок. ЛЕНА. Здравствуйте! 86

ЭЛЕКТРИК. Здрасьте. ЛЕНА. Можно уже к ёлке подойти? ЭЛЕКТРИК. А мне-то что? Я здесь не распоряжаюсь. Я электрик! ЛЕНА (нежно смеётся) Я думала, вы ангел. ЭЛЕКТРИК (обижаясь) А ты морковь. ЛЕНА. Я знаю. Мне выдали. Марья Петровна выдала костюм моркови. Вам нравится? Он шерстяной, я вся согрелась! Даже ушки и ножки! Я из моркови выглядываю на тебя, ангел! Ля-ля-ля! Лена кружится. Её маленький танец. Электрик, помимо своей воли, повторяет все её движения у себя на потолке. ЭЛЕКТРИК. Да я её ненавижу! ЛЕНА. Морковь? ЭЛЕКТРИК. Да Марью вашу Петровну эту! ЛЕНА Взрослых нельзя ругать. ЭЛЕКТРИК. Почему это? ЛЕНА. Они огромные! ЭЛЕКТРИК. А мне-то что! Я сам взрослый. ЛЕНА (лукаво) А почему тогда вы на потолке? Лена чует праздник. Он вот-вот накатит. Лене чует ангелов. Она танцует внизу. Электрик невольно вторит её движениям у себя, наверху. ЭЛЕКТРИК Я здесь работаю. ЛЕНА. Почему вокруг вас всё сияет там, наверху? ЭЛЕКТРИК . Потому что я электрик, что тут непонятного! Я лампочки вкручиваю! ЛЕНА А почему вы не падаете? ЭЛЕКТРИК. У меня крючки. Присоски. Приспособления. ЛЕНА. Как у мухи? Электрик обиженно молчит. Ангел, как тебя зовут? 87

Но Электрик не успевает ответить – в зал вкатывается праздник: школьницы в костюмах снежинок, школьники в костюмах зверей. Среди них Петя в костюме зайца. Бешеным хороводом они несутся вокруг ёлки. ЛЕНА Праздник! Он наступил! Он наступил! Лена бежит вдоль хоровода, во встречном движении. Хоровод закручивается всё быстрее и быстрее, Лена пытается влиться в него, но - руки хороводников намертво сцеплены и Лене не удаётся разорвать круг и влиться в хоровод. Её отталкивают, она падает. Хоровод продолжает кружиться. ЭЛЕКТРИК Вадик. Имя мне Вадик. За последние двадцать лет ни один не спросил, как моё имя. Ни один не поинтересовался! В детстве – по фамилии, а после детства – сразу Электрик. Ряженые школьники наконец замечают лежащую Лену. МАЛЬЧИК-ЗВЕРЬ Звери , морковь! ДЕВОЧКА-СНЕГ. Снег, заметём! .Хоровод размыкается и цепочкой течёт к Лене, окружает её и вновь заверчивается в беге. ЛЕНА внутри круга, она поднимается, бросается то к одному, то к другому ребёнку, ей хочется влиться в праздник. Но ряженые отталкивают её и бросают от одной стороны круга к другой. ЛЕНА. С тобой весело, Волк! Толкают. Летит. С тобой весело, Медведь! Толкают. Летит. Кабан, ты красавец! Толкают. Летит. Снежинки-снежинки, подружки-сестрички! ЭЛЕКТРИК. Вадик – это моё имя. ЛЕНА. Волки-лисицы-медведи –кабаны – вы звери лесные, а вы снежинки – раз-два- три, здесь целая вьюга. Мне весело! ЭЛЕКТРИК. В Туймазы поеду я, утром пойду по улице, кто-нибудь окликнет: "Вадик! Ты?!" Короткое сольное пение Электрика и его воздушный танец. 88

Лена тем временем замечает Петю в костюме Зайца. ЛЕНА. Заяц, ты Пётр Лазуткин! Мгновенно всё замирает. Слышно только шебаршанье Электрика под потолком. Хоровод распадается на группы школьников, те снимают маски –разгорячённые лица милых детей. Разбредаются по залу, тихо и прилично переговариваясь. В масках только ЛЕНА и ПЕТЯ. Они в центре зала одни. ПЕТЯ (шипит) Остань, дура несчастная! Что ты ко мне прицепилась, ну что? ЛЕНА. Да я сейчас не Лена никакая, я Морковь. А ты Заяц. У нас же праздник. Ты должен меня съесть! ПЕТЯ (шипит) Тупая. Зацепина, ты тупая. ЭЛЕКТРИК. А я скажу ему – здорово. Вот, из Москвы вернулся. Домой. Осесть решил. Дома, в Туймазах.. ЛЕНА. Давай, потанцуем? ПЕТЯ. Сволочь. Ты сволочь, Зацепина. Из-за тебя со мной никто не общается. Потому что ты идиотка. ЛЕНА. Новый год наступает для всех! ПЕТЯ. О, я просто не могу! Меня сейчас вырвет от тебя! Я умираю от смеха! Начинают бить часы. Огни под потолком мигают. Входит МАРЬЯ ПЕТРОВНА в костюме Деда Мороза – за спиной мешок. МАРЬЯ ПЕТРОВНА (праздничным голосом) Здравствуйте, дети! Вот и наступил Новый год! Пришла пора раздачи подарков! Школьники шумно окружают её. Марья Петровна раздаёт подарки. ПЕТЯ. Это Дедушка Мороз. Он подарки нам принёс! ЛЕНА. Не ходи. Что-то случится. Я чувствую. ПЕТЯ. Ты не умеешь чувствовать, ты тупая! Тебе завидно, что Дед Мороз раздаёт детям подарки. (кричит) Дед Мороз, я здесь! Петя бросается к МАРЬЕ ПЕТРОВНЕ. ЭЛЕКТРИК (Лене) Нормальное имя. Не хуже других. Приятное на слух – Вадик. ЛЕНА (Электрику) Этот мальчик, этот Петя, он же, как маленький, он всё ещё верит в Деда Мороза… А я-то знаю, из Деда Мороза может выпрыгнуть такое… такое! 89

ЭЛЕКТРИК Вадик – это я. Все школьники тем временем убежали. Марья Петровна раскрывает мешок, шарит в нём. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. А какой же ты хочешь подарок, заяц мой серый? ПЕТЯ (робко) Я не знаю. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Опять это "не знаю"? "Не знаю" – самый простой ответ! Все дети хотят подарки. Это – суть детей – ждут подарков, пока не вырастут. Ну, заяц? Смелее! Петя пятится. ПЕТЯ. Мои родители вносили деньги на подарки. Или не надо. Нет, не надо подарков! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Отступать уже некуда, заяц Лазуткин! Знаешь ведь, моё к тебе отношение – особенное, Петя. ПЕТЯ пятится. ПЕТЯ. Дед Мороз, кто ты? МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Я твой подарок, Петя. Вот – кто я! Марья Петровна распахивает красную шубу Деда Мороза и Петя видит – под шубой голая, страшная, вздутая, старая Марья Петровна. Здесь оказалось, что под потолком у Электрика вовсе не потолок, а ледяные глыбы, мног раз пробитые огнями. Глыбы сдвигаются, идут трещинами. ПЕТЯ. Я больше не хочу. Я этого не могу больше. Я не буду! МАРЬЯ ПЕТРОВНА (наступает) Погибель моя. Счастье моё сладкое! Сопелька моя горькая. Кровинка! Марья Петровна втягивает Петю в свою шубу и запахивает полы шубы. Сбылось. Прилипни навсегда! ПЕТЯ (бьётся под шубой) Помогите! ЛЕНА. Дед Мороз какой-то не такой! Дед Мороз какой-то не такой! И куда делся Заяц Лазуткин? Ангел Вадик, ты не видел? ЭЛЕКТРИК. А фамилия моя Сёмкин. Вадик Сёмкин я. Сами мы –Туймазинские. С Башкорстана мы. Электрик уже и сам не верит, что он Вадик. Он теперь единственный, кто сдерживает ледяные глыбы, распялив тельце своё по ходу их трещин. Лена подбегает к Марье Петровне и сдирает с неё ватную бороду. 90

ЛЕНА. Дед Мороз, я тебя знаю! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Тебе не полагается подарков, на тебя не рассчитано, паршивка Зацепина! Тебя в списках нет, гадина! Но Лена раздирает красную шубу и вытягивает из неё рыдающего Петра. Пётр грубо толкает Лену в грудь. ПЕТЯ. Отстаньте все! Проклятые! Петя рыдая, бежит из зала. ЛЕНА. О, Петя, о, не убегай! Праздник ещё не закончился! Лена бежит за ним. ЭЛЕКТРИК. Ну всё! Вхожу в пике! Электрик срывается с потолка на гирлянде из огоньков, пролетает по залу и сшибает Марью Петровну с ног. Но тут же с ужасом отпрыгивает в сторону. Маняша, да что с тобой?! МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Да сколько же это продолжаться-то может, а? Теперь он на меня с потолка прыгает! И ещё дурачка из себя строит! Глазами тут моргает, кретин! Мне на педсовете доложить на вас? В Министерство написать наконец? Заявить, куда следует? ЭЛЕКТРИК. Да вы совсем, что ли? Вы же рожаете!!! Марья Петровна издаёт долгий протяжный рёв. От этого рёва разноцветные лампочки на потолке цепочками – взрываются. Свет медленно меркнет. Вместе с этим голос Марьи Петровны становится всё выше, моложе и нежнее, становится девичьим и уже в полном мраке переходит в крик новорожденного младенца. КАРТИНА 10. Ночной двор. В центре двора догорает огонь в бочке. В его бликах видно, что мешки оттаяли и слабо пошевеливаются. Петляя, вбегает МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Озирается. К груди она прижимает свёрток. МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Вы – так, а я – так. Вы думали – вы самые умные? А есть и поумнее вас. Есть и поумнее! Разбомбили всё моё – постельку мою, окорочка. Я никому не мешала, я жила в своё удовольствие, я по средствам жила. Я на балконе помидоры выращивала! Накидки для настольных ламп вязала! Внучку вам родила. Сама! Но вы никогда не узнаете про внучку! Никогда! Я сама удивилась. Но она – вот она. Она не сон, она – реальный плод любви моей и Петиной. Но – не вам! Не вам! Жестокосердные! Алчные! Корыстные! Вы – всё моё разбомбили! (здесь речитатив как в первом монологе Паоло, с ударенями на отдельные слова, пародия на монолог паоло) Марья Петровна кладёт свёрток к изножию памятника Гоголю. 91

На, Гоголь. Возьми себе. Это тебе. От меня. Тебе всё время что-нибудь приносят. Ты это любишь. Тебе всегда мало. Это - моё. Было моё, стало твоё. Укрой её своим пальто. Ну, ты там сам знаешь, как и что там у вас в этих ваших высших сферах. Я на экскурсии из школы ни разу к тебе не приходила с букетами. Но ты-то в центре живёшь, а я – в Медведково, мне после работы на метро полтора часа и в конце ноги отваливаются. Теперь на - вместо букета возьми эту девочку-младенца. Я всю жизнь про тебя думала, Гоголь. Незаметно для себя. По бокам головы моей роились огненные мушки. Я обратилась к окулисту. Окулист мне сказал, это у вас не огненные мушки, это Гоголь. (свёртку) Прощай, мелкое, кровное чадо Лазуткиных. Прощай, неожиданная дочка, ты из меня выпала внезапно, живи поэтому в ногах у Гоголя. Прощай и ты, Москва-гармонь! Я еду в Туймазы! И это решено. Меня позвал один человек. Его зовут на букву "В". У нас с ним чисто дружеские, высоко духовные отношения. (Памятнику) И это не твоё дело! У них там, на Туймазинской электростанции им требуется ласковая техничка. Не останавливайте меня! Не останавливайте меня! Не ворочайте вы меня назад!!! Марья Петровна убегает. И тут же входит ЛЕНА. В руках у неё дневник. ЛЕНА. (в пространство) Кто-нибудь хочет проверить мой дневник? Лена видит свёрток у подножия памятника, бросается к нему. Еда! Лена разворачивает свёрток – видит младенца. Младенец плачет. Лена смеётся. Ты – настоящая! Ты – мне? Для меня? Я знаю, как кормят детей! Я умею! Лена раскрывает грудь и прижимает к ней младенца. Убаюкивает его. Не получается! Надо подрезать. Лена надрезает грудь и вновь прикладывает младенца к груди. Кровь станет молоком. Кровь станет молоком. Сосёт ! Доченька моя! Во двор вбегают Лазуткины ЗИНОВИЙ и РИММА. РИММА. Петя! ЗИНОВИЙ. Пётр! РИММА Петя! ЗИНОВИЙ. Пётр! Видят Лену, бросаются к ней. ЛЕНА. На вас пальто Марьи Петровны! РИММА (прячется за Зиновия) Моё это… ЗИНОВИЙ. Морду ей набить и все дела! 92

ЛЕНА. Да мне же нравится! Вам идёт зелёное. К лицу идёт. РИММА. Правда? Римма застенчиво кружится, показывая пальто. Ноское! ЗИНОВИЙ. Это наше пальто. Я его сам покупал. Жене на день рождения. здесь супруги пластикой и танцем с пальто показывают, какие они неразрывные половинки. хвастаются крепкой семьёй перед сироткой. ЛЕНА. Нет. Пальто Марьи Петровны! Римма опять прячется за Зиновия. ЗИНОВИЙ. Докажи! ЛЕНА. Та вон дыра на животе, она оттого, что Марья Петровна пролила на себя серную кислоту. Это было в тот вторник. ЗИНОВИЙ. Прибить её, Рим? РИММА. Ну зачем сразу грубости, Зина? (Лене) Пальто я взяла поносить. ЛЕНА. Вам идёт, очень-очень идёт! РИММА. Девочка, ты нашего мальчика не видела? Мы потеряли сына. ЛЕНА. А я – вот! Смотрите, моя дочка! ЗИНОВИЙ Где ты взяла-то её, шалава малолетняя! РИММА Что творится, что творится, скоро на улицу нельзя будет выйти! (осторожно) Кто тебя… От кого у тебя ребёночек, девочка? Лена показывает на памятник. ЛЕНА. От него. Вам нравится моя дочка? ЗИНОВИЙ. Римка, что я ненавижу, так это разврат. Я б таких давил. Вместе с приплодом. Хоть бы ты людей постыдилась, малолетка растленная! РИММА Зина, без грубостей! Не люблю я грубости! Девочка, ты ведь знаешь Петю Лазуткина? Мы его родители. Мы его ищем. Сразу после нового года наш мальчик, наш сын пропал! А скоро ведь крещенские морозы! ЛЕНА. Я за ним бежала, бежала, до самого до нашего дома Полярников. Но внезапно начался сильный буран и Петю замело. И больше я его не видела. Никогда. Мне жаль. ЗИНОВИЙ. Найду, ремнём отхожу по жопе, чтоб родители больше не убивались бы! 93

ЛЕНА. (указывает куда-то за их спины) Начинается. Синоптики предупреждали. Сейчас закружит, завертит и видимость станет нулевая. Пора расходиться по домам. И вот блеснуло на миг за домами северное сияние, и выбежала первая старуха в белой балетной пачке. Прячется до поры в переулке.. ЗИНОВИЙ. У тебя больше нет дома. Иди, куда хочешь. Первая старуха затанцевала на краю их зрения, её обвивает метель. Герои её, до поры, не замечают. РИММА. Зина, без грубостей. Она всё-таки мать. На, тебе, девочка, булочку. Но Лена испуганно пятится от Лазуткиных. Прячется в сень Памятника. Она видит - за спинами Лазуткиных мешки полопались и из них выпорхнули СТАРУХИ в балетных пачках. Старухи бормочут: "Отдай квартиру, обманщик-риэлтер!" Старухи кружатся метельно - вьюжно. Бросаются на Римму и Зиновия и уволакивают их в подворотню. Старухи в пачках, освобождённые из мешков, их зимний танец страшной убивающей зимы. Метель вьётся, кружится, воет, бросается к ногам Лены. ЛЕНА Синоптики предупреждали. Входит Петя, он еле волочит ноги. Замечает Лену и, поражённый, замирает. Лена надменно проходит мимо. Метель, приручённая, серебряной струйкой вьётся у её ноги. ПЕТЯ. Зацепина. Лена не отвечает. Лена. ЛЕНА Ну что тебе? ПЕТЯ Ты что? Ты красивая? ЛЕНА. Не знаю. А ты? ПЕТЯ. Я себе отрезал это. Это место. ЛЕНА (смотрит на живот Пети). У тебя там штаны мокрые. Это кровь ? ПЕТЯ. Зато она меня больше не тронет. Не станет всовывать меня в себя, как сумасшедшая! В дыры свои бездонные. Соскользнёт с меня. Зацепиться-то не за что! Не ухватить меня! Я теперь гладкий и ровный, как баклажан! Проносятся под небом над домами Электрик с Марьей Петровной в обнимку, с ликующим криком: "В Туймазы!!!" Дети их не видят, детей милосердно заслоняет метель. 94

ЛЕНА (тепло) Баклажанчик. Мне нравится. ПЕТЯ. Сам в себе – а наружу – ничего! ЛЕНА Наруже – много взрослых! Взрослые – огромные. ПЕТЯ Взрослые – бездонные. Меня воняет ею. От меня она прёт. Отмыться – никак. От неё – столько запахов плохих. Столько жидкостей и столько разных звуков. Она разрослась вокруг меня, как электрическое облако. Я – шагу без неё! Я боялся всё время. Марья Петровна, под предлогом химических опытов, оставляла меня после уроков, и, заперев в лаборантской, отбирала мои трусы и вертела меня, как хотела. ЛЕНА. (рассеянно-холодно). Бедный. Как ты мучился, как ты мучился. (порывается уйти). ПЕТЯ. Взрывала, хохотала. Никто не мог её остановить. Какой из меня лётчик после этого? А мама и папа надеются! ЛЕНА (важно) Вот я – мама. Видишь, у меня есть дочка. ПЕТЯ. Дай подержать? ЛЕНА. Нет. Это моя дочка. Лена хочет уйти, но Петя тащится за ней. ПЕТЯ. Лена, не уходи, пожалуйста. ЛЕНА. Почему? ПЕТЯ Не знаю. ЛЕНА. Ну хорошо. Постою с тобой. Только не шуми, моя дочка заснула. (напевает колыбельную). ПЕТЯ. Лена, ты, правда, красивая? ЛЕНА. (равнодушно) Не знаю. Вбегает сержант ШКРАБА с фотографией. Рыскает по двору. ПЕТЯ. Твою квартиру мои родители забрали. Они риэлтеры. Они копят деньги мне на образование. ЛЕНА Ну и пусть. ПЕТЯ А где же ты будешь жить с дочкой? ЛЕНА Не знаю. ПЕТЯ. Можно, я буду твоим мужем? 95

ЛЕНА Зачем? ПЕТЯ Мы будем вместе. Всю жизнь. Ты, я. и дочка. ЛЕНА Отец, мать и дочка. Танцуют. Шкраба их как будто и не видит. Для него двор пустой, только в глаза ему забивается снег. ПЕТЯ Дай посмотреть. Петя смотрит. А как мы её назовём? ЛЕНА (любуясь дочкой) А назовём мы её Марья Петровна… ПЕТЯ. Зачем?!! ЛЕНА. Она самая умная, самая сильная, самая добрая в мире. Я так мечтала, чтоб она стала моей мамой! А стала – моей дочкой. Шкраба дотошно обследует всё пространство, неуклонно приближаясь к детям. вот- вот наткнётся на них, и в этом большая опасность для них. Но вот Старуха в рваной после драки пачке бросается к Шкрабе и затанцовывает его до полусмерти, а дети продолжают свой разговор. ПЕТЯ. Тогда и моей. Нашей. ЛЕНА. Нашей. Раз мы муж и жена. ПЕТЯ. Раз мы муж и жена. Дети с младенцем взбираются на постамент Памятника и вся группа становится ледяной и прекрасной. Старуха отваливается от Шкрабы. и он утыкается в мемориальную доску на стене. Сержант Шкраба сверяет фото с бронзовым профилем ПАОЛО на мемориальной доске. ШКРАБА. Це ж вот же он! Як я не заметил раньше? Он это! Вот ты где сховался, гнида! (кричит) Товарищ майор, нашёл! Я его нашёл! Вспыхивает, вспыхивает вспыхивает над домами северное сияние. И гаснет. И замирает всё. Будничная зимняя ночь. ЭПИЛОГ. Квартира Паоло. Паоло расхаживает по комнате. Таджик спит, уронив голову на стол. Паоло трогает чайник. 96

ПАОЛО. Чайник остыл. Но – ставить новый времени нет. Итак, они стали жить вместе – девственница, младенец и кастрат. Мне жаль, таджик, что не дослушал ты до конца историю моих соседей. Но – пора! Паоло осторожно теребит Таджика за плечо. Тот вскакивает, ошалело вертит головой, спросонья не понимая, где он находится. ТАДЖИК. Снег чистить! ЖЭК заругается! ПАОЛО. Тс-сс… Скоро сюда придут. Нужно успеть. Помоги. ТАДЖИК. Пусти меня, старик. Меня уволят! Я деньги отправляю на Памир… ПАОЛО. Молчи! Паоло запускает руку в брюхо чучела белого медведя и достаёт рулон прозрачной кальки. Помоги. Паоло и Таджик разворачивают рулон – на нём проступают какие-то контуры. Теперь – сюда. Паоло и Таджик прикладывают кальку к карте СССР , та сливается с калькой и – ярко, прекрасно засияла небывалая страна. ТАДЖИК (молитвенно) Хульбук! ПАОЛО. О нет, друг, ещё дальше! Хульбук – мальчишка по сравнению с этой страной! Да, я нашёл её! Я нашёл её в 41 году, когда весь мир рушил и бомбил себя – я увидел из своего самолёта – в арктических льдах её – Гиперборею! Праматерь всех цивилизаций! Туда, откуда вышли наши с тобой пра-предки – древние арии, брат-таджик! ТАДЖИК. Ты знаешь путь, Паоло? ПАОЛО. Я знаю путь, Таджик! Я начертил эту карту и стал ждать. Только слившись с картой недавно умершего государства, она могла указать путь в Гиперборею. И вот это государство умерло. Путь был открыт. Но один я не мог, я боялся сойти с ума в бескрайних полярных льдах, Мне нужен был товарищ, тот, что благоразумно прячет кусочки сахара на груди, зная, как пригодятся они в ледяных скитаниях. И ты пришёл, огнепоклонник. Во льдах твой огонь нас спасёт. Твой огонь и сахар. Ты готов, брат? ТАДЖИК. Я готов, брат. Таджик снимает с себя оранжевую куртку дворника и остаётся в белоснежных одеждах зороастрийца. Паоло прислушивается. ПАОЛО. Они идут. Им не нужна Гиперборея. Истина, которую она хранит не нужна! Им нужно тайное оружие гиперборейцев. Власть над миром нужна им. Как будто этот мир можно удержать в руках. Они думают, что я нашёл такое оружие. 97

В дверь звонят. Потом стучат. Они боятся, что я сотру этот мир. Но мне не нужен их мир. И мне не нужна власть. Мне нужен только один этот город. В дверь ломятся. Паоло берёт Таджика за руку и подводит к чучелу белого медведя. Гиперборея, как шкура моей матери – белой медведицы, она вберёт в себя этот город и спрячет его навсегда, навсегда. Никто никогда его не найдёт! Лишь случайный лётчик будет видеть его иногда дрейфующим среди арктических льдов, мерцающим своими алыми звёздами, звенящим призрачными колоколами. Но никто не поверит лётчику. Полярное сумасшествие, мереченье, вот удел этого лётчика. Постепенно этот город забудут. Он сотрётся из памяти народов, как прекрасная и страшная сказка. Вперёд, Таджик! Домой, таджик! Дверь выламывают. И в тот же миг Паоло, а следом Таджик входят в чучело белого медведя, исчезают в нём. Врывается Отряд. ШКРАБА. Товарищ майор. Чайник тёплый! Они где-то здесь! БОЕЦ. Товарищ майор, вот… Боец протягивает Майору куртку таджика. МАЙОР. (читает) РЭУ-5. Да. Какое пугающее одиночество. Бойцы обыскивают комнату, заглядывают под кровать… Осматривают чучело. Майор равнодушно осматривает карту СССР. Он грезил прошлым. Отживший старик. ШКРАБА. Да товарищ майор, да брехня всё это! Ну не может такого быть, что какой-то полярный лётчик, нашёл тайное оружие Гипербореев. Тем более, он уже хрен старый. Уже не соображает ничего. (О чучеле) Зверя такого дома держит! Он того – башкой подвинутый! Да если б он нашёл, он бы разве так жил? У него ж ничего нету, все вещи старые, Зверь и тот молью поеденный. Да нет, товарищ майор, вы даже не расстраивайтесь. Ничего он не нашёл. Нашёл бы, давно бы уже все узнали про это! Сказалось бы! МАЙОР. Тайное оружие гипербореев способно уничтожить не только нашу державу, не только планету, но и всю вселенную! Если этот Паоло озлобленный, обиженный, эгоистичный человек, ведь ему приходятся жить на крошечную пенсию, всеми забытым и заброшенным, вот, единственный друг – дворник… Одинокие люди часто дружат с дворниками. А ведь он, этот полярный лётчик, верой и правдой служил своей Родине, Герой Советского Союза, Кавалер ордена Сталина, Кавалер ордена Ленина, Кавалер… да что их перечислять– ни почестей, ни славы, лишь никому не нужная табличка на стене дома… По-человечески мне его жаль, но, товарищи, мы стоим на страже государственной безопасности нашей страны. Мы не можем поддаваться эмоциям. Если в руках такого 98

безумца оружие гиперборейцев, мне страшно подумать, как он распорядится этим оружием. Бойцы заканчивают осмотр комнаты. ШКРАБА (дурашливо) Ну нету ж его нигде! Может он в окно улетел совсем? Шкраба идёт к окну, но Майор властно останавливает его. МАЙОР. Отставить, боец Шкраба! Отойдите от окна. Я сам. Шкраба неохотно отходит. Майор решительно подходит к окну, и, секунду помедлив, отдёргивает штору. Смотрит в ночь. Потом оборачивается к своим товарищам, страшно бледный . Он сделал это! Проклятый лётчик! Сделал! Он забрал с собой Москву! И тут же весь мир рушится вокруг группы вооружённых людей и с неба валятся ледяные глыбы, те, которые дали трещину ещё в актовом зале школы. Но, долетая до земли… хотя нет и земли больше, долетая до той точки, где ютятся товарищи бойцы (а их пытается укрыть, спасти храбрец Майор,) эти ледяных мегаглыбы рассыпаются в пыль и хлещут на людей уже сплошным серебряным потоком. ЗАНАВЕС. 28 марта 2009 г. 99

Андрей КОЗЫРЕВ МАЛЕНЬКИЕ КОМЕДИИ (Драматический полиптих) Диптих 1. Любовь. Картина 1. Свидание с будущим. Действующие лица: Я двадцатилетний – юноша в бежевой рубашке, без галстука. Я сорокалетний – мужчина средних лет в дорогом пиджаке и галстуке. Я шестидесятилетний– человек в возрасте, одетый так же, как и Я сорокалетний, только в более потрепанную одежду. Она– девушка девятнадцати лет. Интерьер небольшого кафе. Я двадцатилетний сидит за столиком, держа в руке три гвоздики. К нему подходит Я сорокалетний и садится за столик. Двадцатилетний. Между прочим, этот столик заказан, у меня здесь назначена встреча. Сорокалетний. Я знаю. Ты ждешь Лену, с которой познакомился неделю назад в колледже, не правда ли? Двадцатилетний. Откуда вы знаете это? Сорокалетний. «Откуда-откуда!» Я – это ты, только на двадцать лет старше! Не видишь, как мы похожи? Я знаю о тебе все! Сказать, кто записан в твоем телефоне под именами «Олег Семенович» и «Сергей из Павлодара»? Двадцатилетний. Не может быть! (Смотрит на соседа с изумлением.) Я все-таки купил этот пиджак!!! Входит Я шестидесятилетний–в том же пиджаке. Шестидесятилетний. Привет, Андрюха! Пиджак ты купил, я до сих пор его ношу. Сорок лет сносу нет! Я – это ты, только в шестьдесят лет. Сорокалетний. Докажи! Шестидесятилетний (еле сдерживая смех). Помнишь, как вчера ты в бане… Сорокалетний. Знаешь, Андрюха, я верю этому человеку! У троих звонят телефоны. Все трое подносят трубки к уху. Три Меня (хором). Да, мам… Я в кафе. Не бойся, вернусь вовремя… Ты что! Никакой выпивки! Ты же меня знаешь! (После паузы). Эх, мама, мама… Двадцатилетний. Да… Я, похоже, с возрастом весь вылинял, как этот пиджак… Шестидесятилетний. Да, годы не только берут свое, но и пытаются отобрать наше. Сорокалетний. Годы – они как гости: самые важные уходят раньше всех. Двадцатилетний. Скажите, Андреи Вячеславовичи, а как я живу в будущем? Я устроился на работу? У меня есть деньги? Сорокалетний. Я работаю весь день… Шестидесятилетний. И поэтому деньги зарабатывать тебе некогда. Сорок лет–ума нет… Но ничего! Сейчас мы все твои вопросы обмозгуем. Как говорится, одна голова– хорошо, а три… Двадцатилетний. А три – некрасиво! Сорокалетний. Да, похоже, что мы достигли полного и глубокого взаимонепонимания. Двадцатилетний. Скажите, а дети у меня есть? Сорокалетний. Гордись, Андрюха! Двое! Шестидесятилетний. Не радуйся. Шестеро… Сорокалетний. А ты говоришь – вылинял с возрастом… Шестидесятилетний. Да, раньше были золотые деньки! Помню их…. Оба. 100

Двадцатилетний. А какой курс рубля будет в будущем? Сорокалетний. Пять долларов за рубль! Шестидесятилетний. Сорок рублей за юань… Двадцатилетний. А как мне разбогатеть? Сорокалетний. Покупай акции Сбербанка! Верная прибыль! Шестидесятилетний. Вы что, свихнулись? Эх, молодо-зелено… «Сыктывкарский полиэтилен» – вот сила! Покупай, не прогадаешь! Сорокалетний. Но что мы все о всякой чуши болтаем? Ты, Андрюха, помни: сегодня, когда пойдешь Лену провожать, смотри под ноги! Это же надо – открытый люк не заметить! Шестидесятилетний. И ты его учишь? Сам в свое время девятисотый «Мерседес» на «жигуленке» протаранил! Эх, сорок лет – ума нет… Сорокалетний (Двадцатилетнему). Да, вот тебе еще четыре гвоздики – так букет красивее будет. Шестидесятилетний. С ума сошли? Выкиньте эти гвоздики! Вот, я белые ландыши купил, они лучше подействуют. Входит Она. Двадцатилетний подходит к ней и вручает ландыши. Она. Надо же! Откуда ты узнал, что это мои любимые цветы? Сорокалетний и Шестидесятилетний молча улыбаются. Она. Вот, я тебе подарочек купила – галстук новый… Сорокалетний и шестидесятилетний незаметно поправляют свои одинаковые галстуки. Она. Ну, что, Андрюша, может, прогуляемся? Двадцатилетний. Давай! (Уходят). Сорокалетний. Андрей Вячеславович, а восьмидесятилетний и столетний Я есть на свете? Шестидесятилетний. Не знаю… Это от них (указывает на Двадцатилетнего и Нее) зависит. Занавес. 101

Картина 2. Остановка «Любовь». Место действия– последний вечерний трамвай. За окнами пролетают пейзажи постепенно сменяющих друг друга времен года. Скорость их смены все время растет, а затем начинается смена времен года в обратном порядке. Она сидит на сиденье трамвая. Он подсаживается рядом. Он. Девушка! Не подскажете, конечная остановка скоро? Она. Нет, вам долго надо ехать… А вы там живете? Он. Нет, просто я люблю ездить на трамвае по ночному городу и сочинять стихи. Она. Так вы поэт! Скажите, а это интересно – писать стихи? Он. Очень! Я сейчас книгу делаю. «Цвет воды» называется. Она. А почему название такое необычное? Он. Понимаете, чем больше в книге воды, тем она глубже. Она. А вы интересный человек! Знаете, я хотела бы с вами познакомиться… Вы, наверное, очень талантливы. Он. Талант мне дан для того, чтобы понять степень собственной бездарности. Длительная пауза. Она. Знаешь, я одна тебя понимаю… Он. Счастье — это когда тебя понимают, несчастье — когда поняли до конца. Она. А когда мы поженимся? Он. Как можно скорее! А ты хорошо готовишь? Она. Я очень вкусно готовлю. Мои обеды будут еще вкусней, если готовить их реже. Пауза. Она. А как ты назовешь нашего ребенка? Он. Имя-то легко придумать… Ты мне его отчество скажи! Она. Ты что, ревнуешь? У тебя здравый смысл-то есть? Он. У нас под здравым смыслом всяк разумеет только свой собственный… Она. Да, а ты пессимист, как я вижу… Я это сразу поняла, как только тебя увидела. Ты носишь подтяжки и ремень одновременно! Пауза. Он. Только теперь я понял: женщина– это как трамвай: чем бежать за ним, лучше следующего дождаться. Почему я этого не знал двадцать лет назад? За ошибки молодости приходится расплачиваться в аптечной кассе… Кстати, вот аптека, я сойду. (Пытается встать). Она (удерживая его). Ты с ума сошел? Мы едем отмечать серебряную свадьбу! Он (напевает). Когда мы были молодыми… Вот смотрю я на тебя– и вижу: все пережитое у тебя написано на лице и подчеркнуто морщинами. А хорошо бы снова в молодость вернуться! Она. Ты что! В пятьдесят лет жизнь только начинается! Будущее – за нами! Он. Лучше бы – впереди… Пауза. Она. А куда это мы с тобой заехали? Что за глухомань? Он. Видишь, впереди зеленый свет горит. Нам еще долгий путь предстоит… Она. Зачем зеленый свет, если ехать некуда? Он. Знаешь, а твои седые волосы красивее, чем раньше, когда они золотыми были… Она. Ты тоже с возрастом красивее стал. Это и внуки замечают… Он. А старший внук вчера в трамвае с девушкой познакомился. Он мне читал стихи, посвященные ей… Она. А ты не думаешь, что не младшие – старшим, а старшие – младшим должны в трамвае место уступать? Молодым ведь еще столько идти по жизни предстоит… А нам теперь недалеко до дома. Он. Да, верно… Это закон. 102

Она. Закон—это то очевидное, что мы наконец умудрились заметить! Кондуктор. Остановка «Конечная»! Прошу пассажиров освободить свои места! Она. Пойдем, пойдем. У нас до дома теперь дорога короткая. Он. Пойдем… Дай я тебя за руку подержу. Так нам легче вдвоем будет. Медленно уходят, держась за руки. Долгая, долгая тишина. 103

Диптих 2. Творчество. Картина 1. ОПА (Общество Поэтов-Анонимов) Сцена из трагедии Центральный офис ОПА— маленькая комната в здании транспортного завода. На стенах — плакаты: «Слово—не воробей, не вырубишь топором», «Спасение писателей — дело рук самих писателей». У стен расставлены стулья, на которых сидят поэты. Председатель. Многонеуважаемые господа! Позвольте считать открытым наше закрытое собрание ОПА. Первое слово я хочу предоставить человеку, который десять лет назад погрузился в творчество с головой и до сих пор не вылез из него. Поднимается первый поэт—мужчина лет 50-ти, хорошо одетый, в очках. Первый поэт. Здравствуйте. Меня зовут Николай, и я — поэт. В зале — сочувственные вздохи. Первый поэт. Я всю жизнь был порядочным человеком, преподавал в начальной школе теорию относительности. Я и не задумывался о том, чтобы писать стихи! Но однажды мои ученики были пойманы с поличным в туалете с сигаретами во рту. На вопросы: «Что вы здесь делаете?» они нагло ответили: «Мы стихи писали!» После этого, чтобы получше понять их, я начал изредка пописывать стихи: О Родина наша родная! Синь синяя синих небес, Гусей журавлиная стая, Лесистый загадочный лес Мне дороги… Лишь для тебя Скажу сейчас, сердцем скрипя— В Париже я не был ни разу, Люблю же Россию… заразу! За это мне был объявлен выговор. Я с горя стал писать запоем. Например, для учителя литературы я переписал «Евгения Онегина» в доступной для детей форме: Онегин был нехилый мэн ваще-то: В натуре бочку он на слуг катил, С Татьяной обломился перед светом, Прощелкал клювом милость воротил! В конце концов меня вынудили уволиться по собственном желанию. Теперь я стал законченным поэтом и пишу по расписанию по 8 стихотворений в день. Меня никто не понимает. Я духовно голодаю, помогите, кто чем может! (Несколько человек поднимаются с мест и кладут ему в папку свои рукописи). Поднимается второй поэт — пожилой человек лет 20-ти с длинными волосами. Второй поэт. Меня зовут Семен, и я — поэт. Мои родители всегда верили, что из меня выйдет толк. Толк весь вышел, осталась одна бестолковщина. В детстве я не имел тяги к поэзии, пока не попал в дурную компанию. Мои дружки часто убегали со мной из школы и в чужих подъездах тайком сочиняли стихи. Постепенно зависимость становилась все сильнее, и к 18 годам я стал писать своим, неповторимым способом: Я—словознатец. Слов я знаю кучу, Каких никто доселева не знал. Уж небосвод давно заснеготучил, Небокопченьем занялся вокзал. Смеркнулся небосвод. И листопадить Уж начали немые дерева… Какая это, право слово, радость— Незнаемые создавать слова! После того как меня выгнали из школы, я не стал учиться дальше. Меня никто не принимает на работу. Близкие отвернулись от меня. Прошу вашей помощи. 104

(Идет к выходу из зала. Навстречу ему выходит несколько человек в черных костюмах, ботинках, шляпах и очках—это критики—и под руки уводят его за собой). Встает молодая поэтесса с плохо припудренными следами глубокой мысли на лице. Поэтесса. Меня зовут Ксения, и я — поэт. Я родилась в маленьком городке, там порядочной девушке, кроме как замуж, и выйти-то некуда! Поэтому я начала писать в глубокой молодости, когда была на седьмом месяце от счастья. Вот эти стихи я посвятила своему девятнадцатому жениху: С тобою я не обвенчана, Но душу твою я вижу. Ты меня сделал женщиной, Как я тебя ненавижу. Ты подарил мне дочку— Всей жизни моей сокровище— И умчался, поставив точку. Какое же ты чудовище! Народ безмолвствует. Поэтесса. Критики-нолики! Почему вы все молчите? Критик в штатском. Я говорю только то, что думаю. Поэтому я молчу. Поэтесса. Если мне нечего сказать, это еще не значит, что я буду молчать. Хорошо подвешенный язык всегда чешется! Критик. Вы подумайте, что вы говорите! Поэтесса. И подумать страшно! (Храбро задумывается. Зал замолкает.) Поднимается юноша в куртке и джинсах. Юноша. Меня зовут Велимир, но я—не поэт. Я — читатель. (Зал восторженно ревет. Анонимные поэты вскакивают с мест и несутся к читателю, протягивая ему свои рукописи. Раздаются возгласы поэтов: «Дайте автограф!») Восторженная девушка. Вы правда никогда не писали? Юноша. Честное слово! Восторженная девушка. Я не понимаю, как появляются такие талантливые люди, как вы! Наверное, вы с детства не брали в руки книг? Юноша. Нет, когда-то я много читал, но на филфаке университета меня быстро отучили от этого! Пожилой писатель. Вы — редкость в наше время! Я напишу о вас книгу! И назову «Ум от горя». Несколько голосов из толпы. Качать нашего гостя! Юноша. Остановитесь! Я никогда не писал стихов, пока не очутился случайно на вашей встрече. Но под впечатлением от услышанного на меня снизошло вдохновение! (Читает стихи). Осьмнадцать лет — тяжелая година, Я уж не млад и многое понял. Земную жизнь пройдя до середины, Я дивный брег далече увидал. Мне, дескать, благодатна жизнь иная: Жить в старину, златой носить чепрак, Из ендовы пить пену каравая, Хотел бы я, всех этих слов не зная, Так, как хотел бы, я уверен, всяк… Немая сцена. Юноша - бывший читатель что-то строчит на чужой рукописи. Люди из толпы ведут по направлению к нему нескольких критиков в штатском. Конца не предвидится… Картина 2. 105

Александр Пушкин – суперзвезда ( Пушкин в XXI веке ) Действующие лица: Пушкин. Лермонтов. Продюсер. Сцена изображает кулисы концертного зала. За сценой раздаются звуки аплодисментов и крики: «Пуш-кин! Пуш-кин!» Входят Пушкин с букетом цветов и Продюсер – высокий мужчина во фраке. Пушкин. Вы видели этот успех? Вы видели? Продюсер. Ну конечно, Саша! Ты у нас молодец! Ай да Пушкин, ай да… ну, ты в курсе… У нас впереди концерт в Олимпийском – прочитаешь стихов двадцать. Потом – салон Карамзиных, там прочитаешь стиха два-три – там платят мало. И в конце обязательно читаешь «Пророка». Пушкин. Я это десять лет назад написал, и почему я должен каждый раз читать «Пророка»? Продюсер. «Почему-почему»! Потому что нам деньги нужны! Деньги — это праздник, который почему-то всегда с другими…. Пушкин. Ну сколько можно? Я работаю, пишу по контракту по двести строк в день, а вы издеваетесь… А между тем всем известно, что солнце русской поэзии – это я, Пушкин, а вы – просто продюсер Пушкина! Продюсер. Нет, все знают, что ты – Пушкин продюсера! Я тебя создал! Помнишь, каким я тебя отыскал? «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца»! А что ты теперь создаешь, под моим руководством? «Мраморный всадник» – какая силища! Кстати, у нас теперь спонсор – медные рудники, так что всадник будет медным! Ты подумай об этом! Голова у тебя, чтобы думать, а мозги, чтобы соображать! Пушкин. Как это можно – из-за спонсора полпоэмы переделывать? Я не могу так работать! Подумайте об этом! Продюсер. Сколько раз думал - и все напрасно! А не хочешь работать у меня – иди на завод! Пушкин. Я на завод снова не хочу… Ну ладно, вы пошутили, я посмеялся. Поэму я перепишу. На тупость задания отвечу скоростью его исполнения! Давайте лучше поговорим о новых выступлениях. Продюсер. Через неделю выступаем в Кремлевском зале. Там будут Вяземский, Баратынский, Жуковский, потом ты и в конце – Лермонтов! Пушкин. Почему Лермонтов, а не я? Я всегда концерты закрывал! Продюсер. Потому что Лермонтов пишет, пишет, а не карикатуры на царя на черновиках рисует! Его «Мцыри» у меня с руками отрывают! Пушкин. Да, Кавказ – тема актуальная… Впрочем, у каждого свой вкус. Продюсер. О вкусах спорить не берусь, ибо у меня их нет. А хорошо бы Лермонтову дуэль подстроить! Скандалы крепостным нравятся… Пушкин. Ты не рой другому яму! Пусть сам роет. Продюсер. Подумай лучше о гастролях. Вот декабристы тур по Сибири устроили – почему бы тебе за ними не рвануть? Пушкин. И выступать во всяких там заляпанных домах культуры? Продюсер. Если бы наши звезды не пили столько, они не были бы такими заляпанными! Кстати, Саша, ты не знаешь, что твою жену видели с Дантесом? Пушкин. А мне все равно! Продюсер. Голыми! Пушкин. Какое мне дело? Продюсер. Они читали Лермонтова! 106

Пушкин. Вот мерзавцы!... На дуэль Дантеса, на дуэль! Я ему покажу, кто здесь солнце русской поэзии! (Уходит). Продюсер. Ну, вечная тебе память! А я пойду к Лермонтову… Выходит Лермонтов. Продюсер. Ну, здравствуй, новая суперзвезда! Я, знаешь, хочу тебе гастроли на Кавказе устроить. Только ты будешь зваться не Марат Юсупович, а Михаил Юрьевич. И еще надо нам обговорить несколько вопросов… Карьера поэта – дело суровое! Уходят, тихо переговариваясь. Зрители безмолвствуют. 107

Диптих 3. Совесть. Картина 1. Ярмарка совести Сцена представляет из себя рынок с ларьками. На ларьках – объявления: «Требуется продавец на мясо», «Сдается мальчик на побегушках. Пробег 290 км», «Товары для женщин отечественного и импортного производства». «Куплю исправный паром. Харон», «Сдам койку. Прокруст». В центральном ларьке сидит Продавец совести, вокруг него толпятся покупатели. За этим с интересом наблюдает Путешественник. Продавец. Продам совесть! Покупайте качественную совесть! Не дайте себя обмануть в другом месте – покупайте у нас! Деревянные не предлагать. Покупатель. Совесть – это товар дефицита в наше время… С рождения мечтал ее иметь. А вы как решились ее продать? Продавец. Я когда-то был художником, торговал картинами. Но мои «шедевры» никто не покупал. Я верил, что меня признают, стоял на своем… Но порой, только настояв на своем, понимаешь, что не там стоял. Меня украшала только скромность… Теперь хочу, чтобы меня украшали бриллианты! Путешественник. А вы случайно не продаете чужое? Продавец. Мне чужого не надо. Поэтому я его и продаю. Путешественник. Ну что же, я куплю у вас совесть – и подарю ее вам же. Будете и с деньгами, и с совестью! Продавец. Как хотите, только, по-моему, это называется «деньги на ветер»… Путешественник. Деньги хорошо бросать на ветер тогда, когда он дует в мою сторону. Продавец. Вот вы хотите подарить мне совесть, а не знаете, хорошо ли ей будет со мною? Вы ей – и себе! – цену знаете? Путешественник. Хорошо знает себе цену только тот, кого купили. Я же себя никогда не продавал… Продавец. А вас когда-нибудь покупали? Путешественник. М-да… Совесть с вами намучается. Возьму-ка ее себе, поживу пока с двумя совестями. Вот интересно, уживутся ли они? Кладет пакет с совестью в карман и уходит. В это время к нему подкрадывается Вор и пытается вытащить совесть из кармана. Путешественник хватает Вора за руку. Путешественник. И тебе не стыдно воровать? Не подумал, что народ о тебе скажет? Вор. Народ будет, как всегда, безмолвствовать! Путешественник. Запомни: когда народ молчит – это значит, ему есть что сказать… А откуда ты Пушкина знаешь? Вор. Так я на его стихи песни пел, когда был музыкантом! Путешественник. Ты был музыкантом? А почему тогда ты теперь воруешь? Вор. С тех пор, как у меня скрипку украли, мне жить стало нечем, – вот и пришлось воровать… Потом, я ведь и раньше плагиатом занимался, так что мне не впервой. Знаешь, гражданин, искусство ведь требует не только жертв, но и гонораров. А с эти у нас сейчас туго! Сейчас ведь для бедных даже радуга черно-белая. Так вот, – без денег не взлететь… Путешественник. Если хочешь высоко взлететь, не держи камень за пазухой. И помни – человек может все! Вор. Да. Особенно делать вид, что он все может. Путешественник (замечая, что пакет с совестью перекочевал в карман Вора). А знаешь ли ты, что у меня украсть пытался? Вор. Да мне не так уж это и важно. Главное – чтобы это дорого стоило, было для всех нужно, чтобы все об этом говорили, но ни у кого бы этого не было! Путешественник. Ну, тогда тебе совесть как раз и подойдет! Вору она нужнее, чем торговцу… Бери, что хотел стащить, бери, да потом – не жалуйся! Продолжение излишне. Картина 2. Слово о Горе-Злосчастии. 108

Реалистическая фантасмагория. Действующие лица: Добрый молодец. Горе-Злосчастие. Совесть Доброго молодца – молодая, но уже слегка потрепанная. Место действия– вечная Россия. Сцена представляет пустую комнату с наполовину ободранными обоями. На стенах – портреты Наполеона, Аллы Пугачевой и Волка из мультфильма «Ну, погоди!». По углам валяются книги, потрепанная одежда, разбитая посуда, топор. На полу спит Добрый молодец. Рядом в позе роденовского Мыслителя сидит Горе-Злосчастие. В темном углу спит Совесть. Молодец (просыпаясь, потягивается). Черт возьми, как голова раскалывается! И сколько же я проспал? Сколько сейчас времени? Горе-Злосчастие. Ровно двенадцать! Добрый Молодец. Да что ты мне про часы говоришь? Какое тысячелетье на дворе, я спрашиваю? Горе. Третье, дружок! Да, хорошо ты намедни повеселился! Помнишь, с какими людьми ты вчера пил? Сущий сброд! Правду говорят – скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты! Молодец (запинаясь). Я бы сейчас вы-ра-зил-ся по-другому: скажи мне, кто мой друг, и тогда я соображу, кто я… Горе. Думай сам, дружок! Голова у тебя, чтобы думать, а мозги, чтобы соображать… Молодец. Я не помню, что вчера было. Вот это, например, кто в углу спит? Совесть (просыпаясь). Это я, Совесть твоя... Помнишь меня? Молодец. Припоминаю… Только чего это ты такая грязная? Совесть. Это уж ты виноват… Помнишь, как вчера на площади ты со мной рядом на колени упал и землю целовал? Каяться нам захотелось! Молодец. А в чем я каялся? Горе. Вот этого грех не помнить – это уже в программу для девятого класса по литературе вошло! Неужели про старуху-процентщицу не слышал? Молодец (обнаруживает в углу топор). Так это я… О Господи! Как я на это решился? Горе. Так ты постоянно кричал: «Довели, довели!» А когда у тебя шинель украли, так ты совсем на весь свет обозлился! Молодец. У меня шинель украли? Горе. Это тоже теперь в школах изучают… А какие стишки ты вчера выдумал! «Эх, эх, согреши! Будет легче для души!» Поверь, теперь тебя долго народ не забудет! Ты в пословицу войдешь! Молодец. Да, тяжелое дело – литературу русскую развивать… А ты, Совесть, что меня не остановила? Совесть. Я бы тебя спасла, да меня во вчерашний день часу в шестом кнутом избили… Ты разве в это время на Сенной не был? Молодец. Хоть убей – не помню! А за что тебя били-то? Совесть. За воровство! Я для тебя булку хлеба стащила, чтоб не голодал. Молодец. М-да… Ужасный век! Ужасные сердца! Все, решено! С сегодняшнего дня начинаю новую жизнь! Горе. Точно! Хватит повторять старые ошибки! Пора делать новые! Вот, опохмелись…(Протягивает Молодцу рюмку). Молодец (пьет). Вовремя опохмелиться – это счастье! 109

Совесть. Да как ты можешь? Ты не понимаешь, что нам с тобой теперь каторга светит? Как можно пить в такой ситуации? Вспомни, как ты к нам из Швейцарии приехал – сколько светлых чувств в тебе тогда было! И ты все это потерял… Тебе надо работать, исправляться! Труд сделал человека! Горе. Труд человека сделал – труд может уйти! Вообще, тебе бы сначала почиститься, а потом поучать. Знай: с тех пор, как он со мной подружился, ему все дозволено. Так уж повелось, что русского человека тянет к Злосчастию. Счастье теперь ведет к победе Зла, а Зло – к Счастью… Совесть. Счастье – оно ведь как снотворное для души: малая доза приносит покой, а большой можно отравиться. Поостерегись, Молодец! Молодец. Да я и сам не рад тому, что со мной случилось… Я ведь всегда к счастью стремился, к чистому, светлому… Но найти не мог. Искать счастье – это пытка! Совесть. Счастье, братец, находит только тот, кто его не ищет. Молодец. Да я уже ничего не ищу! Мне бы лишь вечность скоротать… И какое может быть счастье, если Горе всегда рядом со мной? Совесть. А без горя счастье и невозможно! Радость ведь – это не отсутствие горя, а его преодоление. Молодец. Извини, я что-то тебя после вчерашнего не понимаю… Жить со своим Горем в одной комнате трудно. Совесть. Быть счастливым еще труднее! Молодец. Да, только тот, кто перенес беду, может вынести счастье… Кстати, а где это Горе запряталось? Совесть (озираясь). Да ушло куда-то… Горе (из-за края сцены) Я с вами больше жить не могу, потому что Горе и Совесть – две вещи несовместные! Так и знайте – Горе на вас обиделось! Посмотрим, как вы там без меня прожить сможете… Э-э-э-й! Водила, ты что, не видишь, куда едешь? Я на красный свет иду! (Грохот, крик). Молодец. Что там случилось? Совесть. Да там твое Горе под машину попало! Молодец. Так что же я сижу? Бежать спасать надо! Совесть. Так это ведь Горе твое! Тебе что, надо, чтобы оно снова тебе жизнь и душу отравляло? Молодец. Все так, но… Разве я могу допустить, чтобы мой друг под колесами умер? Я же исправляться решил! Я за свою Горе любого порву! Добро должно быть с кулаками! (Убегает). Совесть. Добро должно быть не с кулаками, а с мозгами. Безмозглое добро с кулаками – вещь опасная… Да, пора уходить. Мне тут делать нечего. У других совесть человека мучает, а у нас – все наоборот: не я его, а он меня всю жизнь мучил… Эй, люди! Не нужна никому бездомная Совесть? Э-э-э-эй! Совесть спускается в зрительный зал и молча проходит мимо зрителей к выходу из зала. Всеобщее молчание. 110

Диптих 4. Смерть. Картина 1. Страшный суд. Сцена обставлена как зрительный зал кинотеатра. Один зрительный зал– на сцене – обращен лицом к другому зрительному залу – настоящему. Предполагается, что на месте реального зрительного зала располагается киноэкран, на который смотрят люди - зрители со сцены. На сцене стоят ряды кресел, на одном из них сидит Поэт– мужчина в старом, но еще хорошо смотрящемся пиджаке и костюме, в очках,– и смотрит вперед, на незримый экран. К нему подходит Ангел в костюме билетера и подсаживается рядом. Ангел. Как вы проникли в зал? Предъявите билетик. (Поэт показывает небольшой сборник стихов).Так-так, посмотрим… Седьмое небо, третий ряд… Да, билет правильный… Извините, что побеспокоил. Фисташек не хотите? Поэт. А что, это возможно? Я себе тот свет как-то по другому представлял… Ангел. В нашем цивилизованном обществе теперь все по-научному. Босс повелел использовать с работе с заблудшими душами инновационные технологии… Так что у нас теперь для вас есть все удобства: экран 3D, очки, стереозвук, кондиционер… Все включено. Все не выключается. Поэт. Действительно, до чего дошел прогресс… Жуть стала лучше, жуть стала веселей. А вы не можете мне до начала фильма объяснить, что и как здесь происходит? Просто мне еще не приходилось сюда попадать,– с непривычки, так сказать, волнуюсь. Ангел (подсаживаясь рядом и попивая кока-колу). Ну что же, поболтаем. Главное, чтобы босс не заметил, да он сейчас командирован в Средние века и вернется не позже чем через пол-Вечности. Так что мы вполне сможем побеседовать. За что вы сюда попали? Поэт (волнуясь). Ну, как это сказать,– в общем, так получилось… Любила меня одна женщина. Может быть, она не меня, а стихи мои полюбила,– такое бывает… Но, в любом случае, ходила она за мной по пятам на все мои выступления, автографы собирала… Знаете, женщины– как буквы в алфавите: есть гласные, а есть согласные. Я был к ней равнодушен. Но вот однажды… Ангел(громким шепотом).Тише, тише,– кино начинается! Титры уже прошли! Кстати (указывает пальцем на незримый экран, а фактически– в зал), это не она на экране появилась? Поэт. Ну точно,– она! Как она сюда попала? Ангел. Сейчас увидите! Молчание. Хруст фисташек. Поэт. А я не знал, что она умерла после того как я прочел ей эту отповедь… А мы с ней встретимся здесь? Ангел. Я вроде видел ее в соседнем зале. Но до конца сеанса вы точно не встретитесь. Вы смотрите мистику, а она– романтическое кино… Что это вы так побледнели? Поэт. Долг платежом страшен… Стоит ли то, что я написал, этой жертвы? Ангел. В любом случае– ваше дело сделано. Поэт. Да… Сделал дело— гуляй, как дурак, без дела! Ангел. Тише, тише, в зале нельзя говорить так громко… Молчание, нарушаемое вздохами поэта. Поэт. А можно эту сцену перемотать и посмотреть заново? Больно уж хорошо я тогда выступал перед студентами… Ангел. Да, вы тогда были как река весной: вышли из берегов и несли что попало… Но перемотка ленты для одного зрителя не допускается. Поэт. А эту сцену можно пропустить? Больно уж стыдно смотреть… Ангел (усмехаясь). А другим зрителям нравится… Как вы тогда гульнули с премии, а? Никакой Гоголь такую умору бы не придумал! А вы не бойтесь. Сердце вот так – сосет, сосет, а глядишь– и рассосалось… 111

Поэт. Я не понимаю, вы белый ангел или черный? Ангел. Я летун, с одной работы на другую перелетел… Да ведь и у вас, на Земле, ценятся мастера на все руки! Поэт. По-моему, вы неправы… Ангел. Я постоянно оказываюсь прав, но это-то больше всего и раздражает... Поэт. Да, жуть стала веселее… А вы не боитесь переборщить со своей пыткой смехом? Ангел. Кашлем насморк не испортишь! Поэт. Боже мой! Разве я думал, что так буду наказан? Я мечтал о раскаленных сковородках и демонах с опаленными крыльями… А тут– какой-то кинозал и злой ангел в костюме билетера. Разве этого я хотел? Ангел. Хотел, хотел… Бойтесь своих желаний — они сбываются! Дальше – тишина. 112

Картина 2. Ад. Номер гостиницы утром. Сквозь плохо задернутые занавески прорываются лучи света, освещая обстановку: постель, на которой лежит Палач, шкаф с книгами, телевизор, приоткрытую дверь в ванную, из которой доносится пение. Палач спит и во сне разговаривает со снящейся ему жертвой. Палач. Эх ты, интеллигентишка, где тебя учили? Совесть у тебя есть? Что ты на меня так смотришь? Пожалел бы меня… У меня жизнь знаешь какая тяжелая! Взять хотя бы этот топор: за день намашешься, потом руки отнимаются… А как мне с топором этим на работу ехать? В автобусе за всех цепляется, люди глазеют– ужас! Потом, мозоль на правой руке заработал… Что? Хорошего врача знаешь? Во-во, подскажи номерок, сегодня доделаю работу – обязательно звякну… А случайно не подскажешь, кто может боли в пояснице вылечить? Работа, понимаешь, такая – весь день на ветру с топором стоишь, потом пояс так ноет… Ты, небось, не понимаешь. Да где тебе понять– ты ведь днями сидишь у себя в кабинете, книги научные строчишь, карандашом чиркаешь… Эх, ограниченный ты человек, жизни не знаешь! Потом, я ведь в Союзе палачей состою. Недавно меня вызывают, спрашивают: ты взносы платишь? Плачу,– говорю,– как положено– по стольнику с башки. Ты на собрания ходишь? Не хожу, – говорю, – работы слишком много.– Нельзя так,– говорят,– надо людей уважать. Надо приходить на совещания, участвовать в общественной жизни. Или мы зря твой портрет на Доску почета вывешивали? Эх, тяжелая у меня работа… А что делать? Приходится ходить на службу – всем ведь надо жить. Вот ты смотришь на меня и не понимаешь, что и я человек, что мне тоже хочется отдохнуть порой… У меня тоже душа есть! Что? Не плачь, не плачь… Кстати, не угостишь сигареткой? Спасибо… Ну, что,– поболтали, теперь за дело. Эх, интеллигентишка, поэт, и где тебя учили? У тебя высшее образование, ты столько книг прочел, а не знаешь, как на плаху голову класть! Поэт (выходя в халате из ванной, вытирая полотенцем волосы). С добрым утром, дружок! Палач (просыпаясь с криком). Что? Кто? Где я? Поэт. Ты в гостинице «Третий круг». Гостиница шестизвездочная, так что тебе повезло… А меня узнаешь? Палач. Припоминаю… Тебя я убил за полгода до того переворота, когда твоя партия пришла к власти и смертную казнь отменили? Поэт. Вот именно… Помнишь, как тебя на пенсию отправили? Как сейчас вижу: ты второй день на пенсии. Пьешь и куришь. Пьешь и куришь. В комнате накурено– хоть топор вешай… Палач. А ты откуда это видел? Поэт. Отсюда, дружок! Вот телевизор в комнате есть… Я тебя пол-Вечности дожидался. Нас вдвоем вселили в этот номер. Так что привыкай ко мне теперь,– вместе Вечность коротать будем… Палач. Ты что, смеешься? Ты же ученый! Тебе совесть это позволяет? Поэт. Ученый,– это тот, кто решает свои проблемы, изучая чужие… А что, разве ты не знал, что вчерашняя жертва – отменный палач? Палач. Я не знал, что между палачом и жертвой нет разницы… Поэт. Если бы ты читал мои трактаты (указывает на книжный шкаф), ты бы это давно уже понял… А я в это верил с детства. Вера в это и называется адом. Палач. Жалко, что я мало читал… Поэт. У тебя образование-то какое-то есть? Палач. Два класса с философским уклоном… Поэт. А кто тебе учиться-то не дал? 113

Палач. Нам, палачам, это не позволено… Батя мне свою профессию передал, хоть и не хотел я… А что было делать? Я бы, может, тоже написать что-нибудь мог… Но семейная традиция – это святое. И кто бы стал слушать философа– сына палача? Ты об этом подумал? Поэт. Говори, говори. Я всегда зеваю, когда мне интересно… Палач. И что же это получается– я теперь вечно буду с тобой в одном номере жить? Лучше бы я на сковородке жарился! Поэт. Ты и на сковородке испытывал бы то же. Я ведь только часть твоей души, только твое воображение,– короче, ты сам. Ад– это не Другие, ад– это человек. Это конец. 114

ПЕРЕВОДЫ Евгений ФЕЛЬДМАН ИЗ ШОТЛАНДСКОЙ ПОЭЗИИ Роберт БЕРНС (1759-1796) МАЭСТРО ГАУ, ПОСЕТИВШЕМУ ДАМФРИЗ 1. Скрипичный царь, скрипичный бог, Ты к нам приехал в городок, И, наконец-то, каждый смог Твою услышать скрипку. 2. На север, запад, юг, восток – В трудном мире – нудном мире – На север, запад, юг, восток – И холодно, и зыбко. 3. На север, запад, юг, восток – Наш мир коварен и жесток. Но нас не угнетает рок, Пока ты держишь скрипку. 4. Педант морочит белый свет, Попы бормочут сотни лет – Но недоступен им секрет Твоей волшебной скрипки! 5. Пускай толкуют меж собой – В жарких спорах – жгут свой порох – Пускай толкуют меж собой – Сойдясь в учёной сшибке! 6. Пускай толкуют меж собой И что-то чертят всей гурьбой – Великий Гау, дай им бой Непобедимой скрипкой! 7. Премудрый станет дурачком, Колосс повалится ничком, 115

Едва ты поведёшь смычком По струнам чудной скрипки! 8. Каких ты фей собрал вокруг – Ручки машут – ножки пляшут – Каких ты фей собрал вокруг – Повсюду смех, улыбки! 9. Каких ты фей собрал вокруг – Вся площадь – точно майский луг. И кто не встанет в дружный круг, Твою услышав скрипку! 10. Соперник твой за пядью пядь Позорно должен отступать. Не жаль причёску растрепать При звуке славной скрипки! 11. Вступают клавесин, труба – Звуки лютни – строят плутни – Вступают клавесин, труба – И хлипко, и негибко. 12. Вступает клавесин, труба Трубит извечное «ба-ба» – Всё это может ворожба Твоей волшебной скрипки. 13. В ком чувство не взволнует кровь, Когда маэстро, хмуря бровь, Такую извлекает новь Из старой, верной скрипки? 14. Нас осуждают дураки, Самой природе вопреки. А мы летим, как мотыльки, На звук волшебной скрипки! Джон БЬЮГО (1759-1841) РОБЕРТУ БЕРНСУ Тебе обязан я премного, И за тебя молю я Бога: Когда гнести печаль-тревога Кого почали, 116

Ты, Робин, – верная подмога В часы печали. Ты всенародным стал поэтом. (Каким обязан ты планетам?). А что крестьянствуешь при этом, Так это гадство: Тебе к лицу, по всем приметам, – Почет, богатство. Тобой провинция гордится, Тобою счастлива столица, И всем поющий, словно птица, Ты интересен, И нет препоны, нет границы Для чудных песен. На Юго-Западе лишь двое С тобой тягаться могут, кои Составят запросто с тобою Триумвират, Но ты – за первого героя Там будешь, брат! Балбес опишет нам Парнас, Другой – все девять Муз зараз. А виски – кто из них, зараз, Как ты, опишет? А хаггис?– Нет, народный глас Их не колышет. Думбáртон виден издалече. Шотландский плед накрыл ей плечи. Она поёт… О, человече, Какое пенье! Спартанке, римлянке – нет речи, С ней нет сравненья! То – Муза, Бернс, твоя. – Она В тебя безмерно влюблена. Воздай же за любовь сполна, И величаво Взойдёт на вечны времена Твоя, брат, слава! В столицу едешь? – Нараспашку Не будь, не допускай промашку: Бабьё гулящее дурашку Гуртом споганит И деревянную рубашку Тебе сварганит. 117

Но в Пеннекуке у ручья, Что крутит мельницу, – брат, я С тобой бы встретился… Питья В трактире ихнем… Да мы с тобой средь мужичья Три дня не стихнем! Я напою тебя, скотинку! На закусь – яйца и грудинку. Ну кто ещё сию картинку Тебе содеет? Кто злое горе под волынку С тобой развеет? Но не о горе, милый, баю. Что – горе? Ну его к бабаю! Пусть Муза яркая, живая, Нам славит радости, И пусть поёт, не умолкая, – И сгинут гадости! ©Перевод Евг.Фельдмана 118

ПУБЛИЦИСТИКА Дмитрий СОСНОВ НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА «СТАРЫЕ ВЕЩИ» Прежде чем начать разговор о повести Михаила Малиновского «Старые вещи», хочется обратиться к предисловию Владимира Шапошникова, предваряющего книгу, куда вошла повесть. «С чего начинается писатель? Рискну ответить на этот несколько риторический вопрос прямо и категорично: с выбора героя. Потому, что никто иной, как герой, даёт право писателю сказать своё слово о жизни, войти в литературу с собственной темой…» Главной темой произведений Михаила Петровича всегда были простые люди, повседневные вопросы их жизни, поиски ответов на них. Люди эти руководствуются простыми, вечными истинами, составляющими, как отмечает Шапошников, самую суть нашей народной нравственности. Но благодаря такой особенности Михаила Малиновского, как великолепное умение работать с деталью, в каждом из его героев есть «особинки» и «чудинки», дающие им быть личностями, индивидуальностями. Вот как начинается повесть «Старые вещи»: «Степан поднялся на третий этаж, заученно переступая осевшие ступени и не касаясь скрипучих перил на толстых, как самовары, балясинах». Вроде бы совсем простое действие совершает герой, но насколько колоритно оно прописано! Не случайно герой поднимается по лестнице вверх, это символ духовного и физического восхождения. Идти, не опираясь на перила, а на свою силу – эта способность героя сразу выдвигается на первый план. Кроме этого, описание лестницы – конкретное, вещественное, живое: «толстые, как самовары, балясины» могут быть только в старом, толково построенном, верном традициям русском доме. «Нас рождают не родители, а дом», – эта истина подтверждается в повести. Действительно, всё действие произведения мы наблюдаем процесс саморазвития героя, неразрывно связанный с домом. Степан входит в свою комнату и обводит взглядом вещи, сделанные его руками: шкаф, круглый стол, кушетку, телевизор «Темп», которому он собирается сделать рамку для экрана. Вот как описывается это в тексте: «Степану было жаль отпускать свои вещи, не утратившие ещё над ним власти – власти памяти. Сработанные его руками, они напоминают иногда очень кстати прожитое время и его самого тогдашнего. Порой бывает любопытно и необходимо поговорить с собой прежним – повспоминать, посоветоваться, поспорить, а то и поссориться…» Далее идёт описание каждой вещи и процесса её создания. Первое из них – описание стола, который больше двадцати лет занимает своё место посередине комнаты. И сразу – любопытная деталь: не одну клеёнку износил стол под белой льняной скатертью с длинными кистями, но солиднее с возрастом не стал. Малиновский сравнивает стол с вытянувшимся подростком, упирающимся в пол звонкими сосновыми ножками. И даже круглая столешница видится Степану по-мальчишечьи угловатой. И возникает это впечатление, очевидно, потому, «что произвёл его на свет неумелый мальчишка, мастеривший до этого лишь деревянные клетки для снегирей и чечёток». Настоящий детальный психологизм Малиновского проявляется в этих описаниях особенно сильно. Вещь похожа на человека, его создавшего… Когда Степан Никитин взялся за изготовление стола, в семье была тяжёлая моральная обстановка, связанная с возвращением отца из мест заключения. И Степан решает помочь семье и заодно, видимо, снять своё нервное напряжение… 119

«Топором, рубанком, стамеской вгонял он в дерево свои размышления» – в частности, о том, что надо помочь отцу, угодившему вместо фронта в тюрьму за кражу сена. «Нельзя оставлять человека в беде», – размышляет школьник. И вот в последний день каникул Степан водружает стол посередине комнаты, а старый выносит в дровяник. А во время первого обеда за новым столом объявляет, что бросает школу и поступает на завод учеником электромонтёра …И пусть это не помогло сохранить в итоге семью (отец уходит всё равно к другой женщине, прихватив сбережения на книжке), стол становиться дорог Степану, как первая веха на пути к самоутверждению! Согласитесь, не каждый писатель проникает в душу героя так глубоко! Вот он, механизм «извлечения человека из вещи»: вещь одухотворяется от прикосновения человеческих рук и начинает жить своей, самостоятельной жизнью. Это не случайно – ведь Степан вкладывал в этот процесс всё, что было тогда в его собственной душе. При этом само выражение «старые вещи» может означать и «предметы быта», и «старые, изначальные истины, очевидные людям». Таким образом, в повести устанавливается диалог человека, созидающего вещи, и вещей (предметов быта и нравственных категорий), влияющих на человека. Этот диалог происходит в лучших традициях «полифонизма» Достоевского, где каждый герой – и человек, и вещь – имеет свой неповторимый голос). Важно для повести описание шкафа. Тогда со Степаном несправедливо поступил его рабочий мастер Потапов. И с юношеским максимализмом герой повести написал заявление об уходе с работы. В семье, привыкшей жить по законам военного времени, предусматривавшим уголовную ответственность даже за опоздание на работу, об увольнении по собственному желанию не могло быть и речи. Отец прямо обвинил его в нахлебничестве. И снова Степан вгонял «мысли, острые, как гвозди», в дерево. И размышлял о том, что многих хороших людей война повыбивала из жизни, иначе таким, как его бывший мастер Потапов, никогда бы не ходить в начальниках. Запомнил книжный шкаф о сожаления Степана о том, что рано он бросил школу и не пошёл учиться дальше в институт, как его сосед Мишка Севастьянов. Как пишет Малиновский, позже Степан встречал много разных людей и научился их сравнивать. Но память уже сделанных вещей не обогащается. И книжный шкаф так и остался напоминанием о мастере Потапове, мальчишечьей влюблённости в соседскую девчонку Верку, игре в домино со своим полукриминальным соседом Венькой Лапиным и мечтой о высшем образовании. Интересно описание и ещё одного предмета домашней обстановки – кушетки. Вот как оно начинается: «Если бы возможно было, как фотоплёнку, проявить память неказистой кушетки, то отпечаток с неё представлял бы собой груду разрозненных, с маху нарубленных мыслей». Тогда после производственной травмы и серьёзной болезни умер его брат Василий. На руках у Степана и матери племянник Юрка. И Степан вновь излил свою скорбь и отчаяние в работе. А в завершении повести идёт рассказ о телевизоре. Тогда Степан неплохо, как он считал, устроился на работу электромонтёром шестого разряда. Но обострённая тяга к справедливости вынудила его через некоторое время уволиться. Не смог он стерпеть очковтиратильства на новом месте работы. И вот герой, переделывая телевизор, размышляет, каким жизненным багажом нагрузил он свой воз и как дальше следовать единственно верной дорогой. И обнаруживает, что не было в нём ни подлости, ни корысти. И то, что к трудовой книжке придётся покупать вкладыш, его не пугает, ведь он увольнялся с работы по собственному желанию, делая вызов хамству, протестуя против бесхозяйственности… И Степан снова пытается устроиться на работу, забыв на время о желании сделать новую рамку для телевизора… После сложного разговора он становится бригадиром, но из-за обмана начальства опять уходит… Повесть заканчивается беседой за тем самым столом, с которого повествование и началось, – за столом в семейной обстановке собираются мать Степана, племянник Юра и младший брат Николай. Семья смотрит по телевизору футбольный матч. Младший брат Коля доказывает матери, что Степан никакой не «летун» (было в советские годы такое слово для людей, часто и без причины меняющих место работы). В итоге разговора Степан 120

раздумывает поправлять рамку для телевизора, решает ехать в деревню отдохнуть, а после этого переговорить с начальством начистоту, не желая уходить просто так на другое место. Таким образом, в итоге повествования главный герой становится нравственно более сильным, остаётся самим собой, несмотря ни что! Этому способствует глубокий духовный самоанализ, так интересно проведённый писателем через процесс превращения вещей в героев произведения. И за то, что, возможно, ещё многие души читателей, соприкоснувшись с исканиями Степана Никитина, станут чище и светлее, стоит сказать слова благодарности мастеру литературного слова Михаилу Малиновскому, светлой памяти которого и посвящена эта статья! 121

Наталья ЕЛИЗАРОВА ЭКРАНИЗАЦИИ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ О ШКОЛЕ Экранизации произведений художественной литературы – это особый вид искусства. В его основе лежит, как правило, очень известное литературное произведение. Понятие «экранизация» гораздо шире и самостоятельней обычного переложения и воспроизведения литературного сюжета на экране: режиссёр отражает в нём собственное видение основной идеи, видоизменяет и трансформирует образы, предлагает свои варианты развития фабулы, которые могут значительно отличаться от замысла писателя. Поэтому экранизации художественных произведений и литературные тексты не должны восприниматься как тождественные понятия. Кроме того, фильм и книга оказывают различное воздействие на человеческое восприятие: книга напрямую действует на воображение, преломляясь в зависимости от сознания конкретного читателя, кино – это готовый визуальный ряд. Если сравнивать кино и книгу, то кино способно обеспечить зрелищность и динамичность, книга же предоставляет описание внутреннего мира героя, даёт возможность почувствовать стилистический колорит произведения, передаёт неповторимый авторский слог. В советское время детские и юношеские фильмы показывали чаще всего во время летних школьных каникул. Видимо, с таким расчётом, чтобы их посмотрело как можно большее количество детей и подростков. К сожалению, современные режиссёры нечасто обращаются к произведениям о юношестве. Хотя роль киноискусства в воспитании подрастающего поколения трудно переоценить. «Трудные на подъём», не читающие дети, обычно, с удовольствием смотрят художественные фильмы. «Легче воспринимается», – говорят они. И это, действительно, так. Чтение требует сосредоточенности, вдумчивости. Кино же доступно любому, в том числе даже самым рассеянным и невнимательным людям. Педагогам нужно учитывать эту особенность человеческой психики, и использовать киноискусство в учебно-воспитательном процессе. Среди школьников необходимо устраивать просмотры конкретных фильмов с острой, злободневной и в тоже время интересной для юношеской аудитории проблематикой. К таким фильмам относятся экранизации художественных произведений о школе. В настоящей статье мы не будем говорить о фантастико-приключенческих фильмах, созданных по мотивам литературных произведений, таких как «Приключения Электроника» (по мотивам фантастических повестей «Электроник – мальчик из чемодана» Евгения Велтистова), «Кортик», «Бронзовая птица» и «Выстрел» (по одноимённым повестям Анатолия Рыбакова), «Гостья из будущего» (по мотивам фантастической повести Кира Булычёва «Сто лет тому вперёд»), «Сказка о потерянном времени» (по мотивам одноимённой сказки Евгения Шварца) и ряда других, хотя во всех этих фильмах присутствуют все атрибуты школьной жизни. У этих фильмов иная задача – развлечь зрителя. Объектом нашего внимания станут фильмы, в основу которых положен острый социальный, психологический или межличностный конфликт. Тематика таких фильмов неоднозначна, дискуссионна, герои – противоречивы. Одним из таких фильмов является экранизация повести Владимира Железнякова «Чучело», которая была снята в 1983 году режиссёром Роланом Быковым. Главная героиня – шестиклассница Лена Бессольцева, столкнувшаяся с подлостью и жестокостью сверстников. Она не просто «белая ворона», она – изгой всего коллектива. Взяв на себя чужую вину, она становится объектом травли всего класса. В отличие от книги, где девочку хоть и преследуют озверевшие юнцы, заигравшиеся в недетскую игру под названием «предатель и мстители», но так ни разу не избивают, фильм прямо-таки напитан подростковой жестокостью. Напряжённая атмосфера усугубляется мастерски смоделированным режиссёром замкнутым пространством: небольшой провинциальный городок, где каждый человек – на виду, маленький социум: класс, учительница, девочка- изгой. Они учатся – вместе, гуляют – вместе, и даже отдыхать на каникулы планируют 122

вместе. Для человека быть отторгнутым столь тесным обществом равносильно смерти. Поэтому предательство самого красивого мальчика класса Димки Сомова в какой-то мере объяснимо. Это, кстати, один из самых сложных и противоречивых образов, в нём удивительным образом сочетается храбрость и трусость, лидерские задатки и ранимость, бескорыстие и тщеславие, искренность и лживость. Образы других подростков более цельны: живодёр Валька – циничен и трусоват, Железная Кнопка – решительна и бескомпромиссна, Шмакова – эгоистична и беспринципна, Марина (в книге этот образ воплощает Толик Рыжий) – прямолинейна и бессердечна. Их неоправданная жестокость к ближнему, на самом деле, имеет вполне объяснимые причины: все эти дети имеют глубинную психологическую травму, практически каждый из них испытывает серьёзный внутренний конфликт: Мотя – ощущает себя брошенной после развода родителей, Железная Кнопка – не может найти взаимопонимания с матерью, которая, по её мнению, живёт по обывательским принципам. Дети вымещают свою боль и раздиравшие их противоречия на ком-нибудь слабом и беззащитном. И Лена Бессольцева всего лишь одна из многих жертв, некстати попавших под руку. Нередко на роль «козла отпущения» выбирались другие существа: в случае Вальки – бродячие собаки, в случае Марины – собственная мать. С большим удовольствием подростки дразнят и совершенно постороннего человека – дедушку Лены, чудаковатого старика, прозванного Заплаточником. Лена Бессольцева – прямодушная, наивная и доверчивая девочка, поплатилась за искреннюю любовь и за желание делать добро людям. Её жертвенность неоправданна так же, как и жестокость её одноклассников. Не случайно мать Марины, несчастливая в своей личной жизни парикмахерша, с таким жаром просит Лену не прощать предательство – «Обещай только, что не простишь его. Или… уже простила?». Лена простила Димку Сомова. Но не влюблённость тому причиной. Разочарование в любимом человеке переродило девочку. Она повзрослела. Если с первых же дней появления в новом классе она старается понравиться окружающим, угождает и заискивает перед каждым, то в финале мы видим совершенно другого человека: сильного, волевого, имеющего собственное мнение. Её сила проявилась в том, что она отказывается вместе со всеми объявить бойкот Сомову – она выше ненависти. В этом нравственная победа одной личности над слепой коллективной силой. Конфликт между отдельной личностью и коллективом показан и в фильме «Куколка» (режиссёр Исаак Фридберг, 1988 год), снятом по рассказу Игоря Агеева «Неспортивная история». Татьяна Серебрякова – тоже «белая ворона», но, в отличие от Лены Бессольцевой, – издеваются не над ней, это она ломает и подчиняет себе класс, психологически подавляет Елену Михайловну – молодую прямодушную учительницу, привыкшую к открытости и искренности в отношениях с учениками. Таня Серебрякова – юная олимпийская чемпионка, рано познавшая успех. Из-за травмы позвоночника она выброшена из большого спорта на обочину жизни. Не испытав детской беззаботности, будучи воспитанной в суровых условиях спортивной школы-интерната, и в одночасье лишившаяся своей единственной цели в жизни, она вынуждена приспосабливаться к непонятному и чуждому ей миру – миру обычной средней школы. Трагедия девочки в том, что она так и не смогла адаптироваться в повседневной жизни. Желание противопоставить себя окружающим, стремление добиваться цели любой ценой, привели к трагедии. Таня не смогла найти себя вне спорта. Её попытки в стрессовом состоянии выполнять сложные гимнастические упражнения усугубляют полученную ранее травму и приводят к параличу всего тела: и в этой новой травме видится уже не несчастный случай, а вполне сознательная попытка суицида. В фильме «Дорогая Елена Сергеевна», снятом режиссёром Эльдаром Рязановым в 1988 году по одноимённой пьесе Людмилы Разумовской, «белой вороной» выступает школьная учительница. Эта немолодая, интеллигентная, не приспособленная к жизни, несколько наивная женщина – идеалистка до мозга костей. В её принципах – не только внутренний стержень, но и основа всех жизненных ценностей и мировоззрения в целом; 123

кроме них у неё нет ничего (учительница прозябает на скудную зарплату, она одинока, кроме старенькой, больной мамы у неё никого нет). «Тетрадь в клеточку» – так характеризует свою учительницу математики Лялька, ученица выпускного класса, – целеустремлённая, практичная, уверенная в себе девица. Ученики Елены Сергеевны – её антиподы: дерзкие, расчётливые, циничные, беспринципные. Это поколение молодых хищников, идущих по головам, считающих, что цель оправдывает любые средства. Именно они в начале 90-х годов будут стоять у истоков социально-экономического преобразования постсоветского общества. В сущности, ученики Елены Сергеевны – это будущие бизнесмены, рэкетиры, бандиты, криминальные авторитеты… Они начали свой жизненный путь с того, что пришли к учителю требовать ключ (сначала – с помощью обмана и лести, когда это не сработало – прибегнув к оскорблениям, и, наконец, дойдя до прямых угроз и шантажа), чем закончат его – тоже не трудно представить: пройдёт время, и они будут также глумиться на развалинах страны, как, в своё время, глумились и издевались над Еленой Сергеевной в её разгромленной ими же квартире. Хотя эти образы нельзя трактовать однозначно. У этих ребят тоже есть своя правда. Ключ от учительской становится для каждого из них своеобразной путёвкой в жизнь – плохая отметка по математике может испортить карьеру амбициозному Паше, поставить крест на судьбе непутёвого, простоватого Витька. Только один Володя пришёл к Елене Сергеевне с иной целью – самоутвердиться и заработать авторитет среди сверстников за счёт унижения другого человека. Но из этого противостояния победителем не вышел никто: финал фильма явственно демонстрирует обречённость, как учеников, так и учительницы. О том, насколько могут отличаться представители разных поколений, демонстрирует другой фильм – «Завтра была война» (режиссёр Юрий Кара, 1987 год), снятый по одноимённой повести Бориса Васильева. Он тоже об учениках выпускного класса. В отличие от оголтелых детей перестройки из «Дорогой Елены Сергеевны», не имеющих никаких моральных принципов и ориентиров, кроме жажды наживы и материальной выгоды, он, как раз, о людях с принципами, сумевших сохранить душевную чистоту и верность идеалам в самые тяжелые для страны годы – годы Великой Отечественной войны. Юноши и девушки, только начинающие взрослую жизнь, они ещё не знают, что завтра им придётся сменить школьную форму – на солдатскую, и прямо со школьной скамьи отправиться на фронт. Их юность закончится слишком рано. Но, шагая в Вечность, они сделают это не потому, что были слепыми марионетками, напичканными советскими агитками, которые учили жить в борьбе и умирать ради дела Великого Ленина. На этот шаг их толкнут максимализм и юношеская смелость, жажда дышать полной грудью и стремление к свободе. Фильм «Соблазн» (режиссёр Вячеслав Сорокин, 1987 год), снятый по пьесе Юрия Клепикова «Незнакомка» – пронзительная драма о безответной любви. Главная героиня Женя Родимцева могла бы, как ей казалось, вызвать ответное чувство у любимого ею молодого человека при одном условии – если бы имела обеспеченных родителей, шикарную квартиру, модную одежду. Но поскольку девушка не имела всех этих благ, она начинает лгать, выдавая себя за, говоря на сленге, «упакованную» во всех отношениях особу. Когда правда открывается, её любимый и появившиеся новые подруги с презрением отворачиваются от неё. Этот фильм, несмотря на то, что был снят более двадцати пяти лет назад, не потерял своей актуальности и в нынешнее время: современная молодёжь, заражённая «вещизмом», имеющая потребительскую жизненную философию, не многим отличается от юношей и девушек, показанных на экране в перестроечные годы. Теме подростковой любви посвящён и фильм «Вам и не снилось» (режиссёр Илья Фрэз, 1981 год), снятый по мотивам повести Галины Щербаковой «Роман и Юлька». В процессе работы над сценарием фильма было изменено имя главной героини – с Юли на Катю: слишком уж не по вкусу специалистам тогдашнего Госкино пришлось явное сходство пьесы с бессмертной трагедией Шекспира. Но взаимоотношения двух 124

влюблённых, которых изобразила Щербакова, действительно, по-шекспировски безысходны: родители юноши и девушки недолюбливают друг друга, взаимоотношения их детей кажутся им пустой забавой, которая с годами пройдёт. И также по-шекспировски трагичен финал – главный герой погибает (в фильме конец изменён – герой выбрасывается в окно, но остаётся жив). Трагедия Романа и Кати (Юли) в обыденной жизни встречается сплошь и рядом: взгляд большинства взрослых на подростковую любовь консервативно однообразен – в юные годы серьёзных отношений нет и быть не может, это лишь увлечение, вызванное бушующими молодыми гормонами, которое отвлекает от учёбы и которому необходимо всячески препятствовать. Не менее пронзителен фильм «Дикая собака Динго» (режиссёр Юлий Карасик, 1962 год), снятый по произведению «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви» Рувима Фраермана. Это тоже фильм о первой любви – чистой, светлой и горькой. Очень тонко в картине показан образ молодой девушки Тани Сабанеевой – чувствительной, романтичной, нежной и очень гордой натуры. Благодаря талантливой игре Галины Польских, фильм тонко передаёт ауру первого девичьего чувства. Признание в любви – вещь, конечно, очень трогательная, но актриса замечательным образом показала, насколько красноречивым может быть молчание. Непростым взаимоотношениям между педагогами и их учениками посвящены две замечательных экранизации: фильм «Республика ШКИД» (режиссёр Геннадий Полока, 1966 год), снятый по одноимённой повести Леонида Пантелеева и Григория Белых и фильм «Уроки французского» (режиссёр Евгений Ташков, 1978 год), снятый по одноимённой повести Валентина Распутина. Директор школы беспризорников Викниксор и учительница французского Лидия Михайловна – это те учителя, о которых каждый человек вспоминает с благодарностью. Они воспитывают в своих подопечных человечность, учат главным жизненным основам. Благодаря таким педагогам с большой буквы мир никогда не будет похожим на волчью стаю. Подводя итоги, хочется ещё раз отметить особую роль кинематографа в воспитании подрастающего поколения. Задача учителя – стать для своих воспитанников своеобразным фарватером, по которому можно ориентироваться в обилии созданной на сегодняшний день и широко представленной в кинопрокате и на телевидении кинопродукции, помочь в формировании зрительского опыта, воспитать критическое мышление. 125

МОРАЛЬ И ИСКУССТВО: ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА Какие моральные ценности являются важнейшими для творческого человека? Должен ли художник руководствоваться общими этическими нормами современного общества или он вправе отступать от некоторых из них во имя творчества? Или он подчиняется только эстетическим ценностям, существующим вне связи с правилами этики? Что допустимо в индивидуальном творчестве литератора и в писательском профессиональном общении, а что нет? Нужно ли разрабатывать самостоятельный кодекс профессиональной этики для писателей и художников, как это сделано, например, для педагогов, врачей или библиотекарей? Чтобы ответить на эти и многие другие вопросы, редколлегия альманаха «Менестрель» в октябре 2013 года провел конкурс эссе «Этика эстетики: диалог мировоззрений». Предлагаем Вашему вниманию лучшие произведения. Лиана АЛАВЕРДОВА ДОЗВОЛЕНО ЛИ ЮПИТЕРУ? В самом деле, дозволено ли Юпитеру (отложим наших быков-баранов)? Дано ли свыше или по собственной инициативе гениальной личности преступать моральные нормы? Давайте, однако, разграничим моральные нормы в жизни и их применимость к произведениям искусства: от выбора предмета до художественных средств.. Задумываясь о моральных нормах в жизни в приложении к людям искусства, неизбежно возвращаемся к Пушкину. Моцартовский Сальери потрясенно вопрошает в самом конце трагедии, когда вопрошать уже поздно: Ты заснешь Надолго, Моцарт! Но ужель он прав, И я не гений? Гений и злодейство Две вещи несовместные. Неправда: А Бонаротти? или это сказка Тупой бессмысленной толпы – и не был Убийцею создатель Ватикана? Не правда ли, удивительно, что Сальери почитает себя гением, сопоставляя с Микеланджело? Еще удивительнее, что и пушкинский Моцарт считал его таковым, ставя себя, Сальери и Бомарше в один ряд: «Он же гений, как ты да я» (говоря о Бомарше). Ссылаясь на Микеланджело, Сальери совершает свой чудовищный поступок, оправдываясь средневековой сплетней, что якобы Микеланджело убил человека, чтобы достовернее передать муки распятого Христа. У Сальери, по-видимому, мешаются понятия. С одной стороны, он называет свой поступок злодейством (иначе к чему сентенция о гении и злодействе?), с другой – он находил себе моральное оправдание, то есть не видит в себе злодея. Сальери морально оправдывает свой поступок, обосновывая правомерность содеянного мнимой заботой об искусстве, что Моцарт, дескать, если даже и достигнет новой высоты, все же не поднимет искусство и оно неизбежно падет после его смерти. Очевидно, Сальери потерял нравственный ориентир, хотя ему не изменяет эстетическое чувство. Он, осознавая гениальность Моцарта, убивает Моцарта- человека, который мог бы создать множество творений, 126

могущих поднять искусство на невиданную высоту. У него мешается в голове: гений он или ремесленник, злодейством было убийство Моцарта или нет? Не является ли маленькая трагедия Пушкина предупреждением всем художникам на все времена об опасности утраты нравственного чувства? Еще прежде Достоевского, оспорившего правомерность поступка Раскольникова всей логикой его последующих страданий и раскаяния, Пушкин, вольно или невольно, не берусь утверждать (да и кто может быть уверен, что постиг замыслы гения?) развенчивает моральный релятивизм, дарующий индульгенцию художникам на аморальность. Сказанное менее всего означает, что Пушкин стоял в позе морального обличителя. Судя по всему, он высоко ставил право художника на свободу воли в творении произведений и какого бы то ни было навязывания ему общественного заказа, в том числе и такого: «Стремиться к небу должен гений, обязан истинный поэт для вдохновенных песнопений избрать возвышенный предмет». Не дело толпы, общества требовать что-либо от художника, в том числе пытаться диктовать ему взгляд на вещи. И право, когда художник стремится передать правду жизни, исповедь сердца, то получаются необыкновенные вещи. Когда он поучает, то выходит занудство. Вспомним толстые романы-кирпичи, написанные в пору господства соцреализма, большинство из которых благополучно переработано в макулатуру и прочно забыто. Когда Лев Толстой поставил морализм выше искусства, он отрекся от искусства. То же и Гоголь. Художник, творческая личность, как и все люди, не имеет права жить вне общественной морали. Но не надо путать узкоконвенциональные моральные нормы общества и базовые моральные нормы, моральные ориентиры, пронизанные любовью к людям, природе, жизни. В конечном итоге большие художники служили художественной правде так, как они ее видели, а уж сатирическое или лирическое перо держали в руке – это на их выбор. В своем творчестве художнику следует быть прежде всего верным своему дару; ничто и никто не смеет ставить заслоны на пути его воображения. Не имеющий права быть аморальным в жизни, он имеет полное право дать разгул своей художественной фантазии и творческому видению, быть каким угодно, хотя бы и аморальным в своих творениях. Таков поэт: как Аквилон, Что хочет, то и носит он - Орлу подобно, он летает И, не спросясь ни у кого, Как Дездемона, избирает Кумир для сердца своего. Творческий горизонт художника не ограничен положительными примерами и прекрасным. Он вбирает в себя все, включая самое болезненное, маргинальное, одиозное. «Мысль циническая; но ведь возвышенность организации даже иногда способствует наклонности к циническим мыслям, уже по одной только многосторонности развития» (Ф.М. Достоевский, «Бесы»). Широта взглядов позволяет художнику отразить мир во всей его полноте, создать яркие, запоминающиеся образы. Не случайно такой притягательной силой обладают так называемые морально противоречивые персонажи: Демон, фон- Корен, мистер Рочестер, Раскольников, Остап Бендер, Дон-Гуан, наконец, Нагель, судьба которого, как и трагичная судьба его автора, Кнута Гамсуна, полна противоречий... Те, кого в школе принято было называть «отрицательными» персонажами, врезаются в память значительно глубже, чем положительные герои. Маша в «Капитанской дочке» при всех своих добродетелях выглядит бледнее бородатого злодея Пугачева, и не только внешне... Свидетельствует Марина Цветаева: «Художественное творчество в иных случаях некая атрофия совести, больше скажу: необходимая атрофия совести, тот нравственный изъян, без которого ему, искусству, не быть. Чтобы быть хорошим (не вводить в соблазн 127

малых сих), искусству пришлось бы отказаться от доброй половины всего себя. Единственный способ искусству быть заведомо-хорошим — не быть». («Искусство при свете совести») Циничный взгляд на вещи, беспощадность, даже жестокость этого взгляда – свойство многих больших художников. Их взгляды, особенно литераторов, не могут не вмещать в себя обширный спектр, иначе откуда им черпать богатство и противоречивость внутреннего мира их персонажей? И опять Пушкин. Злобный гений, лукавый демон, навещающий поэта и влияющий на перемену в его взглядах, – это и есть отражение безбрежности кругозора гения Мое беспечное незнанье Лукавый демон возмутил, И он мое существованье С своим на век соединил. Я стал взирать его глазами, Мне жизни дался бедный клад, С его неясными словами Моя душа звучала в лад. Взглянул на мир я взором ясным И изумился в тишине; Ужели он казался мне Столь величавым и прекрасным? К тому же парадоксально, но факт: иногда романтичность взгляда приносит больше вреда, чем зоркая беспощадная правдивость. Вспомним тот трагический эффект, который имел роман Гете «Страдания юного Вертера», когда по Европе прокатилась волна самоубийств, вдохновленных романом. Едва ли Гете предполагал подобный эффект... Романтический ореол, которым было окружено самоубийство, необходимо развенчивать во имя сохранения будущих жизней. Но об этом следует заботиться обществу, не автору. Марина Цветаева писала: «Один прочел Вертера и стреляется, другой прочел Вертера и, потому что Вертер стреляется, решает жить. Один поступил, как Вертер, другой, как Гёте. Урок самоистребления? Урок самообороны? И то и другое. Гёте, по какому-то закону данного часа его жизни, нужно было застрелить Вертера, самоубийственному демону поколения нужно было воплотиться рукой именно Гёте. ... Виновен ли Гёте во всех последовавших смертях? Он, на глубокой и прекрасной старости своих лет, сам ответил: нет. Иначе бы мы и слова сказать не смели, ибо кто может учесть действие данного слова? (передача моя, смысл таков). И я за Гёте отвечу: нет». («Искусство при свете совести»). Далее она задается вопросом – внимание! – был бы подсуден Гете, если бы написал Вертера, заранее предвидя, что случится после? И сама же отвечает: «Как человек — да, как художник — нет». Любопытно письмо, написанное язвительным В. Набоковым в ответ на предложение американского журнала «Райтер Дайджест» написать эссе из 2000 слов на тему «Есть ли у писателя социальная ответственность». Предполагалось вознаграждение в 200 долларов. Что ответил Набоков на это предложение? «Дорогой мистер Полкинг! Вот мой ответ на Ваш вопрос «Есть ли у писателя социальная ответственность?»: НЕТ. С вас десять центов, сэр». (В. Набоков – Кирку Полкингу, сотруднику журнала «Райтерс дайджест». 13.6.1969). Но как же так? Ведь в Евангелии от Луки сказано: «... И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут». (Лк, 12,48). Разве не усматривали великие мира сего противоречия между более выскоми стандартами, по которым общество судит большого художника, и его жаждой неограниченной свободы творчества, пусть даже попирающего мораль? Не означает ли это, что с художника надо требовать большей моральной чистоты и взыскательности, чем от остальных? Ведь он в силу своей одаренности обладает большим влиянием на общество, его слово более веское, 128

его произведения меняют общественную атмосферу. Увы, нет. Как невозможен «хороший» социализм (скандинавский опыт не в счет, так как это не социализм в чистом виде, а некая модель, не имеющая светлого будущего и не о ней речь), так и нельзя художнику, оглядываясь на общество, вводить самоцензуру, а обществу «дрессировать» творческую личность кнутом и пряником. Конечный результат выйдет не благодаря, а вопреки этому влиянию, если выйдет вообще. Не художнику следует примерять на себя тогу мессии и не обществу стремиться увидеть в нем такового. Иначе неизбежно жестокое разочарование: если поэт стремится быть больше, чем поэт, он перестает быть поэтом, а становится или неформальным общественным лидером, или Секретарем Союза Писателей, вроде Фадеева, Суркова, Тихонова... Надо ли продолжать список? И еще дважды сошлюсь на Цветаеву: «Чему учит искусство? Добру? Нет. Уму- разуму? Нет. Оно даже себе самому научить не может, ибо оно — дано. Нет вещи, которой бы оно не учило, как нет вещи, ей прямо обратной, которой бы оно не учило, как нет вещи, которой бы одной только и учило». «Часто сравнивают поэта с ребенком по примете одной невинности. Я бы сравнила их по примете одной безответственности. Безответственность во всем, кроме игры». (М. Цветаева «Искусство при свете совести»). Итак, следует различать два вида моральной ответственности: художник в своем творчестве отвечает прежде всего перед своим даром, а как человек он отвечает перед своей совестью, будь она религиозная или светская. Роль общества и общественной морали находится вне этого напряженного «бермудского» треугольника: творец – творение – Бог (совесть). Но роль общества вступает в свои права, когда деятель искусства попирает общественные или правовые нормы в своих действиях по отношению к другим людям. Никто не дает художнику моральной и правовой индульгенции за рамками его творений, но внутри этих рамок он волен творить то, что ему заблагорассудится. Пошло, грубо, низко, претит вкусам, оскорбляет чувства – не читайте, не смотрите, не слушайте. Но не тащить же автора в суд, не запрещать его работы – только раздуете волны скандала, на которых он еще выше взлетит и укрепится. Обшарив мысленным взором ретроспективу и перспективу, осмеюсь утверждать, что в искусстве останется только самое подлинное и востребованное. Весь шлак, рассчитанный на дешевую сиюминутную популярность, или уйдет в небытие или займет место в исторической памяти в качестве курьеза. Подлинное искусство живет и будет жить, несмотря на многочисленные нападки и жалобы, которые сейчас воспринимаются как любопытные свидетельства прошлых нравов. Чьи книги только не запрещали, ссылаясь на мораль?! Католическая церковь, начиная с 16-го века, публиковала список запрещенных книг, куда вошли, помимо прочих, сочинения Монтеня и Паскаля, Вольтера и Дидро, «Отверженные» Виктора Гюго и «Красное и черное» Стендаля, «Мадам Бовари» Флобера, разные произведения Бальзака, Золя, Франса... Можно ли представить французскую литературу без этих сочинений? В США различные общественные группы и организации выступали и продолжают выступать за изъятие из школьных библиотек таких книг, как: «Приключения Гекльберри Финна», «Над пропастью во ржи», «Убить пересмешника», «О мышах и людях» и многих других. На примерах «Улисса» и «Лолиты» очевидно, что запреты только будоражат общественное любопытство и подстегивают Парнаса, бегущего прямой дорогой на Олимп. Что касается кодексов профессиональной этики, то, увы, эти затеи безнадежны и обречены на провал, чем бы они ни мотивировались. Ведь сказано тем же Пушкиным: «и средь детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он». Мы все читали биографии великих мира сего, включая и деятелей искусства, и чаще всего никто морально не блистал в отношении своих коллег. Девиантности художников способствует их неустойчивая психика, взрывчатый темперамент, завышенные притязания, снедающая жажда славы и популярности и всякого рода мании и странности. Гений и безумие, творческий дар и психические отклонения столь часто соседствуют в творческих индивидуальностях, что это стало общим местом. Какие уж тут кодексы? Ниагару в рамочку? Разве что сфотографированную. Смешно! 129

Николай ХИЛЬКО ПЕРВОНАЧАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ НРАВСТВЕННЫХ ПРИОРИТЕТОВ ДУХОВНОГО НАСЛЕДИЯ КУЛЬТУРЫ РОССИИ ПОСТПЕРЕСТРОЕЧНОЙ ЭПОХИ Если задаться целью представить себе формирующиеся моральные заповеди постперестроечной эпохи как систему социальных идеалов современного общества, сравнив их с десятью ветхозаветными заповедями Моисея и качествами, определенными в Нагорной проповеди («Евангелие от Матфея»), а также текстом «Морального кодекса строителя коммунизма», то получится следующая картина. С одной стороны, можно говорить о том, что заповеди Моисея и текст Евангелия практически в некоторой мере взаимодополнительны и создают некоторую картину идеалов высокой духовности и нравственности. С другой стороны, в «Моральном кодексе строителя коммунизма» существует некоторого рода преемственная цепочка, безусловно, вбирающая в себя аналоги тех или других нравственных принципов и постулатов. Так, в четырех из десяти заповедей Моисея есть созвучие с моральным кодексом советской эпохи: 1.«Не сотвори себе кумира» (простота и скромность). 4.«Не прелюбодействуй» (нравственная чистота в личной жизни). 5. «Не укради» (честность). 6.«Не лжесвидетельствуй на ближнего твоего» (правдивость). Остальные принципы косвенно связаны с нравственными постулатами строителей будущего периода социализма. 2.«Почитай отца твоего и мать твою…» (почитание родителей). 3. «Не убий» (гуманность). 7. «Не желай … ничего, что у ближнего твоего» (скромность). К этому следует добавить прямое отражение лишь одного качества из Нагорной проповеди (стремления к справедливости) в моральном кодексе строителей коммунизма. При этом нет сомнений, что остальные качества имели косвенный отзвук в партийно- государственном документе 1961 года, в котором переработаны принципы христианской и народной морали славянских этносов. Устойчивость и преемственность нравственных идеалов и принципов «Морального кодекса строителя коммунизма» обусловлена тем, что лишь два из двенадцати (первый и одиннадцатый) принципы этого документа носят идеологическую окраску. Остальные остаются неизменными и, несомненно, имеют общечеловеческий характер. Поэтому в формируемой нами модели нравственных приоритетов духовного наследия культуры России они, в свою очередь, могут служить основой, с которой снимается идеологическая окраска и которая наполняется общечеловеческими универсалиями. Здесь наряду с тем, что основной упор делается прежде всего на возрождение прежнего отношения к обществу в соответствии с общечеловеческими ценностями, в пяти из двенадцати принципах происходит инновационная трансформация отношения к моральному климату в человеческом сообществе. Происходящие в результате трансформации радикальные изменения выражаются в ценностных акцентах важнейших духовно-нравственных проявлений, которые ложатся в основу ведущих в обществе социальных идеалов демократизма, гражданственности и высокой духовности: патриотизма, трудолюбия, чувства долга, приоритета семейных ценностей и толерантности. То, насколько работают и развиваются те или иные социальные идеалы, покажет время. Принято считать, что общечеловеческие ценности – это фундаментальные ориентиры и нормы, моральные ценности, являющиеся абсолютным стандартом для людей всех культур и эпох. Мы будем рассматривать общечеловеческие ценности как вневременное явление, как исходные аксиомы. Это абсолютная, непреходящая и высоко значимая потребность как человечества в целом, так и отдельного человека, независимо от пола, расы, гражданства, социального положения и т. д. 130

Накладывая совокупность общечеловеческих ценностей на качества, входящие в предлагаемую нами первоначальную модель нравственных приоритетов духовного наследия культуры России, получим удивительное их смысловое соответствие (табл 3). Таблица 3. Первоначальная модель нравственных приоритетов духовного наследия культуры России в соответствии с общечеловеческими ценностями № Общечеловеческие ценности Первоначальная модель нравственных приоритетов духовного наследия культуры России постперестроечной эпохи 1. Жизнь отдельного человека, Гуманность и взаимоуважение его смысл и свобода 2. Творчество (Творческое) трудолюбие 3. Добро и счастье Нравственная чистота, простота и скромность 4. Долг и ответственность Патриотизм, общественная ответственность, чувство долга, нетерпимость индивидуализма 5. Честь и достоинство Честность и правдивость 6. Справедливость и равенство Коллективизм и товарищество, борьба за справедливость, дружба и братство всех народов, толерантность 7. Любовь Любовь к Родине, приоритет семейных ценностей Выявляя соответствие качеств, выделенных в модели, 15 общечеловеческим ценностям, обнаруживается четыре лакуны, показыввающих недостаточность данной модели, требующей совершенствования и существенного дополнения, в котором могут получить расширительное толкование иные нравственные принципы новой эпохи, не теряющие своей преемственной связи и универсального общечеловеческого значения. Таковыми, на наш взгляд, могут быть следующие (табл. 4). Таблица 4. Дополнение к модели нравственных приоритетов духовного наследия культуры России в соответствии с общечеловеческими ценностями № Общечеловеческие ценности Дополнение к модели формирующихся нравственных приоритетов постперестроечной эпохи 1. Надежда, истина и вера Миротворчество и миролюбие 2. Материальное благо Благотворительность 3. Прекрасное (красота) Чувствительность к красоте 4. Надежда и духовное величие Милосердие, отзывчивость и эмпатия, праведность, непротивление злу насилием, всепрощение В данном дополнении, как это очевидно, присутствуют наряду с семью качествами, полностью отвечающими Нагорной проповеди, также миролюбие как воплощенное чувст- во справедливости; чувствительность к красоте как неотъемлемое качество гуманизма и эмпатия, без которой невозможна подлинная человечность и интеллигентность человека. Они служат своеобразными ценностными акцентами формирующейся во втором 131

десятилетии XXI века модели приоритетов духовного наследия постперестроечной эпохи, что целиком отвечает общечеловеческим ценностям. Таким образом, мы видим, как в процессе соотнесения различных религиозных и светских систем нравственных принципов, заповедей и постулатов вырисовывается духовное наследие как часть более общего определения «культурное наследие», пересекающееся с понятием «нематериальное наследие» и их синтез в интегральном понятии «духовное наследие культуры». 132

КОНКУРС ЭССЕ «Лики русского мира: сходство в различиях» Где творческий человек находит наилучшие условия для творчества: в провинции, столице или в эмиграции? Этот вопрос очень актуален в наши дни, когда русская интеллигенция фактически разделилась на "провинциальную", "московскую" и "зарубежную". От того, найдут ли представители этих групп общий язык и понимание, во многом зависит судьба русской культуры, а возможно, и самой России, всего русскоязычного литературного мира. Поэтому редколлегия альманаха "Менестрель" пригласила представителей региональных, столичных и зарубежных творческих кругов принять участие в международном конкурсе эссе "Лики русского мира: сходство в различиях". Предлагаем Вашему вниманию статьи, посвященные анализу особенностей литературной жизни в столице, провинции и эмиграции. Борис КУТЕНКОВ (Москва) КРОВЬ И ПОЧВА, ИЛИ МОСКВОЦЕНТРИЗМ? Вопрос, предложенный редакцией «Менестреля» для обсуждения, вроде бы подразумевает возможность личного выбора. И, на первый взгляд, такой выбор есть у каждого современного автора (оговорюсь сразу, что по умолчанию имею в видусейчас только поэзию – о ситуации в критике подробно высказывался в других статьях, а в прочих жанрах не считаю себя компетентным). В конце концов, на дворе 21 век, а не вечная мерзлота советской литературной стагнации, когда автору приходилось выбирать – либо сотрудничество с официальным режимом, ломка своего таланта (если этот талант присутствовал; что в противном случае – наглядно демонстрировали совписовские книги, где муза и близко не пролетала), либо уход в «андерграунд», самиздат, рецепцию для дружеского круга. Первый случай – к примеру, Ярослава Смелякова, стихотворца способного, но постоянно смирявшего свой творческий накал из-за компромиссов с властью; не будем забывать и про цензуру, - многих поэтов того времени приходится по-настоящему открывать для себя только по позднесоветским изданиям. Второй – группы «Московское время», о стратегии которой в «редакторско-хожденческом» отношении исчёрпывающе сказалСергей Гандлевский: "Я имею честь принадлежать…<...> к кругу литераторов, раз и навсегда обуздавших в себе похоть печататься. Во всяком случае в советской печати. <...> Чувствовать себя советским пишущим неудачником было запрещено. Сам воздух такой неудачи был упразднен <...>. Нытьё, причиты, голошенье по печатному станку считались похабным жанром. Похабней могло быть только сотрудничество с госбезопасностью" 1; «мы понадеялись, что наши стихи тоже могут быть напечатаны — оказалось, не могут. Кстати, пятнадцать лет спустя, когда вверху началось какое-то потепление и брожение, я для себя решил, что было бы позой и надрывом проигнорировать "ветер перемен”, и методично разослал по редакциям московских журналов свои стихи… И получил отовсюду дремучие отказы ("Стихи вас учить писать не надо, но вы пишете черной краской…” и т. п.), и успокоился, и зажил, как жил всегда, пока те же редакции сами не стали мне предлагать печататься»2. 133

На данном же этапе развития современной литературы мимолётный взгляд не очень внимательного наблюдателя видит следующую картину: обилие изданий разнообразных эстетических убеждений и разной степени толерантности, - вплоть до совсем безразличных к содержанию своих номеров (не говоря уже о тех, которые готовы напечатать за деньги любой мусор). Как говорится, печатайся – не хочу. И, как часто повторяет Игорь Волгин, «как советский суд – самый гуманный суд в мире, так российский читатель – самый гуманный читатель в мире; абсолютно любой поэт сейчас может найти своего читателя». Можно быть уверенным: амбициозный автор, попытавшийся отнести свои тексты в десяток изданий не очень высокого уровня, будет встречен если не с распростёртыми объятиями, то хотя бы с вежливой готовностью опубликоватьподборку, хотя бы в нескольких из них. Ну а что касается изданий с более-менее внятной политикой – здесь тоже выбор немалый. Чувствуешь близким себе почвенно-деревенский стиль – иди в «Наш современник», пишешь стихи с уклоном в православие – прямая дорога в «Москву»; ощущаешь себя наследником неподцензурных традиций в постмодернистско-релятивистском изводе – попытай силы в «Воздухе», а предпочитаешь «умный» неотрадиционализм – переступи порог редакции эстетически полярного ему «Ариона». А если бумажная публикация или известные «бренды» не очень прельщают, -то нет ничего проще, чем разместить свои тексты в Интернете, на немодерируемых сайтах вроде «Stihi.ru». Тут тебе и немедленный отклик, и никаких препятствий со стороны редакторов (кроме, пожалуй, самого очевидного, касающегося нецензурной лексики, - но и здесь всё очень индивидуально и условно). В общем, проблем с выходом к читателю улитератора в 2013 году совершенно нет. Другой вопрос – к какому читателю: про оборотную сторону медали – размывание критериев качества, когда кто угодно может разместить всё, что угодно, на просторах Сети, и ложную комплиментарность графоманских сайтов – говорилось неоднократно, и эту проблему мы сейчас затрагивать не будем. Между тем мы сталкиваемся с двумя другими. Первая: наличие инстанций вкуса, которых, как во все времена, немного (а вернее, брендов, закрепивших за собой репутацию таковых); вторая – «проверка на прочность» этих самых инстанций вкуса. И, раз уж в заголовке темы присутствует слово «провинция» (которое традиционно несёт в себе негативный оттенок; есть даже термин – «литературный провинциализм», поэтому оговорим сейчас, что употребляем его в безоценочно-географическом смысле – как синоним «региональности»), то попытаемся окинуть взглядом издания, реально существующие на этом поле. Саратовская «Волга» - журнал эстетически придирчивый (что в моих глазах – безусловный плюс для любого издания); где-то чуть в стороне, но всё же – приблизительно на том же уровне – екатеринбургский «Урал». Раз на раз не приходится в «Сибирских огнях» (и тем не менее - откровенно безнадёжные тексты и в критическом, и в поэтическом отделах всех трёх перечисленных журналов встречаются крайне редко, - чего не скажешь, к примеру, о красноярском «День и ночь»). И здесь особенно важен момент «редакторской свободы»; «Волга» не финансируется никем, не платит гонораров авторам, но благодаря этому имеет возможность не зависеть от местных Союзов Писателей, навязывающих как раз графоманский дискурс. Ситуация здесь кардинально иная, чем с «День и ночь», которому, чтобы получать деньги на издание, приходится идти на компромиссы, в чём признаётся сам главный редактор: «У нас ситуация такая, что мы, для того, чтобы выжить, всё время перед дилеммой стоим: или сдаться всё-таки нашему краю, который, конечно же, будет свои требования предъявлять к содержанию… <…> В этом году, например, мы получаем от края серьёзную субсидию, и обязаны изрядную часть нашего объёма отводить местному материалу. А он, понятное дело, не может быть столь же богатым, как литературный массив всего русскоязычного мира»3. Результаты этого «небогатого массива», окупаемого регионально- административной «верхушкой», налицо, достаточно открыть номер журнала наугад: «Чем нам милее родины цветок? /Когда гляжу я утром на восток/На птичий клин, весной в заре летящий, / Я думаю о родине. Всё чаще/ Она ко мне приходит зовом строк…» (2011, № 7); 134

поэты-«приглашённые варяги» cреди этого графоманского болота воспринимаются мной как исключения, тогда как для «Волги» или «Урала» - скорее норма. Но и отсутствие финансирования, как показывает практика, - дело невесёлое. Задумываюсь: а какие ещё из региональных изданий всерьёз можно поставить на одну планку с последними двумя перечисленными? Самарский «Цирк Олимп». Пермский - «Вещь». Припоминаются отдельные понравившиеся мне номера волгоградского «Раритета», барнаульского «Ликбеза», уфимского «Гипертекста»; а если заглянуть «за кордон» - украинские «Литера-Днепр» и «Шо», - но всё же удерживание планки качества из года в год – редкость именно для регионов. Сложность с финансированием, зависимость, опять же, от местных Союзов Писателей, не говоря уже просто о соблазне местного самоопыления… Да и безупречный вкус плюс энтузиазм группы профессионалов – нечастое сочетание (меж тем, только оно - путь к созданию качественного журнала). Надеюсь всё же, что уважаемый альманах «Точка зрения», в котором публикуется это эссе, сможет принять во внимание этот нюанс издательской политики. «Не "кровь и почва”, а литературное качество во главу угла. Писателей много, журналов много – эта ситуация работает на журнал. А если журнал (или издательство) подстраивается под интересы авторов, то он долго не существует. Ну или никто, кроме этих авторов, не знает о нем», – справедливо замечал критик Лев Пирогов в интервью порталу «Живая литература». С другой стороны, Интернет в определённом смысле размыл границы между столицей и регионами – и уже не очень понятно, к какому виду изданий отнести замечательный «Белый ворон», издаваемый екатеринбуржцами, но существующий в основном в электронной версии. Да и нужно ли проводить эту демаркационную линию?.. Высокий уровень «Волги» или «Урала» только лишний раз доказывает, что слово «провинция» может (и должно) употребляться в своём исконном значении – без пренебрежительного оттенка; с другой стороны – столичные «Наш современник», «Москва» или немалое количество изданий, группирующихся вокруг Союза Писателей России, как раз и составляют истинно провинциальный (уже в смысле именно качества текстов) планктон. Не скрою, в разное время я печатался во многих из перечисленных изданий (и с критикой, и со стихами), но невозможно приготовить омлет, не разбив яиц; познание ошибок на собственном опыте помогло понять, кто есть кто, поэтому на самых ранних этапах эстетическая неразборчивость для литератора, - наверное, не такое уж плохое дело. Но тут приходится коснуться другой проблемы – пресловутой «москвоцентричности». Термин, прямо скажем, не такой уж однозначный. Всё-таки, как ни крути, наиболее престижные – и, надо сказать, заслуженно свой авторитет заработавшие – издания сконцентрированы именно в столице. «Новый мир», «Знамя», «Арион», «Октябрь» и «Дружба народов» (если говорить только о критике и литературоведении – то добавляем к этому перечню ещё «Вопросы литературы») на данный момент остаются изданиями наиболее высокого литературного уровня, - и ввиду этого уровня неохотно приоткрывают двериперед молодыми авторами. Какие бы ни совершались время от времени попытки противопоставить собственную деятельность «в пику» этим журналам (и попытки порой замечательные, как, например, недавно появившийся «Homo legens») – пока что именно планка качества этих изданий остаётся не то чтобы совсем небесспорной, - но легитимирующей автора в некоем «Списке» в случае публикации его пусть незначительного на первый взгляд произведения. Спорить или не спорить с этим бессмысленно; можно испытывать понятную ревность, будучи отвергнутым на пороге вышеупомянутых редакций, - но лучше принять не отказ, конечно, а сам репутационный факт как аксиому (что не означает, подчёркиваю, небесспорности уровня отдельных произведений). Именно публикации в этих журналах имеют наибольшее значение для молодых авторов (что статистически подтверждено не только ежегодным аншлагом именно на семинарах «Нового мира», «Ариона» и «Знамени» на подмосковном Форуме молодых писателей в Липках, но и, к примеру, постоянными высказываниямиглавреда «Нового мира» Андрея Василевского о том, что поэтический 135

отдел журнала завален рукописями, и ввиду наличия множества хороших поэтов, пишущих на русском языке, в столь обширном самотёке просто нет необходимости). Впрочем, нельзя упрекнуть перечисленные журналы и в отсутствии внимания к талантливым дебютантам; так, в 2011 году в «Новом мире» была опубликована подборка молодого талантливого поэта Ивана Мишутина, со стихами которого Василевский познакомился во время защиты литинститутских дипломов. В 1-м номере «Знамени» за 2013 год – большая подборка 23-летнего Вячеслава Савина («открытие» семинара «Знамени» на Форуме молодых писателей в Липках) с предисловием Михаила Айзенберга. Оба этих случая представляют собой не редкость в политике обоих журналов, но и исключения в определённом смысле, разрушающие сразу несколько распространённых провинциальных мифов: 1) что в московский журнал легче попасть автору из столицы (оба названных молодых поэта – из Саратова и Ульяновска соответственно); 2) миф о некоем «москвоблате» (тут придётся поверить на слово, что эти молодые авторы за свои публикации не платили и влиятельных родственников не имеют). Да, автору с именем в «толстый» журнал проникнуть легче – это объясняется и «политикой выживания», когда при небольших журнальных тиражах тексты Павловой, Лиснянской или Ерёменко имеют куда больше шансов быть напечатанными, чем стихи сколь угодно одарённого дебютанта. Оговорюсь сразу, что с этой практикой я скорее не согласен, - на мой взгляд, подавляющее большинство молодых поэтов куда интереснее, чем, допустим, поздний Гандлевский, Цветков или многие другие авторы, живущие на проценты от прежних успехов. Излишнее «толстожурнальное» внимание к тому же несколько расслабляет автора и понуждает к самоповторам (что прекрасно видно на примере поздних стихов того же Гандлевского). Тем не менее – любой редактор, болеющий за своё дело, заинтересован в публикации яркого, своеобычного, пробивающего привычный «формат» текста. На мой взгляд, пока что «Знамя» и «Новый мир» удачно удерживают баланс осторожного интереса к дебютантам с пиететом к репутациям. Хочется сказать, что перевес силдолжен быть на стороне талантов, а не имён, - но изнутри, видимо, виднее, и все теоретические построения критиков, заинтересованных процессом, нуждаются в пояснениях о том, что речь идёт не об утопиях, а о реальном процессе. Другое дело - слепое доверие к самим репутациям постоянных завсегдатаев поэтических отделов. Эти репутации,на мой взгляд, стоило бы проверять на прочность с не меньшей внимательностью, чем тексты малоизвестных авторов (здесь позволю отослать читателя к своей статье о поэтической критике 4). Ну а что касается эмиграции – о ней особый разговор, и я, пожалуй, не стал бы упоминать об этой проблеме через запятую со «столичностью» и «провинциальностью», несмотря на общие во многом с регионами корни проблемы (изолированность от московских литературных площадок, плохое распространение книг). Слава Богу, здесь Интернет приносит вполне ощутимую пользу, способствуя интеграции мультикультур, несмотря на расстояния, и тут стоит назвать прежде всего журнал «Интерпоэзия», электронная версия которого доступна в «Журнальном Зале». А дискуссии об эмигрантах, разворачивающиеся в последнее время в прессе, на мой взгляд, имеют отчётливый запах национализма и не могут вестись в отрыве от разговора о конкретных текстах (при этом фактор географического проживания должен учитываться в последнюю очередь). Но это уже совсем другая история… ________________________________________________________________________ _______________________________________ 1 С. Гандлевский. Трепанация черепа. Цит. по: http://www.vavilon.ru/texts/prim/gandlevsky3-2.html 2 С. Гандлевский. Бездумное былое. Знамя, 2012, № 4. Цит. по: http://magazines.russ.ru/znamia/2012/4/ga9.html 3 М. Саввиных. Жизнь журнальная – куда ж нам плыть? – День и ночь. 2010, № 4. Цит. по:http://magazines.russ.ru/din/2010/4/sa1.html 136

4 Б. Кутенков. Хоронить заживо? Наблюдения о состоянии текущей поэтической критики. Новая реальность, № 46, 2013 (http://www.promegalit.ru/publics.php?id=6722) 137

Борис ЖЕРЕБЧУК (США) ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА: МИФ ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ? Где созданы наилучшие условия для творчества: в глухой провинции у моря? в столице? за рубежом? как говорится, нужное - зачеркнуть, ненужное - подчеркнуть... далее по тексту. Не буду отвлекаться. Нынешний мир «не такой, что был вчера; его засосала опасная трясина...» В нем виртуалитет уже занял - законное или нет, но - место, и поздно радоваться и/или сокрушаться тому. В мир нежданно-непрошенно проникла, более того, опутала сетями (они так и называются интерНЕТ), взявшими нас в полон. В чем-чем, но в создании условий для творчества с ним не в состоянии соперничать ни одна библиотека в мире, ни тридцать пять тысяч курьеров, посланных в поисках нужной цитаты, книги, идеи. Если бы только для творчества. Для получения любой информации, для всего, что ни на есть на свете! В миг един вскроется плагиат, распространится открытие, станет всеобщим достоянием грязная сплетня... Мир ли сократился, границы ли исчезли? Информационный взрыв, сродни Большому! Впрочем, для нас он и есть Большой. Интернет - будущий могильщик прессы (справочные издания и энциклопедии он уже похоронил, тем более ежегодники), в перспективе - периодики, далее - книг... Примерно тому, как фотография погубила живопись, кинематограф - театр, телевидение (мы же с вами телевизованные люди!) - кинематограф, телефон - эпистолярию, а виртуалитет - общение. «Еще нет!» - протестуете вы. Согласен. Протест принят. Но - интернет существует и с этим приходится считаться, опасаться, словом, пользоваться. Как распорядиться этою силой? Кто - кого? Уже настоящий текст говорит о соблазняющей силе отвлечения от поставленной задачи, когда самый автор останавливается, потрясенный открывшимся ему безбрежным океаном информации, и, вдосталь поблуждав по волнам «без руля и ветрил», огромным усилием воли заставляет себя вернуться на прежний путь, и поминутно оглядывается, рискуя превратиться в соляной столб! Но то - автор. Творческому человеку наилучшие условия создаются там, где он и пребывает и, само собою, интернет в этом деле ему не помеха! «Он берет свое добро там, где его находит»! В этом смысле возможности интернета нивелируют «разницу в курсе» мест пребывания, что столичных, что не столь отдаленных. Автора ныне особенно не запугать ни медвежьим углом, ни саванной, ни неосвещенной стороной Луны. Данное утверждение, впрочем, относится только до самого акта творчества. Что же до творческого субъекта, то приходится отталкиваться от личности самого творца и его предпочтений. Иными словами, экстравертен он или интровертен, насколько нуждается в тусовочных мероприятиях и публике, тяготит его одиночество или стремит к себе. Правда, и здесь интернет может дать возможность общения... виртуального общения... сиречь, суррогата общения, но, тем не менее, как бы общения. Назову, сайты «проза.ру», «поэзия.ру», «графоманам.НЕТ!», где можно и опубликоваться, и пообщаться, и стать лауреатом конкурса, и все такое прочее... Интернет, стало быть, всего лишь (лишь!?) орудие - письма и познания, развлечения, даже - общения, но движет им и познает благодаря ему все тот же человек. Назову его для разнообразия творческим. И буду исходить из приведенного постулата. Итак. Homo faber или populus creatrix. Вынужден или предпочитает творить в своем регионе - столица, провинция, заграница. Сходство в различиях. Разделены или едины? Оставлю в стороне провинцию, коль скоро немного представления о ней имею, взявшись более за соотношение столицы метрополии (России) и языковой ее колонии - США. Тоже от провинции недалеко уходила. И - that is the question: в какую сторону? Никогда прежде особенно не вдумывался в разделенность или единичность литературного процесса, являясь, в сущности, рядовым читателем, без претензий- 138

притязаний на теоретическое его осмысление. И все было просто и ясно: русская литература творится там, эмигрантская - здесь, первая описывает тамошнюю жизнь, вторая, соответственно, тутошнюю, и незачем стулья ломать. Нечто, типа «там и здесь» и «о них и о нас». Но в то же время - все это литература. Отвлекусь от обыденных представлений и сформулирую так: «эмигрантская - это когда эмигранты пишут об эмигрантах и для эмигрантов». Нет, очень уж похоже на «искусство ради искусства», творимое в «башне из слоновой кости». Белинскому с Чернышевским явно бы не понравилось. Да и новоявленным глобалистам эмигрантского пошиба тоже. Выходит ведь: автономизация эмигрантов и добровольное гетто. Нет участия в едином с Россией литературном процессе, лишь мираж пресловутого американского плавильного котла, на поверку - варка в собственном соку. Здесь - языковая колония, там, в России - метрополия! Смирись, гордый человек! Но тогда окажется, что и копья ломать в общем-то почти незачем. «Почти» не значит - незачем вообще; можно взять предметом дискуссии местные вопросы: издательскую политику, книготорговлю, библиотечную каталогизацию, читательский спрос, организацию литературных утреников и вечеров, поэтических клубов, литературных гостиных, на худой конец - магазинных встречах с авторами... да что угодно, но только не самоё литературу как специфический вид художественного творчества, игру интеллектуальных сил, освященных живым чувством, способ самовыражения личности. Обращаясь по аналогии с литературой к родственному понятию культуры, получим забавное разделение культуры на общечеловеческую, национальную и - (внимание!) - эмигрантскую (?) - молчите? то-то!! Этого уже достаточно, чтобы не принимать термина «эмигрантская литература» всерьез. Для тех же, кому приведенные доводы кажутся недостаточными, помолясь, продолжу. Эмигрантская литература? полноте, господа! Что сказать, коли сама она жмется в тени, если навстречу движется литература мировая! Как это у классиков сатирического жанра? «Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями. Искателям приключений остался только бензиновый хвост. И долго еще сидели они в траве, чихая и отряхиваясь». Или - гоголевская птица-тройка, пред которою не зазорно и посторониться! ну хотя бы из чувства самосохранения. Не так уж часто к именам Шекспира и Сервантеса приторочивают эпитеты «аглицкий» и/или «гишпанский», соответственно. Незачем! Разве что, добававят перед ними дежурное «гениальный». Конечно, не из игнорирования национального своеобразия. И - вполне объяснимо: потягайся какой «национальный» автор (пока эмигрантский околачивается в сторонке) с гениями по гамбургскому - потом поди, ищи человечка, поди, вспоминай его фамилию!.. Да и самый гамбургский счет находится не на балансе одноименного банка Единой Европы, тем более не в государстве Германии, но - в конвенционально организованном виртуалитете писательского сообщества! Поле или пространство искусства неделимо по национальной, тем паче - территориальной прописке, хотя оно и неоднородно, ибо и самые авторы разнятся по дарованию своему и его реализации, известности (добавлю скрипя сердцем), что уже несет отпечаток информированности, суетности, «просто случая и просто произвола»... Да, когда речь заходит об источниках финансирования, то без денег, как известно, не обойтись и они справно выполняют, свою роль, порою - грязную, по определению. Но к собственно литературе, как процессу творчества, это имеет куда меньшее отношение, чем к вещам (произведениям), в которых опредмечиваются сущностные силы человека, художника, творца. А с такой высоты смотреть сквозь на эмигрантскую возню лучше сквозь пальцы: «опись, протокол, сдал, принял», 139

предваряющие их забеги и разборки, пересчет рейтингов, раздачу призовых мест... Все как-то не к лицу и не по эполетам. Литературе, имею я в виду! Разберемся. Условно сталкивая промеж собою бумажную часть эмигрантской литературы и идеальный массив литературных текстов, замечу, что последним материальная фиксация через нотацию необходима не более, чем шахматная доска и комплект фигур квалифицированному игроку. Он и в уме произведет пересчет вариантов, выберет оптимальный, сделает ход. Одноглазый васюкинский любитель, равно блондин-брюнет в третьем ряду - дело другое и им туповатое оружие нужно не меньше, чем дубина питекантропу. Вот эти игрочишки из третьего ряда и разряда достойно репрезентируют собою эмигрантских писателей, и никакие лекции и статьи не изменят соотношения сил, пока они не станут «просто» литераторами, не претендуя на титул «эмигрантских», «быть притчей на устах у всех». Небо и подземелье! Так недолго возвыситься и до пресловутых званий «чемпион» улицы, «рекордсмен» квартала или «президент» литературного кружка, разыгрывая мировое первенство промеж своих. А что же просто литература? Единая и неделимая? Пролетает мимо... Зато цеховые страсти не дремлют. Их объединяет опасение перед шпигулинским призраком «человека с улицы» - срывающего «благотворительный бал в пользу гувернанток и литературную кадриль»: а что, если он, о ужас - графоман (себя-то почитают они за профессионалов)! Или - того пуще, окажется конкуретоспособен? Держать и не пущать! Хотя даже знаменитому шукшинскому правдоискателю Н.Н.Князеву было бы ясно, что именно ему принадлежит и помещение, где они выступают, и воздух, которым они дышат! Бывает иные горе-руководители устраивают творческие вечера под надуманными предлогами. Спасибо, конечно, за поэзию, вернее, ее организацию, без которой почти не обойтись! Но разве поэзия нуждается в подобных предлогах вообще? а самые поэты? Они чем провинились перед организаторами, что комплектуют по «профессиональному признаку»? Кавычу потому как это деется едва ли не в святой простоте, что сродни известно чему! Вот и являются неизбалованной публике новоявленные клоны обитателей острова доктора Моро: «поэты-библиотекари», -медработники», -педагоги», -компьютерщики»(!) - Кто больше? Going, Going, Gone! «Если что решили - выпьют обязательно!» Помилуйте! стихи (и необязательно хорошие) пишут поэты (необязательно хорошие). Надо ли принижать звание поэта, хотя бы и невысокого пошиба, присобачивая к ним профессию, в которой они, возможно, звезд тоже не хватают? а хоть бы и хватали, что это меняет? Есть такой писатель - Куприн. Который «Поединок» написал. «А это у нас такая закуска. Под стук телеги. Ну, теперь подо что выпьем? Хочешь, под свет луны?» Непонятно? Тогда не буду объяснять! Они назойливо демонстрируют причастность, нет, не надо преувеличений, пусть будет приверженность, к Бродскому и Довлатову, едва ли не включая их в свой круг. Их не смущает, что ни Бродский, ни Довлатов, будучи эмигрантами поневоле, вовсе не суживали свое творчество эмигрантской тематикой, и уж, во всяком случае, не создавали исключительно для эмигрантов! Организаторов эмигрантской литературы отличает благожелательно- снисходительное отношение к так называемым бардам. Барды! Слово-то какое! Впрочем, доморощенные. Диск-джигиты наоборот! Хорошо не менестрели! Говоря об одном из них, не написавшем, впрочем, ни единой собственной строки, замечу: Он с голоса чужого поет, чем Бог послал; придется слушать снова, пока оригинал ему не вручит ноту по гамбургскому счету! 140

Нисколько не касаюсь, собственно, правомерности существования этого направления. И не надо всуе об Окуджаве, Высоцком, Галиче и иже, каждый из которых перевесит всю их горланящую братию, не в обиду Гамбургу буде сказано. А понадобится - так и направление закроют! Все имеет право на существование, что проходит апробацию практикой. А их вклад? Не угодно ли: Привяжут музыку к словам, Так что им тесно станет там. Просторней мысли? - льщусь надеждой: Хотя бы смысл остался прежний! Им эта крупная разменная монета (1 бард - встречали вы?) нужна более для пропаганды собственных текстов, что, кажись, способно удвоить их значимость, равно разжижить однообразие собственных поэтических сборищ и вовлечь досужую публику (популярность - слабое их место) в действо. А чем ее можно еще подманить? Да внешними эффектами. Попсовики, те кордебалет выпускают, адским дымом-пламенем глаза застят... масштабы! Выше только Евтушенко 60-х. Ну, этот Гималай «в такой ограде Божьей, что сколько враг ни посягай, руками не достать»! и - заслуженно! А что наши? Есть и у них какие достоинства помимо? Безусловно! Двух мнений быть не может - их много больше! В семье не без этого, как говорится. Не буду голословно утверждать никчемность их творений. И в морской воде можно сыскать золото, там растворено его немеряно. Тут - самое время упомянуть, что они никак не почивают на лаврах. Энтузиасты. Пишут. Издаются. Выступают. Интернет заполонили. Все бескорыстно. Напротив, финансовые тяготы несут на себе. Пропагандируют литературные ценности, пусть почти исключительно в собственном лице. Предвижу их риторически- возмущенный глас: «Если бы не мы!?..» Впрочем, это они в пароксизме реакции на несправедливость. Формулу: «Побеждает организационно сильнейший» - никто не отменял. Конечно, слегка подумав, они предпочли бы более декларативное: «Если не мы, то кто!?» Так куда лучше, да и звучит победнее (в смысле - повиктористее)! И вообще - свято место может и пустым оказаться, так ли много на него других охотников? Место и время! Честь и хвала! Проблема в другом - в неадекватном представлении их о себе и своей компании. Вот в комплиментах - не лимитируются. «Эта штука сильнее, чем «Фауст» Гете». Беру почти наугад: «Сколько глубины, фантазии, изобретательности, образности и даже иронии!» Вызвало в памяти хрестоматийное: «Потрясающе! - затрещал Коровьев, - все очарованы, влюблены, раздавлены, сколько такта, сколько умения, обаяния и шарма»! А выступления? никаких обсуждений, тем паче - критики. Отбубнят поочередно свои тексты и даже необязательно плохие. Люди же. Но, как правило, не долюбливающее исключения, - самоирония исчезает вмиг, как только «стребует поэта к священной жертве Аполлон...» Не надо «хи-хи!» Кроме комплиментарных пародий друг на друга, причем, заранее промеж согласованных. В суммарном духе незабвенного Беликова и кукушки с петухом! Мне уж эта неутомимость в организации бубенчиков личной славы и нескончаемом перечне своих званий и достижений! Откуда что берется?! И в упоении по поводу собственных успехов ими сказано столь много комплиментарного, что избавляет меня от нудной необходимости тягаться с ними в этом искусстве. Этот перекос в пиаровщине столь перекрывает мой скромный, необъективный критический взгляд, что в общем балансе позитив в любом случае перевесит! куда ложке дегтя меряться с бочками сороковыми елея? Да здравствует Ее Величество Эмигрантская Литература! Виват! 141

Игорь СЕНИН ПРОВИНЦИЯ, СТОЛИЦА, ЗАГРАНИЦА… (записки провинциала) Москва – столица России, но ещё не вся Россия, хотя одну без другой представить, пожалуй, невозможно. Велика и многолика Россия, ведь покрывает она своей территорией большую часть евразийского континента, стоя одной ногой в Европе, а другой в Азии, не будучи при этом ни той, и не другой, а оставаясь собой, таинственной и непонятной для чужаков. Везде, в самых дальних её уголках живут люди, которые учатся, работают, любят, растят детей, мечтают о счастье, продолжают традиции предков. Такая она, ни на кого не похожая, разная в своём единстве, страна снегов, морозов, необозримых просторов, и бесхитростных и терпеливых людей. Москва – лицо России, воплощающее в себе не только историю страны, но и её современные достижения, цели, мечты, зачастую значительно опережающие провинцию, которой невозможно угнаться за столицей. Да и нужно ли? Духовная задача провинции в другом – сохранять культуру, народность, всё то, с чем мы связываем свою национальную идентичность, чувство Родины. А начинается Родина, помните, как поётся в песне, с заветной скамьи у ворот, с той самой берёзки, что во поле, под ветром склоняясь, растёт… Родина начинается там, где мы родились, в провинции по большей части. Да, москвичом родиться повезло далеко не каждому. Но сколь многие готовы, оставляя родные места, вожделенно рваться в Москву, в Москву, в Москву! Но почему в Москву? Или в России недостаточно других замечательных городов? Достаточно. Один Петербург чего стоит, и столицей тоже был. А вот желающих жить в Москве всё же неизмеримо больше, даже из-за границы едут. «Понаехали тут, Москва не резиновая», такие фразы, произносимые с нескрываемым раздражением в голосе, нередко можно услышать, причём не столько от коренных москвичей, сколько от «понаехавших» ранее, и составляющих, куда большую часть двенадцатимиллионного населения современной Москвы. «Москва, какой огромный странноприимный дом…», писала в одном из стихотворений московского цикла, коренная москвичка Марина Цветаева, имея в виду Москву начала двадцатого века, не являвшуюся в то время официальной столицей, но широко открывавшую свои двери, для тогдашних «понаехавших». Размеренная, спокойная, неторопливая жизнь. Трудно сравнивать старую и современную Москву. Кажется, это два разных города. Давно ушли в прошлое «Домики старой Москвы, слава прабабушек томных», да и «монстры в шесть этажей», словно кустарники в сосновом бору, теряются сегодня среди двадцати и пятидесятиэтажных громад. Москва – столица современного государства, а этому необходимо соответствовать. Современная Москва - это не просто главный город страны, это гигантский политический, деловой и торговый центр, в котором сосредоточены нити управления, тянущиеся из бесчисленных больших и малых точек провинциальной России. Провинция… в устах жителей столицы это слово нередко приобретает пренебрежительный, недоброжелательный оттенок. Деревня… в таком же ключе горожане, желающие подчеркнуть своё мнимое превосходство, высказываются в отношении сельчан. И в том, и в другом случае подразумеваются необразованность, бескультурье, отсталость, одним словом, о причинах которой, естественно, не задумываются. А зря. И деревня, и провинция живут и выживают, как могут, в тех условиях, какие предлагает, и с какими мирится столица, процветающая во многом благодаря провинции и всё той же деревне. Короче, не святым духом питается, более того, предпочитает пищу повкуснее. Всё лучшее ей. Так во всём. А в ответ: «Провинция, деревня». 142

Так стоит ли рваться из провинции в Москву? Каждому решать самому. Ведь многим и в провинции хорошо, была бы гармония в душе. Что это значит? Любимое дело, семья, перспектива на будущее. Смысл жизни, как говорится, и уверенность в завтрашнем дне. Да только трудно с этим, как ни крути, особенно молодым, желающим проявить себя, обрести признание, не угаснуть свечкой на ветру. Планка у всех тоже разная, зависит от амбиций. Кому сгодится районный центр, кому областной, а кому столичный. В столице, где кипит деловая жизнь, больше вероятности и себя показать, и оказаться замеченным, и выбиться в люди. Есть, конечно, и риск кануть, исчезнуть, раствориться в толпе, потеряв всё. Надежда только на Бога и на себя. Уверен – рискуй; выиграл – радуйся; проиграл – не плачь. Утешать никто не будет, Москва слезам не верит. А можно избежать риска? Нет. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, тем более, покоряя Москву, а значит, Россию. Хотя Москва, ещё не вся Россия. Я – житель провинции, по московским меркам. А что для Москвы не провинция? Только Петербург, наверное. Что ж говорить о Сибири? Один москвич, ни то в шутку, ни то всерьёз, спрашивал меня, ходят ли в Омске медведи по улицам? Было это, правда, давно, в конце семидесятых. Тогда мне довелось полгода жить в Москве, заканчивая девятый класс. Вообще, в детстве я часто, почти каждое лето, гостил у московских родственников. Сейчас, к сожалению, мои свидания с Москвой случаются всё реже. Но я люблю Москву, и как ни странно, не чувствую себя в ней чужим. Наоборот, стоит только ступить на московский перрон, как тут же волной накатывает иррациональное ощущение, что я дома. И особый запах московского метро, и шум московских улиц, и Красная Площадь, и знакомые памятники, моментально возвращают в детство. Многие мои друзья и знакомые не любят Москву за постоянную суету, спешку, расстояния. А я люблю, и чувствую в душе, что Москва отвечает мне взаимностью. Что же тому причиной, детские воспоминания, какая-то особенная московская атмосфера, живое прикосновение к российской истории? Наверное, всё вместе, хотя в Москве я только гость, провинциал. Вот и ответ! Люблю Москву за её провинциальность. Ту, которая была присуща ей ещё до приобретения столичного статуса, которая и сейчас никуда не делась, а просто спряталась за ультрасовременным фасадом столичного лоска, помпезности, моды. Люблю не за Сити- центр, не за новейшие комфортабельные микрорайоны, хотя это вовсе и не плохо, и уж никак не за Макдоналдсы и прочие заграничные нововведения. Люблю за старинные особнячки, которых остаётся всё меньше, за тишину переулков, за купола старинных церквей, за памятники Пушкину и Гоголю, за истинно русскую душу, остающуюся её основой, ядром, пусть и в скорлупе современного столичного мегаполиса. Москва – русская столица. Москва – современная столица. Москва – это Москва! - Провинциальность Москвы… Что может быть нелепее? Уж не застудил ли автор голову на сибирских ветрах и морозах? А, впрочем, в Сибири все, наверное, такие? Глубокая провинция! - Не обижайтесь, москвичи. Сейчас я говорю о провинциальности в хорошем смысле, имея в виду историческую и культурную преемственность, сохранение наследия, традиций, корней, истоков. Не этим ли отличается провинция? Не в этом ли её миссия и долг перед будущими поколениями, которые не должны вырастать «Иванами, не помнящими родства»? Что ж плохого может быть в такой провинциальности? - Ах, опять вы ничего не поняли. Культура, искусство, музеи, театры, выставки. Бедная, оторванная от жизни провинция. И что же ей остаётся? Старина, старина и ничего, кроме старины. Как же это, должно быть, скучно, двадцать первый век, всё-таки. - Ах, москвичи, трудно с вами спорить! Хотя и у нас в провинции многое есть, двадцать первый век, всё-таки. Зато у вас всё лучше. А главное, есть у вас многое из того, чего почти нет у нас. Возможности! Вы их имеете, хотя зачастую и не пользуетесь. Судите сами, кто посещает ваши лучшие театры, музеи, выставки? Гости. Сами то забыли, когда бывали там последний раз? Даже в отпуске, даже на пенсии. Так чем же вы, москвичи, лучше нас, провинциалов? Наличием возможностей. За возможностями культурного и 143

карьерного роста, самораскрытия и самовыражения устремляются из родных пенатов в Москву провинциалы, а отнюдь не за песнями. У, понаехали! А вот теперь о провинциальности в плохом смысле. Провинциальности, сродни комплексу неполноценности, когда мы сами готовы ограничивать свои вполне достойные устремления, необоснованно снижая самооценку. Где уж нам, отсталой провинции, говорим мы себе, подразумевая, что следует знать своё место и не соваться, куда не следует. Так зарываются в землю таланты, а взамен остаётся, пусть и спокойная, но скучная и бесперспективная жизнь, от которой запить впору, чем и грешит, чего скрывать, провинция. Но это – провинциальность «провинциальная», извините за тавтологию. Знаком я и с и подобной «московской» провинциальностью, эдаким комплексом неполноценности перед заграницей. Отношения России с Европой, всегда носили непростой характер, ведь Российская цивилизация вовсе не европейская. В отличие от материалистической Европы, а затем и Америки, фундаментом российской цивилизации были и остаются ценности духовные. А это иной путь развития, причём, как показывает история, куда более перспективный, хотя и совсем не лёгкий. Как соперника, Запад не раз пытался уничтожить Россию, развязывая войны и революции, но своей цели не добился. Другое дело, «война информационная», ведущаяся исподтишка. Тут агрессора за руку не схватишь. Суть такой войны – опорочить ценности соперника и насадить свои, как наиболее правильные и прогрессивные. Лишившись же своего ценностного фундамента, государственное здание противоположной стороны рухнет само. Вот потому Европа всегда пыталась продемонстрировать контраст своей «культуры, просвещённости, гуманизма» с российской «отсталостью, старомодностью, провинциальностью». Эта политика рассчитана не только на нашего обывателя, но и на своего собственного. Так, голливудская красотка Шарлиз Терон, посетив Москву, заявила журналистам, что специально приехала, чтобы посмотреть, как по Москве свободно разгуливают медведи. Помнится, в своё время, отдельные представители московской молодёжи страдали подобной иллюзией, относительно сибирского города Омска. Но времена меняются, прогресс налицо! Теперь некоторые готовы мчаться, сломя голову, вслед за Шарлиз Терон, на поиск медведей уже в Москве. Конечно, по сравнению с заграницей-то, Москва – дикий край! Однако позвольте, чем вам Москва не угодила, вам, которым уже и так, кажется, нечего больше хотеть? А тем, что за границей лучше. Взять, к примеру, США, и квартира, и машина у каждого, и каждый легко может стать миллионером. Законы все неукоснительно соблюдают. А почему? Да потому, что главная их ценность – человек, его права, свободы, законные интересы, не то, что у нас. А то, что телефоны прослушиваются, интернет-переписка просматривается, что происходит вмешательство, даже военное, в дела других суверенных государств, так в этом нет ничего страшного, ведь всё ради демократии, которая превыше всего. Такие вот они хорошие и правильные ребята, а мы отсталые и дикие. Кто нас таких заграницу возьмёт, а так хочется настоящей жизни. Часто ли услышишь подобные разговоры в провинции? К счастью, нет. А в Москве? Сплошь и рядом. Это даже считается проявлением хорошего тона. И вот уже в провинциальном сознании иных москвичей, Москва, по-сравнению с заграницей, становится глубокой провинцией. Кто-то скажет, что это хорошо, даже здорово, вот оно, проявление подлинной свободы. Люди получили возможность больше видеть, выбирать, что для них лучше, а что хуже. Это позволяет им выйти за рамки принадлежности к конкретному государству, стать гражданами мира. Ура! А как же, Россия, Родина? Значит, она не нужна? Выживай, как знаешь, а пропадёшь, плакать не станем. Заграница милее. Так, что ли, получается? Дожились, нечего сказать. Перед предками не стыдно? А перед потомками? Вот она – новая смута. Что прежняя смута принесла Москве, мы можем успеть прочесть в учебниках истории, пока их ещё не переписали под диктовку заграничных «мудрецов». Иноземцы 144

вошли в Москву. А кто её освобождал? Ополчение из провинции, возглавляемое Мининым и Пожарским. Москва – ещё не вся Россия. И хочется надеяться, что и от нынешней смуты столицу вновь спасёт провинция, сохраняющая в своих глубинах сокровища истинной русской духовности, культуры, патриотизма. Подвижничество и желание быть полезным Родине – вот что отличает людей из провинции, готовых преодолевать трудности во имя торжества и процветания России, чтобы, наконец, увидеть её сильной, самодостаточной, богатой, мудрой и счастливой, живущей своим, а не чужим умом, развивая и приумножая духовное наследие великих предков. И всё это – наше, исконно русское должно воплотиться в столице. Воплотиться ни стилизованно, ни лубочно, а жизненно. Москва… как много в этом звуке Для сердца русского слилось! Как много в нём отозвалось. Из истории известно, что несколько раз Москва разрушалась врагами и возрождалась снова. Почти до основания сгорела при нашествии Наполеона, но была отстроена. Гитлер, рвавшийся к Москве, планировал затопить её, превратив в громадное озеро. Не суждено было сбыться этим планам. И вновь Москва на пепелище, пепелище духовном. Надеюсь, это временно. Верю, что усилиями России, провинции, всегда приходящей на помощь в трудные времена, Москва опять будет отстроена, отстроена духовно. 145

Лекции Омского Народного университета Омский народный университет – просветительская организация, учрежденная коллективом деятелей науки и культуры в Омске в начале 2013 года. В университете все желающие имеют возможность бесплатно выслушать курсы лекций известных омских писателей, литературоведов, искусствоведов, историков, философов на уникальные темы, такие как «Особенности творческого мышления», «Философия любви», «Русская национальная идея в литературе», «Логика истории», «Фотография как мировоззрение» и др. Публикуем лекцию, прочитанную одним из основателей университета Андреем Козыревым, и надеемся, что эта публикация сможет привлечь внимание к делу просвещения в Омском регионе. Андрей КОЗЫРЕВ ВВЕДЕНИЕ В СИСТЕМУ ДЖОРДАНО БРУНО Бытие современного человечества единодушно характеризуется мыслителями как кризисное. Но при этом само слово «кризис» не имеет единой дефиниции. Таким образом, центральное понятие нашей цивилизации и ее центральная проблема до сих пор остаются «слепым пятном» философии. Человеческая цивилизация стоит, опираясь на пустоту. Но, чтобы преодолеть преграды, стоящие перед нами, надо хотя бы изучить характер этих преград, а не молиться на них как на итог всего нашего исторического развития. Следует четко и ясно поставить ключевые вопросы, от решения которых зависит исход истории (или Исход из истории, подобный Исходу евреев из Египта или Исходу грешников из ада): что есть кризис? Как вести себя по отношению к глобальному кризису? И какими средствами с ним бороться? Отталкиваясь от определений, данных кризису великими мыслителями от Кьеркьегора и Шопенгауэра до Шпенглера, Сартра и Камю, можно определить кризис как форму жизни существа, наделенного естественной одухотворенностью, в антиестественных и антидуховных условиях. Подобная ситуация наблюдается с момента начала истории настолько часто и приносит в процессе эволюции такие колоссальные плоды, что можно сказать: кризис и есть жизнь, вернее, центральный толчок к развитию жизни. Действительно, жизнь как форма становления есть постижение и преодоление кризиса. Но, с другой стороны, жизнь как форма бытия есть постигнутый и преодоленный кризис. Таким образом, жизнь и кризис – это такие же взаимосвязанные и постигаемые только друг через друга понятия, как добро и зло, красота и безобразие, счастье и горе. Кризис стоит перед нами как изначальная данность, мы понимаем, что окончательно преодолеть его в условиях нашего мира невозможно, да и не нужно: это преодоление есть конец жизни. Тем не менее борьба с ним необходима для нас как главный толчок к эволюции человека, жизни и – в конечном счете – Бога, сущность которого постепенно выплавляется в наших сердцах в процессе борьбы. Эти тезисы достаточно традиционны, но их повторение необходимо для постановки следующего вопроса: когда в сознании человека современного («фаустовского») типа зародились первые черты кризиса? Вероятнее всего, зерна подобного мировоззрения упали на благоприятную почву душ западных людей именно в «фаустовскую» эпоху, совпавшую с периодами Возрождения, Реформации, Великих географических открытий. Именно тогда переменилась прежняя система пространственных, моральных и нравственных координат, с наибольшей точностью и совершенством отраженная в «Божественной комедии» Данте, и в явившемся взорам европейцев «дивном новом мире» Человек оказался затерянным в Человечестве, а Человечность – затерянной в Человеке. Небывалое расширение внешнего и внутреннего миров, открытие новых бездн в небе и человеческой душе привели к ощущению человеком своего неизбывного одиночества в мироздании, отлученности от жизни и от себя. В этом чувстве – истоки метаний Паскаля, «арзамасского страха» Толстого, философии абсурда Камю. Это чувство до сих пор живет в душах современных Раскольниковых и Ставрогиных. И задача наша – не истребить это чувство, эту в 146

сущности уже звериную инстинктивную тоску, проникшую на глубочайшие уровни нашего бытия, а приручить Зверя в себе, чтобы овладеть силой его в окружающем мире. Для этого нужен человек уровня Данте, который в некоей Книге («El Libro»- так итальянцы называют «Божественную комедию») дал бы универсальные формулы нравственной жизни в максимально четко и достоверно описанном космосе, и сделал бы это в наивысшей художественной форме. Можно ли найти в истории последних пяти веков такую личность, которой была бы по плечу эта работа – освоение (не научное, а моральное «очеловечение») бесконечности, вселенной и миров, изгнание торжествующего зверя из человеческих сердец и, наконец, создание новой морали – героического энтузиазма? Сами термины, употребляемые здесь, заставляют вспомнить о человеке, смотревшем в бесконечности внешнего и внутреннего мира не с ужасом, а с радостью, о том, кто, казалось, был предназначен для свершения труда, равного труду Алигьери, – о Джордано Бруно. Имя Бруно до сих пор овеяно загадками. Большинство людей знают о нем только одно – что он проповедовал вращение Земли и был сожжен на костре на Площади Цветов. При этом сами причины его казни остаются неизвестными. Безусловно выяснено только то, что представления ноланца о космосе не были причиной его сожжения – теория Коперника еще не была под запретом, ее разделяли многие священники. Скорее всего, церковь уничтожила Бруно не за конкретные элементы его учения (гениальность которого признавалась даже венецианскими инквизиторами), а за общий ореол бунтаря-одиночки, который он сам создавал вокруг себя. Это было сделано, чтобы присмирить «непокорных». В терроре инквизиции, как и в любом другом массовом терроре, главной целью являлось не убийство отдельных личностей, а создание в обществе атмосферы всеобщего страха и послушания – запуганными людьми легче управлять. Но, как это ни странно, сожжение Бруно не только не заставило ученых замолчать, но и вдохновило их на новые исследования, а Джордано из селения Нола под Неаполем стал на века знаменем европейской науки, которая не имела прямого отношения к его гибели. Более того, именно костер на Площади Цветов стал неким огненным памятником или – лучше сказать – горящим пьедесталом для славы Джордано Бруно, самого непонятого из знаменитых философов той эпохи. В чем же заключалось его мировоззрение? Этот вопрос должен стать темой для многих научных, философских и литературных трудов, гораздо более обширных, чем эта маленькая заметка, но в рамках данного эссе можно постараться выявить не столько реальные элементы философии Бруно, сколько те следствия из них, которые способны прижиться и дать благие плоды в современном мире. Для этого следует создать несколько «философских вариаций» на темы основных трактатов философа. «О бесконечности, Вселенной и мирах» Этот труд имеет наибольшую известность из всех сочинений Бруно. Внимательное изучение его текста и многочисленных подтекстов приводит к мысли, что элементы учения Коперника были только частью философии Бруно, не столько естественнонаучной, сколько религиозной. В своем трактате Бруно разрушает дантовскую триаду рая, чистилища и ада, предлагая людям гораздо более просторный и многообразный мир, состоящий из бесчисленного множества населенных планет, на которых перевоплощаются человеческие души. У последующих борцов с дантовским механицизмом «девяти атлетических кругов» ада неоднократно возникали подобные картины (которые, кстати, появлялись и за тысячи лет до Возрождения в странах Востока), но у большинства этих мыслителей хаос миров и боль перерождений вызывали только ужас или тихое подспудное неприятие. Бруно же смотрел в бесконечность с восторгом. Но для того, чтобы передать людям этот восторг вместе естественного для земных «конечных» существ трепета перед непознаваемым, ему надо было придать своему космосу строгую и понятную каждому человеку структуру, описав ее в художественной форме. Поэтические 147

опыты Бруно позволяют думать, что это было ему под силу. Колоссальная панорама перевоплощений одной души (лирического героя) в мириадах миров, в ходе которой сознание восходит ко все большей мудрости и счастью, написанная строгим и звучным итальянским языком, – этот труд мог бы донести новое учение до людей гораздо лучше, чем научный трактат, доступный единицам. Но, к сожалению, эта задача не была выполнена Бруно по причине краткости его жизни, и после него ни один человек не смог достойно продолжить его дело. Люди последующих веков жили одновременно в разных мирах – в физическом мире они ощущали себя плесенью (мыслящей!) на маленькой планете, вращающейся в медвежьем углу бесконечной Вселенной, а в духовном мире по- прежнему мыслили себя связующим звеном Великой цепи бытия (Небо-Человек-Земля), боялись ада, стремились в рай, а фактически при жизни пребывали в чистилище (в которое часто сами не верили). Жить одновременно в комнатах и во Вселенной люди не могли – просто потому, что слишком дорожили уютом комнат, чтобы ремонтировать их под Вселенную (это дорого и неудобно), а в Космосе негде было поставить обеденный стол, постель и шкаф с процессией фарфоровых слоников «на счастье». Предпринимались попытки создать универсальную картину мира в слове, но все они – и у Гоголя, и у Блока, и у Ю.П.Кузнецова – не могли состояться без опоры на дантовскую космософию. Дружественная, очеловеченная бесконечность не стала частью нашего психологического мира, но зато «черная бездна» неба постоянно магнетизирует нас. Но, пока мы не улыбнемся небу, оно не улыбнется нам, да и та бесконечность, которая открылась людям в их внутреннем мире, тоже будет настроена к нам враждебно. «Улыбнись тьме, и она станет светом. Улыбнись бесконечности, и она улыбнется тебе. Если ты перестанешь бояться бездны пространства, то бездна души тоже перестанет быть врагом тебе», – таковы универсальные формулы, начертанные на надгробии Бруно, которого нет в реальности, но которое создано из страниц его книг в нашей памяти и внутреннем опыте мыслителей. «О героическом энтузиазме» Этот трактат Бруно менее известен, чем первый, но для цивилизации он имеет, вероятно, даже большее значение, поскольку в нем совершается попытка установления основ новой этики. Здесь философ говорит не о внешней бесконечности, а о бездне человеческой души. И в определении основных правил, руководящих отношением человека к себе, миру и людям, участвуют внешняя и внутренняя бесконечности. Первый тезис этики героического энтузиазма – жизнь как подвиг. Для средневекового человека на Земле было только две изначальные вещи, которые он не выбирал, – рождение и смерть. Для личности, сформировавшей себя в духе героического энтузиазма, есть и третья изначальная данность – это подвиг. Человек обречен на подвиг, как на рождение и на смерть. Подвиг здесь понимается буквально, как продвижение на шаг вперед – в физическом, интеллектуальном или моральном плане. Подвигом может и должно стать любое дело, осмысленное как подвиг. Каждый вдох и выдох, каждое биение сердца и мысли, каждый шаг вперед – все это есть подвиги, и гордиться ими так же нелепо, как гордиться своим положением смертного. Гордыня и эгоизм сразу отметаются в мировоззрении подвижника – подвиг так же естественен для него, как движение крови по венам, как рождение и смерть. Пустота жизни, лишенной «великих свершений», и последующее отчаяние точно так же становятся невозможными – ведь сама жизнь есть подвиг, следовательно, она не бессмысленна. Есть только одна истина – это путь. Есть только одно дело – это жизнь, т.е. движение вперед. Другой постулат учения Бруно – это новая этика боли. Страх боли выводится новым мировоззрением за пределы сознания – боль есть только следствие ошибочного поведения, а бояться надо не следствия, а причины. Страх возможен только тогда, когда возможен выбор из нескольких вариантов, один из которых ошибочен. Ошибок нравственного и философского уровня можно и нужно бояться, если они возникли вследствие осознанного 148

выбора зла. Если же выбор совершен правильно, а боль все равно приходит извне, то страх неуместен. Боль в этом случае есть такая же данность, как и сама жизнь, и ее надо принять как нечто естественное. Разумеется, это не отменяет противодействия боли и внешнему злу: с ними надо бороться, но их не надо бояться, так как любое человеческое страдание только на один процент состоит из боли, приходящей извне, и на девяносто девять процентов – из страха, преумножающего масштабы боли (как субъективные, так и объективные). И, наконец, третий элемент этики энтузиазма – учение об отношении человека к себе подобным – во многом продиктован представлениями о бесконечности, Вселенной и мирах. Европейская этика создала две формулы отношений между представителями социума: «человек человеку волк» и «человек человеку Бог». Обе формулы нереалистичны и антижизненны: они либо опускают человека до уровня животного, либо поднимают до уровня Бога, что не соответствует сущности людей. Библейская формула «Люби ближнего, как самого себя» реалистична и жизненна, но она проистекает из убеждения в том, что каждый человек должен любить себя, т.е. из признания эгоизма как нормы. Если же человек не требует к себе особенной любви и относится к своей персоне с пренебрежением, то и интересами ближних он, согласно этой формуле, имеет право пренебрегать. Таким образом, нужны новые правила взаимодействия людей, соответствующие условиям жизни в бесконечной Вселенной. Новой формулой отношения к ближнему может послужить фраза: «Человек человеку мир». Каждый человек – это бесконечный мир, существующий рядом со мной. Я имею право проникать в этот мир, изучать его, содействовать его развитию, продолжать его бесконечность бесконечностью мира моего. Если мой ближний человек-космос причиняет мне боль, то я понимаю, что одна бесконечность не может отменить или ограничить другую, но, если я причиняю боль ближнему, то я ограничиваю свой внутренний космос, отгораживаю его от соседних миров. К каждой личности надо относиться с таким же пиететом, как к первозданной природе другой планеты, следуя принципу: «Не навреди!». С точки зрения этики героического энтузиазма любое общение есть подвиг, равный сотворению мира: каждое мое слово, каждый поступок способны создать или разрушить планету в бесконечном мире, скрытом в ближнем моем. Так определяется высочайшая мера ответственности и – одновременно – высочайшая ступень радости созидания, связанные с любым межличностным общением и составляющие его сущность. «Изгнание торжествующего зверя» Трактат Джордано Бруно, носящий это название, воспринимается обычно как полемический, направленный против изъянов католической церкви, ее вероучения и отдельных представителей. Это отчасти справедливо. Но само название труда говорит о том, что конкретные вопросы отношений мыслителя и бесчеловечной машины инквизиции – это только частный пример отношения человеческой души к огромному миру, не согретому ее внутренним теплом. Как поэт, художник, мыслитель или – говоря шире – нравственно развитый человек должен относиться к «торжествующему зверю» надчеловеческого мира, принимающего облик бюрократического государства, обладающего репрессивным аппаратом, – инфернального сверхсущества, лишенного сознания и наделенного только способностью к переламыванию и перемалыванию личностей и жизней, того существа, которое через несколько десятилетий после сожжения Бруно Гоббс назвал Левиафаном? Единственный метод, который может быть плодотворен в данной ситуации, – это не уничтожение зверя (что не только невозможно, но и недопустимо, так как для этого борющийся человек должен сам уподобиться зверю), а его приручение. Человек стал властелином природы не тогда, когда впервые убил животное каменным орудием, а когда впервые приручил и одомашнил прежде диких и враждебных ему зверей. А человеком он стал не тогда, когда взял в руки палку, а когда не смог ударить этой палкой своего 149

сородича, – победил звериное начало в себе самом. Так же надо вести себя и по отношению к вселенскому Левиафану, – следует прежде самому научиться жить не за счет переваривания украденных мыслей и вещей, а за счет творческого приумножения и преображения того, что изначально содержится в себе самом. В каждом человеке заключен Демиург, и, чтобы овладеть его силами во внешнем мире, надо внутри своей души покорить его своей воле. Не враждуй, а твори, твори себя и других, приручай Зверя не злобой, а лаской, – только так можно добиться своего торжества не над Зверем самим, а над началом звериным в себе и в мире. Таковы основные положения третьей части героической этики, касающиеся уже не космоса внешнего или внутреннего, а жизни человекомерного общества. …………………………………………………………………………………………………… В завершение этих рассуждений хочется задать вопрос: мог ли исторический Джордано Бруно, который, несмотря на свою философскую гениальность, был живым человеком со своими индивидуальными недостатками, стать вождем нового движения, своего рода второй Реформации, – вождем более образованным, чем Лютер (смеявшийся над Коперником) и более гуманным, чем Кальвин (сжегший на медленном огне Сервета)? Несомненно, у него были задатки духовного и интеллектуального лидера, но холерический характер полемиста вел его другим путем – ему больше нравилось быть гениальным одиночкой, странником-бунтарем, и язвительно доказывать неправоту своих оппонентов на философских диспутах он мог лучше, чем руководить общественным движением. Философ, изучающий звериное лицо мира, достоин уважения; философ, с мужественным презрением бросающийся в пасть государству-зверю, достоин любви и подражания; но философ, стремящийся стать во главе этого государства, заслуживает в лучшем случае сожаления, а в худшем – позора. Тот Бруно, который взошел на костер со страхом, меньшим, чем тот, с каким на него в этот миг глядели инквизиторы, стал знаменем европейской науки, но тот «Ноланец», что в тюрьме инквизиции перед казнью издевался над причастием, которого просили другие обреченные, и оскорблял их веру, не мог бы стать знаменем новой этики, новой космософии. Поэтому нам предстоит ждать, пока некий Мыслитель не прочтет заново жизнь и труды Джордано Бруно и не преобразит для нас чистый и легкий пепел от его костра в благодатную почву для новых книг и новых дел. 150

ДНЕВНИК ИЗДАТЕЛЯ «Дневник издателя» – новый публицистический проект, посвященный анализу опыта редакторской работы, теории и практики редактирования литературной периодики, разработке научных принципов построения композиции издания. Это – своеобразный новый жанр литературы, подобный читательскому или писательскому дневнику, – собрание философских отрывков, рассуждений, наблюдений издателя над своей деятельностью, ее правилами и принципами, открывающимися ему. Редколлегия альманаха «Менестрель» предлагает Вашему вниманию рассуждения Андрея Козырева, изложенные в форме интервью, и надеется, что этот замысел привлечет к себе некоторое внимание и вызовет отклики у редакторов других изданий. ……..………………………………………………………………………………………………. «Редактор» - это не профессия, это призвание. Никакие знания, никакая школа не могут научить человека редактировать книги, если у него нет редакторской интуиции, специального чутья. Редактор должен не только безупречно знать русский язык, стилистику, теорию и историю литературы, но и обладать особым чутьем на тексты, ощущать их вкус, цвет, запах. Он должен уметь, если можно так сказать, взвешивать тексты в руке, ощущать не только логически, но и всем существом своим их приятную тяжесть, фактуру, форму, как если это были бы куски глины, и потом из этой глины создавать произведение искусства – книгу или журнал. Никакая учеба не может помочь овладеть этим искусством. Поэтому быть редактором так же трудно и одновременно так же легко, как жить, дышать, быть человеком – это все дается свыше, и без особого «вдохновении» пытаться редактировать так же трудно, как и сделать мертвого живым или обезьяну – человеком. Если такого вдохновения нет, то тексты могут лежать у меня подолгу, не выстраиваясь в единую композицию. Когда же приходит так называемая «вспышка», то создание целого альманаха, включая верстку и корректуру, может занять 2- 3 дня упорного труда. …………………………………………………………………………………………………… Для меня нет границы между своим творчеством и редактированием. Читая и исправляя чужие тексты, я одновременно учусь писать и редактировать свои. Иногда присылает мне какой-нибудь известный писатель свои произведения, и я, прочитав их, думаю: «Вот это да! А смогу ли я написать что-то столь же хорошее?» И начинается учеба у автора, которого я печатаю. Готовя текст, размещая его на странице, иллюстрируя, я пытаюсь проникнуть в «кухню» мэтра, в его творческую лабораторию – не для того, чтобы что-то украсть, а для того, чтобы научиться мастерству. Я иногда даже пытаюсь подражать своим же авторам – без плагиата, конечно. Подражаешь, подражаешь, лезешь вон из кожи, и в тот момент, когда кажется, что подражание не удалось – оказывается, что невольно нашел что-то СВОЕ. В общем, работа редактором очень помогает творчеству, так как позволяет учиться на чужих ошибках и вдохновляться чужими удачами. …………………………………………………………………………………………………… В выборе и редактировании материалов я следую нескольким выработанным мной для себя правилам. Во-первых, по опыту своей работы я знаю, что нет такого графомана, у которого не могло бы появиться нескольких гениальных строк, как и нет такого талантливого поэта, который в жизни не написал бы ни одного плохого стихотворения. Поэтому, когда я разбираю тексты, присланные для публикации, имя автора и степень его «маститости» для меня ничего не значит. Иногда я специально стараюсь идти по пути наибольшего 151

сопротивления – пробую составить хорошие подборки из стихов откровенно слабых авторов. Это нужно для тренировки редакторского мастерства. И мы часто видим, что, если расположить стихи «мэтра» в дурном порядке, не соблюдая законов композиции, никто не захочет их читать. С другой стороны, подборка поэта средней величины, построенная удачно, может быть легко воспринята читателем и оставить у него приятное впечатление. Отсюда – первое правило: не отказывать в публикации сразу никому, а стремиться найти такую композицию, где материалы «посильнее» не раздавят своим соседством более «слабые» вещи, а только поддержат их. Второе. Когда я рекомендую рукописи своих авторов в другие издания, я специально отправляю только тексты, не указывая, кто их написал, чтобы редактор судил о произведениях исключительно по их качеству, а не по степени именитости создателя. При этом происходят интересные случаи – рассказ 17-летнего юноши, только начинающего писать, может быть принят для печати с восторгом, а большая повесть мэтра, отмеченного множеством премий, способна откровенно «провалиться». Следовательно, надо обращать внимание не на имя и репутацию автора, а только на его талант. Это – следующее правило. И, наконец, самое главное. Я предпочитаю активную, наступательную позицию в выборе авторов и материалов: не жду, когда тот или иной писатель обратится ко мне за публикацией, а сам предлагаю напечататься. Обычно это происходит после того, как выходит в свет моя публикация в каком-либо качественном издании: я пишу редактору, что хотел бы напечатать в своем издании кого-нибудь из своих «соседей» в его журнале, получаю их координаты и начинаю работать непосредственно с ними. Большинство лучших текстов писателей из разных стран и континентов поступают в мои альманахи именно таким путем. Эта моя политика – проявление не слабости, а гибкости редактора, такой метод намного предпочтительнее, чем молча сидеть в редакции и ждать, когда к тебе придет какая-нибудь знаменитость. А при работе с молодыми писателями, которые часто стесняются показывать написанное ими, только такой способ и применим – их надо буквально «тащить за шкирку» в литературу, уговаривать напечататься, убеждать прийти на презентацию. Молодые – и не только молодые – таланты часто крайне стеснительны и закрыты. Тот же, кто откровенно напрашивается в печать, чаще всего ничего серьезного из себя не представляет, их тексты подолгу «залеживаются» у меня в архиве, дожидаясь публикации. ………………………………………………………………………………………………… Есть чисто математические методы редактирования литературных текстов. Один из них заключается в представлении структуры будущего журнала в графической форме. У любого издания есть свой «пульс»: некоторые тексты цепляют внимание читателя, заставляют его дышать чаще, а некоторые – наоборот, расслабляют; одни произведения обращены прежде всего к разуму, а другие надо воспринимать сердцем. Их последовательность можно изобразить в форме изогнутой линии, где рывок контура вверх – это рост напряжения мысли и чувства у читателя, а рывок вниз – это успокоение читательского сердца более нейтральным текстом. С этой точки зрения альманах «Складчина», например, можно изобразить в виде резкого зигзага. В «Складчине» часто публикуются рядом тексты, по-своему хорошие, но написанные в несовместимых эстетиках, например, стихи Егора Бакалова и Галины Кудрявской или Евгении Кордзахия и Андрея Ключанского. Прочесть две столь разные подборки за один присест – все равно что проехать на автомобиле по острым пикам: непременно разобьешься или застрянешь где-то – или на взлете, или при спуске. Журнал «Преодоление» – это, наоборот, прямая линия: все материалы выдержаны в одной манере, выстроены в строгом порядке, так что прочитываешь все быстро, «на одном дыхании», ни за что не цепляясь, и так же быстро все это забываешь. «Литературный Омск» – это пунктир: среди обилия «ватных» текстов, написанных в одной стилистике, иногда встречаются яркие, привлекающие внимание строфы, после которых снова «ватное» однообразие. Не правда ли, похоже: точка – тире, точка – тире… 152

Я в своих изданиях – «Точке зрения» и «Менестреле» – пытаюсь вести читателя по волнистой линии, сходной с «русскими горками», чтобы на взлете и при спуске замирал дух, но все острые углы были сглажены и произведения разной эстетики не мешали, а дополняли бы друг друга. Есть и другие схемы: круга, спирали и т.д. Каждая модель по-своему хороша и по- своему плоха, все зависит от предпочтений редакции и вкусов публики. ……………………………………………………………………………………………………... Я участвую в редколлегиях как печатных, так и электронных изданий, поэтому могу сравнить их объективно, не затуманивая свой взор личными симпатиями в пользу тех или других. Печатное издание – это в наши дни издание элитарное, оно представляет из себя особое произведение искусства, доступное (в силу ограниченности тиража) далеко не для всех. У бумажной книги есть свойства, которых в принципе не может быть у электронной книги – приятная тяжесть, запах типографской краски, художественное оформление. Поэтому делать печатный альманах надо с любовью, вкладывая в это дело душу, чтобы читателю было приятно взять его в руки, перелистать, насладиться уникальной энергетикой книги. Электронное издание – более демократичное, количество его читателей не зависит от тиража, сделать его легче и дешевле. Но оно более абстрактно, его язык условен, и его при всем желании нельзя назвать единым, цельным произведением искусства. В лучшем случае – это просто собрание отдельных текстов, выстроенных в определенном порядке, и называть его книгой можно с большой натяжкой. Книга ведь – это не только текст, это прежде всего ВЕЩЬ в философском смысле этого слова. Электронная версия печатного издания может повторить тексты, но само очарование книги как «вещи-в-себе», как некоего самостоятельного организма она передать не может. Это я говорю и как редактор, и как художник-оформитель собственных изданий. С другой стороны, не будь Интернета, наши журналы (как правило, малотиражные) были бы доступны только нескольким сотням счастливых обладателей печатных изданий. Поэтому отвергать пользу электронных ресурсов нельзя. Думается, в будущем «бумажная» литература сохранится, но станет окончательной прерогативой «литературной элиты», способной оценить книгу как произведение искусства. А Интернет-издания помогут донести основное содержание этих книг до широких масс читателей. ……...……………………………………………………………………………………………… Вера миром движет. Я не оставляю надежды, что все мои мечты о развитии культуры в моем родном регионе рано или поздно воплотятся в жизнь – не мной, так другими людьми. И мне, как и миллионам людей, кровно заинтересованных в распространении просвещения в России, остается только одно – ЖДАТЬ И НАДЕЯТЬСЯ! 153

САТИРА И ЮМОР Валерий ХОДЫРЕВ АНЕКДОТ МОЕЙ ЖИЗНИ, ИЛИ ЧЕМ ЧЕРТ НЕ ШУТИТ? Ирония – это страшный суд над страхом жизни. Тояма Токанава, японский мудрец Как я стал отцом Сложно в наши дни обзавестись семьей… Особенно, если одна семья у тебя уже есть. Но у меня это однажды почти получилось. Преподнесла мне судьба на блюдечке готовую жену и дочку, к рождению которой я никоим образом не был причастен. Как пытаюсь вспомнить – мороз по коже… Выступаю я однажды на литературном празднике в Захламинской библиотеке. Стою себе мирно, бубню стихи о родине. Слушатели – в основном бабули и старички, на пенсии возжелавшие литературной славы. Сидят, сопят. Все тихо так, спокойно. Вдруг вижу – встает в заднем ряду женщина лет тридцати, - вся косоглазенькая такая, горбатенькая, - и подходит ко мне. Как только я кончаю читать и направляюсь к своему стулу, она берет меня под руку и шепчет: «Ты, как я вижу, мальчик хороший, я хочу твои стихи напечатать в своем журнале». Я не понимаю, почему она сразу обращается ко мне на «ты», не знаю, какой такой журнал издает, но из вежливости – а отчасти и из любопытства - пытаюсь разузнать, как этот журнал называется: лишняя публикация не помешает. Оказывается, эта женщина, Таня Шугаева, детский поэт, сотрудничает с некоторым издательством, бесплатно печатающим лучших своих авторов, правда, не в журнале, а в коллективном сборнике «Золотая деревня». Я спрашиваю: «Что это за сборник? Можно ли его посмотреть?» «Можно, только он у меня дома. Поехали ко мне». И, значится, берет она меня под ручку и медленно-медленно уводит из библиотеки на автобусную остановку. Я иду послушно, не сопротивляясь. Едем мы с пересадками из одного конца города в другой около часа, и все это время поэтесса тараторит не умолкая: «Знаешь, я тут вчера «Парад звезд» смотрела, так это такое бескультурье, просто ужас, вот я и думаю, значится, что такие люди, как я и ты, духовные, должны вместе держаться, помогать друг другу, значится». Из разговоров узнаю, что она не замужем и детей не имеет, но есть у нее маленькая сестренка, для которой она пишет стихи. Хорошо, думаю. Порядочная женщина. Когда я вошел домой к этой якобы бездетной литературной даме, навстречу с криком: «Мама!» - выбежала девочка лет шести. Тут и выяснилось, что та, кого Таня называла сестренкой, – это фактически ее дочка Маша. Не по годам развитая девочка. «Это Паша, тот, о ком ты мне рассказывала?» – спрашивает она маму, глядя на меня. «Нет, это Валера», – отвечает мама. «Валера лучше Паши», – безапелляционно замечает ребенок. При входе в квартиру я по неловкости до крови расшибаю палец дверью. Девочка тотчас же с восторженным воплем: «Кровь? Где кровь?» – приникает к моей руке на 154

расстояние сантиметра – двух и начинает внимательно изучать мой разбитый ноготь. «Класс!» – шепчет она. Мама-одиночка тем временем начинает тащить меня и прилипшего ко мне ребенка в детскую комнату. Там каким-то странным образом соседствуют ящик с игрушками и огромный книжный шкаф, где детская поэтесса хранит свои публикации. Но не успела стихослагательница продемонстрировать мне свои достижения, как Маша забралась с ногами на диван и крикнула мне: «Валер, а давай играть в медвежонка Барни!» «Давай», - сдуру согласился я. Как я потом жалел об этом… Девочка залезла на спинку дивана и оттуда прыгнула мне на плечи. В таскании ее на плечах, по-видимому, и заключалась игра в медвежонка. Но это было еще не все. В завершение игры я должен был встать на голову… Второго такого падения я не припомню. Слава Богу, что синяки продержались на моем теле недолго. Но Маша была в восторге! Машина мама тем временем мирно отдыхала, предоставив меня в безраздельное распоряжение ребенка. Выпуски Таниного журнала, о публикации в котором я еще мечтал, стояли в шкафу, покрытые многолетней пылью. Когда наконец всем стало очевидно, что я окончательно выбился из сил и что новый детский аттракцион под названием «Валерий Ходырев» скоро выйдет из работоспособного состояния, я начал откланиваться. Девочка заявила мне: – Валер, приходи к нам завтра и приноси альбом с картинками. – Не могу, – возразил я, – я живу далеко, мне до вас целый час ехать. – А ты заночуй у нас, – безапелляционно предложил шестилетний ребенок. – И вообще, с нами живи! – В каком таком качестве? – глупо улыбаясь, спросил я. – В хорошем, – ответила девочка. Тут я понял, что ситуация сложилась опасная. Еще немного – и я с моим бесхребетным характером вопреки моей воле окажусь главой семьи, о которой я до сегодняшнего утра ничего не знал. Что делать? Я начал лихорадочно перебирать в памяти свои четыреста сравнительно законных способов отпугнуть от себя женщину. Какой лучше? Размышлять не было времени, и я выбрал самый проверенный. Я достал из своей сумки секретное оружие – папку с наградами и дипломами, которые я получал, начиная с детского сада и кончая прошлой неделей, – и начал демонстрировать Танечке и Машеньке доказательства своей важности. Сначала моя новая семья смотрела на меня с некоторым удивлением, потом – с недоумением, а на пятьдесят четвертой почетной грамоте мама-одиночка начала щебетать что-то о том, что у нее есть неотложные дела и она не может больше со мной разговаривать. Я и сам не заметил, как оказался на лестничной площадке, откуда мне предстояло долго добираться до дома с пересадками. Зря надо мной смеялись на работе, что я постоянно таскаю с собой свои награды, – есть от них польза, и даже очень ощутимая! Если бы не они, я, возможно, сейчас не писал бы эти строки, а носился по магазинам за подарками для Маши. Тем не менее в гостеприимный дом Шугаевых я с тех пор заглядывал не раз и не раз играл с Машей в медвежонка. Все-таки от живой жены и дочки в наши дни не отказываются… если других вариантов нет. Но с папкой с грамотами я на всякий случай не расстаюсь. Чем черт не шутит, как говорится… Конференция и топор К своему двадцатичетырехлетию решил я сделать себе подарок: организовать международную научную конференцию по своему творчеству. Благо, что поэт я широко известный в узких кругах и у меня есть много друзей, готовых за небольшое вознаграждение написать обо мне статью. Сообщил я им, что можно выступить перед публикой, показать, какие они умные, и получить диплом участника конференции, – и 155

добрая дюжина друзей (от шестнадцатилетней школьницы до доктора наук) села за столы, навострила перья и начала писать очерки о моей неустанной деятельности на благо российской культуры. Один писал о моих стихах, другой – о прозе, третий – о драматургии, остальные – о чем попало: о моих усах, ногтях и манере есть мороженое. О месте проведения конференции я похлопотал: библиотека, в которой мне некогда приходилось работать, предоставила нам помещение читального зала. Как прошли «Первые Ходыревские чтения», рассказывать не буду – самому вспоминать тошно. Достаточно сказать, что аудитории не было совсем – студенты, обещавшие меня послушать, единогласно предпочли «Чтениям» посещение ближайшего кафе. Ораторы читали свои доклады перед пустым залом, время от времени погружаясь в сон во время собственных выступлений. Рассказывать об этом бессмысленно, тем более что после конференции произошло ТАКОЕ, что скука первой половины того достопамятного дня просто обесценилась перед потрясениями вечера. После конференции, раздав выступавшим дипломы с печатью библиотеки, я направился в свою холостяцкую квартиру с намерением провести вечер в полном одиночестве. Но не тут-то было: один из выступавших, поэт Серега Елкин, позвонил мне через два часа после моего возвращения домой и попросил разрешить ему заночевать у меня, так как заявляться к своим родным он боится. Дело в том, что накануне конференции он узнал, что женщина, которую он любил в юности и которая вышла замуж за другого, теперь разводится, и на радостях принял пол-литра коньяка. Родители за эту неумеренность в выпивке подвергли бы его жестокой пилке. «А если ты меня к себе не пустишь, я заночую на улице, в снегу», – заявил Серега, тем самым отрезая любую возможность отказа с моей стороны. Мне искренне не хотелось проводить остаток суток в компании подвыпившего поэта, но я с детства не умел говорить людям «НЕТ» – и согласился. Спустя двадцать минут шумный Елкин уже стряхивал снег со своей шапки, стоя в дверях моей квартиры. Надо было как-то поужинать, а еды в квартире было явно недостаточно для двоих. Я дал Сереге денег и отправил его за пельменями. Через двадцать минут он вернулся еще с одной бутылкой коньяка. «Понимаешь, Валера, это рериховский напиток, – заявил он, шевеля длинным носом. – Это мой духоподъемный коньяк». Я был бессилен остановить поэта... За последующие несколько часов мой друг благополучно высосал еще бутылку своего духоподъемного напитка, сдобрив ее литром энергетика, но в нирвану не погрузился. Наоборот, он начал шуметь и сопеть что-то непонятное, но явно очень обидное в адрес своих литературных недоброжелателей. В этот миг раздался роковой для нас телефонный звонок. Мама, жившая с моим отцом на другом конце города, сообщила, что папенька мой сейчас направляется ко мне, чтобы забрать непонятно зачем понадобившийся ему старинный дедовский топор, хранившийся у меня в чулане. Я знал, что, если отец выпьет, ему может прийти в голову и не такое. Находиться в квартире между двух огней – двоих нетрезвых мужчин, один из коих вооружен топором, – мне не хотелось. Я попытался объяснить это Сергею, но, услышав, что мой родич едет сюда пьяный за топором, он почему-то подумал, что топор этот предназначен ему и что им с папенькой моим предстоит драться. «Да я этот топор ему в задницу всажу!» – заорал Елкин, лихорадочно одеваясь и пытаясь открыть дверь без ключа. Я попытался успокоить его, но друг мой возбуждался все более и в конце концов, не собравшись как следует, в незастегнутом пальто умчался в ночь. Практически сразу после этого мама позвонила мне снова, чтобы донести до меня новую информацию: отец никуда не едет, он ночует у бабушки и не появится у меня раньше утра следующего дня. В это время из подъезда доносился шум: это Серега ломился к моим соседям, пытаясь потребовать у них политическое убежище и спасение от топора. На полу у дверей квартиры стояла наполовину полная бутылка с энергетиком, впопыхах оставленная Сергеем. Надо было что-то предпринимать. Я позвонил Серегиной 156

маме и попытался кратко обрисовать ей сложившуюся ситуацию. «Да, такое бывает, – констатировала она. – Я сейчас отправлю к вам Сережиного брата, он отвезет сыночку домой». Осталось разобраться с соседями. Слава Богу, они проявили понимание и сами отвели совсем уже неадекватного Сергея ко мне. Не знаю, как, но он успел найти где-то еще одну бутылку коньяка, которую мне пришлось у него изъять. Он уже не сопротивлялся, а тихо позволил мне отвести его на кровать и сразу уснул. Спустя полчаса к нам приехал на такси Серегин брат, благополучно забравший пьяного поэта, чтобы отвезти его прямиком в психиатрическую больницу. Из всех событий этого безумного дня я сделал один вывод: поэт – существо хрупкое, легко ранимое, и его надо беречь и по возможности не допускать к острым и режущим предметам. Правду сказал в свое время Рубцов: Поэт нисколько не опасен. Пока его не разозлят. 157

Виктор СУНДЕЕВ ЛЕНЧИК-НАСТРОЙЩИК Легкомысленный рассказ Хотя Валерий Валерьянович Никалякин, маленький пузанчик с гладкой розовой лысиной, тёмными глазами и губками бантиком, производил впечатление добродушного человека, но характер у него был тяжёлый. Казалось бы, раз ты бизнесмен, то должен привыкнуть ко всякого рода неприятностям и реагировать на них не больше, чем муж на ворчание жены на тридцатом году брака. Никалякин, увы, подобным иммунитетом не обладал. Даже самая незначительная пакость настолько выбивала Валерия Валерьяновича из колеи, что он начинал смотреть на каждого сотрудника фирмы, которой руководил, как на своего потенциального киллера. При этом он становился странно похожим на Лаврентия Берию. Только без пенсне. А фирма у Никалякина была большая, работников много и, можете представить, каково им было ходить под таким легкоранимым боссом? Жуть и мрак. Если случалась какая-нибудь гадость, каждый изо всех сил норовил не попадаться насмерть обиженному пузанчику на глаза. Все разбегались, как тараканы, стремясь забиться в самую недоступную щель. Но Валерий Валерьянович ловко выковыривал оттуда нужного ему клерка, вызывал к себе и молча смотрел в глаза. Так Берия мог бы смотреть, например, на Троцкого, если б сумел выудить того из-за границы. Не все выдерживали подобные гипнотические сеансы: у одних сбой давали нервишки в диапазоне от невроза до психоза, у других дико подскакивало давление, у третьих сердце начинало барахлить. Характер Никалякина делал будущее его фирмы и занятых в ней людей весьма и весьма проблематичным. Но, к счастью, в отделе реализации появился некто Лёня Голубцов, нахальный и обаятельный парень без комплексов, наделённый к тому же от природы артистическим даром. Лёня быстро нащупал самое больное место фирмы и очень скоро выступил в роли её настоящего спасителя, за что получил от коллег прозвище «Лёнчик-настройщик». Он – единственный, кто умел настроить озлобленного очередной незадачей Никалякина на мирный лад. Частенько Голубцов даже переводил шефа из состояния нестерпимого гнева в состояние экзальтированного веселья. Понятно, что за такие благостные деяния Лёнчик- настройщик стал любимцем коллектива. С него буквально пылинки сдували. Женщины всех возрастов смотрели на парня с обожанием, мужчины – с благодарностью. Правда, находились и такие, кто просил Голубцова поделиться секретом «настройки» пузанчика. Но тот в ответ лишь загадочно улыбался. Хотя тайной тут, надо сказать, и не пахло. Метод Лёнчика был прост, как всё гениальное. Узнав, что новая деловая подляна опять ввергла Валерия Валерьяновича в тёмную пучину гнева на тему «найти врага и уничтожить», Голубцов придавал своей симпатичной физиономии выражение постящегося старовера и входил в кабинет шефа. Никалякин встречал его выразительным взглядом больной коровы. - Вы уже в курсе? – спрашивал тихо, и его губы из традиционного бантика превращались в узкую злую полоску, а на розовой лысине появлялись бледно-лиловые пятна. Голубцов кивал и с похоронным пафосом восклицал: - Это беспредельный беспредел! Что делать? Кто виноват? Так жить нельзя! Сегодня хуже, чем вчера, завтра хуже, чем сегодня! Будет ли свет в конце тоннеля? Экономика должна быть автономной, а бизнесмен – уважаемым членом общества! Чиновники- взяточники прожорливей саранчи! Мы стоим у последней черты! Лёгкий порыв ветра, и мы рухнем в пропасть! 158

- Верно. В точку попали, - мрачно отзывался босс на апокалипсический бред Лёнчика. – Мы по уши в дерьме. А кто и когда его откачает – неизвестно. Вот возьму, да и уеду отсюда к чёртовой матери! Буду скорбно доживать свои дни на Гавайских островах! Тут настройщик обычно давил на газ. - Дайте мне автомат Калашникова и тридцать шесть рожков к нему, и я вам покажу, как я люблю всю эту бодягу! После страшных слов в кабинете воцарялась тяжёлая, просто урановая тишина. Но в глазах у собеседников бушевала безразмерная боль. Здесь Голубцов, как правило, ловко менял тему разговора. - Вы в курсе, Валерий Валерьянович? – обращался он к пузанчику с интонацией, с какой обращается круглый отличник к директору школы. – Трутнев ногу сломал. Теперь месяца три в гипсе проваляется. - Да что вы говорите? – слегка оживлялся Никалякин. – А как это случилось? - Да он на банкете перебрал, а когда по мраморной лестнице спускался, поскользнулся, шваркнулся и с третьего этажа до самого низа докатился. - Жаль, конечно, Трутнева, - бледно-лиловые пятна исчезали с лысины Валерия Валерьяновича прямо на глазах. – Но, с другой стороны, так ему, собаке, и надо! Меньше нос задирать будет! - Он не собака, а пёс смердящий, - добавлял жару Лёнчик. – Ему бы обе ноги да обе руки поломать! - Это слишком, - возражал пузанчик, но губы у него, тем не менее, из узкой полоски превращались в привычный бантик. Тут лукавый настройщик переходил на другую, более высокую ноту. - Впрочем, по сравнению с Понюшкиным, Трутнев, считайте, вообще не пострадал. Подумаешь, три месяца не сможет толком бизнесом заниматься! Убытки, конечно, понесёт, но не смертельные. Вот Понюшкина судьба действительно наказала! - А что с Понюшкиным? Что? – от прежней мировой скорби в глазах Никалякина не оставалось и следа. - У него вилла на Кипре сгорела. Дотла. Одни головешки остались, - с напускным сожалением отвечал парень без комплексов. - Но она же, как минимум, на два лимона тянула! – восклицал Валерий Валерьянович. – И на тебе, сгорела! Почему? Голубцов целомудренно опускал глаза и чуть слышно отвечал: - Догадаться нетрудно. Поджог. Хотя официальная версия, как обычно, замыкание электропроводки. - Да, не повезло Понюшкину, не повезло! – пузанчик несколько раз сочувственно качал головой. – Но Понюшкин, хоть режьте меня, сам виноват. Надо же было умудриться столько врагов себе нажить! И так их раздраконить, что они ему виллу спалили! - Вы чересчур добры, Валерий Валерьянович! – резко, чтобы его ненароком не заподозрили в лести, взвивался Лёнчик. – Понюшкин – это же мухомор в человечьем обличьи! Что такое стыд и совесть, он не знал и знать не хочет! Беспредельщик! Я бы не виллу, а его самого облил бы бензином и сжёг! - Жесток ты, Леонид, жесток! – не соглашался с ним Никалякин, но по тихой радости, разливавшейся по его округлой физиономии, было понятно, что перед глазами босса стоит картинка корчащегося в огне Понюшкина. – Впрочем, молодёжь всегда бескомпромиссна! Видя состояние пузанчика, искусный настройщик брал новую, ещё более высокую ноту. - Но Понюшкин с виллой – просто дизентерийная палочка по сравнению с тем, что обрушилось на голову Толбуеву, - и Голубцов начинал веско загибать пальцы. – Во- первых, от него сбежала жена. С испанским гинекологом. Во-вторых, у него похитили дочь и требуют колоссальный выкуп. В-третьих, налоговики обнаружили у этого ханурика пять подпольных складов с левой продукцией. И арестовали все его счета до полного 159

разбирательства. В-четвёртых, недавно на Толбуева покушались, и сейчас он в реанимации с двумя огнестрельными ранениями. Вот уж непруха, так непруха! - Ай, ай, ай! – сокрушённо восклицал Валерий Валерьянович, но при этом выражение лица у него было такое, будто он слушает «Оду к радости» Бетховена. – Бедный, бедный Толбуев! С ума можно сойти, сколько на него несчастий свалилось! Ох, не зря в народе говорят: «Пришла беда – отворяй ворота!». Но, по большому счёту, он сам себе конкретную непруху соорудил! Лез куда ни попадя, лишь бы побольше урвать. А ты знаешь, Леонид, бог не фраер – он всё видит. И самых ретивых пускает под лёд. Для охлаждения пыла. - Ваша правда, шеф, ваша правда, - не возражал Голубцов. Наоборот, он улыбался теперь открытой ясной улыбкой. – Вы видите, вокруг – темень беспросветная. А наша фирма на плаву. И не просто на плаву, а движется вперёд. - Вы уверены? – вдруг опять мрачнел пузанчик. – А как же... - Наши неприятности? – не давал ему закончить Лёнчик-настройщик. – Мелочи жизни. Текучка. Заноза в пальчике. А с занозой что можно сделать? Причём, легко? - Вытащить из пальчика! – радостно отвечал Никалякин и, наконец, расцветал ответной улыбкой. – Леонид, мне нравится, как вы мыслите! Не надо ходить к гадалке, чтоб сказать: вы далеко пойдёте! - Не я, а мы, - потупив глаза, со скромностью старовера произносил Голубцов и этим доставлял пузанчику ещё большее удовольствие. - Как говорили древние: сквозь страшные тернии да напролом к звёздам. Я вам скажу прямо, Валерий Валерьянович: будут и на нашей улице раки свистеть! - Будут, будут свистеть подлые раки! – заливался смехом Никалякин. А потом, как правило, предлагал, – А не выпить ли нам по поводу раков? Чтоб они пораньше и погромче засвистели? Лёнчик-настройщик, естественно, не возражал. Когда, приняв с боссом пару-тройку рюмок французского коньяка, они покидали кабинет, то сотрудники фирмы, видя сияющего Валерия Валерьяновича, готовы были скинуться, чтоб установить бюст на родине героя-настройщика. Так продолжалось до следующего делового негатива. И снова нахальный и обаятельный Голубцов шёл к Никалякину с очередным букетом чёрных новостей. И всё заканчивалось, как обычно, раками, которые непременно будут восторженно свистеть только на нашей улице. 160

Вячеслав СЕРИКОВ СМЕХОТВОРЕНИЯ *** Есть у Карлсона странность одна: У него не потеет спина! *** – Мы с Дедом как родные братья, – Подумал Пёс. – Чёрт побери! Вот только спит он на кровати, А я на тряпке у двери… *** Небритый кактус зеленел от скуки И размышлял: – Неважно, что колючий… Меня б отдать в заботливые руки – Я чистоплотен и к горшку приучен… *** Дни старости невинно коротки. Болячки – лишь одна моя отрада. Проснулся утром – болей никаких! Ну, вот и всё! Вставать уже не надо... 161

ДНЕВНИК ЛИТЕРАТУРНОЙ СТРАНЫ ХРОНИКА ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ РОССИИ. ЯНВАРЬ – ОКТЯБРЬ 2013 Г. С 19 по 20 января проходила Книжная ярмарка «Музей читателей» в музее «Пресня». В ярмарке участвовали только небольшие книжные дома. Главное преимущество для посетителей выставки– это возможность купить то, что в большие магазины не попадает. Новые имена и новые формы открываются небольшими издательства и такими выставками. 28 января в Камерном театре Екатеринбурга вручили Всероссийскую литературную премию имени Павла Петровича Бажова. За поэтические достижения награду получила Екатерина Полянская из Санкт-Петербурга. В разделе «Краеведение и публицистика» лауреатский значок достался екатеринбуржцу Алексею Мосину, сыну выдающегося уральского художника Геннадия Мосина, одного из лучших иллюстраторов произведений Бажова. Лучшим прозаическим текстом жюри признало сборник рассказов Игоря Сахновского «Острое чувство субботы: восемь историй от первого лица». В номинации «Детская литература» приз взял Эдуард Веркин с романом «Облачный полк», напомним, что минувшей осенью за то же произведение он уже был удостоен премии Владислава Крапивина. Специальные дипломы получили Ильдар Артемьев за книгу рассказов «Кайгородская быль», авторы из Нижнего Тагила Иван Коверда и Василий Овсепьян, собравшие фотоальбом из 160 снимков, сделанных за два века, на которых запечатлен их родной город. Особая премия от учредителя премии «Уралдрагметалл- холдинга» досталась Станиславу Набойченко, выпустившему трехтомник своих мемуаров «Тридцать пять лет с УПИ: из воспоминаний ректора». 1 февраля в рамках дебатов в Лектории Политехнического музея победителем Литературной премии «НОС» за прошедший год выбран поэт Лев Рубинштейн за книгу «Знаки внимания». Приз читательских симпатий был вручен Алексею Моторову за книгу «Юные годы медбрата Паровозова». 2 февраля были объявлены лучшие детские книги российских и зарубежных писателей 2012 года в рамках Всероссийского проекта-конкурса «Книга года: выбирают дети». В рамках Торжественного мероприятия, посвященного окончанию конкурса, были объявлены шорт-листы лучших, с точки зрения детей-экспертов конкурса, зарубежных и российских книг, впервые изданных на русском языке в 2012 году. Определены победители в различных читательских номинациях в четырех возрастных группах. Издательства, книги которых вошли в число победителей, получили логотип-эмблему конкурса, которая может быть размещена на книгах, как своеобразный «детский знак качества». В мероприятии приняли участие: дети – эксперты, проводившие конкурсную оценку книг-новинок; детские писатели, книги которых вошли в число конкурсных изданий; представители издательств, предоставивших на конкурс свои новинки 2012 года и СМИ. В результате работы Детского жюри лучшей книгой России 2012 года была признана книга Людмилы Дунаевой «Эльфрин»; лучшей книгой зарубежья – Клэр Белл, «Ратха - огненная бестия». Проект-конкурс «Книга года: выбирают дети» - это российский вариант Всемирного конкурса» Сhildren`s Choices» («Детский выбор») – проекта Международной Ассоциации Чтения (International Reading Association) совместно с Международным Советом по детской книге (Children’s Book Council). В 2012 году в конкурсе приняли участия 427 детей-экспертов с 1 по 7 класс из 13-ти образовательных учреждений России, которые составили Детское жюри. В результате работы Детского жюри было заполнено 6075 оценочных листов: каждая конкурсная книга получила от 3 до 45 оценок. Книги для конкурса в 2012 году были предоставлены книгоиздательствами и 162

книгораспространителями Москвы и Санкт-Петербурга. Партнерами Проекта-конкурса «Книга года-2012: выбирают дети» («Russian Сhildren's Choices - 2012») стали 31 книгоиздательство. 11 февраля был объявлен длинный список номинантов 2013 года на премию «Национальный бестселлер», в который, в частности, вошли Эдуард Лимонов "В Сырах", Евгений Водолазкин "Лавр", Фигль-Мигль "Волки и медведи", Евгений Гришковец "Письма к Андрею", Майя Кучерская "Тетя Мотя", Каринэ Арутюнова "Скажи красный", сообщили РИА Новости организаторы. В лонг-лист номинаторы — критики, писатели, издатели, журналисты — включили наиболее значительные, на их взгляд, прозаические произведения, созданные на русском языке и вышедшие в 2012 году, или рукописные работы. Всего в длинный список вошло 46 работ. Далее, по правилам премии, эти произведения передаются на суд Большому жюри. В этом году в его состав вошли фотограф Дмитрий Александров, писатели Василий Авченко, Елизавета Александрова- Зорина, Елена Георгиевская, Ксения Венглинская, Александр Етоев, Сергей Коровин, Сергей Шаргунов, поэт Евгения Чуприна, книготорговцы Артем Фаустов, Любовь Пасхина и Максим Сурков, театровед Митя Самойлов, драматург Любовь Мульменко, журналисты Евгения Долгинова, Дмитрий Золотухин, филологи Елизавета Алесковская и Светлана Друговейко-Должанская, критик Владислав Толстов. 14−24 февраля проводилась XXII Гаванская международная книжная выставка- ярмарка (Куба) - крупное событие в книжной отрасли стран Латинской Америки. Участие в этом эффективном индустриальном мероприятии открывает новые возможности для российских издательств и писателей для продвижения отечественной литературы за рубежом. Организатором Российского национального стенда выступила Некоммерческая организация «Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ» при поддержке Роспечати. В работе ярмарки приняли участие члены российской делегации - известные российские писатели, поэты, литературоведы. 21−24 февраля — 14-я Вильнюсская Международная книжная ярмарка. На российском стенде в этом году были представлены книги самых различных издательств, начиная с гигантов «ЭКСМО» и «АЗБУКА», и заканчивая издательствами детской литературы: «Самокат» и «ДЕТГИЗ». Среди участников программы - писатель-фантаст Сергей Лукьяненко; прозаик, лауреат премии «Русский Букер-2012» Андрей Дмитриев; рок-музыкант, поэт, литературовед, переводчик с литовского и английского Анна Герасимова («Умка»); детский писатель, поэт, переводчик Михаил Яснов; театральный критик, переводчик Анна Шульгат; поэт, переводчик с латинского, древнегреческого, итальянского, издатель Максим Амелин; поэт, переводчик с итальянского, кинорежиссер Татьяна Данильянц; переводчик, полиглот (в активе более 30 языков) Дмитрий Петров; поэт, прозаик, публицист, ректор Академии медиа Андрей Новиков-Ланской; продюсер документального кино Андрей Мартынов, продюсер, аниматор Андрей Добрунов. 13−17 марта — 16-я национальная выставка-ярмарка «Книги России» (Москва, ВВЦ). В павильоне №57 Всероссийского выставочного центра своих читателей ждали книги более 100 тысяч наименований из всех областей знаний. Каждое издательство, участвующее в «Книгах России», стремится показать тут свои книжные премьеры и предложить гостям выставки продукцию по издательским ценам. 16 апреля — объявление в Москве краткого списка номинантов на премию «Национальный бестселлер» 163

2 июня состоялось объявление в Санкт-Петербурге лауреата премии «Национальный бестселлер» 2013 года. Главная награда досталась роману Фигль-Мигль «Волки и медведи». 7−9 июня прошел 8 Московский международный открытый книжный фестиваль (ММОКФ) - это праздник, где музыканты и писатели, художники и режиссеры, иллюстраторы книг и медийные фигуры пересекаются в одном универсальном пространстве Центрального Дома Художника. В рамках пяти традиционных для Фестиваля программ - Книги, Музыка, Кино, Выставки, Дети - прошло более 200 мероприятий – презентации, мастер-классы, дискуссии и круглые столы, посвящённые современному литературному процессу. В 2013 году при поддержке посольств и культурных центров на Фестивале участвовало более 50 иностранных гостей почти со всех частей света (Белоруссия, Бельгия, Болгария, Германия, Великобритания, Италия, Нидерланды, Польша, Португалия, Словакия, США, Узбекистан, Франция, Чехия, Швеция, Ирландия). С 8 по 10 июня в Воронеже прошел Платоновский фестиваль искусств. В нем приняли участие более 30 независимых российских издательств, которые представят посетителям художественную, историческую и детскую литературу, книги по философии и политологии, биографии, мемуары и книги по искусству по исключительно низким ценам. На площади был организован открытый читальный зал, детская зона, в которой проводились детские мастер-классы и обучающие игры, и конференц-зал, где прошли творческие встречи, автограф-сессии и круглые столы с участием известных российских литераторов. Гости ярмарки – писатели Захар Прилепин, Виктор Ерофеев, Роман Сенчин, Владимир Шаров, Борис Екимов, поэты Лев Рубинштейн, Андрей Родионов и Сергей Гандлевский, журналист и литературный критик Лев Данилкин, а также первый заместитель главного редактора журнала «Знамя» Наталья Иванова. 3 сентября в Москве состоялось объявление победителей премии «Новая детская книга» 2013 года, в шорт-лист которого были включены 19 литературных произведений в двух номинациях: «Истории сказочные и не только...» (произведения для читателей 3-7 лет) и «Фантастика. Фэнтези. Приключения» (произведения для читателей 9-15 лет). Финалистов выбрали из 2,5 тысячи рукописей. Первое место в номинации «Истории сказочные и не только…» отдано новогодней сказке москвичей Елены Явецкой и Игоря Жукова «БОПСИ! ДОПСИ! ПУМ! Или Приключения в стеклянном шаре». Победителем в номинации «Фантастика. Фэнтези. Приключения» стал Александр Андерсон из поселка Эммаус Тверской области и его история о путешествиях по волшебным мирам «Алекс и монетки». Лауреатами специальной номинации «Новая детская книга Рунета. Выбор Ozon.ru» стали москвички Римма Алдонина со сборником «Три маленькие сказки» и Ирина Наумова с произведением «Приключения Магадана Калашникова и его верного друга Крупы». Жюри, состоящее из сотрудников 30 библиотек по всей России, отдало первенство в профессиональной номинации «Выбор библиотек» Ирине Краевой с произведением «Колямба, внук Одежды Петровны» и Елене Донцовой с произведением «Подменыш». В традиционном открытом читательском интернет-голосовании победителями стали крымчане Олег Деев и Пит Рушо с произведением «История Пиноальбара» и одессит Александр Леонтьев с книгой «Наследники». Произведения победителей IV конкурса «Новая детская книга» будут изданы и представлены читателям в течение года после объявления результатов. С 4 по 9 сентября проходила 26 Московская международная книжная выставка- ярмарка (ВВЦ). На ней были представлены коллективные стенды (экспозиция региональных издателей на стенде Ассоциации книгоиздателей России (АСКИ); экспозиция Ассоциации книгораспространителей независимых государств (АСКР); 164

экспозиции Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям), а также более 200 российских, венгерских, британских, французских, польских, болгарских авторов. Среди них – Андрей Битов, Людмила Петрушевская, Борис Акунин, Юнна Мориц, Лев Аннинский, Эдвард Радзинский, Татьяна Толстая, Владимир Крупин, Захар Прилепин, Дмитрий Быков, Людмила Улицкая, Дмитрий Глуховский, Олеся Николаева, Андрей Дементьев, Юрий Поляков, Виктория Токарева, Александр Кабаков, Мария Галина, Павел Санаев, Денис Драгунский, Ник Перумов, Александр Иличевский, Татьяна Устинова, Виктор Ерофеев, Александра Маринина, Михаил Яснов, Павел Басинский, Дмитрий Косырев, Вера Полозкова, Григорий Остер, Владимир Вишневский, Екатерина Вильмонт, Андрей Усачёв, Евгений Водолазкин, Сергей Шаргунов, Дарья Донцова, Вадим Панов и многие другие. Всего 26 Московскую международную книжную выставку- ярмарку за шесть дней посетило около 200 тысяч москвичей и гостей столицы. 10−13 октября — VI Екатеринбургский книжный фестиваль в Библиотеке имени В. Г. Белинского представил поэтические концерты Всеволода Емелина, Андрея Родионова, Дмитрия Воденникова, литературные экскурсии, поэтические турниры с участием актеров «Коляда-театра» и поэтов Урала. Гостями фестиваля стали Сергей Данилов и Александр Гагарин («Сансара»), Альберт Зинатулин и Алексей Бояршинов, Дмитрий Шкарин, Александр Шаньгин и др. ДНЕВНИК ЛИТЕРАТУРНОГО ГОРОДА ХРОНИКА ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ ОМСКА. ЯНВАРЬ – ОКТЯБРЬ 2013 ГОДА 2 января 2013 г. в библиотечном центре «Культура Омска» прошла встреча, посвящённая памяти омского писателя Михаила Малиновского, которому в этот день исполнилось бы 80 лет. Его жизнь и судьба тесно связаны с Омском. Именно здесь он состоялся как писатель, нашёл своё призвание в наставничестве и общественной деятельности, уделяя много внимания работе с молодыми дарованиями. Михаил Петрович – один из основателей Омского отделения Союза российских писателей, являлся членом редколлегии литературного альманаха «Складчина». В конце 60-х годов выходят книги омского писателя, которые сразу привлекли читателей добротой, искренностью и вниманием к проблемам простых людей: сборник рассказов «Память» (1969 г.), «Доверие» (1974 г.), «До поры, до времени» (1976 г.), «Старые вещи» (1982 г.), «И своя ноша тянет…» (1998 г.). Опубликованные произведения Михаила Малиновского были представлены на выставке в библиотечном центре. Победителем Международного конкурса на соискание премии имени Ольги Бешенковской, проводимого Международной Гильдией Писателей (МГП), в номинации «Поэзия» стал член Союза российских писателей омич Иван Денисенко, ныне живущий в Санкт-Петербурге. Главный приз конкурса – издание книги автора. Ивану Денисенко будут вручены диплом лауреата и памятная медаль. Церемония награждения состоится на II съезде Международной Гильдии Писателей, который пройдёт в мае этого года в Калининграде. 30 января тридцатилетний юбилей отметил музей им. Ф.М.Достоевского. Сотрудники музея подготовили праздничную экспозицию. На выставке гости познакомились с экспонатами, дошедшими до нас из 20-х годов прошлого века, – книгами, фотографиями. Здесь представлен и макет Омской крепости, как она выглядела в бытность 165

Достоевского. Эту работу омский мастер Анатолий Коненко сделал в 80-е годы. Посетители увидели и современные миниатюры мастера: тома рукописей Достоевского, сибирскую тетрадь писателя, его портрет в половинке вишневой косточки. А затем в конференц-зале музея состоялось чествование юбиляра. Поздравить сотрудников пришли представители министерства культуры Омской области, департамента культуры Омска, приехали коллеги – работники музеев им. Достоевского из Санкт-Петербурга, Старой Руссы, Новокузнецка. Министр культуры региона Виктор Лапухин отметил большую просветительскую работу коллектива. Актеры Омской драмы Татьяна Филоненко и Николай Михалевский исполнили отрывок из своего спектакля «Сцены из Мертвого дома». Гости преподнесли в дар музею книги с автографами омских писателей, книги о Достоевском, изданные в других музеях России, носящих его имя и даже костюм актера музыкального театра Георгия Котова, в котором он выходит в спектакле «Дядюшкин сон» по Достоевскому. Прошел в музее также «круглый стол» «Литературный музей в зеркале времени». Как отметил директор музея Виктор Вайнерман, тридцать лет – не только время свершений, но и начало большого пути. Учитывая интерес омичей к музею, это действительно так. 16 февраля составитель и главный редактор антологии сибирской поэзии «Слово о Матери» (проект Председателя президиума общественного благотворительного фонда "Возрождение Тобольска" Аркадия Елфимова) поэт Юрий Перминов представил это уникальное издание в Музее просвещения Омской области. В числе его авторов и два десятка омичей. Им в торжественной обстановке и были вручены авторские экземпляры этого двухтомника. 17 февраля в Областной библиотеке для детей и юношества был презентован второй выпуск альманаха «Тарские ворота» и шестой выпуск журнала «Иртышъ-Омь». Главным и бессменным редактором издания является Игорь Егоров, автор ряда книг стихов, прозы, переводов с английского, член Союза российских писателей. Игорь Владимирович стал инициатором литературных встреч в Областной библиотеке для детей и юношества, представляя на суд зрителей творческие работы уже известных омских поэтов и молодых начинающих авторов. «Тандем двух наших изданий, – говорит главный редактор, – живёт и совершенствуется. Немало новых талантливых авторов напечатаны и на этот раз, которые соседствуют с авторами, имена которых говорят сами за себя: Аркадий Кутилов, Галина Кудрявская, Евгений Фельдман, Вероника Шелленберг, Лариса Березина и многими другими. Читатель, в добрый путь по страницам наших изданий!». 19 февраля в детской библиотеке им. Т. Белозёрова состоялась литературная встреча учеников 5 класса школы №36 с омским детским писателем Александром Афанасьевичем Дегтярёвым. Писатель прочитал один из своих рассказов и с удовольствием ответил на множество вопросов. Встреча завершилась чаепитием, автографами и общей фотографией на память. Александр Афанасьевич подарил детской библиотеке свою книгу «Зазимок». 20 февраля в рамках проекта «Окраина» в интернет-гостиной детской библиотеки им. Т. Белозёрова состоялась литературная встреча младших школьников общеобразовательной школы №36 с омской поэтессой Вероникой Шелленберг. Специалисты библиотеки познакомили ребят с биографией и творчеством поэтессы. Дети тепло встретили выступление самой Вероники Шелленберг, которая прекрасно исполняет свои произведения и умело общается с читателями. Малыши поразили гостью целым потоком самых разных вопросов: готовятся ли к печати новые книги? Сложно ли учиться в литературном институте? Волшебное ли молоко было у полосатой коровы из сборника «Полосатая корова»? Встречу завершило новое стихотворение в исполнении Вероники Шелленберг и автограф-сессия от автора. 166

26 февраля с 10.30 до 16.00 в Омском литературном музее прошла Первая областная научная конференция «Современная омская литература: состояние и перспективы». К обсуждению предложено 12 докладов, в которых были даны обзоры литературных периодических изданий Омска за 2008-2012 годы. Таких изданий в последнее время выходит в нашем городе немало: «Литературный Омск», «Складчина», «Точка зрения», «Тарские ворота», «Иртышъ-Омь», «Пилигрим», «Менестрель». Многие из них задуманы и реализованы авторами-составителями, омскими поэтами Игорем Егоровым и Андреем Козыревым. Авторы докладов представили также новые интернет-ресурсы по омской литературе, в том числе сайт «Молодежный проспект», рассказали о Втором региональном семинаре поэзии и критики «ПарОм-2012», областном поэтическом фестивале «Искрись стихами, юная душа!» и о формировании литературно- творческой деятельности обучающихся в Омском библиотечном техникуме. Среди докладчиков и слушателей – преподаватели вузов и школ, библиотечного техникума, издатели, музейщики, литераторы, студенты. Музей планирует сделать конференцию, посвященную современному литературному процессу, ежегодной. С 8 по 10 марта в Омске и Таре прошёл международный литературный фестиваль «Омская зима». На фестиваль приехали авторы из Казахстана, Белоруссии, Украины и многих российских городов – Москвы, Новосибирска, Смоленска, Махачкалы, Кемерово, Ханты-Мансийска, Грозного, Барнаула, Краснодара, Белгорода, Орла, из нескольких городов Урала и т.д. – всего более 30-ти человек. Наиболее массовая творческая встреча с читателями состоялась 10 марта в театре «Арлекин». 10 марта в Северном драматическом театре имени М.А. Ульянова в Таре были названы имена лауреатов премии имени Леонида Чашечникова, учрежденной администрацией Тарского муниципального района. Ими стали омская поэтесса Светлана Курач и поэт из Марьяновки Геннадий Тарасов. 12 марта в Литературном музее имени Ф.М. Достоевского прошёл вечер памяти омского писателя Виктора Рожкова, лауреата национальной премии «Имперская культура» им. Э. Володина. Виктор Рожков известен читателям как автор приключенческих книг, действие которых происходит на Севере и в Сибири. Основные произведения писателя — повести «Срочный рейс», «Черный туман», «Аввакумова тень (Фиче)", «Чикмазовы самоцветы», роман-легенда «Паруса на горизонте». На вечере памяти был показан документальный фильм о Викторе Рожкове «Приходит тайна», снятый журналистом из Санкт-Петербурга Валерием Мамиковым. 13-14 марта в Омском государственном Литературном музее имени Ф.М. Достоевского прошел конкурс чтецов «Стихов пленительная сладость», посвящённый Всемирному дню поэзии и 30-летию Омского литературного музея. На конкурс подано более 180 заявок из 30 омских школ, 11 учреждений среднего профессионального образования, домов творчества. Книга стихотворений Ольги Григорьевой «Летоход», изданная Министерством культуры Омской области в серии «Библиотека омской лирики», отмечена на Втором конкурсе Южно-Уральской литературной премии памятной статуэткой и дипломом «За верность классической традиции, теплоту и лиризм». В первом номере журнала поэзии "Арион" за 2013 год представлены стихи двух омских поэтов. В рубрике "Читальный зал" дана большая поэтическая подборка "Стоянка 4 минуты" Дмитрия Румянцева, а в рубрике "Голоса" помещены четыре стихотворения Андрея Козырева. 167

18 марта в библиотеке «Заозёрная» прошла встреча читателей и жителей микрорайона с Евгением Фельдманом, омским поэтом-переводчиком, лауреатом Бунинской премии 2010 года в номинации «Поэтический перевод». Евгений Давыдович Фельдман – член Союза российских писателей, член Союза переводчиков России. Он получил известность благодаря поэтическим переводам из англо-шотландской поэзии и прозы (Р. Бернс, Р. Киплинг, О. Уайльд, Л. Кэрролл). Евгений Давыдович преподнёс библиотеке уникальный подарок – корректуру своей книги «Былые дни, былые времена» (страницы английской и шотландской поэзии в переводах Е.Фельдмана). Гости библиотеки проявили живой интерес к искусству перевода, к творчеству поэта- переводчика. Встреча прошла в рамках проекта «Окраина», который реализуется совместно с Омским отделением Союза российских писателей. 7 апреля в Омске, как и более чем в 180 городах на шести континентах, прошла Всероссийская образовательная акция «Тотальный диктант». По данным пресс-службы факультета филологии и медиакоммуникаций ОмГУ им. Ф.М.Достоевского, регионального организатора «Тотального диктанта» в Омске, текст, подготовленный Диной Рубиной, писали 250 человек. Большинство — школьники и студенты, однако проверить свою грамотность пришли и преподаватели ОмГУ, пенсионеры, госслужащие, а также представители прессы. На главной площадке города текст диктанта прочитал ректор вуза Владимир Струнин. По результатам проверки диктанта филологи из госуниверситета поставили только две отличные оценки. 13% участников получили «четверки», 36% – «тройки», остальные «двойки». 12 апреля в литературном музее им. Ф.М. Достоевского состоялось награждение участников и финалистов литературного фестиваля-конкурса "Золотое Перо" — студентов высших и средних профессиональных учебных заведений Омска. На отборочный этап конкурса было представлено более двух десятков работ. Комиссия, в состав которой вошли преподаватели факультета филологии ОмГУ им. Достоевского и омского отделения Всероссийского союза писателей, уже подвела итоги и определила победителей. Так, в номинации «Поэзия» победила представитель Сибирской региональной школы бизнеса Юлия Молочкова, в номинации «Публицистика» — студентка техникума легкой промышленности Оксана Панкратова, а в номинации «Проза» — студентка финансового института при правительстве РФ Ульяна Бивол. Все участники были награждены дипломами, а победители — ценными призами. Но, как отметили организаторы, самым главным подарком для начинающих поэтов и писателей станет издание книги с произведениями молодых авторов, приуроченной к 300-летию города. 14 апреля в 14.00 в литературно-музыкальной гостиной центральной районной библиотеки г. Тара был представлен сборник «ПарОм. Поэзия и критика» (2011, 2012 гг.), составленный из работ, которые рассматривались на семинарах поэзии и критики, проведённом Омским отделением Союза российских писателей в 2011 и 2012 годах. Презентация этого сборника в Омске прошла в Областной библиотеке для детей и юношества 19 апреля в 17-00 (Красный Путь, 81). 168

15 апреля в Омской государственной научной библиотеке имени А.С. Пушкина началась двухнедельная информационно-библиотечная акция, посвященная Всемирному дню книги и авторского права. Омичи смогли увидеть интерактивную передвижную выставку музея Эриха Кестнера из г. Дрездена Travellingmicromuseum «Кестнер в коробке», впервые представленную в России. Кроме того, получили возможность прослушать публичные лекции, принять участие в тренингах и консультациях по поиску информации в каталогах, базах данных и справочно-правовых системах, а также познакомиться с выставочными экспозициями библиотеки (редкая книга, миниатюрная книга, краеведческие издания и др.). В рамках акции демонстрировались виртуальные выставки и мультимедийные презентации. Сотрудники провели обзорные экскурсии по библиотеке. Во всех структурных подразделениях были представлены выставки новых поступлений по всем отраслям знаний. 19 апреля в России прошла вторая ежегодная социально-культурная акция «БиблиоНочь». Омская областная библиотека для детей и юношества подготовила свою версию проекта С 19 до 23 часов гостям была представлена программа, состоящая из блоков: «БиблиоПросвет», «БиблиоПолёт» и «БиблиоПрорыв». Просветительскую программу «Русский дом» в блоке «БиблиоПросвет» подготовил Омский музей просвещения. Посетители узнали о быте крестьянского дома, смогли представить, как выглядел красный угол в избе и настоящая русская печь. Особый интерес вызвала традиционная русская глиняная посуда. И конечно, все желающие познакомились с обычаями крестьянского стола — правилами поведения во время трапезы и основными крестьянскими блюдами. Для создания атмосферы русского дома были использованы предметы крестьянского быта из фондов Омского музея просвещения. Завершилась программа угощением блинами, приготовленными по старинным русским рецептам. В мае 2013 г. в число победителей XI международного конкурса драматургов «Евразия-2013», как сообщает официальный портал правительства Омской области, вошли омичи Дмитрий Войдак и Светлана Баженова. На конкурс поступило более 200 пьес, в шорт-лист вошло 37 драматургических произведений. Лауреатами стали 9 драматургов, двое из которых - омичи. Специальным призом в номинации «Пьеса для камерной сцены» отмечена Светлана Баженова за пьесу «По-другому». Светлана – актриса омского ТОП-театра. Она учится в Екатеринбургском государственном театральном институте на отделении драматургии. Для нее эта литературная премия является первой наградой. В номинации «Пьеса для детского театра» вторую премию (первая в этом году не вручается) получил Дмитрий Войдак за «папаМучительную- папамУчительную сказку». Дмитрий - артист Омского государственного театра куклы, актера, маски «Арлекин», театральные работы которого были многократно отмечены наградами. Литературное творчество актера также заслужило признание: в 2011 году его пьеса «Берза дог» заняла I место в номинации «Лучшая пьеса для детей и подростков» на республиканском конкурсе «Лучшее драматургическое произведение», учрежденном Министерством культуры Республики Ингушетия. 5 июня в 16.00 в Омском государственном Литературном музее имени Ф.М. Достоевского состоялся творческий юбилейный вечер поэта-переводчика Евгения Фельдмана. Как сообщает сайт министерства культуры Омской области, "Евгений Давыдович Фельдман – единственный за Уралом поэт-переводчик, член Союза российских писателей и Союза переводчиков России, лауреат Бунинской премии. За 40 лет творческой деятельности перевёл свыше 60 000 стихотворных строк из англо-шотландской классической поэзии. Больше всех в России перевёл из Редьярда Киплинга, Роберта Бернса и Джона Китса. Также среди его авторов — Оскар Уайльд, Льюис Кэрролл, Роберт Саути, Ричард Блэкмор, Мэри Элизабет Брэддон, Рафаэль Сабатини и др. Многих поэтов Е.Д. Фельдман открыл широкому русскоязычному читателю впервые (например, перевёл и 169

подготовил для печати сборник стихов Артура Конан Дойля «Песни действия»). Трёхтомная антология «Семь веков английской поэзии», выпущенная издательством «Водолей Publishers» в 2007 г., на 15% состоит из переводов Фельдмана. На вечере состоялась презентация книги стихотворений Редьярда Киплинга «Бремя белых», изданной в 2012 году в Санкт-Петербурге в серии «Великие поэты». В книгу вошли избранные произведения великого английского поэта и новеллиста в переводах разных авторов. Треть книги занимают переводы, сделанные Е.Д. Фельдманом. Заинтересованная публика сможет узнать много интересных фактов об английской и шотландской поэзии, послушать стихи и песни английских авторов в мастерском исполнении юбиляра, посмотреть выставку книг и документов из архива Е.Д. Фельдмана, хранящегося в фондах музея". 9 июня, на Камерной сцене имени Татьяны Ожиговой Омского государственного академического театра драмы пройдёт юбилейный вечер Елены Аросевой «Танец воспоминаний», сообщает портал "Омская губерния". Заслуженной артистке России исполнилось 90 лет. В фойе основной сцены театра открылась выставка «Берега любви», посвященная юбилею актрисы. Елена Александровна несколько лет была автором и ведущей телевизионной передачи «Вечерний свет» о великих актерах Омского академического театра драмы (в эфир вышло более 40 программ) и радиопрограммы «За чашкой чая». Появились книги её стихов: «Услышь, Машутка!» (1997 г.), «Борис Каширин. В заснеженном дворике памяти» (1998 г.), «И на земле у нас январь» (2002 г.), «Под занавес» (2002 г.), «Берега любви» (2005 г.), «Тропинки» (2012 г.) Елена Александровна Аросева награждена медалями «За оборону Москвы» (1941 год), «За доблестный труд» (1970 г.), «Ветеран труда» (1979 г.). Как ветеран Великой Отечественной войны награждена юбилейными медалями. Почетное звание «Легенда омской сцены» присвоено ей в 1999 году. За особые достижения в культурной деятельности Е.А. Аросева занесена в «Книгу Почета» города Омска (2008 г.). 10 июня в Доме актёра Омска прошёл праздничный вечер - отмечалось 20-летие Омского отделения Союза российских писателей. На учёте в Омском отделении Союза российских писателей почти четыре десятка человек, пишущих стихи, прозу и работающих, как профессионалы, в других жанрах литературы. С 1993 года они стали авторами более 120 книг и провели свыше 850 встреч с читателями. Омское отделение СРП издаёт с 1995 года свой альманах «Складчина», и на сегодняшний день осуществлено 38 его выпусков. Известна эта общественная организация ещё и учреждением региональной молодёжной премии имени Ф.М. Достоевского, ежегодно присуждаемой по двум номинациям - проза и поэзия. За последние 15 лауреатами и дипломантами этой премии стало более 70 молодых литераторов. Роман омички Натальи Елизаровой «Пока смерть не разлучит нас» был опубликован в журнале "Урал" (№ 6, 2013 г.). Главный герой романа - простой крестьянский паренек, ветеран Первой мировой войны. Он почти случайно вступает в Национал-социалистическую партию, но умудряется сделать головокружительную карьеру, стать комендантом Освенцима, подружиться с доктором Менгеле и с самим рейхсфюрером СС. С 20 июня 2013 года в Центре библиотечно-информационных ресурсов на иностранных языках Омской областной государственной библиотеки им. А. С. Пушкина открылась книжно-иллюстративная выставка «Три кита Ремарка», посвященная 115-летию со дня рождения писателя Э. М. Ремарка (1898-1970). 170

В "Библиотеке омской лирики" издан стихотворный сборник члена Союза российских писателей Михаила Кузина "Город синих рассветов". Книга – уже третья в творческой биографии не только поэта, но и прозаика, известного по публикациям в периодических изданиях. 14 июня в Омскстате презентован шестой выпуск историко-статистического сборника «Памятная книжка Омской области. Год 2012». Следуя традициям Губернских Памятных книжек второй половины XIX – начала XX веков, возрожденное издание создано в современном видении происходящего: на страницах книги отражены все стороны политической, экономической, общественной, культурной, спортивной жизни Омской области в 2012 году. Все события и явления представлены в исторической перспективе, значительное место уделено важнейшим для области юбилейным датам, людям, внесшим значительный вклад в развитие региона. Памятная книжка включает 11 разделов. В них представлены основные характеристики Омской области, важнейшие проекты социально-экономического развития региона. Книга также включает такие разделы, как «Культура и искусство», «Спорт», «История», «Человек земли сибирской» . Как отмечают в Омстате, книга адресована широкому кругу читателей" - сообщает портал правительства Омской области. 23 июня в 15:00 в Омском государственном литературном музее им. Ф.М.Достоевского состялась презентация книги Вероники Шелленберг "Под присмотром орла". В книгу вошли эссе и стихотворения, посвященные Горному Алтаю и повествующие о конных походах к Шавлинским озерам и подножию Белухи, сплавах по рекам Чуя и Катунь. В фойе прошла выставка рисунков, которыми иллюстрирована книга. «Поэт в России больше, чем поэт!» – благотворительный концерт под таким названием состоялся 27 июня в Парадном зале Музея изобразительных искусств им. М. А. Врубеля. Собранные в ходе гуманитарной акции средства будут направлены на оплату работ по обустройству мемориального комплекса на месте захоронения омского поэта Аркадия Кутилова. 9 июля на Старо-Северном кладбище Омска состоялось открытие памятника заслуженной артистке России Надежде Владимировне Надеждиной, отдавшей омской сцене четыре десятилетия. 28 июля в Омском органном зале открылась выездная книжно-иллюстративная выставка «1025 лет Крещению Руси: обретение истории» по материалам фондов Омской государственной областной научной библиотеки имени А.С. Пушкина, сообщает сайт министерства культуры Омской области. День Крещения Руси отмечается 28 июля по григорианскому календарю – как дата, соответствующая в XXI веке дню памяти киевского князя Владимира, почитаемого равноапостольным крестителем Руси. Специальная подборка книг (более 50 изданий) освещает событие Крещения Руси, основные этапы в истории России и Русской Православной Церкви. Книжно-иллюстративная выставка знакомит читателей с изданиями, в которых представлены исследования, научные данные об обстоятельствах христианизации Древней Руси, интересные факты, отражающие многие стороны жизни Российского государства. 31 июля в Администрации г. Омска были награждены очередные обладатели молодёжной литературной премии имени Ф. М. Достоевского. В номинации «Поэзия» премией отмечены Мария Четверикова за книгу стихов «Небесный троллейбус» и Игорь Хохлов за поэтический сборник «А искренность - угловата». Поощрительной премией в номинации «Поэзия» награжден Иван Храмов за сборник стихов «Кольцевая». Обладателем поощрительной премии в номинации «Проза» стала Серафима Орлова 171

за рассказ «Коконы», опубликованный в литературно-художественном журнале «Менестрель», эссе «О сказке и тоске» и статью «Высокая степень обратной связи» в литературно-художественном журнале «Менестрель». Еще одной поощрительной премией в номинации «Проза» отмечен Евгений Вальс за рассказы «Волшебные истории», опубликованные в сборниках «Иртышъ-Омь» и в культурно- просветительском издании «Литературный меридиан». 1 августа на бульваре Леонида Мартынова в Омске прошла торжественная церемония открытия ещё одного памятного камня - на этот раз писателю-краеведу и публицисту, участнику Великой Отечественной войны и многолетнему главному редактору популярнейшего во второй половине прошлого века журнала "Земля Сибирская, Дальневосточная" Ивану Петрову. 4 августа Омский государственный литературный музей имени Ф.М. Достоевского представил праздничную программу, посвящённую Дню города, сообщает сайт министерства культуры Омской области. С 10.00 до 19.00 работали экспозиции и выставки: «Достоевский и Сибирь», «Писатели-омичи», «Ф.М. Достоевский: Петербург-Омск-Старая Русса. Акварели Риммы Камкиной» (выставка включает три раздела: «Петербург Достоевского», «Иллюстрации к роману «Преступление и наказание», «Иллюстрации к роману «Братья Карамазовы»), «Хранитель времени: кукла как символ утраченной эпохи» (антикварные и авторские интерьерные куклы). В 11.00, 13.00, 16.00 были проведены эксклюзивные экскурсии «Достоевский без глянца» - мифы и легенды о пребывании Достоевского в Омске, неизвестные страницы биографии писателя. В 14.00 состоялась презентация заборной выставки Антона Сорокина – короля сибирских писателей, художника, первого омского саморекламиста. Во дворе музея Сорокин лично встретил посетителей, представил свой королевский манифест, раздал справки о гениальности и порошки от глупости. Завершилась презентация акцией «Стихи на заборе», где каждому будет предложено оставить на музейном заборе строчки стихотворений любимых поэтов. С 1 по 14 августа в арт-галерее «Квадрат» (Омск, ул. Победы, дом 1а) открылась необычная выставка «1+1», на которой представлены работы фотографа Олега Деркунского, преображённые художницей Еленой Бобровой в живописные, скажем так, картины. Выставка – результат взаимодействия двух полюсов: мужского и женского, сиюминутного и постоянного, живописного и фотографического. На границе этих противоположностей родилась новая форма технического и внутреннего наполнения, в которой два вида искусства дополняют друг друга. Фотография преображается благодаря мастерству художника, приобретает новые смыслы, новый объем. Дар фотографа поймать, почувствовать, уловить, а, возможно, и предугадать чудо, момент, запечатленный здесь и сейчас, соединяется со стремлением художника это чудо создать. Так рождается метафора города – города, лишенного названия и, может быть, конкретной географии. Города, воздухом которого мы дышим и на фоне которого разворачивается наша жизнь. 5 августа в Центре книжных памятников Омской библиотеки им. А.С. Пушкина открыта выставка «Первая мировая война в книжной памяти Омска», на которой представлены книги, брошюры и журналы 1914-1920 гг.: около 60 подлинных документов того времени.. 22 августа в Омской научной библиотеке им. А.С. Пушкина открылась книжно- иллюстративная выставка «Заря Победы — Курская дуга». Экспозиция посвящена 70- 172

летию победы в Курской битве, на ней представлено более 200 изданий, повествующих об этом сражении: исторические исследования, документальная и научно-популярная литература, воспоминания участников, литература о боевой технике и т.д. С 23 по 27 августа в Каннах (Франция) прошел XVI фестиваль русской культуры. Честь представлять культуру нашей страны в этом году выпала Омской области. Своими произведениями омичи рассказали иностранцам о сибирской жизни. 28 августа в 16.00 Омский литературный музей имени Ф.М. Достоевского совместно с Музеем городского быта открыл выставку «Лорд с берегов Иртыша», посвящённую 125- летию со дня рождения Б.Г. Пантелеймонова – учёного-химика и писателя. С 1 сентября отдел искусств Омской государственной областной научной библиотеки имени А. С. Пушкина приглашает посетить выставку графики Виктора Поликарпова «К поэзии Павла Васильева». 11 сентября в 16:00 в Центральной городской библиотеке (бульвар Победы, 4) был представлен очередной номер журнала «Омская Муза». Здесь же до 15 августа была открыта книжная выставка «Толстые», посвящённая 185-летию со дня рождения Льва Николаевича Толстого. 15 сентября в Музее изобразительных искусств имени М.А. Врубеля состоялся благотворительный вечер памяти поэта и художника Аркадия Кутилова. Собранные средства будут направлены на завершение работ по установке памятника омскому литератору, СКОРБИМ Бюро Омского отделения Союза российских писателей с глубоким прискорбием сообщает, что на 66-м году жизни в результате неизлечимой болезни скончался детский писатель Николай БАШКАТОВ. Прощание с Николаем Тихоновичем прошло 25 сентября в зале траурных обрядов с 12-00 по адресу: ул. Партизанская,20. 13 сентября в 16.00 в Омском литературном музее им. Ф.М. Достоевского открылась выставка, посвящённая 75-летию со дня рождения известного сибирского поэта Владимира Александровича Макарова (1938 - 2010 гг.). 26 сентября в 16.00 Омская государственная областная научная библиотека имени А. С. Пушкина приглашает всех желающих на юбилейный вечер-встречу «В. М. Физиков: линия жизни». 30 сентября объявлен лонг-лист Независимой литературной премии "Дебют". По итогам 2013 года в него вошли и омички - Дарья Серенко с подборкой стихотворений и Светлана Баженова с пьесами "По-другому" и "Интервью с Алексеем Волковым". 15 октября в 15.00 в Омской государственной областной научной библиотеке имени А. С. Пушкина состоялась презентация поэтического альманаха «Паровозъ». Нынешним летом увидел свет первый номер поэтического альманаха-навигатора Союза российских писателей «Паровозъ». Альманах отправился в путь от города к городу, собирая лучшие поэтические произведения авторов Москвы, Калуги, Твери, 173

Санкт-Петербурга, Калининграда, Нижнего Новгорода, Ярославля, Костромы, Вологды, Каргополя, Братска, Екатеринбурга и др. Паровоз этот необычный, вагоны его заполнены замечательными стихами поэтов России (основной состав), ближнего зарубежья (международный вагон), в почтовом вагоне уютно расположились поэтические переводы, в багажном - библиографические редкости и книжные новинки. В вагоне № 7 «Пермь-Екатеринбург-Омск» путешествуютстихи известных омских поэтов - В. Шелленберг, О. Григорьевой, Д. Румянцева, С. Денисенко, М. Кузина, а в вагоне почтовом - образцы творчества поэта-переводчика Е. Фельдмана. Альманах стал хорошим подарком к 20-летнему юбилею Омского отделения Союза российских писателей, который отмечается в этом году. В этом творческом сообществе состоит 36 человек. Деятельность его направлена на издание книг и альманахов, участие во всероссийских конкурсах, проведение вечеров и встреч с читателями, организацию конкурсов-семинаров молодых авторов. Об этом рассказывает выставка «Перед пятой пятилеткой», подготовленная омским Музеем театрального искусства и Пущкинской библиотекой, которую увидели читатели и гости презентации. В Российском государственном академическом Молодёжном театре подвели итоги конкурса современной драматургии «В поисках нового героя», приуроченного к 100- летию со дня рождения Виктора Розова. Победителями были признаны четыре пьесы. Среди них – пьеса молодого омского автора завлита ТЮЗа Серафимы ОРЛОВОЙ «Дерево без цветов». Третьего декабря на сцене РАМТ состоялась постановочная читка произведений победителей. . 174

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ Алавердова Лиана – уроженка города Баку. Окончила исторический факультет Азербайджанского Государственного Университета. Работала в Институте Философии и Права Академии Наук Азербайджана. В 1991 г. была премирована Корчаковским Обществом Азербайджана за цикл стихотворений о Януше Корчаке. Ее стихи, эссе, статьи, переводы с английского и азербайджанского языков неоднократно публиковались в журналах, газетах и альманахах в Азербайджане, России и Соединенных Штатах Америки, куда Л.Алавердова с семьей эмигрировала в 1993 году. Автор поэтических сборников «Рифмы», «Эмигрантская тетрадь», «Из Баку в Бруклин» (с переводами на английский Л.Р. Стоун), а также книги «Самоубийство: до и после». Стихи Л. Алавердовой много раз звучали на русскоязычном радио и телевидении Америки, со сцен библиотечных залов и различных культурных организаций Нью-Йорка и других городов США. В 2010 году Лиана получила награду американского журнала "Bewildering Stories" (Mariner Award). Живет в Бруклине и работает в Бруклинской публичной библиотеке. Балтин Александр – член Союза писателей Москвы, автор 63 книг (включая Собрание сочинений в 5 томах), свыше 2000 публикаций в более, чем 100 изданиях России, Украины, Беларуси, Башкортостана, Казахстана, Молдовы,Италии, Польши, Словакии, Израиля, Якутии, Эстонии, США, лауреат международных поэтических конкурсов, стихи переведены на итальянский и польский языки. Гаммер Ефим — прозаик, поэт, журналист, художник. Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО. Родился 16 апреля 1945 в Оренбурге, на Урале. Жил в Риге. Окончил Латвийский госуниверситет, отделение журналистики. Работал в газетах «Латвийский моряк», Рига, Латвия; «Ленские зори», Киренск, Восточная Сибирь, Россия. В Израиле с 1978 года. Является членом редколлегии журнала Приокские зори. В 2003-м стал лауреатом Российского литературно-журналистского конкурса, учрежденного к 300-летию Санкт-Петербурга; 2005 год — включен в лонг-лист литературной премии имени Ивана Бунина; лауреат Российской литературной премии «Золотое перо Руси» в номинации «Проза»; 2007 год - лауреат международной премии "Добрая лира", учрежденной в Санкт- Петербурге, в номинации "Художественная литература - крупные формы"; 2008 год - лауреат Бунинской премии, награждён серебряной медалью. 2009 год - лауреат международного конкурса военных писателей имени героя Советского Союза В.В. Карпова. Удостоен специального диплома за документально-художественную повесть "Феномен образца 1941 года". 2010 год - Оргкомитет Международного конкурса "Национальная литературная премия Золотое перо Руси" наградил именной медалью на постаменте с надписью, что Ефим Гаммер является одним из 50-ти "Лучших авторов нового тысячелетия". Награда вручена за создание нового жанра - повести и романа ассоциаций. 2011 год - Ефим Гаммер удостоен в Москве за очерк "Юный кавалер ордена Славы" Диплома Первой степени на Втором международном творческом конкурсе "Вечная память", посвященном 65-й годовщине Победы во Второй мировой войне. 2012 год - по итогам Четвёртого международного конкурса детской и юношеской литературы имени А. Н. Толстого (2011-12 гг.) Ефим Гаммер - автор романа "Приемные дети войны" - стал Дипломантом в номинации "Художественная проза для подростков". Дипломант Международного конкурса драматургии "ЛитоДрама", проходящем в Москве, в номинации "пьеса". Отмечен также за активное участие в конкурсе и широкую популярность у читателей на сайте. Лауреат 3-го Международного конкурса имени Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков. Его роман «Приемные дети войны» был также отмечен Фондом «Русский мир». 2013 год - Ефим Гаммер удостоен Диплома на международном конкурсе на лучшую сказку имени П.П. 175

Ершова Обладатель восьми Гран-При и десяти медалей международных выставок во Франции, организованных международным центром искусств «Артс-Интер» — Ницца, Арль, Лион, Дижон, Виши, лауреат международных конкурсов художников в США, Европе, Австралии. Участник международных конкурсов-выставок карикатуры в Габрово, Хайфе, Загребе и других городах мира. Автор многих книг стихов и прозы. Публикации в израильских, французских, американских, российских литературных журналах, альманахах, сборниках. Елизарова Наталья – прозаик, родилась в городе Омске. Окончила филологический факультет Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского. Печаталась в журналах «Москва» (Москва), «День и Ночь» (г. Красноярск), «Южная звезда» (г. Ставрополь), «Огни Кузбасса» (г. Кемерово), «Урал» (г. Екатеринбург), «Омская Муза», «Звёздный век», «Пилигрим», «Виктория», альманахах «Складчина», «Голоса Сибири» (г. Кемерово), «Под часами» (г. Смоленск), «Точка зрения», «Тарские ворота», коллективных сборниках «На первом дыхании», «Моё имя», «Люблю на разных языках», «И дуют ветры с реки Тишины», хрестоматии по литературному краеведению для младшего и среднего школьного возраста «Сказы Прииртышья» (Омск, 2008). Автор книг: «Завтрак в постель» (Омск, 2004), «Королевство не для принцесс» (Омск, 2006), «Женщина-лисица» (Омск, 2006), «Ушедшие в ночь» (Омск, 2011). В 2004 г. была удостоена звания Лауреата областной литературной премии им. Ф.М. Достоевского. Член Союза российских писателей. Кандидат исторических наук. Член-корреспондент Петровской академии наук и искусств. Жеребчук Борис – писатель, публицист. Живет в США. В «Менестреле» публикуется впервые. Каюров Георгий – прозаик, член Союза писателей России, член Союза журналистов Украины. Родился 1 декабря 1966 года в г. Запорожье. Образование высшее. Автор более полутора тысяч публикаций в СМИ Украины, странах СНГ и дальнего зарубежья. Издано шесть сборников прозы: «Ка-Пли»; «Азиатский зигзаг»; «Блуждающая боль»; «По ту сторону»; «Перекресток»; «Памятью хранимы» (лонг-лист премии «Ясная поляна»). Козырев Андрей – поэт, родился в 1988 в г. Омске. Автор поэтических книг «Небо над городом» (Омск, 2008), «Мелодия для луны с оркестром» (Омск, 2009), «Терпенье корней» (Омск, 2010). Публиковался в альманахах «Складчина» (Омск), «Голоса Сибири» (Кемерово), журналах «Арион» (Москва), «День и Ночь» (Красноярск), «Литературный меридиан» (Арсеньев), «Подлинник» (Кишинёв), «Путник» (Киев), «Пилигрим» (Омск), «Омская Муза», «Литературный Омск» и др. омских периодических изданиях, в коллективных сборниках «Откровение» (Омск), «И дуют ветры с реки Тишины» (Омск), «Поют любовь вам ангелы–поэты» (Москва), «Мой любимый город» (Москва). Лауреат областной литературной премии им. Ф. М. Достоевского (2009), областного конкурса им. Павла Васильева (2009). Призёр городского конкурса «Омские мотивы» (2009). Двукратный лауреат литературного фестиваля «Откровение» (2006 и 2008 гг.). Лауреат всероссийского Кутиловского фестиваля (2011 г.) Лауреат областного поэтического конкурса «Мир самоцветов» (2011 г.) Глава жюри Всероссийского литературного конкурса им. А.Кутилова (2011 г.) Лауреат всероссийского конкурса «Юность. Наука. Культура» в Обнинске (2003). Трижды удостоен именных губернаторских стипендий Омской области (2002, 2007, 2008 гг.). Редактор альманахов «Точка зрения» и «Менестрель». Кутенков Борис родился в 1989 г. в г. Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011 г., семинар поэзии С. С. Арутюнова). Соискатель кафедры новейшей русской литературы (тема диссертации – «Литературная группа «Московское время»: история и поэтика»). Публиковался со стихами в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», 176

«Юность», «Новая Юность», «Футурум-Арт», «Белый ворон» и др., в «Литературной газете», различных коллективных альманах и сборниках, с критическими статьями и рецензиями – в журналах «Знамя», «Интерпоэзия», «Дети Ра», «Волга», «День и ночь» и мн.др., в «Литературной газете», «НГ-Ex libris». Стихи вошли в лонг-лист «Илья-премии» (2009 г.), критика – в шорт-лист Волошинского конкурса (2011 г.) Павлова Вера родилась в Москве в 1963 году. Окончила музыкальный колледж им. Шнитке и Академию музыки им. Гнесиных по специальности "История музыки". Печаталась в литературных журналах в России, Европе и Америке. В России выпустила пятнадцать книг. Лауреат премий имени Аполлона Григорьева, «Антология» и специальной премии «Московский счёт». Переведена на двадцать иностранных языков. Участвовала в международных поэтических фестивалях в Англии, Германии, Италии, Франции, Бельгии, Украине, Айзербайджане, Узбекистане, Голландии, США, Греции, Швейцарии. Автор либретто опер «Эйнштейн и Маргарита», «Планета Пи» (композитор Ираида Юсупова), «Дидона и Эней, пролог» (композитор Майкл Найман), "Рождественская опера" (композитор Антон Дегтяренко), "Последний музыкант" (композитор Ефрем Подгайц), кантат "Цепное дыхание" (композитор Пётр Аполлонов), "Пастухи и ангелы" и "Цветенье ив" (композитор Ираида Юсупова), "Три спаса" (композитор Владимир Генин). Записала как чтец семь дисков со стихами поэтов Серебряного Века. Спектакли по стихам Павловой поставлены в Скопине, Перми, Москве. Фильмы о ней и с её участием сняты в России, Франции, Германии, США. Живёт в Москве и в Нью Йорке. Петров Александр – прозаик, родился в Старом Осколе, живет в Омске. Публиковался в журналах "Вольный лист" и "Иртыш-Омь». Рехин Эльвира – поэт, переводчик, критик, автор многочисленных публикаций в российской и зарубежной периодике. Член Союза российских писателей. Живёт в Омске. Садур Нина – драматург, прозаик, сценарист. Род. в г. Новосибирск. Окончила Литинститут (1983, семинар В.Розова и И.Вишневской). Пишет рассказы и пьесы с конца 1970-х. Печататься начала в 1977 в журнале “Сибирские огни”. Автор пьес: «Чудная баба» (1981), «Уличенная ласточка» (1981), «Группа товарищей» (1982), «Ехай» (1984), «Панночка» (1985), «Лунные волки». Печатает прозу в журналах: "Знамя", “Петербургский театральный ж-л”, "Золотой век", “Стрелец”. Выпустила книги: «Чудная баба. Пьесы» ( М., 1989); «Ведьмины слезки. Проза» (М., "Глагол", 1994); «Сад. Проза» (Вологда, 1997); «Обморок. Книга пьес» (Вологда, “Полиграфист”, 1999); «Чудесные знаки» (М., Романы, повесть, рассказы. “Вагриус”, 2000). Член СП СССР (1989), Была членом Русского ПЕН-Центра (вышла в знак протеста). Лауреат премии журнала «Знамя» (1997). Произведения С. изданы в переводе на немецкий, французский и др. языки. Сафронов Александр – прозаик. Родился в 1967 году в Омске. Работал учителем русского языка и литературы в школе, тренером по лёгкой атлетике. Печатался в коллективных сборниках «На первом дыхании» «Складчина», «Эхо Войны» (Омск) и др.; журналах «Урал» (Екатеринбург), «День и ночь» (Красноярск), «Дети Ра» (Москва); альманахах «Складчина» (Омск), «Голоса Сибири» (Кемерово). Автор двух книг прозы: «Рассказы» – Омск–1999г., «Суета суетств» – Звенигород–2005г. В 1999 году за книгу «Рассказы» был удостоен звания лауреата ежегодной молодёжной литературной премии им. Ф.М.Достоевского. Член Союза российских писателей с 2002 года. Сенин Игорь – поэт, публицист. Родился в Омске в 1962 г., закончил Омскую высшую школу милиции в 1983 г., работает преподавателем в Омском экономическом институте. Публиковался в сборниках «Витражи», «Мой любимый город», «Загадки 177

души», «Поэтам серебряного века» (Москва), московских альманахах «Времена года», «Поют любовь вам ангелы–поэты», русскоязычном альманахе «Жемчужина» (Австралия), журнале «Виктория» (Омск). Автор книги «Россия извечная» (2007). Сериков Вячеслав – поэт, прозаик, эссеист. Публиковался в альманахах «Чаша», «Тарские ворота», журналах «Иртыш-Омь», «Литературный меридиан». Соснов Дмитрий – поэт, родился в 1973 году в Омске. Окончил юридический факультет ОмГУ. Первая публикация состоялась в газете «Омский университет» (ОмГУ). Стихи печатались в альманахах «Иртыш», «Складчина», в журналах «Омская Муза», «Пилигрим», «Виктория». Автор книг стихов «Время земного преображения» (1999), «Горизонты души» (2004), «Ожидание встречи» (2006), «Гравитация любви» (2010), «Восхождение» (2012), «Игра в четыре руки» (2013). В 1998–99 годах возглавлял независимое ЛИТО ОмГУ «Четырехлистник», работал редактором–организатором журнала «Пилигрим». Сундеев Виктор – поэт, прозаик, кинодраматург. Окончил филфак Кишиневского госуниверситета и Высшие курсы сценаристов и режиссеров при Госкино СССР. Преподавал в родном университете, работал редактором молодежных программ на телевидении, журналистом ряда республиканских газет, редактором объединения документальных и научно-популярных фильмов киностудии "Молдова-филм". В 1991- 1992 гг. вместе с братом, поэтом Николаем Сундеевым, создавал и издавал юмористическую газету "Плут", а в 1998-1999 гг. совместно с острословом Евгением Посажениковым – юмористический журнал "Не горюй!". Автор более 50 документальных, научно-популярных и презентационных фильмов и около 200 телепрограмм. Среди картин – полнометражные публицистические ленты "Как разомкнуть круг?" (1986 г. – общесоюзная премьера), "Жизнь и смерть гражданина Чепижко" (1989), "Золотая нить"(1994 г.),"Искусственное дыхание"(2001 г.- национальная премьера), "День Вознесения"(2006 г.). Перу Виктора Сундеева принадлежат сборники стихов "Вечный двигатель любви"(1997 г.), "Солнечный запас"(2000 г.), "Третий срок"(2001г.) и книга сатирических повестей и рассказов "Кураж и мандраж" (2005 г.). Многие его стихи стали песнями. В настоящее время В.Сундеев – редактор интернет-журнала «Подлинник» (www.podlinnik.org) и зав. отделом литературы и искусства петербургского журнала «Городской калейдоскоп». Телков Борис – прозаик. Родился в Нижнем Тагиле. В 2000 году принят в Союз писателей России. Автор 15 книг. В 2005 году – лауреат Всероссийской литературной премии имени П.П.Бажова «за книгу прозы, посвященную судьбам писателей разных эпох» «Обед у Александра Васильича». В 2007 году – номинант Всероссийской литературной премии «Ясная поляна». В 2009 году – лауреат премии губернатора за выдающиеся заслуги в области литературы и искусства за сборник рассказов «Имя от пришельца». В 2011 году – номинант Всероссийской литературной премии «Чеховский дар» (сборник рассказов и пьес «Женщина в дорогу»), номинант Международной литературной премии «Лампа и дымоход» (рассказ «Шапка Мономаха»), номинант Всероссийской литературной премии «Ясная поляна» (сборник рассказов «Имя от пришельца). В разное время был редактором (главным и литературным) журналов «Максималист», «Демидовский вестник», «Хорошо», «Городской променад». Сейчас – главный редактор молодежного журнала «МАКАР» («Маршрут карьеры»). Публикации в журналах «Москва», «Наука и жизнь», «Урал», «Уральская новь», «Уральский следопыт», «Наука Урала», «Карамзинский сад», «Голоса Сибири», «Зарубежные задворки» (Германия) и др. Фельдман Евгений – поэт-переводчик. Родился в 1948 году в Омске. Окончил Омский государственный педагогический институт (факультет иностранных языков и 178

исторический факультет) и аспирантуру при кафедре новой и новейшей истории Томского государственного университета. Поэт-переводчик. Впервые в России перевёл и подготовил для печати сборник стихов Артура Конан Дойля «Песни действия». Переводы Евгения Фельдмана вошли в трёхтомную антологию «Семь веков английской поэзии» (Москва, 2007). В издательстве «Фолио» (Украина) в переводе Е.Д. Фельдмана вышли книги: Джон Китс «Эндимион» (2008), Роберт Бернс «Былые времена» (2009), Редьярд Киплинг «Кабульский брод» и Омар Хайям «Рубаи» (2010). В 2012 г. в издательстве «Амфора» (Санкт-Петербург) вышла авторская книга переводов Е.Д. Фельдмана из Роберта Бернса «Джон Ячменное Зерно», и сборник Р. Киплинга «Бремя Белых» (треть книги – переводы Е.Д. Фельдмана). Здесь же в серии «Я люблю» в 2012 г. в его переводе вышли книги Мэри Элизабет Брэддон «Тайна леди Одли» (3-е издание) и Ричарда Блэкмора «Лорна Дун» (2- ое издание). Лауреат Бунинской премии в номинации «Поэтический перевод» (2010). Член Союза переводчиков России и Союза российских писателей. Хилько Николай – поэт, профессор. Родился в Омске, окончил Кемеровский государственный институт культуры. Автор сборников стихов «Родник моей души», «Вселенная любви», «Музыка души». Публиковался в журнале «Пилигрим», альманахе «Чаша», коллективном сборнике «Факультет поэзии». Дипломант международного конкурса эссе «Красная книга культуры». Ходырев Валерий – поэт, прозаик, аспирант филологического факультета ОмГУ им. Ф.М.Достоевского. Хохлов Игорь – поэт, родился в Омске в 1990 году. Окончил Омский Авиационный колледж в 2010 году, по специальности – программист. В настоящее время – студент заочного отделения исторического факультета ОмГУ. Автор сборников стихотворений «Трепетный родник» (2009г.), «Единение» (2010г.), «А искренность – угловата…» (2013 г.), участник молодежных семинаров «Я вижу мир через себя» (Омск, 2009 г.), "ПарОм"(2010 г.), «Липки» (2012 г.). Стихотворения печатались в журналах «День и Ночь» (Красноярск), "Иртышъ-Омь", «Виктория» (Омск), омских коллективных сборниках и альманахах: «Складчина», «Вольный лист», «Точка зрения», «Откровение», «Серебряный город-2» , воронежском коллективном сборнике студенческих работ «Поэзия – душа святая», а также в Интернет-источниках. Лауреат литературной премии им. Ф.М.Достоевского (2013 г.). Чёткина Екатерина живет в городе Екатеринбурге, закончила Уральский Государственный Университет им. Горького, химический факультет. Дипломант всероссийского конкурса «Facultet-2009» в номинации «крупная проза, первая любовь», конкурса «Посох и Лира. Триумф короткого сюжета» и «Большой финал» на форуме «Ковдория». Публиковалась в сборнике рассказов «Club Story. Полный чилаут», альманахе «Край Городов», молодежной газете «Изюм», в журналах «Уральский следопыт», «Добрый малый», в электронном журнале «Отзвуки Судьбы», «Голос Эпохи», «Млечный путь», «Альтернативная проза» и др. По сказкам Екатерины снимались мультфильмы для проекта «Уроки Тетушки Совы» творческого объединения «Маски». В апреле 2010 года вышел в свет роман «Хочу познакомиться». Шафронская Вита (Пшеничная Вита Валерьевна), родилась в г. Владивостоке в 1969 г. Образование высшее. Публикуется с 1986 года в местной прессе: «Молодой ленинец», «Молодежь Псковщины», «Псковская правда», альманахе «Скобари». Автор книг стихов: «Впервые так…» (2002), «Солёная палитра» (2003). Печаталась в: «Литературной России», «Слово» (2008, Москва), «Русский Базар» (2009, США), «Экспресс–Европа» (2009, Германия), «Северная широта» (2010, Финляндия), «Путник» (2010, Украина), «Ракурс» (Латвия, 2010), «MyWayOk» (Греция, 2010), «Германия плюс» (2010) «Контакт» (Греция,2010), «45–я параллель» (Ставрополь, 2010), «Зарубежные 179

задворки» (Германия, 2010), «Санкт–Петербург Интеллигент» (2011) и других печатных и Интернет–изданиях. Член СП России с 2004 г. Живёт в г.Пскове. Лауреат, финалист и победитель ряда международных литературных конкурсов (Германия, Австрия, Польша). 180

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями

Отзывы