Жизнь иллюзий

Разработана тема роли иллюзий в построении личных реальностей.
9
Просмотров
Статьи > Творчество
Дата публикации: 2015-10-28
Страниц: 13

ЖИЗНЬ ИЛЛЮЗИЙ «Истина – это выявление систематического характера определенного рода заблуждения» (Пол де Ман). Эта формула прекрасно обнаруживает важность особого рода переживаний, которые называются иллюзиями. Здесь ошибка в оценке выдается за ошибку восприятия. Эти переживания провоцируют ненормально высокую частоту событий одного стиля, а семантические императивы, из которых легко нарастают партитуры для проводки в семантическое зазеркалье и поддержки «чудесной» избыточной длительности переживаний, выдаются за истины. В зазеркалье между фигурами речи заводятся свои вещи, совершенно не поддающиеся ни материализации, ни визуализации. Иллюзии живут своей жизнью, используя только те моменты вовлечения, которые можно полюбить и тем самым присвоить. Напряжение памяти используют не для того, чтобы вернуть ювенильные впечатления, которые повезло получить на вечную обработку, на пожизненное счастье труда на себя и на свою личную среду обитания, и даже не на повторение вечного начала жизни связанных с впечатлениями иллюзий. Бывают еще более сильные переживания хода зрелой иллюзии. Но все иллюзии переживают и природный спад, хотя существуют и очень долгоживущие их формы, в которых счеты так и не сводятся. Они поставляют материалы как для снов, так и для дневного бреда отношений. Дневные и ночные иллюзии конкурируют, причем, ночные склонны замещать продолжения искаженными безличностью возвращений (реверсий). Кроме того, с легкой руки Платона дневные продвижения иллюзий принимаются нами за воспоминания, то есть за бесконечные повторения. Пока у активной неуспокоенной иллюзии есть шанс неизвестного нам будущего, она производит переживание возможностей, состояния, эквивалентные переживанию бессмертия и вечности. Философия обратного пути – это не поворачивание вспять будущего, а работа по форсированной поддержке несводимых к пределу иллюзий и попытки закладки новых, может и коротких, но это именно тот запас, предохраняющий от жуткого состояния сознания, в котором уже ни одна иллюзия не имеет серьезных перспектив. Потерянное время – это пустые участки длительности с выключенными иллюзиями, когда ни одна из них не поймала повода к развитию своего контента. Почему тянет к чтению? Чтение вводит в ноосферу, где плотность энергий, пригодных для возбуждения жизни а


также иллюзий для их работы по выбросам виртуальных материй выводит эти события из зоны вероятности. Здесь всегда получит актуальность какая-то из них, потому что ноосфера индуцирует не сами формы, а катализаторы в виде совершенно синтетических образований, запускающих развитие иллюзий с фоновым изменением сознания. Ноосфера способна навевать иллюзии, на которые у природы нет никаких средств. Пруст ждал знаков от внешних обстоятельств, где этими делами управляет случайность малой плотности предложений. Искусство является приспособлением, невероятно увеличивающим возможности встречи с поводом, гораздо более сильным, чем может предложить каталог личной памяти. Искусство возбуждает не память, а парадоксальное воображение, которое снимает проклятие накладки впечатлений из архива опыта и почти бессильных актуальных. Это проклятие почти такое же, как вытеснение дорогих воспоминаний скучными снами о них же. Силы скуки, нагнетающие рутинное повторение, стимулируют поиски утраченного интереса. Пьющие кровь усилия по запуску событий, которые пошли не так по нашей вине с безумной надеждой исправить, следовало бы замещать разгоняющими кровь продолжениями иллюзорных дел, которые не окончены, потому что составляют узор судьбы. И среди них водятся такие, которые никогда не могут быть окончены и сведены до отчета. По самым важным проблемам отчета не будет, потому что это было бы знаком прижизненного конца жизни. Произведения, не возбуждающие иллюзий, искусством не являются. Они просто удваивают действительность. Не растворенные в тумане времени, места и настроения впечатления от предметов, не становятся художественно необратимыми. Потерянное время – участки внешней текущей длительности, на которых не удается спровоцировать продолжение развития одной из длинных иллюзий. Долгоживущие иллюзии не реализуются по аристотелевской фабульной схеме "начало-середина-конец". От драматических целостностей они отличаются тем, что они - бесконечно и урывками длящаяся середина, которую можно было бы продолжать во всех подаренных новых жизнях. Из "начала" иллюзии никакими средствами нельзя попасть в ее конец, из счетов которого можно было бы предствить те времена, когда иллюзии еще не было. Из середины, но только в состояниях обострения, она представляется вечной, то есть, не имеющей начала. "Действие - это возможное объяснение того как можно попасть из начала в конец" (Хёг). Поэтому поступки разрушают некоторые жизненно важные иллюзии. Действия применимы к совсем другим форматам реальности. А за иллюзиями следует только пассивно следовать, наслаждаясь прерывистой субъективностью. Может быть при таком разделении видов активности становится хоть немного оправданной теория недеяния. Личные события и события социальной

среды идут только в прерывистом режиме. Инкубационное затишье, когда формируются и проверяется на диффузионный потенциал мемы. Когда прорывается, наконец, конкурентный мем – условия для события готовы. Ничего не происходит, если не провоцируется семантическая эпидемия. Новизна стимулов - непременное условие возобновления раскрутки иллюзий. Если вызывать иллюзию все время только самым первым стимулятором ее осознания, то получим только повторения начала, которое при эксплуатации для удовольствия постепенно затухнет. И это второй верный способ потери лучших иллюзий, особенно поддерживаемых музыкой. Вечное возвращение для продолжения при таком поведении подменяется простым монотонным повторением уже прожитой фазы жизни. Любимая Делезом сериальность событий расшифровки излагается им в предельно математизированной форме, которая в приложении к аналитическому сектору тематизации получает схематический и даже инфантильный тон. Этот стиль описания, срывается в операционный формат и не передает личностно переживаемый опыт жизни иллюзий (который никаким другим способом получить нельзя, только на себе). Делез использовал то, что такая последовательность может показаться серией (или банальней всего промоделирована в так), потому что иллюзии развиваются прерывисто и порционно. Причем для устойчивости такого типа жизни используют отдаленный повод, ложную причину или даже фабульное обострение контекста. Отличие в том, что члены серий связаны операционно, а сессии драматизированного развития – генетически. В серии их рядит только интеллект, любящий регулярные функции изменений, внятность движений (описуемость) и наследственную передачу смысла по цепочке членов. Серии сходятся к предельному уточнению интерпретации, а накаты жизни иллюзий каждый раз к новому качеству первичной закладки. Цепное развитие иллюзий переключает сознание в реальности нового смыслового профиля, а серии только без конца уточняют значения начала дискретно повторяющихся событий. Разочарования относятся к переживаниям обесточивания отдельных иллюзий, масса которых начинает истощаться с постепенным выходом из юности. Причин их затухания несколько, гораздо больше, чем хотелось бы, но к самым распространенным можно отнести две: или их не смогли (поленились от богатства) перевести на другой тип поддержки (когда они заметно изменили качество), или они оказались с коротким сроком жизни в принципе, такими, что не спасает и подкачка энергией резонансных произведений). Ни в коем случае нельзя ставить целью мышления избавление от иллюзий (как считают многие философские системы, как полагал в корневой формуле Пруст). Следует поступать так, как будто дела обстоят противоположным образом. То есть, иллюзии относятся не к


ошибкам прямого восприятия или неправильной расшифровке знаков, а к опорным матрицам витальности сознания. Расшифровка знаков эквивалентна разгадыванию непроницаемых тайн. А это глупо, потому что всякая дешифровка не может опуститься глубже интерпретации. И нерасчетливо, поскольку такое ложное разоблачение тайны делает жизнь экзистенциально плоской по- человечески скучной. Архив такого типа бытия наполнен только упущенными временами и не отрезонированными ритмами. Вещи не имеют налета конденсата сгустившейся материи внимания, который может излучать иллюзии отношений с ними. Мы эту ткань сами наносим сосредоточенным любованием. И если вещь теряет этот слой от повторяющихся слишком часто машинальных, небрежных и равнодушных контактов, то яд привычки разрушает очарование. В разрушении виноваты мы сами, но не по тем причинам, которые нашел Делез. Разочарование накрывает не от растущего знания или от мастерства смотреть объективно, а от того, что работа расшифровки и интерпретации (попыток разоблачения секрета или тайны) испаряет конденсат схваченного однажды родства (в усилиях по обживанию среды обитания). Все, что мы можем сделать по превращению действительности в реальность, так это не «познать» мир, а сделать обитаемым, преобразовать существование в бытие. Витализация предметов способом сопряжения их со своими знаками и символами дает только ассоциативное эхо. Лирическая ткань при этом не излучается. Хотя само сопряжение дает по-своему глубокую и загадочную долю результата. Но только не всю массу впечатления, которая одна только и составляет чудо переживания того, что невозможно представить. Ассоциации, как продукт работы воображения, памяти, синтеза не конденсируют виртуальную материю тайны. Механизмы ассоциирования не запускаются без опоры на причины, а тайны безосновны, хотя сущностны в своем роде. В случае, когда тайна в произведении или в медитации получает переживаемую оболочку, она провоцирует невероятные проекции. Реализация акта, имеющего отрицательную вероятность, и дает то очарование, к которому своими загадочными способами ведут партитуры искусства. Воображение зде сь ни при чем. Интерпретация обязательно ищет причину и тем самым сводит тайну к статусу фокуса и заканчивается простым удивлением. Преображенная же тайна потрясает, не запрашивая причину, обходясь самым неуместным поводом. Катарсисы партитур выделяют конденсаты тайны, которые фиктивно «материализуют» виртуальное, и тем самым дают возможность улавливать переживание каким-то другим, ускользающим от осознания способом.

Точечные состояния (уколы вечности), доступные в жизни, в искусстве разворачиваются в длинные интервалы не поддержкой, а более запутанно. Абсолютное различие, на которое делает ставку Делез, на самом деле наводит только энергетический перепад. В этом поле получают питание партитуры. Сочинители движений безосновных сущностей хитро пользуются этой возможностью, которая в ноосфере становится доступной формой возбуждения сущности переживаний, которые никак нельзя выдать за сущность конкретной реальности. Эта драма жизни привидений, которая длясь синтезирует и снабжает так интересующей и привлекающей нас тканью (агрегатом счастья). Агрегатом, имеющим алхимическую формулу, формулу уникального воздуха ноосферного рая, которым так легко и просто, так счастливо и вкусно дышится, несмотря чудовищную сложность формулы. Никакие прямые впечатления не дают этих (только точечных возвратов ювенильных функций). Интервалы легкого дыхания это те места вселенной, в которых и обзаводятся мощными биографиями наши иллюзии, ради которых мы и живем. Легкий доступ к состоянию одержимостью иллюзией при помощи произведений освобождает нас от тоски по настоящей жизни. Рай в котором мы становимся подчиненными режиссерами своих, населенных родными призраками объемах возобновимого энтузиазма и азарта. Тайны, по которым мы грустим, не открываются, но становятся пережиаемыми при поляризации в этих напряженных пространствах, расстилающихся в зазоре между призраками, которые состоят в отношениях различия. Потенциал этого поля в удавшихся произведениях достаточен для того, чтобы монады показали себя (получили отличия по типу поляризации), чтобы их можно было включить в оборот в среде наших активированных абстракций. Даже этого эффекта достаточно для наполнения жизни. Если это и считать полем интерсубъективности , то только в том смысле, что странно было бы сравнивать варианты каждого, совершенно не имеющего аналогий. Все мы – варианты одного Адама и не можем не быть «одной крови», одного ядра бытия. Тот факт, что все социально уникальны, не доказывает экзистенциальной разнотипности. Мы уникальны в тонкостях и искусстве носить одежду, излучая этими тонкостями различия вариаций. Но это не снимает общности онтологической и генетической матриц. Марсель Пруст был и так и остался уверен, что только при помощи искусства можно покинуть самих себя. Но он не хотел знать то, что мы неминуемо меняемся в присутствии других личностей. Причем так разительно, что перестаем узнавать самих себя, делаем то, что от себя не ожидали. И с радостью обнаруживаем, что можем быть другими не только под давлением лучей времени, токов эмпатии, внушением мест, но и внутри ореола обаяния других личностей. Разве эти нестойкие

трансформации не доказательство актов возможности открытия интерсубъективных каналов без технологии искусства, хотя они – самый мощный способ в делах коммуникации. Ведь коммуникация, как и впечатления, идет вся в проекциях, проявлениях, обиняках, намеках. И вообще непрямыми путями. Связь с другими личностями можно пережить как переключение собственного сознания, Точно так же тайны можно довести до состояния видимости в ментальных полях высоких энергий. Субъект не выражает мир, а строит его вместе с другим субъектом, если между ними диалог (сотрудничество эмпатии), а не два монолога. Если сущность по мнению Делеза упрятана в субъекте глубже его личности, то она внеличностна, то есть – универсальна (одинакова для всех на предельной глубине). И тогда обмениваться нечем и незачем. Для коллективизации достаточно впасть в общий экстаз. Проблема интерсубъективности заводится только на очень поверхностных уровнях: только проявлениями сущности в интимных причудах и личных стилях в бесчисленных вариациях одной и той же неисчерпаемой сущности. Бог один и только проявлений его избыточно много. Только это и спасает от удручающего однообразия его подобий, хотя чем более он конкретизирован, тем вероятней формирования скучной реальности. Непрекращающейся активацией первичных элементов сознания закладывается и пополняется базовый онтологический слой, который дальше живет двумя способами: импульсными повторами или развитием. Первый способ относят к памяти и оставляет следы в настроении целого дня, а второй к бытию, способствуя изменению личности. Первый тактический процесс, возвращающий на мгновение прошлое, дает переживание глубины прожитого срока жизни по степени затухания остроты иллюзии. А второй – стратегический процесс, основа производства будущего, причем (на всякий случай) по всем жизнеспособным иллюзиям, которые уже показали себя или были подсказаны литературными сюжетами. Такое поведение гарантирует попадание в любое непредсказуемое будущее, а не в точно намеченное (придуманное) интеллектом. Это не серии повторения, а каналы вживания, поскольку сущность (представленная иллюзией) способна допускаться в реальность только в виде конкретных форм, провоцируемых случайно встретившимися возможностями и направляемыми всеми личными вкладами. Вклады представляют собой систему распределений стимуляторов своих иллюзий по людям, уголкам, сезонам, произведениям искусства. Стимуляторы усложняются как виртуальным опытом обживания ноосферы, так и способностью учиться в присутствии бога при распаковке своих собственных футуротипов. И сейчас, в условиях ноосферы большой плотности, они уже не сводятся к подборке или обнаружению оппозиций, а имеют причудливые формы. Все, что образует тональный перепад между

вкладом и формой угаданного движения, все находит выход в ментальной электризации. Все в ноосфере не то, чтобы не устаревает, а просто давно работающие структуры теряют ментальный заряд и только перезагрузка восстанавливает их энергетику. Но перезагрузка – это перемещение идей в новые актуальные поля напряжений, то есть – преображение их. Только так они могут жить вечно. Но те ли они в новых средах? Ноосфера отличается от биосферы тем, что, если в биосфере ложные истины не действительны, потому что просто не работают, то ложные истины ноосферы бывают действительны всего лишь только потому, что работают. Работают при условии, что в сознании фантазия формирует контекст, в котором могут жить идеи, ложные для других сред и контекстов. В ноосфере нет универсальных истин. То будущее, которое строила музыка Моцарта, уже давно разыграно не нами и прошло. Эта музыка не для теперешних взрослых, которые живут пафосом совсем другого будущего. Произведения не только разворачивают знаки (это третьестепенный эффект, а прежде всего запускают движение (динамизируют) впечатления, которые только так могут получить недостающую им долготу. Длящееся развитием всех своих форматов и вариантов, впечатление усиливается совместным осознанием их ценности. Длительность таких состояний делает жизнь наполненной, полной заманчивых возможностей. Эти состояния вбирают и прустовские смутные воспоминания, размытость которых разрешает закладку новых начал и продолжений. Никаких возвращений рая. Рай и так всегда с нами, просто впереди он другой настолько, что к его прелести нужно сначала привыкнуть, чтобы ее оценить. Искусство освобождает от тоски по раю, утерянному позади. В произведениях он только обогащает свой вкус грустью едва уловимых тонкостей своей структуры, которые усиливают любовь к нему. Любовь способна к развитию, как и впечатления. Так что сходить с ума от сладости бытия можно в любом возрасте, в том числе на обратном пути от вершины существования. Динамическая онтология может стать пружиной длительных переживаний чувств, но не все виды искусства имеют ее своей базой. Музыка и литература в чистом виде работают на динамических онтологических партитурах. Живопись, архитектура и скульптура – только на статических видах. Искусная жизнь предельно возможной полноты в значительной степени зависит от композиционного таланта. Талант жить полной жизнью это умение жить сюжетами как собственного сочинения, так и диффузиями искусства в реальность. Партитуры – это нечто совершенно отличное от знаков. Фабульная динамика сопровождается появлением и ветвлением сюжетов, то есть разрежением путей судьбы.

Это способ выхода в реальности, где сущности можно заставить работать. Сюжетные смыслы превращаются (проживаясь в форме чувств) в сущности, проекции которых изменяют вкус жизни. Единое – это может быть полный проход иллюзии, которая способна продолжать развитие несмотря на громадные перерывы времен, используемые другими иллюзиями для тех же целей – замыканию в Единое путем завершения цикла жизни. Ювенильные впечатления активируют фрагменты сущностей, элементов бытия. «Первоматериями наполняется сознание юности» искаж. Г.Башляр. Их излучают стихии (огонь, вода, день, закат, гроза), затем – флора, животные позже, и еще позже – искусство. Ради чего производится встройка в жизненный оборот многочисленных архетипов, которые далее создают только облака виртуальной конкретики, как это наиболее ярко случилось почти со всеми богами, духами, и привидениями? Каждое такое облако, превращая импульс вспышки сущности в более спокойное, но от этого и более счастливое самочувствие, снабжает жизнь конструкциями, «полными цветов и листьев». В иллюзии, которые умеют длиться, в то время как ювенильные впечатления оставляют после себя только следы, которые быстро экранируются чувством сожаления, создают неприятное понятие об утраченном. Поэтому поиски повторений ведут к постепенной потере остроты самого впечатления, размытие контуров самих архетипов, и даже полную жульническую их подмену со стороны природы, замещение во сне. Сон покрывает личное обезличенным (мир без меня). Поэтому нельзя считать сны техникой возврата первовремен, поскольку в них идут негативные деформации темпов, составляющих ритмическую опору реальностей, навеянных главными иллюзиями. Произведения сделаны так, что обезвреживают эту деструктивную склонность. Они ищут резонансы в исходных настроениях, собирая силы для расширения облака иллюзии именно в тех местах, где еще задержались неиспользованные валентности. Поэтому за катарсисом не следует откат, а закрепляются надежды. Но такие осадки не утяжеляют иллюзию, не тянут ее к анонимности, как это делают сны. Иллюзии оживают и разворачивает свои потенции, совпадая с произведениями искусства и получая при этом от них смыслодвижущую силу. И после каждого такого сеанса мы начинаем жить на другой платформе. И только так имеет смысл понимать развитие. Не интеграл случайных изменений, а законный ход жизни иллюзий с невыразимой целью составляет ведущее намерение этих мытарств. И биография бреда отношений и есть содержание нашего пути, который никогда не выводит назад, никак не может быть редукцией к первичным формам бытия, но только увеличивает многомерность интимной онтологической матрицы и расширяет сеть экзистенциальных банкоматов. Вся эта драма насыщает наши вечно переходные (других не бывает) реальности

массой новых хроноемких последствий, которые мы вынуждены пережить по всему спектру. Вкладывать иллюзии в искусственные образования гораздо проще, хотя сами иллюзии могут иметь при этом не только большую исходную сложность и тонкость, и чудовищно увеличивать ее при вложении (переносе). Дефицит иллюзий в личных реальностях мешают знать правду о жизни, в декорациях которой выбранная маска – это на самом деле декларация личности, проявления и знаки – это правда о косвенном боге… Иллюзий (модусов сознания) должно быть много, и должно быть предельно развито умение ловить индуцированные произведениями летучие иллюзии. И уметь жить и теми и другими. И нет нужды переводить летучие иллюзии в стационарные, их возбудители всегда под рукой в ноосфере. К любой не затертой иллюзии можно вернуться, угадав время, предрасположенность и жажду. Нужно не уворачиваться от потоков сопротивления, а научиться двигаться в них так, чтобы они работали на тебя. Утреннюю работу выбора дела следует заменять поисками главного резонанса сегодняшнего дня. Использовать негативную тактику подмены для вытеснения состояния заботы и рутины найденным чудом, зашифрованным в удачном произведении. Так можно обойти ловушку равнодушия, как следствия уравнивания доступных по активности альтернатив. Напротив, искать в ноосферных потоках партитуру, к исполнению которой сегодня есть склонность, потому что подошла (сама собой) настройка для роста иллюзии, дождавшейся своей очереди, которая перегружена освободившимися возможностями развития «молодого и слабого», готова принять активацию вакансий. Чтобы почувствовать себя, нужно увидеть свои иллюзии в чем угодно, находящемся в пределах сенсорной досягаемости или радиуса умозрения. Судьба продолжает все, начатые субъектом истории только потому, что их не может забыть субъект. Использования объекта, присутствующего в настоящем в качестве доказательства присутствия там же и субъекта. Но это время земли, а не время ноосферы, которое имеет другое качество. Мы присутствуем в шкале настоящего только жизнью своих дискретно продолжающихся иллюзий. Мы живы только их жизнью. Вся хорошая проза – это истории влияния чьих-то иллюзий на судьбу, мода на которые и определяет современность. Устаревшие иллюзии или делают жизнь человека провинциальной или даже первобытной. Сегодняшнее не значит настоящее. Настоящее имеет другую метрику. Механизм развертки настоящего включает все предметы, которые присутствуют в нашем настоящем, в которое мы их захотели включить. Или потому, что так надо иллюзии.

Предметы становятся материалом для жизни иллюзий, и только тогда приобретают воспринимаемое качество. О других качествах нам известно быть не может из-за отсутствия соответствующей чувствительности. Я существую пока даю жизнь иллюзиям. Если спокойно, без нервов принять то обстоятельство, что духовная жизнь – это жизнь личных иллюзий каждого субъекта, то снимается апория временной дискретности жизни. Иллюзия, добившаяся права на продолжение, соединяет минуту прошлой остановки с минутой нового продолжения, шунтируя таким манером временной разрыв. Таким образом, личное время состоит из потоков времен жизни всех дееспособных иллюзий. Катализаторами реанимации иллюзии определенного рода служат не случайные события, уровень частотности которых не согласуется с метрикой и темпом личной жизни, а события, которые нашли повод для очередной сессии развития в состояниях, наведенных действием любимых в текущем возрасте произведений. События захвата сознания удачливой иллюзией вовсе не зависит от памяти, как от ложной причины, но только от внушения, фактически от провокации или от повода. Провокация, по словам Ж.Пуле, помогают «отыскать подступ ко времени» (Жорж Пуле Etudes sur le temps humain, Plon, 1949, p. 394). к экзистенциальному времени активированной иллюзии, к темпу и качеству состояний, ею наводимыми. Биография иллюзий не выводит главные содержания каждого прожитого ею этапа в статус опыта. Она живет как бы с нового начала, опираясь на недоступные переводу в информацию параметры своего бытия. Индивидуум при этом входит во временной поток, держащий на плаву только эту иллюзию. И далее жизнь направляется новыми, не натренированными ранее, отношениями и снабжается энергией продолженной жизни иллюзии. Именно в этом смысле реальность не зависит от рационального опыта личности, а зависит только от возраста иллюзий. Именно по этой причине мы ощущаем свою разновозрастность, разноличностность и прочие чудесные эффекты, в которые трудно поверить. Часто переживаемые личностью моменты неуверенности, потери опоры и накопление утраченного времени сигнализирует только о том, что очередной этап биографии одной из иллюзий выбрал всю отпущенную энергию, и следует интенсивно пользоваться произведениями искусства, чтобы нащупать другую иллюзию, готовую к продолжению сотрудничества с очнувшейся личностью (генерализованным «я»). Способы связывания моментов партитуры произведений могут срезонировать с типом возможных валентных связей самой иллюзии. Вот для чего нужно, необходимо и ничем не заменимо искусство в реальной жизни. Социальная биография субъекта

связана с историческим временем, а внутренняя карьера – с коллективной биографией всех его иллюзий. Это отношение и состояние следует возобновлять и удерживать, давая время воображению провести идентификацию, а интуиции - нащупать стиль движения иллюзии и качество ее временны’х моментов. Фактически переходить из одной субъективности в другую. Тогда становится понятным, что все начала сознания (жизни иллюзий), все типы субъективностей закладываются в эру ювенильных впечатлений. Литература поддерживает жизнь части иллюзий, не то чтобы организуя для них новое начало, но изобретая пещеристые фабулы для их продолжений, в которых сопротивление пустоты очень мало. Без этой поддержки такие ослабленные иллюзии стали бы неконкурентными. Устаревшие формы теряют эту способность. И такие иллюзии вымирают или становятся нейтральными паразитами, которые вспоминаются, но уже не волнуют. Даже боги подпитывают свою реальность страхами верующих (особой разновидностью страха в христианстве является страх божий). Вымершие духи невозможно реанимировать, потому что их уже совсем никто кроме детей не боится. Но детские страхи малокалорийны. Новые иллюзии запускают "другое время", то есть - другие состояния. Время - это далекое следствие состояний. Оно начинает ощущаться когда интенсивность переживания слабеет. Максимальное ощущение времени пережиается как скука. Будущее охватывает сознание в виде предчувствия состояний, к которым может привести развитие одной из иллюзий, временно получившей осознание. Жизнь иллюзий не имеет параметра длительности, потому ее невозможно описать. Это цепочка безразмерных состояний. Прошлое участвует в жизни как поставщик иллюзий, которые в нем запущены и пережито начало их долгого развития. Этот первотолчок ничем не заменим. Более того, настоящее может быть испорчено и обеднено, когда переживается гибель (закрытие доступа или конец развития) какой-либо из иллюзий. Иллюзии дают средства личности без конца наращивать свою протяженность, то есть, свои личные места в ноосфере, куда можно было бы вкладываться. И тут самое большое горе - привыкнуть к одному объему и потерять страсть к постоянной смене расширений. Свобода, все ее виды и прелести ее мастерства, может быть заложена только в объемах, насыщенных запутанностью нечетких запретов, необоснованных ограничений, парадоксальных условностей. И все это поле должно быть основательно размыто интерпретациями, ересями, толкованиями и оправданиями. Без личного погружения в такую иллюзорную реальность свобода не может быть даже изобретена, а не то, чтобы понята. Свобода – это не бунты нарушение законов, а их изящный обман и обход по зарубежным объемам. Мастерство движения в джунглях, в

которых изобилие препятствий наращивает еще большее изобилие ниш, проходов, незанятых мест. И рост личности состоит в умении видеть эти плодородные лабиринты окрестностей препятствий. Потому свобода в системе - это достойный личностный и даже интимный творческий акт, состоящий в организации потоков изменений координат в массивах твердых параметров. Это искусство частной жизни. А чудовищно запутанная параметрическая чаща при таком поведении станет работать опорой для оригинальности, исключительности и счастья. И ни в коем случае не борьба, поскольку она сводит действия системы и действия личности на один уровень, а они должны быть на разных. Только в стабилизированных множествах непосильной для ума сложности наживаются прелестные иллюзии, делающие жизнь вкусной и заманчивой. Воздух хорошего фильма трещит разрядами флюидов, без которых жизнь бессмысленна. Распоряжение избыточными, лишними для системы силовыми линиями отношений - это наша главная игра, в которой обнаруживается талант к отрыву от причин, красоте риска и сладости вечного проигрыша. Смысл же проигрыша в том, что после можно сдать карты с новым раскладом. Религиозные своды запретов имеют слишком большую и неуклюжую жесткость, как и все первобытные системы производства свободы. Эти виды свободы элементарны хотя бы потому, что тщательно экранируются от художественных способов мышления. Или включают их в себя, с отсечением всех восхитительных вольностей последних. Поэтому религии растят личности с мощными встроенными рефлексами самоцензуры. Течения самых ценных потенций переживания свободы (ересей) подавляются и почти исключают умножение личностных форм и предельно ограничивают свою эффективность. Обедненная и осуждаемая трансгрессия (в смысле Фуко) не дает развиться иллюзорным расширениям. Нищета этих систем увеличивается с ростом языковой и мелической энтропии. А введение живописных шаблонов и лекал тематизации совсем останавливает развитие сакральной ноосферы. Семантические законы отличаются от физических тем, что их основное свойство - необходимость нарушения. Они выполняются где- то с изнанки текстовой ткани, а по эту сторону законны только нарушения законов. Все остальное – скучно и поэтому ложно. Причем неверно думать так, что это нарушения законов. Движение в ноосфере обеспечивается азартом поиска обязательных нарушений - семантических ересей. Способы, которыми греки вели линии своих реальностей, понятны нам только формально, но совершенно утерян способ нарушения придуманных априори законов. Единое, как показано теперь, может не только осуществляться, но и существовать без противопоставляемого. Греки этого не умели.

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями

Отзывы