Хромосома Христа или Эликсир бессмертия Книга пятая

…крест тогда ещё не успели поставить на попа. Когда раздался первый звук удара молотка по гвоздю (тиннн!..), Жора просто повернул голову в сторону звука. И даже, когда брызнули первые капли крови… - Его таки пригвоздили? - … и только пальцы, его крепкие длинные пальцы с обкусанными ногтями зашеве... больше
9
Просмотров
Книги > Фантастика
Дата публикации: 2014-11-05
Страниц: 171

ВЛАДИМИР КОЛОТЕНКО ХРОМОСОМА ХРИСТА или ЭЛИКСИР БЕССМЕРТИЯ Роман КНИГА ПЯТАЯ. TIBI ET IGNI (ТЕБЕ И ОГНЮ, — ЛАТ.) ЧАСТЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ЗУБ ВРЕМЕНИ В общем-то, нам ничего и не надо, В общем-то, нам ничего и не надо, Только бы, Господи, запечатлеть Свет этот мертвенный над автострадой, Куст бузины за оградой детсада, Трех алкашей над вечерней прохладой, Белый бюстгальтер, губную помаду И победить таким образом смерть. Тимур Кибиров ГЛАВА 1 Я гнал от себя всякую мысль о прошлом. Никакого прошлого просто не было, был чудесный сон: абрикосовая дорога… Теперь бессонница ни на шаг не отпускала меня, преследуя словно коршун цыпленка. И в те короткие промежутки времени, когда мне удавалось немного поспать, я даже во сне старался завладеть ее вниманием, стремился не упустить ее, не отдать, удержать, бился за нее, как за каждую пядь родной земли, захваченной врагом… — Ты не в себе, — заметила Юля, — что-то случилось? — Если ты сваришь мне кофе… — С удовольствием!.. … но когда я просыпался и сидел чумной на кровати, глядя бессмысленным сонным взором на свои белые голые ноги, вдруг понимал: и эту битву я проиграл. Битву за ту, что… За жизнь, собственно говоря. Лучшую ли? Одному Богу известно. Ведь для того, чтобы это знать, эту лучшую жизнь следовало бы прожить. — Знаешь, у нас кончился кофе… — А который час? — Выпей коньячку… Как оценить качество жизни? И если удавалось ненадолго уснуть, мне снилось одно только слово: хро-мо-со-ма! С восклицательным знаком! Да-да, снилось слово. Без всякого образа, даже без намека на какой-либо образ, на какой-то клубок или нить, или… Просто слово: хромосома. И я сам прибавил к нему другое — Христа. Хромосома Христа! Какое небесное звучание! Яркое, как «крест». 1


Нам удалось получить один-единственный клон Иисуса, один-единственный. Наши усилия не пропали даром. Мы собрали все Его Биополе в единый Дух! В Святой Дух!.. Пришлось потрудиться… Не зря ведь мы с Жорой и Юрой прошли весь Его Крестный путь. От камня до камня. До Гроба! В нашем распоряжении были и ниточка из Его плащаницы, и фрагмент Его ризы. Когда мы были в Софии Киевской, Жора ухитрился раздобыть небольшой ее кусочек, некогда принадлежавшей Михаилу Романову. Вот так с миру по нитке… В воссоздании Его Биополя мы побывали почти во всех Его любимых местах. Со сканером на плече! От Вифлеема мы прошли пешком по всем Тропам, побывали на Его любимых холмах и горах, заходили в пустыню, даже ходили по водам Генисарета и Иордана… Собственно, мы посетили каждый Его закуточек, каждый камень, где он мог сидеть отдыхая, каждое дерево, спасающее Его от зноя, каждый источник, утолявший Его жажду… Мы даже нашли могилу Пилата! И Матфея, и Иоанна, и Павла в самом Ватикане… Трудности были с наконечником копья центуриона Лонгинуса, так лихо и безжалостно нанесшем Ему удар под самое сердце. Не говоря уж о Чаше Грааля — этой нехитрой скромной рюмке из оливкового дерева высотой в каких-то там двенадцать сантиметров и диаметром в шесть… Совсем малюсенькая. Но до сих пор помнящая тепло Его рук. И Его губы! В эту Чашу Иосиф Аримафейский собирал кровь распятого Иисуса – Священный Грааль. Пришлось, конечно, приложить немало усилий, чтобы эти святые реликвии стали для нас источником Его Биополя. И, конечно же, Евангелия… От Матфея и Иоанна, и от Луки, и от Марка… Мы пробежались сканером также и по текстам апокрифических Евангелий евреев и египтян, и ессеев, 12-ти апостолов и Варфоломея, Иакова и Фомы, Иуды и Никодима, Петра и Евы… Неоценимую услугу нам оказали деяния Петра и Павла, Иоанна, Фомы и Андрея, а также Апокалипсис, «Пастырь» Ерма, Апостольские послания и Сивиллические книги… Нам удалось проникнуть и в библиотеку Ватикана и целых три дня и три ночи бродить датчиком сканера по притихшим святым страницам громоздких манускриптов. Здесь благоразумие оставило нас. Да, пришлось потрудиться. Святость ведь не такая простая штука, как кажется на первый взгляд. Святость же Иисуса – Иго! И стоит она дорогого… Главное же — Его кровь! Вот где праздничные хромосомы! Из двадцати восьми пятен крови, обнаруженных на плащанице… Она, кстати, точно такая же, как и на Тунике Аржантоя и Судариуме Овьедо! На всех этих святынях кровь принадлежит только Ему. — Правда?! — Редкая группа: АВ (IV). Лена, естественно, возбуждена: — Правда?! Слушай, и у меня четвёртая! — восклицает она. — И вам удалось взять… — Никто из нас так и не решился… Никто кроме Жоры. Он взвалил на себя эту ношу. Я поражался: разрывая цепи, которыми сам себя сковал, он бесстрашно ввязался в битву за Пирамиду. Да, он решился на героические усилия. Видимо, поэтому ему и удалось… — Скажи, — говорит Лена, — а у тебя какая группа крови? — Ясное дело, — говорю я, — четвертая! Какая же еще? — Значит, мы с тобой… — Ясное дело! Лена задумывается, затем: — А ты знаешь, что эта кровь принадлежит к редчайшей группе. Из всего многомиллиардного населения планеты она обнаружена лишь у полутора миллионов человек. Это, кажется, каких-то две десятитысячных процента. Жуть, какая редкость! — Да-да, — говорю я, подмигнув, — мы с тобой редкие птицы. — Да уж… — И, понимаешь, сказал тогда Жора, — продолжаю я, — теперь для власти над миром нам совершенно не нужны ни Копье Судьбы, ни Чаша Грааля… Ни античная камея… — Для власти над миром? — спросил я. 2

— Ну да! Для власти глубокого понимания мира, — сказал Жора, — понимания и власти добра. И как только мы откроем миру этот самый строительный материал Вселенной… ну, «частицы Бога», мы тотчас же выстроим без всяких усилий твою Пирамиду. Вылепим… Он молча кистями обеих рук с растопыренными пальцами сымитировал работу скульптора, лепящего из глины свою вселенную. Затем кивнул и привычно дернул скальпом. Затем: — Беда не приходит одна… — как-то кротко и обреченно вдруг произнес он. — Какая беда?! — спросил я. Жора не ответил. — И все же, — попытался было я увести его мысль от беды, — Бог щедро одарил нас… — Бог скуп на щедроты, — прервал меня Жора, — и это Его дар. О какой беде он говорил? Он предчувствовал свое поражение? — И все-таки зря мы с тобой, — грустно проговорил Жора, — так и не применили наше основное оружие в битве за совершенство. — Какое еще оружие? — спросил я. — Ты ведь сам когда-то говорил, что… — Какое оружие? — перебил я его. — Этническое… Я был поражен Жориным признанием. — Но зачем?! Это же… Жорин скальп сперва нервно дернулся к затылку, затем медленно вернулся на место. Жора грустно посмотрел на меня и произнес с сожалением: — Мы так и не вычистили с тобой Авгиевы конюшни человеческой жадности. И он снова процитировал Сократа: — «…гораздо труднее — уйти от нравственной порчи…». Нам это не удалось. Зато мы отрыли, наконец, для мира его философский камень… — Открыли! — Отрыли, открыли… Гены Иисуса — вот Эликсир Бессмертия! Это ясно? Хм! Мне это было ясно всегда! Но не все ясно Лене: — Гены Иисуса?! Эликсир?! То есть… Как это?.. Лена на секунду задумывается и вдруг радостно восклицает: — Ах, да!.. Ну да!.. Ну, конечно!.. Ну, как же?! — Это ясно? — снова спрашиваю я. — Ну ты что?! А как же!.. — Другого, — заключил тогда Жора, — просто не может быть! Теперь важно напоить этим эликсиром всех и каждого. Вот задача! Ген Совершенства, а по сути, вот тот самый всенепременный и до сих пор так неприступно-неуловимый ген Духа — каждому и всем!.. — Вот мы и постараемся, — сказал я. — Что ж, — сказал Жора, — узбеков вам. — Каких еще узбеков? — В смысле — успехов… Он улыбнулся, помолчал, затем: — И знаешь… шестьдесят девять — это шестьдесят девять… Как не крути, и какие бы ты не пил эликсиры… Да уж, как не крути! Что да, то да… — Слушай, я уже на два года старше Лео… Жора никак не мог раскурить свою трубку. Наконец ему это удалось. — А ты можешь себе представить, — неожиданно произнес он, — как будет выглядеть Земля после людей? Ты думал об этом? — Э-а. 3


— Когда воцарятся амёбы… Или планарии… Или бледные спирохеты… Я об этом не думал. — Пройдут тысячелетия, и никто никогда не узнает, что мы с тобой жили на этом свете. Время нас съест и слижет все наши следы. А наследили-то мы вполне, так сказать, гаденько, да, вполне!.. Бззззз… Он сунул свою трубку в зубы, сложил кисти одна в одну и сделал несколько движений, словно умывая руки под струей воды. Затем левой рукой взял свою трубку — мой парижский подарок: — Мне хочется лишь одного, — выдохнув струю сизого дыма, тихо произнес он, — чтобы никто не нарушал моего одиночества. Затих на секунду и, снова улыбнувшись, добавил: — Но и не оставляли меня одного… Разве могло меня тогда потрясти предположение, что Жора так одинок? — Как? — спрашивает Лена. — Так безжалостно… Он, я полагаю, уже оторвался от земли, паря в небе, как жаворонок, но ее цепи еще крепко удерживали его. И все мысли его были там, внизу, на земле… Мысли о земле… О ее преображении. Но и на Небе!.. — И долго ты собираешься её трясти? — спросил я. — Кого? — Свою Землю? Жора улыбнулся: — Пока мир не упадёт. Если честно — я опасаюсь успеха. Скоро, совсем скоро наше прошлое подпилит сук, на котором еще тлеет и теплится наша жизнь, но и подставит плечо нашему будущему. Как думаешь? Вдруг это и я признал: в прошлом у Жоры было большое будущее. И прошлое — прошло… ГЛАВА 2 Вскоре все повторилось: и звезда на востоке, и волхвы, и их дары… Ведь всякое будущее содержит в себе частичку прошлого. И его, это будущее, нужно жадно звать, тянуть к себе, приближать… Сегодня! Сейчас! — И вам удалость? — спрашивает Лена. Я только нежно прижимаю ее к себе. Затем мы усаживаемся на свои места, и я, как ни в чем не бывало, продолжаю: — И представь себе, — говорю я. — Представляю… — Нам удалось получить один-единственный клон Иисуса, один-единственный… — Да, ты говорил… — Он быстро рос… Казалось, он был таким же, как все мальчишки его возраста: белокожий, густобеловолосый, вихрастый, ловкие руки и быстрые ноги, звонкий заливистый смех и густо-прегусто синезеленоглазый! Что сразу же бросалось в глаза — Его обворожительная улыбка! Точь-в-точь как у Жоры. Ему не было и трех месяцев, как все признали в нем Жору. — Слушай, — прилип я к Жоре однажды с вопросом, — как?! Как тебе это удалось? — Что? Он посмотрел на меня и не смог сдержать улыбки. — Не юли, — сказал я, — сам знаешь «что». Ясное дело, что меня интересовало, как Жоре удалось вылепить самого себя с геномом Иисуса. — А ты пораскинь своим утлым умишком, — продолжал улыбаться Жора, — потужься, подуйся, напряги свои мОзги… Он всегда делал ударение на «о», когда произносил это слово. 4

— Я уже давно тужусь-дуюсь, — сказал я, — и никак не могу взять в толк… — Не укакайся, — посоветовал Жора, — а если серьёзно… — Стоп, — сказал я, — стоп. Не говори ничего! — Ну вот, видишь. Я тебя поздравляю. Бесконечно загадочны, но и неумолимы чудеса прикладной генетики! — И разве я мог бы такое кому-то доверить, — заключил Жора, — да никому. — Даже мне? — спросил я. — А тебе так тем более. Ты же… — Что? — Да нет, ничего. Ты — гений, это ясно всем, но этого мало для спасения мира. Здесь нужна жертва. Ты же… — Что? — Завтра расскажу, — ушел Жора от ответа. Он сощурил глаза, словно вслушиваясь в грохочущую тишину мира, выдержал паузу, затем: — Я вот о чем думаю… Он снова умолк, изучая меня взглядом и как бы угадывая, можно ли мне доверить свое откровение, и, по-видимому, доверив-таки, продолжал: — Понимаешь, вся жизнь на земле сосредоточена в генах. Геном жизни, по сути, это и есть геном Бога. В каждом из нас сидит и ромашка, и лютик, и тля и гаденыш… Ты же сам знаешь, как иногда становишься то лисицей, то дятлом, то желудем, то простым гадом. Разве ты не замечал в себе гада? — Гада? — Ахха… Такого ублюдка, жалкого гаденыша? Его гены сидят в тебе, притихнув, посапывая себе в тряпочку до поры до времени. Пока они не востребованы. А потом вдруг — бац! Опс! Ты гадишь и гадишь… — Опс?! — выкрикиваю я. — Ага — опс! — говорит Жора. — Рассыпая вокруг себя горы вони. Пссс… Бзззз… А потом вдруг становишься пионом. Источаешь дурман неслыханных ароматов. Или лопухом, или… — Лопухом, — кивнул я. Вдруг Жора умолк. Порыскав в карманах, нашел телефон, что-то там кому-то говорил-говорил, и когда кончил, вернулся к своим мыслям. — Я прав? — спросил он. Я кивнул. — Вот и пораскинь своим утлым мозгишком, — сказал он, — куда и как ты живешь? Для человека геном Бога сосредоточен в Христе, в нас же — всякой твари по паре, ну и лютиков с чертополохом… Всего — полно!.. Он весь вечер говорил-говорил, убеждая меня в том, что у него просто не было иного выхода, кроме как подмешать свои гены к генам Иисуса. Я только слушал… Тинка бы сказала: одна говорильня… Итак, нам удалось клонировать Иисуса, Он рассказал: — Я помню, мне было лет пять или шесть, и это было весной и, кажется, в субботу, мы играли у ручья... По уши в грязи, конечно же, босиком, с задиристыми блестящими глазами, вихрастые мальчуганы, мы строили плотину. Когда перекрываешь ручей, живую воду, пытаешься забить ему звонкое горло желтой вялой мясистой глиной, которая липнет к рукам, вяжет пальцы и мутит прозрачную, как слеза, нетерпеливую воду, кажется, что ты всесилен и в состоянии обуздать не только бурный поток, но и погасить солнце. Я с наслаждением леплю из глины желтые шарики, большие и маленькие и бросаю их что есть мочи во все стороны, разбрасываю камни, и в стороны, и вверх, и в воду: бульк!.. У меня это получается лучше, чем у других. Гладкая вода маленького озера, созданного нашими руками, пенится, просто кипит от такого дождя, и я уже не бросаю шарики, как все, а леплю разных 5

там осликов, ягнят, птичек... Особенно мне нравятся воробышки. Закусив от усердия губу и задерживая дыхание, острой веточкой я вычерчиваю им клювы, и крылышки, и глаза. Не беда, что птички получаются без лапок, они, лапки, появятся у них в полете, и им после первого же взлета уже будет на что приземлиться. Несколькими воробышками придется пожертвовать: мне нужно понять, как они ведут себя в воздухе. Никак. Как камни. Они летят, как камни, и падают в воду, как камни: бульк! Это жертвы творения. Их еще много будет в моей жизни. Надо мной смеются, но я стараюсь этого не замечать. Пусть смеются. Остальные двенадцать птичек оживут в моих руках и в воздухе, и воздух станет для них родной стихией. А мертвая глина всегда будет лежать под ногами. Мертвой. В ней даже черви не заведутся. Наконец все двенадцать птичек вылеплены и перышки их очерчены, и глаза их блестят, как живые. Они сидят в ряд на берегу озера, как живые, и ждут своей очереди. Я еще не знаю, почему двенадцать, а не шесть и не сорок. Это станет ясно потом. А пока что, я любуюсь своей работой, а они только подсмеиваются надо мной. Это не злит меня: пусть. Мне нужно и самому подготовиться к их первому полету. Нужно не упасть лицом в грязь перед этими неверами. Чтобы глиняные комочки не булькнули мертвыми грузиками в воду, я должен вложить в них душу. Надо сказать, что весенние воробышки, вызревшие из глины — это моя первая любовь! Я беру первого воробышка в руки, бережно, как свечу, и сердце мое бьется чаще. Громко стучит в висках. Я хочу, чтобы эта глина потеплела, чтобы и в ней забилось маленькое сердце. Так оно уже бьется! Я чувствую, как тяжесть глины приобретает легкость облачка и, сжимая его, чувствую, как в нем пульсирует жизнь. Стоит мне только расправить ладони, — и этот маленький пушистый комочек, только-только проклюнувшийся ангел жизни устремится в небо. Я разжимаю пальцы: фрррр! Никто этого "фрррр" не слышит. Никто не замечает первого полета. Я ведь не размахиваюсь, как прежде, чтобы бросить птичку в небо, и не жду, когда она булькнет в воду, я только разжимаю пальцы: фрррр! Я не жду даже их насмешек, а беру второй комочек. Когда я чувствую тепло и биение маленького сердца, тут же разжимаю пальцы: чик-чирик! Это веселое "чик-чирик" вырывается сейчас из моих ладоней, чтобы потом удивить мир. Чудо? Да, чудо! Потом это назовут чудом, а пока я в этом звонком молодом возгласе слышу нежную благодарность за возможность оторваться от земли: спасибо! Пожалуйста... И беру следующий комочек. Все, что я сейчас делаю — мне в радость. Когда приходит очередь пятого или шестого воробышка, кто-то из моих сверстников, несясь мимо меня, вдруг останавливается рядом и замерев, смотрит на мои руки. Он не может поверить собственным глазам: воробей в руках?!! — Как тебе удалось поймать? Я не отвечаю. Кто-то еще останавливается, потом еще. Бегающие, прыгающие, орущие, они вдруг стихают и стоят. Как вкопанные. Будто кто-то всевластный крикнул откуда-то сверху всем: замрите! И они замирают. Все смотрят на меня большими ясными удивленными глазами. Что это? — вот вопрос, который читается на каждом лице. Если бы я мог видеть себя со стороны, то, конечно же, и сам был бы поражен. Нежный зеленовато- золотистый нимб вокруг моей головы, словно маленькая радуга опоясал ее и мерцает, как яркая ранняя звезда. Потом этот нимб будут рисовать художники, о нем будут вестись умные беседы, споры... А пока я не вижу себя со стороны. Я вижу, как они потихонечку меня окружают и не перестают таращить свои огромные глазищи: ух ты! Кто-то с опаской даже прикасается ко мне: правда ли все это? Правда! В доказательство я просто разжимаю пальцы. " Чик-чирик..." — Зачем ты отпустил? Я не отвечаю. Я беру седьмой комочек. Или восьмой. Они видят, что я беру глину, а не ловлю птиц руками. Они это видят собственными глазами. Черными, как маслины. И теперь уже не интересуются нимбом, а дрожат от восторга, когда из обыкновенной липкой вялой глины рождается маленький юркий звоночек: — Чик-чирик... Это "чик-чирик" их потрясает. Они стоят, мертвые, с разинутыми от удивления ртами. 6

Такого в их жизни еще не было. Когда последний воробышек взмывает в небо со своим непременным "чик-чирик", они еще какое-то время, задрав головы, смотрят заворожено вверх, затем, как по команде бросаются лепить из глины своих птичек, которых тут же что есть силы бросают вверх. Бросают и ждут. "Бац, бац-бац... Бульк..." Больше ничего не слышно. — Послушай, — кто-то дергает меня за рукав, — посмотри... Он тычет в нос мне своего воробышка. — Мой ведь в тысячу раз лучше твоего, — говорит он, — и глазки, и клювик, и крылышки... Посмотри! Он грозно наступает на меня. — Почему он не летает? Я молчу, я смотрю ему в глаза и даже не пожимаю плечами, и чувствую, как они меня окружают. Они одержимы единственным желанием: выведать у меня тайну происходящего. Я впервые в плену у толпы друзей. А вскоре их глаза наполняются злостью, они готовы растерзать меня. Они не понимают, что все дело в том... Они не могут допустить, что... У них просто нет нимба над головой, и в этом-то все и дело!.. Я этого тоже не знаю, поэтому ничем им помочь не могу. В большинстве своем они огорчены, но кто-то ведь и достраивает плотину. Ему вообще нет дела до птичек, а радуги он, вероятно, никогда не видел, так как мысли его увязли в липкой глине. Затем они бегут домой, чтобы рассказать родителям об увиденном. Они фискалят, доносят на меня и упрекают в том, что я что-то там делал в субботу. Да, делал! Что в этом плохого? И наградой за это мне теперь звонкое "чик-чирик". Разве это не радость для ребенка?! Им это ведь и в голову не могло прийти: я еще хоть и маленький, но уже Иисус… Потом, повзрослев, Он добавил: — Да, и вот еще что: каждый день, каждый день, встав на цыпочки, я тянусь к Небу, к Христу… И к кресту, тоже… — И тут Тина, — предполагает Лена, — конечно же, не могла не… — Нет-нет, — возражаю я, — как раз Тина-то и… — Нет, правда? — Да, — киваю я, — правда! Она-то как раз и пришла к выводу, что… Лена соглашается. — Когда Он совсем уже вырос, — продолжаю я, — стал взрослым мужчиной, мужчиной с крепкими признаками труда и воли, прочно стоящего на земле, набрался сил и оперился, мы спросили его: — Кто Ты? Ты Кто?.. — Иисус, — отвечал Он просто. Он стоял перед нами, как на допросе. — Ты Бог? Вопрос задала Юля, но Он отвечал всем нам. — Вы сказали. Он и не думал отказываться от Своей роли. Бога! Вышла заминка: мы ведь не учили Его ничему такому, что давало Ему право так отвечать. Даже Лев, наш великий наставник, был изумлен. — Чем ты занят сейчас? — спросил я. Он сделал вид, что не расслышал вопроса. — Ты счастлив? — спросила Тамара. — Разве кто-то из нас может на это ответить? — ответил Он вопросом на вопрос. Мы каждый день наблюдали Его: Он рос веселым подвижным парнем, не всегда побеждал в играх, поражениям не расстраивался, нырял довольно глубоко, был среди 7

лучших наших шахматистов, не любил уединений, но и шумных компаний избегал. Рослый, за сто восемьдесят, рыжие волосы (обычная стрижка), рыжие усы и не очень густая аккуратно подстриженная кирпично-рыжая, точно крашеная бородка, и, конечно, глаза, дивные огромных размеров презеленые глаза — два немыслимых изумруда со щепоткой лазури… Или крапинками охры, золотистой охры… — Как у Тины? — спрашивает Лена. — Похоже… Он привлекал внимание женщин и пользовался авторитетом среди знатоков восточных учений и единоборств… Ему были по плечу… У Него ни в чём не было… Он мог позволить Себе… Мы просто диву давались, когда Он… И вот он вырос… Бог! Мы продолжали пытать. — Тебе приходилось стыдиться? — неожиданно спросила Тая. — Ну, конечно! — сказал он, — как и каждому, у кого есть совесть. Мне казалось, что между нами была какая-то таинственная настороженность, и поэтому разговор наш, не совсем, так сказать, клеился. Нам что-то мешало проявить дружескую душевность. Что? Какая-то подспудная неловкость сидела в каждом из нас, и Иисус, не заботясь о церемониях, давал нам об этом знать своей беспримерной покорностью и радушием. Он просто стоял перед нами и мило улыбался. — Садись, — предложил Жора. — Спасибо, — поблагодарил он по-английски. Он уселся в кресло-вертушку, нога на ногу, бледно-голубые джинсы, желтые кроссовки, белые носки… — Кофе? — предложила Инна. — Охотно!.. И вот мы устроили ему настоящую пытку. Синедрион! Каиафа и Пилат, и толпа ротозеев… Именно так мне представлялась наша беседа. Мы рассказали ему все, что тогда знали. Все!.. Об этом загнивающем мире. — Верно, — сказал он, — теперь можно. — Что можно? — Творить Суд. Пришло время Страшного Суда, ваше время. Теперь я спокоен. — Чего же Ты боялся? — Ничего. Но теперь я уверен. Мы не понимали. — Какие же вы, право... — Не судите, да не судимы будете! — тихо произнёс Юра. Иисус улыбнулся: — Есть суд и есть Суд, — сказал он, — вы понимаете… Мы понимали. — А что Тина, — спрашивает Лена, — как она нашла вашего Иисуса? Они ведь наверняка обсуждали ход… — Ага. Даже шептались, — говорю я. — Жора тогда… Злился! Когда ему удалось… — Жоре? — Иисусу! Затем он сказал, разъяснил нам то, что мы знали и без него: — Если вам удалось меня воскресить, стащить снова с Небес на Землю, если я вам зачем-то стал снова нужен, значит, вы и есть теперь то племя и то поколение, что готово жить на земле по-новому, вместе со мною в каждом из вас и во мне. И нет у вас другого пути, ибо сказано же: «Я есть путь и истина и жизнь». — Значит, мы, теперь мы вершители Суда Страшного? — Мы. — Страшного? — Да. Страшно ведь жить не рожденным вечно. А все, все неправедные так и 8

останутся жить в виде праха. Их семена никогда не взойдут. Разве может быть во Вселенной что-то более страшное, чем жить мертвым? Ничего! Да, нужна свежая кровь. Пришло время омолодить седины человечества. Ведь это — моя профессия. Но и ваша воля. И коль скоро… — Да. Но как? Каким таким образом собираешься ты вершить этот самый Суд? — Только мне дано Небом знать как. И я не желаю… — Это тайна, которую ты не можешь раскрыть? Тина только наблюдала. — Это тайна и чудо для вас, для меня же обычное дело. — Не юли, скажи просто. Ты же можешь раскрыть свою тайну простыми словами? — Отчего же! Конечно! Но я не желаю, чтобы… — Так скажи нам, скажи… — Отчего же, слушайте: Святое Зачатие — вот Мой Путь… — Святое Зачатие? — Ты не ослышался, повсеместный сев моих генов. — Повсеместный сев? — Повсеместный и поголовный. — Поголовный? — Повсеместный и почти поголовный сев моих генов. — Поголовный?! — воскликнула Юля. Тина не задала ни одного вопроса! — Да, сейчас этому миру необходимо поголовное преображение. Он слово в слово повторил Жорины слова: «Поголовное преображение». — Да, но как Ты собираешься себя сеять? Не станешь же Ты?.. — Нет, не стану. Мне не нужно иметь свой гарем с тысячами наложниц для того, чтобы мои гены, ворвавшись в мир людей, преобразили тела их и души. У меня есть для этого Святой Дух, мое, как вы его называете, биополе, а точнее и сегодня уже привычнее — подвластное только мне информационное поле Земли, которое способно превратить плотника в Бога. Для вас это было диво, единичное чудо, потрясение, теперь же это будет обыденным делом, да, обыкновенной рутиной. Ключ же — в Библии. Здесь содержится вся информация о прошлом и будущем как отдельного человека, так и всего человечества в целом. Библия — это компьютерная программа, способная принимать и передавать сведения с информационного поля планеты. Космический код Ветхого Завета легко читается, если знаешь ключи… Я — знаю! Требуется лишь небольшое усилие добра и света, нужна воля… И вот я сегодня здесь, с вами, сотканный вашими желаниями и чаяниями и наполненный, как сосуд вином, жаждой преображения. И воля моя — непреодолима! Она и преобразит этот мир! И спасет… — И спасет? — Я буду строго судить каждого, и в этом будет спасение многих. — Значит, скоро мы?.. — Суд давно идет. Оглянитесь! Разве вы не видите начала конца? Иоанн ведь в своем Откровении вам всё рассказал. Апокалипсис! Да и я вот он — перед вами. Пришёл! Вашими усилиями! Где-то здесь уже и Антихрист притаился пока, но уже подает признаки своей дьявольской жизни. — Значит… Лёсик вдруг встал и уронил стул. Все обернулись, но Иисус с улыбкой на устах поднял стул, установил его на место и продолжал: — Иоанн же вам ясно сказал: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали». Я же говорю: се творю всё новое. Боязливых же и неверных, и убийц, и любодеев, и чародеев, и идолослужителей, и всех лжецов ждёт участь в озере, горящем огнем и серою. — Кто ж придет им на смену? Тина медленно тянула свой фрэш, и время от времени посматривала на часы. — Вы ведь слышали уже о странных детях, для которых ваш мир чужд и страшен? 9

Это и есть то поколение, та новая раса… Как вспышки магния они озарят вокруг себя пространство ослепительно яркими небесными бликами. Их ураганный рост, нашествие тепла и света, этот вал совершенства, как благодатная очистительная волна цунами захлестнет скоро мир… — Это дети индиго? — Да, дети Света. Вам они кажутся белыми воронами, но в их жилах течет моя кровь. — Дети индиго?! Это те, фиолетовые? — не унималась Наталья. — Тефлоновые, — сказал ей Юра, — ты же помнишь… — Тефлоновые, — брови у Наты полезли на лоб, — ты сказал — тефлоновые?!! Иисус только улыбался. — Ага, — сказал Жора, — тефлоновые… Ната недоуменно молчала, вперив в Жору свой жгучий вопросительный взгляд. Затем посмотрела на Иисуса. — Почему тефлоновые? — наконец спросила она. Иисус молчал. За Него ответил Жора: — Потому, — сказал он, помолчал секунду и добавил, — чтобы никакая человеческая короста к ним не прилипла! Понимаешь теперь? — А! — улыбнувшись, сказала Наталья, — так бы и сказал!.. — Но скажи, каков главный признак этих перемен, — спросила Кристина, — и причины, причины. Почему? — Оскудение веры и любви в людях. Разве не так? Вот и пришла уже скорбь дней ваших, меркнет солнце и луна не дает полного света своего и вот-вот и звезды спадут с неба… Смотрите, не ужасайтесь; ибо надлежит всему тому быть прежде; но это еще не конец; ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры, смятения и землетрясения по местам; все же это — начало болезней. Но вы смотрите за собою. — Что значит «смотрите за собою»? — не удержался Василий. Иисус улыбнулся: — И если бы я сто раз бы был рожден в яслях, но не в тебе самом, ты не был бы спасен, — сказал он. — Это Мое Второе Пришествие не только внешнее, но и внутреннее событие. Это ясно? Василий, улыбнувшись, кивнул: ясно-ясно. Вот так все и было… — Что значит «внутреннее событие»? — спрашивает Лена. — Преображение… И ничего больше! — Просто… — Просто… — И среди вас не нашлось ни одного Великого инквизитора, который бы еще раз задал свой черный вопрос: «Зачем же ты пришел нам мешать?». — Не нашлось. На них мода кончилась. Да их просто и быть не могло в нашей Пирамиде. Даже Тина не произнесла ни звука. Это была наша победа, если хочешь, — наш контрудар по невежеству и несправедливости и прорыв, да-да, и настоящий прорыв к совершенству. Это был Час Христа! — А что, — сказал я Жоре потом, — он чем-то смахивает на тебя! Ты думаешь, тебе удалось ввинтить ему часть своих генов? — Ты же видишь, — сказал Жора, — и лоб, и нос, и глаза… А кулак, ты видел его кулак? Жора свил пятерню в кулак: — Тютелька в тютельку! — сказал он и поднёс мне кулак под самый нос. — Чем пахнет? — спросил он. — Небом, — сказал я. Жора самодовольно улыбнулся: — Знай наших… А если копнуть поглубже, то отыщешь и посерьёзней… 10

— Что? — спросил я. — Сам знаешь что! — Чем же ты теперь намерен заняться? — спросил я. — Ты задаешь вопросы, на которые нет ответов. — Итак, мы Его воскресили, — заключил я. — Скорее — воссоздали, — уточнила Тина. — Тина? — Да. Это был её взгляд на происходящее. Вскоре они с Жорой… — Что?! До сих пор не знаю, как расценивать Тинино молчание. — Спроси! Так спроси! Для меня навсегда осталась тайной, как Юле удалось Его заснять. Я, помню, тогда замерз… Как… Как чёрт! И как я мог это спросить? ГЛАВА 3 — И если у нас все же родится девочка, — говорит Юля, — мы… — Так-так, — говорю я, — мы… — …мы назовем ее Пирамидой! Пира! Или Мида! Или… — Чудесное имя, — говорю я, — по крайней мере — свежее, не… — Не юли, — говорит Юля, — ты не возражаешь? — Я — за!.. Юля нежно поглаживает свой округлившийся живот. — А если все-таки мальчик? — спрашиваю я. — А мальчика назовем знаешь как? — Как? Юля думает. — Вот как: Сократом!.. — восклицает она. — Сократом?.. — Сократом!.. — Это в честь кого же? — спрашиваю я. — В честь твоего Чуича! Кого же еще?.. — Чуича?!! — Или Сенекой… — ?.. — Или, если хочешь, — Аристотелем… Если хочешь. — В честь Жоры? — Именно! В честь твоего пропавшего без вести Жоры. — Хорошо, — соглашаюсь я, — назовем его, быть по-твоему, назовем его просто: Георгием!.. — Прекрасное имя!.. — Красное! Аж горячее… Крепкое, как Сократ!.. — Ты же можешь клонировать Жору, — говорит Юлия, — можешь, можешь!!! Если захочешь!!! Я представляю себе: колонии клонов! Чуичи, Чуичи, Чуичи… Это невозможно себе представить — чуичичуичичуичичуичичуичичуичи… Мне уже слышалась поступь вечности. — Будь по-твоему, — соглашается Юлия, — Сократ так Сократ... Я могу себе это только представить. — Вот такая история… Я рассказывал Лене историю за историей, как мне казалось, историю своей жизни, рассказывал торопясь, спеша от истории к истории, порой невпопад, все, что приходило в 11

данный момент на ум, обычный поток сознания, мейнстрим, все, что, казалось, на мой взгляд, важным, то, чего нельзя не рассказывать, вернее нельзя забывать, рассказывал, не заботясь о хронологии и не подбирая красивых слов, сухо, а порой даже тошно было слушать: одно и то же, одно и то же, с дотошными подробностями и повторами, так, что хотелось затыкать уши, но и настойчиво, с завидным упрямством педагога, которому есть что сказать, вложить в голову слушающего то, что нужно вложить и так, чтобы это знание вскоре не выветрилось, осталось надолго, может быть, навсегда, рассказывал и рассказывал… Лена слушала… — Да ты просто чудик, чудак! Я рассказывал. — Кто в такое поверит? Да тебя засмеют! Я рассказываю. Затем мы задорно хохочем, рыдаем до слез, до болей в животе, до резей и колик... — Ох-хо-хо… — Ах-ха-ха… — А ты напиши, напиши обо всем, об этом, — предложила Лена, едва сдерживая себя от очередной порции смеха, — о своей пирамиде, о вселенской любви, о генах… Во потеха-то!.. О Жорином клоне, о Тине… Она так шутила, он так умно шутила. — Конечно, конечно, — улыбаясь, отвечал я, — напишу, напишу… — Напиши, напиши… Ты так здорово об этом рассказываешь. Вдруг прочтут и поймут… — Напишу, напишу… Потом, мы уже расходились в разные стороны, пятясь, как раки, с радостными лицами и улыбками на устах, она вдруг зачастила: — Ну, пока, будь здоров, ну, пока… ну, пока… — Ага, ну, пока… счастливо… Пока она не споткнулась о камень или о какой-то бордюр, или пень, и тогда можно было слышать ее бурчание… И я опять рассмеялся. Шутка удалась. А когда день прошел, пришла ночь, за окном загустели сумерки и погасли в доме напротив огни, я прислушался — в доме спали. Я тихонечко выбрался из-под теплого одеяла и по стеночке, не дыша и глуша полами халата стук собственного сердца, босиком… — Ты куда?.. — Спи, я счас… … босиком выполз в кухню. Без очков и в пупырышках по всей коже. Найдя на ощупь вчетверо сложенный лист бумаги и ручку, припрятанные еще днем под немытой тарелкой, и забравшись с ногами на ледяной табурет, я включил настольную лампу. Тишина. Я расправил лист, два-три раза черкнул по бумаге пером, чтобы убедиться оставляет оно хоть какой-то след, и немного подумал. Что ж, вперед, кто-то должен быть первым! Надо, нужно писать, думал я, чтобы не забыть, чтобы каждый знал, как там было вчера и вчера, и позапозавчера, и два года тому назад, и две тысячи лет, и три тысячи лет или даже семь, или даже все восемь тысяч лет назад, и давно-предавно, так, что даже не вспомнить, что там было тогда в начале всего — курица или яйцо, или крошечное зерно, или просто какая-то мировая пыль? Что там было в начале, в начале всего?.. Ничего? Пустота? Мрак и тлен? И мир, и покой! Или что?.. — В Начале было Слово, — прошептал я и прислушался, ожидая чего-то — тишина… И затем эту мысль перенес на бумагу… В тишине только скрип пера. Это были первые слова, которые увидели свет. И пошло-поехало… И пошло. И поехало. 12

Так было положено Начало. Всего… — Да-да, ты рассказывал… Ты взял на себя роль… — Рассказчика… Всего лишь рассказчика… Как радостно время от времени воскресить в памяти прелестные мгновения молодости, когда жизнь казалась простой и беспечной и не требовала никакой платы за любопытство и наслаждения, которыми она щедро тебя одарила! — А как сложились ваши отношения с Аней? Да-да, наши отношения с Аней… Вот о чем бы я хотел еще рассказать. Как сложились? Я убежден, что как бы они ни сложились, это бы ничего не изменило. При мысли об этом сердце сжимается, как при виде пропасти, которая вдруг возникает на твоем пути. — И Тина-таки… — Да. Оказалось — я рассказывал новую историю, новейшую, и даже не историю, а путь, новый путь, я бы сказал, алгоритм, алгоритм построения новой жизни, светлой, радостной, совершенной, да, Совершенной, Путь, который был указан давно, но так просто и четко не выписан, пошажно и посоразмерно и аж погенно (словцо-то какое), да-да, аж погенно… Каждому гену — свою тропку, которая вывела бы все-все гены Жизни на Дорогу Любви… Да!.. — Ты мне все уши прожужжал своим совершенством, — говорит Лена. — Ты бы лучше… И эта история повторяется. — Эта твоя философия неуспеха, не очень-то принимается современниками. Добиться успеха, стать знаменитым… Об этом только и твердят на каждом шагу. С успехом не так все просто. Никакое скопление народа не должно, считаю я, мешать тебе приближать совершенство. Даже если перед тобой крепко запрут двери, его можно затащить через окно. — Мир туп и сер оттого, что в нем закончились лампочки. Нужно изменить сущность успеха, его формулу, кость... Нужно научиться стыдиться… Наконец, — sapere aude! (Решись стать мудрым! — Лат.) И вскоре ветви деревьев начнут гнуться под тяжестью его плодов. Мне не стыдно за Аню. — И ни Жорин Иисус, ни Тина так и не смогли… Не успели? — Успели!.. А как же!.. Всё сложилось, только вот… В том памятном заснеженном январе, когда мир узнал о случившемся (цунами!), мы с Аней встретились на каком-то симпозиуме… Потом Юля пришла ко мне летом с рекомендательным письмом академика, был июнь или июль, а потом, в августе, мы отправились в первое свое путешествие на автомобиле. С ней я стал забывать прошлое, которое никак не отпускало меня… В ней я нашел, наконец нашел то, что так тщетно искал в других: мы срослись душами, срослись так, что заканчивали фразы друг друга… — Я звонила Полу Пайака, — сказала Лена, — он теперь глава Global Language Monitor. Я спросила его, какие сейчас наиглавнейшие в мире слова. И знаешь, что он мне ответил? — Какие? — Беженец, цунами и Папа. — И коллайдер… А теперь и 12.12.12… Или 21.12.12! Собственно, это уже не столь важно. Неделя туда, неделя сюда… — Теперь — да! — Это и есть картина, если хочешь — кристалл современного мира. — Но в нем нет твоей Пирамиды. — Наступивший год инкрустирует в кристалл мира и это слово. Слово и стиль... Да- да, стиль Новой Жизни — The Piramiden Way of Life... 13

— Думаешь, у него есть шанс пробить себе дорогу в этой сумасшедшей сутолоке наших дней? — спрашивает Лена. — Это спасет мир... — А как же так всеми ожидаемый конец света? 21.12.12! — Ой, брось! Брось ты верить всей этой хрени собачьей! — Но майя точно выверили… — Майя, майя… Нострадамусы… Кейси… Глобы… Брось! Наш Путь… — Ты считаешь, что это тот самый Путь, о котором не уставал говорить Иисус?.. — Призрак совершенства по миру кочует... — А как же красота? Если взять и вдруг незаметно уйти, думал я. Никто же не хватится. Какое-то недолгое время, мир, конечно, повздыхает, поахает… Но через неделю-другую о тебе никто не вспомнит. Жернова жизни перемелют и эту новость, из памяти мира выпадут все сведения о каком-то строителе, каменщике, строившем какую-то там Пирамиду (Новую Вавилонскую башню?), чтобы добраться до Неба… — Красота в совершенстве. Бог творит ее из хаоса мироздания, и если ты совершенен, и у тебя есть глаза, чтобы видеть, ты обязательно увидишь ее. И никогда не разрушишь. Нельзя уходить! Даже те минуты абсолютной прострации, которая наступает после жуткого напряжения, жадного поиска выхода из тупика, даже такие минуты приносят мне удовлетворение. C’est la vie! (Такова жизнь, — фр.). Ведь плодотворно только чрезмерное… Выдохся, я просто выдохся… — Чем же ты теперь занимаешься? — спрашивает Лена. И, конечно же, потерпел неудачу! — Теперь, — говорю я, — я кошу здесь в скверах траву, и моим ежедневным неотложным занятием является забота о чистоте. Скверов, улиц, мыслей и душ… Я поймал себя на мысли, что, боясь признаться себе, всегда готовил смелый путь к бегству. — Господи! Я так счастлив! Мой геном абсолютно реализован. И что может быть лучше запаха скошенных трав?.. Бежать? Но куда?! Нет! Нельзя уходить! Лена тоже согласна — нельзя уходить: — А как же твоя империя?! Собственно, я не помню, как все произошло. Это ведь само собой разумеется: мы — пара! Мы просто лежим рядом, Лена курит, я вижу, как сизый дымок вьется от ее сигареты… Вдруг мы узнаем: мы — пара… Вдруг оказалось, что совершенно не зная друг друга, мы стали приобретать новые знания друг о друге, которые по силе своих впечатлений, затмили все до сих пор существующие наши знания друг о друге. И это приобретение было сладостно-прекрасным! — Обещаешь? — спрашивает Лена. — Что? — Что напишешь? — Ага… Напишу-напишу… И будь что будет. — Что ты имеешь в виду? — Да так… Вдруг я заметил: старею… Я мог бы перечислить тысячу признаков, обнаруженных в себе новых признаков, свидетельствующих о моих новых качествах, отнюдь не согласующихся с утверждением о том, что… Собственно, moi aujourd’hui et moi tantot, sommes bien deux (Я сегодняшний и я недавний — это уже двое, — франц.). А тем более, давний! И тем более, — в молодости! В старости, правда, есть и свои прелести, скажем, никуда не надо спешить, чего-то там не успеть и время от времени не смотреть на часы. Но никто не сможет убедить меня в том, что вечно спешащая, торопящаяся и не все успевающая безрассудная молодость уступает этой созерцающе-надменной и надутой старости… 14

Никто! Когда я говорю об этом Жоре, он смеется: — Да ты, мальчик мой, совсем юн! — Говоришь Жоре, — спрашивает Лена, — он же пропал без вести. — Жора не может пропасть, — говорю я, — даже без вести. Я не понимаю его. — Никогда не думай о старости, — говорит он, — живи вечным сегодня, сейчас! И заглядывай только в будущее. Во вчерашнем же дне выискивай блёстки счастья. Ты был там хоть в чем-нибудь счастлив? Этот вопрос застает меня врасплох. — Где? — спрашиваю я. — В Караганде. — Я стал плохо спать… — Работай же! Работай тридцать шесть часов в сутки и будешь спать как сурок. — Жор, опять ты за своё. В сутках 24 часа. — У кого как… А как же твои залысины, думаю я, как же твой белый пушок на голове? — Плюнь на тело, — говорит Жора, заметив мое замешательство, живи духом. Только он животворит. На, хочешь? Он достал из кармана бумажный белый пакетик. — Что это? — спросил я. — Фенаминчик… Помогает прекрасно!.. Я зачем-то ещё раз спросил его о нашем будущем. Жора молчал. Мы сидели в тени платана, Жора любовался парой каких-то южных птичек, попыхивая своей трубкой. Своим вопросом я прервал его мысли, он внимательно посмотрел на меня, выпустил облачко голубого дыма. — Futura sunt in minibus deorum (Будущее в руках богов, — лат.), — тихо произнес он, — и мы не можем его изменить, как бы не старались. Мы можем его только испортить своими телодвижениями. Как думаешь? Я только согласно кивнул. — Не соглашайся так безнадежно и быстро, — подбодрил меня Жора, — с нами теперь ведь и Иисус, и Тина… Они — наши боги, так что будущее и в наших руках. Я ещё верил Жоре. И возлагал большие надежды на Тину — она сможет!.. Этот узел волос у неё на затылке С беспомощной прядью на шее Он ее не сумеет найти А она найтись не сумеет… Ти, найтись сумей… Найдись, а… Сумей же… А мне казалось, что Тина уже у меня в кулаке… Как та синица… Как перо Жар-птицы… ГЛАВА 4 Конечно же, мы гордились своими достижениями! — Ты посмотри, ты только взгляни на этого Эйни! — восхищалась Юлия. — Он же… — Он не только лучше Македонского стреляет из лука, — сказала Инна, — он стометровку бежит за восемь секунд. — Ровно?.. Ровно за восемь? — спросил Том, — это же рекорд… — Ну, не ровно, — сказала Инна, — за восемь и семь, но эти семь десятых секунды 15

ровным счетом ничего не значат. Я не участвовал в этих разговорах, мне достаточно было это слышать. — А Папа, — сказала Ната, — вы послушайте нашего Папу… Он же гений! — Теперь он святой, — уточнила Инна. — Его стихи уже вошли в школьную программу не только… — Он выиграл почти все партии у Каспарова. — И у машины, — сказала Ната, — машина сдалась… — Машины не сдаются! — возразил Ушков. И Ушков, и Ната, и Тамара, и даже Жора, думал я, кладя каждый по своему камню, строили, строили Новую Вавилонскую башню, торя дорогу в Небо. И Юра, и Том, и Тамара, и… Всех не перечислить!.. И Аня, и Аня!.. И Юля… Надо всех помнить, всех до единого: Ната, Света, Жора, Юра, Алька, Тамара, Васька Тамаров, Лесик, Ушков, Маврин, Вит, Аленков, Ира, Ната, все Жорины Наты и Иры, и… Архипов!.. Я никогда не забуду и… Нет — забуду. Забыть бы!.. Спасибо и Азе! Отдельное спасибо Азе! А Стас, Шут, Нана, Юта… Юленька! А.. — И ваш новый Иисус?.. — И Иисус, и Тина… — И Тина… Ты так за неё ухватился! Да и Жора, и Жора… Что же, она так и не… — Они… Все они… Их худые лица с ввалившимися в черные глазницы глазами до сих пор… Забыть бы!.. Я помню!.. Всех до единого!!! И Переметчик? А как же?!! И Валерочка Ергинец со своими… И все эти Иуды… Как же без них-то? Да и как такое забыть?! Если просмотреть все Юлины кадры хроники и прослушать все ее записи, можно писать Новую историю. — И я многое записала, — говорит Лена, — хочешь послушать? Я мотаю головой — нет. — Послушай, — говорит Лена, — разве нельзя было предусмотреть… Разве ваши железные Нострадамусы и Мессинги, ваши Кейси и Глобы не смогли вас предупредить, предсказать именно такой ход событий, разве. И Тина, и Тина! — Стоп-стоп, — произношу я, — конечно, могли. И предсказывали, и предупреждали… И Тина, и Тина… — А что Тина? — Тина даже… — Предупреждала? — Ха! Попробуй остановить! Попробуй остановиться, когда тебе кажется, что у тебя в руке не только синица, но и тот самый журавль, да-да, и не только журавль — и Жар- птица, и борода Самого Бога! Ха! Мы ведь закусили удила! Мы пришпорили наших коней… О-о-о!.. У нас слезились глаза, мы были просто ослеплены небесным сиянием нашей Пирамиды, мы стремились, мчались, слетались на ее свет, как ночные мотыльки на пламя свечи… — И сгорели… — Мы переспешили… Перепрыгнули через эту пресловутую punctum no return — точку невозвращения… И назад пути уже не было… — Н-да… Я вас понимаю, — говорит Лена, — вовремя остановиться — это не всякому по силам. Я давно хочу тебя вот о чем спросить… Мир гудом гудит. Вот и книжки всякие пишут, смотри… Лена берет с полки книгу, показывает мне, я читаю: «Время России». 16

— Почему Пирамида не в России? Здесь и Третий, и Четвертый Рим, и… — Здесь даже не Третий Мир. Не четвертый, не пятый и даже не семнадцатый! Это даже не мир — гоголевское скопище ублюдков и упырей… Молох… — Да, но… — И все же я еще надеюсь: скоро, совсем скоро мы выберемся и из этой передряги. Теперь мы с Тиной … — Думаешь, она… …возьмёт запястья в жёсткий плен, Скользнёт ладонями, как впервые, И брызнут алым на светлый пол, Разбитых роз лепестки живые… — Уверен! — Так что же во всем этом самое страшное? — спрашивает затем Лена. — Самое страшное, — говорю я, — не знать под ногами земли. И слышу голос Юлии: «Не давайте святого псам или свиньям…». — Не убивайся ты так. Тебе надо отдохнуть, — говорит Лена, — едем в Турею? До сих пор не верю, что все это было всерьез: Разбитых роз лепестки… ГЛАВА 5 …и они тараторили наперебой, словно у них это была последняя попытка оправдаться передо мной… Перед… Будто бы я их в чём-то обвинял. Каждый старался как только мог замолить своим высказыванием свое участие в этой гнусной и позорной сцене, свою вину, вымолить себе мое понимание и, возможно, прощение. Если бы я смог им это простить. Будто бы такое можно простить. Я не обвинял, обвиняло моё молчание. Но я и сам чувствовал себя виноватым. И не было никого, на кого я тоже мог бы наброситься со своими объяснениями, выплеснуть их в поисках оправдания. Никого… — Где же все были? — спрашивает Лена. — Они меня окружили, взяв в плотное кольцо словно пленного… И галдели, галдели… Свора сорок… Но все — как гиены. Они готовы были меня загрызть, растащить на кусочки, по косточке, только бы я их выслушал… Заглядывали в глаза, тесня друг друга, толкаясь в сутолоке, оттесняя друг друга или подминая тех, кто рядышком под себя… Кто был посильнее… Тех, кто послабее… Как это бывает вокруг… Жуткое зрелище… — Кто — они? — спрашивает Лена. — Ну кто?! Все! Все эти наши… Ваши… И Ушков, и Валерочка, и Переметчик… Наши упыри… Уличенки и ухриенки… Помнишь, я о них вскользь как-то рассказывал… — Хорошенькое «вскользь»! Ты их чехвостил на каждом шагу, при каждом удобном случае… — Все эти здяки, шипящие и гавкающие… швецы, шапари, шматковы… швондеры и шариковы… Тебе сейчас трудно их вспомнить, но они… — Ха! Трудно! Да ты унавозил ими каждое своё слово! От них просто смердит! И вся ваша пирамида провонялась их полноправным участием. — Полноправным? — Ты сам говорил: гвоздики, винтики, — говорит Лена, — ваш противовес для баланса? — Да, они… Вполне полноправным. Но, как видишь, они перевесили нас… Планарии... шшш… шавки… шипящие и ползающие… — Как же им удалось? — Наши Бруты!.. И Волошин, и Авлов… Вся эта свора гиен… Оказалось — зряшное 17

это дело — зудящие Здяки, Ергинцы, Переметчики… Рассчитывать на то, что вот они позудят-позудят и стихнут… Оказалось, они — несметная сила, полчище гиен, и имя им — легион… — Моль? — Моль! Моль, точно — моль… Тля… Они как… — Остановись, Рест! Я тебя уже не первый раз спрашиваю, можешь ответить? — Спроси ещё раз, — говорю я, — спрашивай! Лена держит паузу. Затем: — Смотри, — говорит она, — вот эти твои полчища гиен с твоими легионами вдруг все восстали… Так?.. — Я же сказал! — Но поясни мне, пожалуйста: что же всё-таки произошло? Что вдруг такого случилось, что весь мир ринулся на вас, скаля зубы и пуча глаза? Где истоки и причины бунта можешь сказать? — Причины, — говорю я, — истоки… Бунта! Неужели не ясно? Никаких причин и никаких истоков и никакого бунта! Ничего этого не было и в помине! Всё дело в том… — В чём же?! Разве я так бестолково рассказываю, что Лена воспринимает весь этот хаос как бунт? Разве не ясно, что и без всякого бунта… Просто все вдруг уразумели, что дождались, дождались! Все вдруг осознали, что так яростно и свирепо предрекаемый всеми пророками и провидцами конец света — отменяется! Отменяется! Разве это не повод для вселенского ликования?! Жорино же распятие клонированным Иисусом — это чистой воды показуха! Иисус, чтобы привлечь внимание толпы, упаковал Жору в свои одежды, сделал из него агнца, по сути козла отпущения. Этим распятием он подлил масла в огонь! И вызвал небывалый интерес публики: зрелищ, теперь только зрелищ! Казалось, что хлебами уже все были сыты (хотя сыт был только «золотой» миллиард, остальные же жили впроголодь), а вот зрелища всегда были в фаворе. Вот он и кинул толпе кость: нате — подавитесь! Экзальтация толпы — как рычаг управления, как вожжи для зашоренной лошади… — Хорошенькие вожжи, — говорит Лена — Да уж… Как видишь — сработало! — Распятие в двадцать первом веке… Конечно, это любопытно, — соглашается Лена! — Нонсенс! Это не какая-то там Мадонна! Не какой-то там Иосиф Кобзон с Лепсами и Розенбаумами… — Как видишь, — говорю я, — Иисус знает своё дело! Это почище коллайдера! Так что никакого бунта и не было. Было всеобщее ликование: «Распни, распни его!». История повторяется на новом витке. Так что… вот… — О, кей, — говорит Лена, — а где же в это время был ты? — Я же рассказывал… А я… Я… Меня не было… Лена только мотает головой. — А кого же спасала Тина? — Всех! Кроме Жоры. Жора сам согласился… Как жертва. Я же рассказывал. Ну, не совсем так, чтобы.... Это было бы слишком просто — жертва. Он проникся духом Иисуса. Он практически Им стал. И он понимал, что если народу нужен Бог — другого никого нет. Жора однажды примерил Его тиару — терновый венец — и уже её не снимал. И нечего душой кривить — она пришлась ему впору. И никого другого не нашлось, чтобы… Другого никого нет! Понимаешь — просто нет! Ведь Жора был пропитан Иисусом, как… Так вот… Тина спасала… Мысль о Тине… …эти мысли мои, увы, ниоткуда-туда, у иуды с ладони взлетает мой голубь почтовый, вызрел голос и пал, и безумья приходит страда, бьётся сердца комок в тесно-рёберных жёстких оковах… 18

У, Иуды… — У Иуды с ладони взлетает мой голубь почтовый, — невольно произношу я. Лена не понимает меня: — Ты-ы-ы… — А как же! — говорю я, — я не мог не отправить весточку Иуде! Я его предупредил. Никому не нужны теперь никакие поцелуи, понимаешь? Иуд сейчас развелось, как грязи… Лена не понимает, о какой грязи я говорю. — Мы просто все вываляны в грязи, — говорю я, — и Тина пришла, понимаешь, пришла, чтобы… Безумья страда! Время жатв, понимаешь!.. — Что посеешь?.. — говорит Лена. Я киваю: точно! — Понимаю, — говорит Лена. Нет на свете ничего прекрасней, чем это её «понимаю»! — Они его увезли, — продолжаю я. — Накануне. А я? Где-то был. Не провалился же я сквозь землю! То ли в теннис сражался с Хосе, то ли в шахматы состязался… убей не помню… Может, с Аней… Мы так и не выяснили… Да-да, мы как раз с Аней… Она меня спеленала, просто стреножила — прижала к стене! Когда мне удалось вырваться, я долго не мог прийти в себя: Жору взяли!.. Я узнал об этом от Юры и уже предпринимал попытки освобождения Жоры… Юля нашла меня… — Ей тоже удалось?.. — Ты знаешь нашу Юлю. Помнишь, я рассказывал историю с Этной, когда Юля хотела выпрыгнуть из вертолёта? — Из вертолёта?! — Она же выпрыгнула! Со своей кинокамерой! Чтобы… Правда, в жерло ей угодить не удалось — она плюхнулась тогда в море, выловили рыбаки… Ну, помнишь? — Не помню. — Вот и сейчас ей удалось сбежать от Тины, и она тотчас бросилась на выручку Жоры. Как и я! — Сбежать?! От Тины? Она что же — взяла вас в плен? — Ну, не сбежать, не сбежать… Не придирайся к словам. Никакого плена не было. — И выручила? — Её тоже чуть не… — У меня просто голова идёт кругом, — говорит Лена. От такого волосы встанут дыбом! «…скоро мне перекроют последние вспышки огня…». — Время, — говорю я, — вовсе не врач. Вот оно — пробирается мимо… — Ты сегодня не выспался, — говорит Лена. — И вот, — продолжаю я, — обо всём об этом мне и поведала Юля. Она сама была свидетельницей… — Чего? — спрашивает Лена. — Жора и сам этого хотел. Как жертва. — Чего хотел-то? — Ну ты помнишь, Юра рассказывал, как Тина дала Жоре волю… — Волю? — Ну не то, чтобы волю. Пойми, Тина никого не держит на поводке! И ни за кого не принимает решений! Она просто есть! Как воздух, как солнце! Она — как свет, понимаешь? Светит и всё. А ты сам принимай решение… Если видишь, если не слепой. Если ты не тень на её свету!.. — Понятно, — говорит Лена. — Жора сам так решил, и Тина не противилась. Она и не настаивала… — Слушай, Рест, с этой вашей Тиной столько загадок… Её так много, что… — Да, — признал я, — есть немного… 19

— Расскажи… — Давай по порядку… Лена умолкает. — С Юлей нам удалось спрятаться… Мы укрылись в каком-то бунгало… То, о чём она рассказала… Сперва Юра… О Жоре с Тиной… Теперь вот Юля… Я до сих пор не пойму, почему я оказался не у дел. Может быть, Тина, думал я, как-то меня отодвинула от происходящего… Как? Зачем? До сих пор не могу взять в толк. И Аня… Ты же знаешь её: прилипнет — не отклеишь… — Рест, я вижу, тебе так и хочется повесить свое отсутствие на Тину. — Да-да, ты права — хочется. Так проще! Но я понимаю, что дело не в Тине — во мне. — Что же Юля? — Они взяли Жору… Как Христа. — То есть, — не понимает Лена, — кто они? — Ну, наши же! Гильгамеши и навуходоносоры… Вся эта свора… Ну, и все — мокрицы, планарии, жабы и кроты… Они объединились… Я же говорил!.. — Рест, ты о чём?! Какая свора?! — Юля так и сказала: «Как Христа»! — Навуходоносоры?.. Какая свора?! — И Хаммурапи… И… Ну весь этот наш воскресший бомонд! О, это было… — Ты хочешь сказать, что в распятии Жоры принимали участие и восставшие клоны? — Лен, я ещё раз хочу сказать, что не было никакого восстания! То, что предпринял Иисус с этими навуходоносорами и гильгамешами, это — всего лишь дрожжи, затравка… Это как центр кристаллизации у моллюска… Жемчужина, так сказать, завязалась и вот росла и росла… И вот выросла… Ну, как… — Как искра! — Ну, да! Гильгамеши заискрились и… раздулся пожар. Понимаешь?.. — Не совсем… — Мы сидели с Юлей всю ночь… У неё не просыхали глаза. Я никогда не видел, чтобы Юля плакала. Но она рыдала… Как ей удалось вырваться одному Богу известно! Ведь её тоже схватили… И вместе с Жорой хотели… — Что «хотели-то», можешь сказать?! — злится Лена. — … и когда Тина вывезла нас на свой Ковчег… — Слушай, и ваша вездесущая и всемогущая Тина, и ваш Ковчег, — спрашивает Лена, — не много ли фантасмагорий? — Не наш Ковчег, — говорю я, — Тинин. — Тинин? — И Тинин, и Тинин… Я вот что должен сказать: — Ковчег — это НЗ! Неприкосновенный Запас! — Запас? — Ну, да, говорю я, — энзэ Бога!.. — Эннн… Зэээее?.. — Ага, — киваю я, — Бога! Лена задумывается. Вдруг: — Фантастика, бред! Бред! Я согласен: полный бред! Да! Но и НЗ тоже! И если Лена не может себе это представить, то и я тут беспомощен! Я и сам это признаю. Но давай по порядку… — Я и сам… Понимаешь… Не совсем… Но Юля!.. Юле я не мог не поверить! — Как-то всё очень тёмно и призрачно, — говорит Лена, — сперва Юра, теперь Юля… А где были все остальные? Ещё есть кто-нибудь, кто мог бы толком сказать… Рассеять все эти ваши иллюзии? Аня, Стас, да хоть Васька Тамаров?.. — В том-то и дело, что… 20

— Отсиживались в Ковчеге? — В том-то и дело, что… — Тина заперла всех там на засов?! — Всё дело в том, что… — Рест! Ты-то где был?! — Горнакова, ты сегодня — как Мюллер. Я — на допросе? Я же сказал: то ли… — Хэх! — восклицает Лена. — В теннис играл… Ну, знаешь… Аня, Аня… Ну что Аня?! Это уже похоже на маленький дурдом. Ну, да ладно… гони дальше свою пургу. Да нет никакой пурги. Так всё и было! Просто рассказать об этом в какой-то последовательности, как-то упорядочить свои мысли, не выхватывая из памяти отдельные эпизоды, у меня не совсем получается. А кто смог бы?! Вот я и… Как могу… — Юля рассказала, — повышаю я голос, — Юля, понимаешь?! Я не выдумываю! Теперь Лена улыбается. — У тебя белеют глаза, — говорит она. — Не зли!.. — Налить? — Сама пей! — И что Юля? Я беру паузу, чтобы вспомнить, на чём я остановился. Потом мы пьём чай… С малиновым вареньем и малиновой настойкой: две-три чайных ложечки на чашку чая — за уши не оттянешь! — Я вот всё думаю, — говорит Лена, — хочу спросить: что же ваш новый Иисус? Где он был всё это время, чем занят? Вы столько сил и ума отдали, чтобы… Чтобы что? Можешь сказать? Это ещё один новый виток. Придёт еще время Иисуса! — Юля рассказала, — говорю я, — что когда она нашла Жору и бросилась ему на выручку… — Как это? Он что же был прикован к скале? — Они тотчас и её схватили и готовы были и её… Понимаешь?.. — Нет, — мягко произносит Лена, — не понимаю. Ты тут такого уже наплёл… К чему готовы-то были твои упыри? — Распять! — Распять?! Рест, ты в своем уме?! Ты говоришь какие-то… Отдай стакан! Да при чём тут стакан?! — Распять, — повторяю я, — ты не ослышалась. — Но… — И Юлю вместе с Жорой! — Слушай… Но Юлю! И Жору, и Жору… Распять? Рест, ты несёшь тут такое… Ни в какие ворота… Если и распинать — так Христа!.. Его же однажды, как ты помнишь, распяли! И сделали это наилучшим образом! Христа! Прошло уже… Зачем же его ещё раз? И я бы согласилась — ещё раз Христа! Ладно!.. Словно тогда Его недораспяли… Но при чём тут Жора?.. А Юля — так это уже совсем неимоверный бред! Отдай стакан! Я просто швыряю стакан в окно: на свой стакан! И тихо продолжаю: — Для неё, пойми, милая моя, тоже приготовили крест, представляешь, — крест для Юли, её обнажили напрочь, уложили… Как Христа!.. Она рассказывала такие подробности — жуть!.. Кто-то потом её вымолил… Кажется, Стас… Или Юра… Впрочем… Да — вымолил у Иисуса. — У какого Иисуса? — У нашего, у какого же ещё? — У Иисуса?! Он что же, по-твоему, собирался… — Ага, распинал… Юлю он отпустил… Жору оставил. — Жору? Жору оставил?! Иисус распинал Жору?! — Распял… Юля спряталась за чью-то спину и была свидетельницей… Когда она 21

потом мне рассказывала… — Помолчи! — проговорила Лена, — Рест, остановись, пожалуйста! Мне кажется, что сегодня всё может кончиться маленькой бойней… Нам не хватало только ссоры… Но — нет, решаю я, — это надо высказать, высказать! Та бомба, что растеклась по всем моим жилам, каждую минуту может так бабахнуть, так… Мало не покажется!.. Я уже чувствую, что живу на грани, я могу просто сдуреть, да… просто выскользнуть из ума… — Никаких боен, — мирно произношу я, — Лен, что ты?!. Поэтому беру другой стакан: спьяну — легче… Как бы мягче, без задир и злости, не с таким напором… Пьёшь, не выискивая слов… Это — как маленький бред… И пусть! Лене — можно, Лена — поймёт… Я же вижу, как она смотрит на меня — с любовью! Никакой жалости, никаких сожалений… Вот и малиновую наливает… Как же она знает меня! — Спасибо, — говорю я, улыбнувшись. Зачем нам бойни?! — Да хоть залейся, — ласково говорит Лена. И я, по-прежнему улыбаясь, закрываю глаза: какое же это счастье, когда тебя понимают с полуслова… С полувзгляда!.. Теперь тишина. Я отпиваю… И глубоко вздохнув, продолжаю: — Юля, — говорю я, — рассказала, что в то утро… И рассказываю, как всё было… ГЛАВА 6 Я стараюсь передать слово в слово… Своим языком… — Язык у тебя, — возмущается Лена, — знаешь… Ты не только сам мекаешь, у тебя все мекают… — Как козлы? Тина бы сказала: «Как бараны!». — Но как, скажи мне, передать те ощущения… — Ладно, — говорит Лена, — не оправдывайся. Бэкай, мекай… Лишь бы… Сделать обиженный вид? Ещё чего?! -…всё шло, — продолжаю я, — как по маслу… Приготовили три прекрасных белых креста…Пластиковых… Кажется, пластиковых… Юля сказала — белых, как подснежники… Прохладных, пояснила она, ведь стояла такая жара, такая адская жара… Хотя солнце только взошло, уже, правда, поднялось над гладью вод… Восход был малиновый, как пламя пожара, пылал просто, потому-то и казалось, что горела вода, а кресты были такими прохладными, что всех тянуло к ним, как к спасительной прохладе, но не всем можно было взойти на них, не всех они ждали и хотели ютить на себе, рассказывала Юля, три креста, свежевытесанных, крепко сбитых двух поперечин с острыми гранями, как три ложа… — Ты сказал пластиковых. Три пластиковых белых креста… Пластиковых! А теперь говоришь деревянных… — Или деревянных, — говорю я, — пребелых… холодных… так прямо и хотелось распластаться на них, раскинув руки, глядя в чистое небо… — ведь ни облачка! — наслаждаясь прохладой, кожей, всей своей чуткой кожей ощущая благотворную прохладу, бережно приготовленную тебе твоими… да-да — всей своей жаркой кожей… Кожей и всем телом пропитываясь этой прохладой крестов, наливаясь ею, как водой ключевой, напиваясь взахлёб в такую жару-то… от малинового солнца… рассказывала Юля… три креста, да… — Рест, глаза-то открой, — говорит Лена, — я боюсь, что тебе… — Не бойся, — говорю я, открыв глаза, — я просто вижу картинку, когда закрываю глаза. — Вот я и… — Не бойся, — говорю я, — я не… — Точно?.. — Мне надо ещё раз пережить это… 22

Еще глоток и я снова погружаюсь в темноту… Я вижу: — … три креста, — говорю я, — как три белых солнца… Так Юля их назвала — три солнца… белых и прохладных… Одно, главное — для Жоры, одно для неё (Юли), а третье — для меня… Это выяснилось потом, и поскольку ни меня, ни Юли поблизости не оказалось, два креста оттащили в сторону, кинули как ненужный хлам, крест на крест, взгромоздили и они тотчас потухли, как будто их и не было, и они никому были не нужны… О них просто забыли раз без надобности… Сиял теперь только один, белизной своей, Жорин… Жорин… белый весь и прохладный… казалось, весь просто в голубоватой измороси… Как из ледяной камеры огромного холодильника и, казалось, даже дымок поднимался над ним, ну… белый такой… туман… испарина изморосная… тонкой невесомой струйкой… Юля говорила…так казалось… Ледяной даже… — И Жора… — Его уложили… — Слушай, — говорит Лена, — ты так рассказываешь… Всё у тебя здесь как по писанному, как по маслу. — У меня? Но… — Только публика чепчиков в воздух не бросает!.. — Не бросает?.. — Слащаво и чинно, — говорит Лена, — ну, хотя бы хоть кто-нибудь что-то там как- то между прочим, мол, якобы… — Лен, я же не был там, ничего не видел, не слышал… Я пытаюсь передать своими словами… Чистую, так сказать, линию, голую картинку… — Чинно и чопорно… Чересчур чинно… И всё на одной ноте… Заладил… Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы… Я не слышу Лену. — Юля рассказала… Я мог бы приврать, приукрасить, но ты же терпеть не можешь… — Не могу. И не только… — Юля пряталась, — продолжаю я, — за спиной какого-то верзилы, рассказывала она, и у неё не было сил даже шевельнуться, ноги просто отнялись, она повисла на плечах у этого верзилы, который сидел на камне… Это был то ли Тутанхамон, то ли Рамзес, кто-то их фараонов, наблюдавший за распятием… Для него это было ново и он… Юля говорила навзрыд… — Ни Тутанхамон, ни Рамзес, — говорит Лена, — не были верзилами. — Эти были, — уверенно говорю я, — этих перекормили… И они ведь по сути не были фараонами, хотя, правда, и были… — Юля… — Да, Юля… Всё происходило на берегу, на белом песке, крест лежал… Не было никакой Голгофы, разве что у всех Она была в голове… Просто удивительно, зачем они приволокли сюда крест. Могли бы установить его где-нибудь на каком-то холме, на возвышенности, чтобы он, как маяк, мог виднеться, видеться издалека, со всех сторон…Как маяк. Привлекая внимание тонущих кораблей… Угрожая всем своей распростёртостью… — Угрожая? — Если присмотреться!.. Вот, мол, что ждёт всех, кто осмелится… Перевернуть мир… Кто, мол, попытается узаконить царство вашего гена… Вашу Хромосому Христа… Да!.. Это я так думаю, говорю я Лене. — Я понимаю, что ты, — говорит Лена. — А что Юля?.. — Воздух был тяжёл и влажен, будто тебя… дышать трудно… Жора стоял… Пока ещё стоял… Солнце… На небе ни тучки, ни облачка, но всё было как в мягком тумане, в мареве… Вместо солнца — белый диск… Ни капли тепла, но все обливались потом… если провести ладонью по телу — стекали ручьи… Жары никакой не было… Жора не жил в жаре, в ужасе от предстоящего, стоял себе… Крест лежал на песке, как неприкаянный… Какой-то растерянный, никому не 23

нужный… А Жора не жил ожиданием чего-то неожиданного, стоял себе, словно ждал автобус, смотрел в даль, в бескрайнюю океанскую даль… Не было никаких громов и молний, не раскалывалась земля… Ни ветерка… Чайки, чайки что-то там своё крякали, каркая, пролетая… даже ласкового шёпота волн не было слышно… Штиль… Тишина была такая, что слышно было… — Ничего не было слышно, — говорит Лена, — ты же сказал. — Ничего… Шевелились только головы людей… Юля сказала, что они были похожи на беспорядочно высыпанные в воду перезревшие белые арбузы… Скопом… — Белые? — Лысые… — И Жора тоже… — Жора в ёжике, в своём ёжике… Белом как… Будто выкрашенном белилами… — А Иисус? — Лысый! Лысый как… Как чёрт! Если не считать… Бог!.. Я пытался себе представить из Юлиных слов, как там все происходило, представлял и диву давался — проще простого: агнц, крест, толпа, Пилат… Приговор! («Воин, иди готовь крест!»). Как по писаному… Всем, конечно, это событие казалось игрой, спектаклем, разыгрываемым нашими комедиантами. Мы ведь частенько закатывали такие спектакли — трагедии, трагикомедии, а то и комедии… Курам на смех! Особенно преуспел в этом Шекспир. Он как и его давний родственник на глазах у всего нашего честного народа такое выдавал — мы просто рыдали… И теперь он был правой рукой Иисуса… Он и Иуда! Они теперь… Иуда радовался, что не надо было никого целовать: Жора ведь ни от кого не прятался, жил на виду. Его не надо было выискивать по ночам в каких-то садах… Для поцелуев… — Ты хочешь сказать, — говорит Лена, — что весь этот спектакль напоминал известную всему миру… — Нет! Всё дело ведь в том, что наш Иисус оказался жалкой поделкой. Подделкой! Ну представь себе… — Как так подделкой? Иисус?! — Ага… Так!.. Собственно, не в этом же даже дело… — В чём же? — Когда Жора узнал, что всё готово… — Для чего готово? — Для его распятия. И никаких проволочек уже не предвидится… — Каких проволочек? — Ну, знаешь… Всегда что-то может случиться… Что-то там не заладится… — И что Жора? — спрашивает Лена. — Жора… Жора не был бы Жорой, если бы не прорёк: «Imiles, expedi crucеm!» (Иди, воин, готовь крест! — лат.). Это он сказал Валерочке — воину! — который просто оцепенел. Его на виду у всех присутствующих обозвали воином, воином! Он вдруг поверил, что единственный способ избавиться от Жориного ига — собственноручное участие в Жорином распятии. Валерочка был откровенно счастлив, просто неистово счастлив: «Я распну, распну его!». Он не орал это на весь мир, орали его глаза: «Я распну!». И он постарался: в тот же день Жорин крест был готов! Баснословно красивый и крепкий крест… — Из ливанского кедра? — Хо! Бери выше! Из той самой секвойи, гены которой… — Из какой той самой? — Прожившей десять тысяч лет и помнившей звуки арфы Орфея. Я же это уже рассказывал сто тысяч раз! Нам привезли её… — Надо же! — Да! Свежесрубленной! С золотистыми капельками живицы по бокам сруба… Запах — просто божественный!!! Валерочка сиял… Никаким пластиком и не пахло. 24

— Ты так рассказываешь, — говорит Лена, — словно сам принимал участие… — Принимал… Запах — умопомрачение!.. Я шумно втягиваю воздух, закрываю глаза… — Жору, рассказывала Юля, подвели к кресту… Нет! Когда Иисус, кивнул, мол, начинаем, мол, поехали, Жора сам подошёл к кресту… Его бросились сопровождать всем миром все, кто только мог… Головы вдруг зашевелились, руки замахали, как лопасти ветряков, и эта туча человеческих тел вдруг надвинулась на него… Как… Его окружили плотным кольцом… Обступили… Все хотели к нему прикоснуться, как бы принимая этим прикосновением участие в общем деле… Это как бросить свою прощальную горсть земли на крышку гроба. Юля тоже было рванулась к нему, но чьи-то крепкие руки удержали её за плечи. Она даже не оглянулась, чтобы узнать, кто посмел её удержать — всей душой рвалась к Жоре. Потом ей-таки удалось протиснуться к самому кресту. Жора к тому времени уже уселся на крест. Он был в жёлтых шортах и белой футболке, кеды, его любимые кеды… глаза синие-синие, взгляд светлый, обычный, ничего не выражающий… Не сияющий, не надменный (я не помню, чтобы Жора когда-нибудь смотрел на кого-нибудь надменным взглядом. Даже на Переметчика с Авловым и Ергинцом он смотрел с жалостью и всепрощением. Ни одного слова не было произнесено, действо вершилось помощью жестов и кивков. Только Иисус менялся в лице — то улыбался, то щурил глаза, то вдруг задумывался… Или громко смеялся… Дурацким смехом… О чём он мог думать? Юля… — В самом деле, — спрашивает Лена, — что же всё это значило? Для Иисуса, для Жоры, для тебя, для Юли?.. Ты можешь коротко сформулировать объяснение всей этой шекспировской истории… — Трагедии! — Это была трагедия? Ты можешь пояснить… Фарс какой-то!.. — Пробую… — Скажем, что послужило… — Кто взвёл и спустил курок новой мировой истории? — С чего-то ведь началась эта катавасия. Смех смехом, но сотворить такое вот чудо, это, знаешь, не каждому… — Жора даже достал из кармана свои чётки… — Он бы ещё трубку свою раскурил! Наталья стояла молча. — Лёсик предложил ему сигарету, Жора, кивнув, поблагодарил и спросил Лёсика — «скажешь?», на что Лёсик добыл носовой платок и высморкался. Ему нечего было сказать. И тотчас над головами зашелестели слова… Как листья… Тишина была разрушена вмешательством… Да, говорили, что… — Кто говорил? — Юля! Юлины друзья! Она тотчас же вызвонила всех своих друзей… Все страны и континенты… У неё ведь весь мир был в кармане, да, все, кто её знал, тот же час набивались к ней в друзья, в лучшие друзья, просто липли к ней, ну, ты знаешь нашу Юлю, она ведь… — Знаю, знаю… — Как… — Ага, как… ты рассказывал… — Ей просто некуда было спрятаться от этого мира, все к ней тянулись, ринулись как… — Знаю… Наталья только молчала… — И вдруг Юля как заорёт: «Света, света!.. Ещё света!..». Будто ей было мало света… Света этого белого беспощадного солнца и этого белого, как чаячий пух, смертельно- ослепляющего креста, и этого ослепительно синего, как вода северного фьёрда света Жориных глаз… «Ещё светааааа!». Как истерика! 25

Дальше?

получите полную версию
10.00 $ - Купить

Отзывы