Истории СССР

Роман в рассказах о жизни и приключениях одного питерского совка в СССР от расцвета до заката, о встречах с людьми, тогда мало кому известными, а ставшими властителями дум и душ - Вовой Путиным, Никитой Михалковым, Иосифом Бродским, Сергеем Довлатовым, Марчелло Мастроянни, Эцио Фриджерио, Кайо Марио... больше
460
Просмотров
Книги > Люди
Дата публикации: 2014-04-23
Страниц: 699


Николай Ващилин ИСТОРИИ СССР Сборник коротких рассказов о жизни и приключениях одного питерского совка в СССР Санкт-Петербург 2014 2

3


Отцу, маме и всем сродникам по плоти посвящаю это воспоминание. 4

5

Вместо предисловия. Книга Николая Ващилина «Истории СССР» хороша уже сво- им названием. Каждый развитый человек интересуется историей своего отечества. И не выдумать лучшего и более убедительного ис- точника, чем автобиография на фоне исторических событий. Правда это субъективный взгляд, но именно из таких «взглядов» и склады- вается объективная картина. Конкретные, увлекательно описанные лѐгким литературным языком, происшествия оказываются, будто в фокусе читательского внимания, обращѐнного в прошлое. И встают перед глазами достоверные, яркие картинки, будто из собственных воспоминаний. Такие описания ценны от любого человека, как цен- ны берестяные грамоты или наскальные рисунки. Но Николай Ващилин не простой свидетель. Ему удалось на- блюдать действительность с порядочной высоты, и как спортсмену (участнику сборной СССР по дзюдо) и как учѐному, и педагогу. Целая творческая жизнь прожита им в кино, где Николаю по- счастливилось работать на лучших картинах и дружить с такими ху- дожниками как Андрон Кончаловский, Никита Михалков, Сергей Бондарчук, Владимир Мотыль и многие другие. «Д’Артаньян и три мушкетѐра», без его участия, как постановщика боѐв и трюков труд- но представить. Такие воспоминания в виде сочинений позволяют восприни- мать отечественную историю, как опору для дальнейшей созида- тельной жизни, в том числе творческой. Художник, писатель, кинорежиссѐр Виктор Тихомиров Прочитал и просмаковал все, что написал Коля Ващилин на сайте ПРОЗА РУ. Надеюсь, ты мой друг и надежный и вернейший соратник, что и подтверждать не надо. Это жизнь. Зная тебя 30 лет, я и не подозре- вал о наличии такого яркого литературного дарования, своеобразно- го и неповторимого. 6

Последнее, что я прочел – это изумительный анализ дарви- низма. Я смеялся так, как смеялся, читая Джерома Клапка Джерома. Но особое остервенелое удовольствие доставляла достоверная узна- ваемость многих коллег и сладчайших дам! Причем, сходство порт- ретное и узнаваемость стопроцентная. Буду честен. На многое ты мне открыл глаза и вскрыл суть многих, доселе не понятных для меня, явлений. Кроме этого, ты вскрыл суть языковых пристрастий мутационно-революционно- эволюционных групп. Потрясающий юмор и настоящая эрудиция отличает твои писания от большинства нынешней мерзопакостной нижепоясной литературы, восславляемой букеровскими ценителями присуждающим ей короны и почести. Ура! Ты объяснил кто они, откуда и куда нас вовлекают. Я теперь знаю, почему вокруг столько восславляемого говна! СПАСИБО! Раб Божий Георгий Юнгвальд-Хилькевич 7

Об авторе Член Союза кинематографистов России Николай Ващилин прожил свою жизнь в послевоенном Ленинграде, вновь ставшим Санкт-Петербургом. Рос с бандитами «Васьки», занимался самбо в одном спортклубе с Вовой Путиным и входил в состав сборной ко- манды СССР по дзюдо. Работал инженером Ленинградского инсти- тута авиаприборостроения, доцентом кафедры физического воспита- ния Ленинградского Государственного института театра, музыки и кинематографии, вѐл курс трюковой подготовки актѐров. Защитил диссертацию и получил степень кандидата педаго- гических наук. Работал проректором по учебной работе Всесоюзного института повышения квалификации профтехобразования, замести- телем председателя правления Студии ТРИТЭ Никиты Михалкова, директором баскетбольного клуба «Спартак» Санкт-Петербург. Всю жизнь подрабатывал в кино каскадѐром, освобождаясь от основной работы, ради заработка и сотрудничества с Володей Вы- соцким, Василием Шукшиным, Олегом Янковским, Василием Лива- новым, Олегом Борисовым, Михаилом Боярским, Никитой Михал- ковым, Марчелло Мастроянни и другими известными актѐрами. Строил коммунизм на благо советского народа. Вырастил двоих детей, которые выгнали его из собственного дома. Похоронил, вскормивших его родителей-фронтовиков, всю жизнь страдавших от ранений. На всѐ воля Божия! Но нам дано осмыслить его волю в прояв- лениях наших поступков. Это он и пытается сделать в своих расска- зах. 8

Моѐ крепостное гнездо Первые проблески сознания в моей детской памяти связаны с Локней – деревней в Псковской области, где я, собственно, и родил- ся. Помню теплые, уютные руки своей бабушки Ани, скрипучие по- ловицы пола, пушистого полосатого серого кота, который давал мне таскать себя за хвост и за голову, но потом в знак протеста гадил по- среди комнаты. Помню, как я не любил мыться в жестяном корыте, потому что вода была мокрая, а пена лезла в глаза и очень больно щипала. Я звал маму, кричал, что эти тетки меня закупают. Помню, как приятно было спрятаться от дождя в шалаше, сооруженном моей теткой Люсей у крыльца нашего дома из огромных лопухов. Помню ужас, пронзивший всѐ моѐ существо, когда, раскачиваясь на качелях, моя тетка упала, разбила свои колени и еле успела увернуться от ле- тящей на неѐ качельной скамьи. Свою мать, сморщенную и сутулую старушку, бабушка называла кормилицей. Локня в войну была под немцами и они еѐ сильно разорили. Бабушка сказывала, что окрести- ли меня в Спасо-Преображенском соборе на краю села, в пределе Николая-Чудотворца, где посреди разрухи теплился Божий дух. Ко- гда кормилица умерла, и голод подобрался к самому горлу, бабушка продала дом, и мы приехали к маме с папой в Ленинград. Они юти- лись в подвале на Третьей линии Васильевского острова в доме 42. После бабушкиного деревенского дома с пузатой огнедышащей печ- кой, отмытыми добела досками пола, деревянными лавками под ок- нами и просторными сенями, трудно было себе представить, ради чего люди могут жить в таких нечеловеческих условиях. Наша семья из пяти человек ютилась в десятиметровой конуре дровяного подва- ла на 3-ей линии Васильевского острова. Единственным украшением была бабушкина икона Богородицы и родительские гимнастѐрки в орденах, висевшие на стене. Шкафа у нас тогда ещѐ не было. Спали мы на матрацах, набитых сеном и источающих знакомый деревен- ский дух. Мама пыталась свить там уютное гнѐздышко, но получа- лась сырая, тѐмная нора. Ленинград душил меня маленьким пространством заставлен- ной комнаты и каменным колодцем двора, лишенного травы, цветов и бабочек. Пока бабушка занималась хозяйством, я сидел на дровя- 9

ных поленницах во дворе и ковырял землю совочком. Потом мы гу- ляли с бабушкой по набережной Невы, линиям Васильевского ост- рова и глазели на витрины магазинов, выбирая себе подарки на Пас- ху и Новый год. Вечером после ужина, когда все укладывались на сон в нашем тесном подвале, бабушка, чтобы не будить остальных, шептала мне на ухо сказки. Но больше сказок я любил еѐ рассказы про старину, про то как прапрадеда освободили от крепостного пра- ва и дали надел земли, как он посадил липы и построил свой дом в деревне Барсаново, какой красивый у него был жеребец Шелест и как ловко он ловил рыбу в реке Иссе, как еѐ семья в двенадцать че- ловек жала хлеб на поле с утра до ночи, как за столом нужно было дождаться пока не возьмѐт первый кусок отец, как пешком ходили по воскресениям в Опочку на службу в церковь. Когда рассказ ба- бушки доходил до гражданской войны, на которой погиб еѐ брат Кузьма из Семѐновского полка, а потом о расстреле прадеда Антона отрядами чекистов, о войне с фашистами, на которой убили еѐ мужа Якова и сына Толю, глаза мои слипались крепким сном. На следующее лето мы поехали на Украину, на Черниговщи- ну, к папиным сестрам Ольге и Лидии. Из окна вагона я видел, как мимо проносилась Родина, широкие реки с мостами, дремучие леса и бескрайние зелѐные поля. Потом мы долго плыли на пароходе по широкой реке мимо разных городов и деревень. На палубе было много детей и мы играли в прятки. Когда мы добрались до родственников, от усталости я уснул, и помню во сне на меня прыгнула огромная черная собака. Я вскрикнул, мама обняла меня и сказала: «Это значит, что скоро приедет папа». Действительно, утром приехал папа и мы, позавтра- кав творогом с мѐдом, побежали ловить рыбу на Днепр. Мѐду в де- ревне было очень много, потому что все в деревне разводили пчѐл и собирали душистый мѐд и воск, который продавали государству че- рез кооперативы. Мне было очень обидно, что все в деревне носили ту же фамилию, что и я – Вощилины. Это потому, что фамилии в старину имели только дворяне, а крепостному люду фамилий не по- лагалось. А когда крепостное право император Всероссийский Алек- сандр II отменил, то вольным крестьянам давали фамилии по их промыслу. Вот и получили все мои родственники по папиной линии фамилию Вощилины потому, что разводили пчѐл и вощили пчели- ным воском верѐвки для речных и морских дел. 10

Поблизости от Днепра мы набрели на пруд, заросший осокой. Папа дал мне маленькую удочку. Забросив свою, тут же вытащил большую, толстую красноперку. Она была очень красивая: желто- серебристая чешуя, красные плавнички и хвостик, желтые глазки. Она часто раскрывала свои жабры, и там виднелись красненькие реснички. Я очень хотел поймать такую же, но рядом с папой у меня не клевало. Я отошел подальше от папы и забросил свою удочку. Мимо в траве прошелестела осокой длинная серая лента, я испугался и закричал. Прибежал папа, убил палкой змею, а меня ладонью больно ударил по попке. Сказал, чтобы я больше не отходил. Отец сажал меня на плечи, и я ехал верхом, озирая все вокруг. Скоро мы пришли на берег Днепра. Он был такой синий и широкий, что другого берега не было видно. Песок был белый как в сахарнице и громко хрустел под ногами. Пришел папин друг дядя Коля. В его руках была удочка с катушкой и маленькой железной рыбкой. У нас такой не было. Он размахнулся и забросил рыбку да- леко и начал крутить катушку. Потом закричал: «Есть!» Над водой взметнулась огромная рыбина с белым брюхом и с брызгами грох- нулась в воду. Когда дядя Коля вытащил еѐ на берег, она прыгала как пружина, то и дело, вставая на нос. Я узнал еѐ сразу – это была щука, которую поймал Емеля в своей сказке «По щучьему велению». У тѐти Оли был огромный сад. Белый глиняный дом с соло- менной крышей еле виднелся среди яблонь, груш, вишен и абрико- сов. У тѐти Оли были крупные в трещинках руки, и она ими ловко лепила из теста маленькие пирожки с вишнями, которые назывались варениками. Потому что когда их варили, они становились очень вкусными. Особенно со сметанкой. Ветви деревьев гнулись до земли от тяжести плодов. Их подпирали палками, плоды собирали в корзи- ны, но они всѐ зрели и зрели на ветвях. К осени вся земля в саду бы- ла усыпана вкусными фруктами, и их нужно было собирать. Домой мы возвращались на пароходе до Москвы. В Москве у нас была пересадка, нужно было ждать наш поезд и мы пошли в Мавзолей посмотреть на Ленина. Долго и молча стояли в очереди. Лица у людей были грустные, как в очередях к зубному врачу. Мне было очень страшно, я боялся похорон и не любил смотреть на тру- пы. Ленин лежал в гробу весь жѐлтый. Видимо спал. Мы тихо на цыпочках вышли на улицу, чтобы его не разбудить, и поехали до- мой. 11

Пересаживаться было очень трудно, потому что пока мы с па- пой ловили рыбу и валялись на скрипучем белом песке, мама нава- рила много ведер абрикосового и вишнѐвого варенья. Чтобы носить эти ведра у нас не хватало рук. Я сидел, охраняя моѐ любимое варе- нье, а мама с папой носили ведра в вагон. Радость встречи с моими дворовыми друзьям меня переполняла, мне скорее хотелось расска- зать про всѐ, что произошло со мной летом в далеком, неведомом им краю. Трамвай медленно ехал по Дворцовому мосту. Пряча своѐ не- терпение и радость, я поглядывал в окно и видел, как такие же трам- ваи светились в темноте окнами, перекатывались по горбам мостов и отражались в темных водах Невы. Долгими осенними вечерами, сидя на поленницах дров, мы дождались морозов, покатались на коньках, получили подарки от Деда Мороза, поздравили с Восьмым марта мам и бабушек своими поделками, в день птиц к празднику Благовещения Пресвятой Бого- родице повесили им новые скворечники и дружно пошли на перво- майскую демонстрацию, любоваться парадом военных кораблей на Неве и разноцветным салютом. В школьном саду зацвела сирень, и снова накатило лето. На следующее лето мы поехали в Идрицу, к деду Антону, от- цу маминого первого мужа Еремея, погибшего во время войны. Он встретил нас на станции, усадил на телегу с сеном и отвез в свою де- ревню, в свой дом. Помню длинное крыльцо амбара, светлую горни- цу с половиками и множество сказочных избушек в саду, повѐрну- тых к нам задом, а к лесу передом. Никакие мои заклинания типа: «Избушка, избушка повернись к лесу задом, а ко мне передом» не помогали. Дед Антон запретил мне подходить к этим избушкам, но я запрет нарушил и пошел. В избушках кто-то жил, гул жизни был хо- рошо слышен, даже если не заглядывать в узкую дверцу. Но я загля- нул…Как ветер на меня налетела темная туча и начала больно ку- саться. Как я узнал позже, это были пчелы. От их укусов я распух и стал красным, как помидор. У меня поднялась температура. Бабушка уложила меня в постель и чем-то обмазала, а дед причитал, что так мне и надо, потому как я нарушил его запрет. Пока я был опухший, меня в деревню не выпускали. Я лежал на лавке, вдыхал аромат су- шѐной травы, исходящий от матраца, и ждал, когда бабушка откроет печь с мигающими угольками и длинным ухватом достанет оттуда чугунок с гречневой кашей. 12

– Дед, а из чего пчелы делают мед? – Из цветов. Он сломал веточку липы и дал мне понюхать. Липовые цвет- ки благоухали нежным ароматом. – Вкусно? – Вкусно. – Эту липу еще мой дед посадил. – Как? У тебя был дед? Ты же сам дед! – Я тогда не дедом был. А таким же пострелом, как ты. Спать в деревне долго не давал петух. Красивый, рыжий с разноцветными перьями в большом, изогнутом дугой, хвосте. Чуть свет, Петя начинал кричать, будить всех на работу. Кричал он долго и настойчиво. Сначала бабушка выгоняла корову Розу и та шла за пастухом в поле, жевать траву и добывать нам молочко. Потом дед шѐл на конюшню и запрягал Стрелку. Стрелка была жерѐбая и с трудом помещалась между оглоблями телеги. Потом мы с дедом ехали в луга, ворошить сено. Дед брал грабли и поддевал ими пучки скошенной травы и та, источая дивный аромат разнотравья, превра- щалась на солнце в лѐгкое, душистое сено. Сено дед складывал под крышу амбара и кормил им всю зиму Розку. Розка ела его с аппети- том и давала нам молоко, творог и сметанку. А сено лежало, делало вкусным воздух в амбаре и никогда не портилось, потому что было сухое. Вот если бы траву замочило дождѐм, она бы сгнила и не пре- вратилась в сено. А ещѐ сено нужно было для того, чтобы на него складывать антоновские яблоки, которые начали падать с яблонь прямо на землю, где им было холодно и не уютно. А на медовый Спас дед качал мѐд. Он доставал из ульев соты, которые за лето из воска смастерили пчѐлы и наполнили их сладким мѐдом из разных цветков. Дед разговаривал с пчѐлами, похваливал их за собранный мѐд. С молитвой «Господи, благослови!» дед вставлял их в крутиль- ную машину, чтобы мѐд из сот стекал в бочку. Но мне соты больше нравились. Их можно жевать и сладость долго остаѐтся во рту. Вече- рами, когда я забирался к деду на печку и уютно сворачивался возле него на соломенном тюфячке, он рассказывал мне о своѐм детстве, о тяжѐлой работе в поле, о войне, в которой фашисты убили его сына Еремея и всю родню, извели всех коров, лошадей и пчѐл и гладил меня по голове своей морщинистой тѐплой ладонью. Поутру дед повѐл меня в амбар пробовать новый мѐд. Когда он приоткрыл дверь амбара, в нос ударил такой сладостный запах, 13

что голова закружилась. Сено, сотовый мед, антоновские яблоки, веники разной травы и солнечные лучи, пробивающиеся через соло- менную крышу. Казалось, что они тоже пахнут. После Ильи-пророка пошли грибы. Мы с бабушкой отправи- лись в лес. Надо было перейти речку. Мост был деревянный и про- стирался на сваях низко над водой. Я «присох» к перилам из гладких круглых жердей и не мог оторвать взгляд от длинных зеленых водо- рослей, которые плавно извивались в быстрых струях прозрачной воды. На желтом песчаном дне между водорослями проплывали ка- кие-то огромные темные тени. Бабушка сказала, что это рыбы. – Я хочу их поймать. – Потом. Пойдем в лес. Бабушка еле меня оттащила, пообещав, что скоро мы пойдѐм на реку ловить рыбу. Лес, в который мы пришли через поле зеленого шелкового льна, бабушка называла бором. Бор – это когда редкие высокие сосны растут из земли устланной чистым, чистым ковром серо-серебристого мха. Как будто кто-то сделал уборку. На этом мху очень хорошо вид- неются коричневые грибочки на толстых белых ножках. А ещѐ мы набрали красных ягод с невысоких кустиков брусники. По деревьям прыгали белки и стучал длинным носом дятел. Я так устал, что домой бабушка везла меня на спине, на закорках. Поход на реку я клянчил долго. Бабушке всѐ было некогда. Она полола грядки, солила огурцы, сушила грибы, собирала яблоки, доила корову, кормила хрюшек. Одевалась бабушка скромно. Гораз- до важнее для неѐ было одеть в яркое платье огородное пугало, что- бы сохранить от птиц урожай. А когда пугало выцветало на солнце, бабушка наряжала его в новое платье, а его выцветшие лохмотья стирала с душистыми травами и одевала на себя. И вот, наконец, ба- бушку Аню соседка позвала полоскать постиранное бельѐ на реке. – Пойдѐм на рыбалку рыбак, – сказала она и взяла на плечо коромысло с ведрами, набитыми скрученными простынями и наво- лочками. Мы пришли на пологий песчаный берег. Река в этом месте делала поворот, была мелкой и прозрачной. – А ты говорила, что Илья-пророк льдинку приволок, а вода тѐплая. –Это брод, – сказала бабушка, – здесь мелко и скот гоняют. 14

Мне это не испортило настроения, а даже наоборот. Вода еле доходила мне до коленей, и там виднелось множество мелких рыбѐшек. –Сейчас сделаем бредень. Мы с моим отцом так ловили рыбу. – Что такое бредень. Он бредит? Как я с ангиной? – Не он бредит, а с ним бредут по воде и ловят в него рыбу. Она развернула белую простынь, взяла еѐ за один конец, а мне дала другой. Мы зашли в воду по пояс, погрузили простынь и потащили еѐ к берегу. Простынь туго изогнулась, и на еѐ белом фоне засверкало и заискрилось множество мальков. От ликования у меня сжимало горло, и дрожали руки и ноги. – Скорей, скорей, – торопила бабушка. В воде ноги еле-еле передвигались и к берегу остановились совсем. Рыба шустро выпрыгивала из простыни во все стороны. Всю дорогу домой я ревел, как говорила бабушка, крокодиловыми слеза- ми. Дед меня успокаивал. Рыбалка это не женское дело. Завтра пой- дем к соседу, он настоящий рыбак, соблазним его. По пути к соседу мы зашли на конюшню. Дед хотел показать мне народившегося жеребенка от гнедой. Гнедую звали Стрелка, а жеребенку имя еще дать не успели. Ему шел второй день отроду. Он носился по леваде как сумасшедший, внезапно резко останавливаясь и вскидывая голову. Гнедая стояла у изгороди и смотрела вдаль, о чем-то думала. Может о его будущей жизни, а может о своей. По до- роге в ночное погнали табун. Воздух наполнился пылью, ржанием и топотом копыт. Я прижался к деду. Он взял меня на руки: – Не бойся, паря. Гляди, какие красавцы. Но мне не терпелось к соседу, соблазнять его на рыбалку. Со- седа звали Игнатом. У него была такая огромная борода, что лица его не было видно, только щелочки веселых глаз. – Ну, Антон, показывай наследника. – Он что, Дед Мороз? – спросил я, когда уселся к деду на ко- лени. – Не-е, он тоже из староверов. Они бороды не бреют. – Вот Игнат, пришли соблазнить тебя на рыбалку. Внуку не терпится. Пришла хозяйка, начала делать козу и тыкать меня пальцем в живот. Мне стало щекотно. Я вскочил и убежал в угол комнаты, где висела икона Николая Чудотворца. – А-а-а, – протянула хозяйка, – к защитнику прячешься. 15

Они начали шмыгать чаем из блюдечек. А я слонялся по гор- нице и ждал, когда договорятся о рыбалке. Вдруг я увидел на окне необычайной красоты часики на цепочке. Мне было не отвести глаз. Почему такие красивые часики лежат тут одни. Они, что, ничьи, по- думалось мне? Я обрадовался, что они ничьи и больше себе не зада- вал лишних вопросов. Я взял с подоконника часики и положил их в карман своей рубашки. Мне сразу захотелось домой. Я даже забыл, зачем мы сюда пришли, забыл про рыбалку. Я подошел к деду, за- ныл и потянул его за полу пиджака. Прощание затянулось. Уже на крыльце дед меня спросил, не забыл ли я чего. У меня стучало в вис- ках и очень хотелось оказаться на улице. Когда мы вышли за околи- цу, над полем низко висело солнце. День клонился к закату. – Ты ничего не забыл, внучек? – снова спросил дед. Я поту- пил взор и захныкал. – Я тебе хочу рассказать один секрет. – Какой? – Ты знаешь, кто берет чужое, после захода солнца умирает и попадает прямо в ад, к чертям. Я онемел. Я смотрел на деда и не знал, как ему сказать прав- ду. Солнце стало большим и красным и уже лежало своим боком на колосках ржи. В небе неистово звенели жаворонки. Они все были против меня. Заодно с дедом. – Дед, подожди меня, я забыл. Я со всех ног рванул назад к Игнату. 16

Первый опыт предпринимательства Досуг послевоенных ребятишек больше всего был связан с игрой в войну. Мы делились на наших и немцев и гоняли друг друга по дровяным сараям палками, которые изображали автоматы или шашки как в фильмах «Звезда» или «Чапаев». Двор наполнялся кри- ками «бах, бах» и «падай, ты убит». Те, кто изображали отряды на- ших бойцов, густо обвешивали свои обноски родительскими орде- нами. «Немцам» было приодеться труднее, да и вообще их набира- лось мало. Большинство из нас отказывались изображать немцев, и их отряды были малочисленны. За это они получали в игре более выгодные позиции, и победа «нашим» доставалась не сразу и не лег- кой ценой. Раненный боец должен был смирно лежать на сырой зем- ле, уставившись в прямоугольник синего неба нашего узкого двора- колодца и ждать, когда медсестра его перевяжет. Когда в войну играть надоедало, мы шли через банный про- ходной двор на Неву, к Тучкову мосту. Там на берегу высились ог- ромные горы песка, который привозили баржи для строительства. Мы лазали по горам, кувыркались, рыли пещеры. Часто пробирались на баржи и играли в капитанов. Матросы нас гоняли, но без злобы. Наглядевшись смертей, они ценили наши крики, как арии Энрико Карузо. Мимо проплывали черные буксиры, дымили черным дымом и натужно тащили за собой баржи с разными грузами. Город от- страивался после войны. Если на песках места хватало всем, то на отвалах завода Козы случались массовые потасовки за место под солнцем. Туда из цехов завода им. Козицкого выбрасывали множество бракованных деталей, и мы собирали там свои коллекции блестящего, вертящегося и пру- жинящего, из которого дома делали свои игрушки. Мастерили ма- шины, поезда, самолеты. Некоторые собирали настоящие «вечные» ручки, которыми можно было писать, если достанешь чернил для заправки. Но они часто протекали и пачкали карманы, за что нам сильно доставалось от матерей. Ребята постарше умудрялись такие вечные ручки продавать сверстникам и зарабатывать копеечку на конфеты или эскимо. Иногда даже на эскимо в шоколаде. 17

Копеечки у многих позвякивали в карманах. Одни выпраши- вали их у родителей или экономили на школьных завтраках, другие выигрывали в пристенок. Пристенок это любимая игра шпаны по отъему денег у младших «шнурков». «Шнурок» первым должен был ударить своей монеткой о стену, чтобы она со звоном отскочила по- дальше. Крутой бил своей монетой о стену, она отлетала и падала поблизости от монеты «шнурка». Верзиле оставалось только дотро- нуться до обеих монет своими загребущими растопыренными паль- цами и денежки уплывали в его карман под грустный, тихий стон «шнурка». Моим любимым занятием было собирание кусочков цветных стѐклышек во дворе Академии художеств. Там раньше была мастер- ская Михаила Ломоносова, в которой он делал мозаику и весь двор был усыпан мелкими разноцветными осколками. Набрав их целые карманы, мы шли на причал к сфинксам и отмывали их невской во- дой, а потом украшали ими свои скромные жилища или меняли на другие драгоценности. Во дворе соседнего дома находилась столярная мастерская. Там вкусно пахло деревом, столярным клеем и было много курчавых стружек. Там можно было найти обрезки брусков, реек и сделать из них рукоятку ножа или сабли. Мама заказала дяде Феде сделать нам шкаф. Вещи уже давно висели по стенам и украшали жилище бле- ском орденов и медалей на родительских гимнастѐрках. Видимо от большой своей доброты он вдобавок смастерил мне грузовую маши- ну. Когда я гордый пришел с ней на песчаные горы, мальчишки сра- зу же приняли меня играть в гараж, но очень скоро я оказался лиш- ним. Им была нужна только моя машина. Я не любил драться, но жизнь к этому постоянно подталкива- ла. В воскресенье вся мелкая послевоенная поросль Васькиного ост- рова собиралась на киноутренник в заводской клуб – по нашему в Козу. После киносеанса шпана выясняла между собой отношения, привлекая в шайки ребят своих районов. Самое разумное было отту- да поскорее смыться. И уже в уютном закуточке крепости своего двора разобрать по косточкам, обмусолить просмотренный фильм: какими храбрыми были фельдмаршал Кутузов или Александр Нев- ский, какие зоркие наши пограничники и какой умный у них пес Джульбарс. А после просмотра трофейного фильма «Тарзана» весь двор наполнялся его призывными кличами и пролетами пацанов над дровяными сараями на подвешенных бельевых веревках. 18

Когда появились волшебные ящики под названием телевизор, во дворе вспыхнули жаркие споры. Один был умнее другого. Самым авторитетным спорщиком был Вадик Крацкин. Его отец работал ин- женером на заводе им. Козицкого, где и делали эти телевизоры. Но даже он не мог объяснить, как в такой маленький ящик ученые умудрились запихнуть уменьшенных людей и лошадей? Однажды мама Вадика, тетя Нина позвала нас на детскую те- лепередачу. Показывали французский короткометражный фильм Альбера Ламориса «Белогривый». Я даже не смог есть ароматный и румяный пирожок с капустой, которым угостила нас тѐтя Нина, до того захватил меня фильм. Эта, щемящая душу, история о дружбе мальчика и дикого белого жеребца запала мне в душу на всю жизнь. В фильме ловцы диких лошадей в топях Камарга поймали коня. Мальчик его выпустил на волю, и они вместе решили обрести сво- боду, прыгнув в морскую пучину. Свобода или смерть! И не иначе. По вечерам мы с бабушкой ходили в булочную за хлебом. Ба- тон с изюмом был самым доступным угощением и по воскресным дням мы его покупали. Он был очень похож на пасхальный кулич и делал день праздничным. В тот раз в булочной толпилось много на- роду и, чтобы не толкаться в очереди, бабушка вывела меня на улицу и велела ждать у входа. Я пялился на горы конфет в витрине, уло- женные в пирамиды и пытался рассмотреть их фантики. Около входа в магазин стояли калеки со снятыми шапками и, потряхивая ими, просили у добрых людей денежки. Некоторые были совсем без ног и сидели на дощечках с колѐсиками из подшипников. Милосердные люди бросали им в шапки копеечки, и они сверкали на дне шапок густыми россыпями. Мне это понравилось и, чтобы не терять время даром, я пристроился к просящим, снял свою шапочку и начал ею потряхивать. Я не успел получить свою милостыню, как вышла ба- бушка и дала мне по уху. Я даже не понял сначала, откуда свалилась эта оплеуха. Потом задохнулся от обиды, вопрошая, за что?! Потом понял, что кто-то из сограждан донес на меня. Обычным нашим детским делом было слоняться по линиям и проспектам «Васьки» и глазеть на витрины магазинов. Больше всего мы любили смотреть на плавающих рыб в витрине рыбного магазина на Среднем и на горы конфет в китайских вазах с драконами. Самой 19

близкой к дому была кондитерская на углу Среднего проспекта и Соловьѐвского переулка. Но иногда, нарушая материнский запрет, мы пробирались до седьмой линии, где от фантиков разбегались гла- за даже у Ленки Обуховой. А она-то знала в конфетах толк. Еѐ отец был полковником. Самих конфет я не ел. Видимо, маме и папе было не на что их купить. Но фантики нюхать друзья давали часто. Кто ел конфеты, рассказывал другим, что там было внутри – орешки или вафельки, а иногда и настоящий ликер. Ну, это, они, конечно, врали. Но больше вкуса конфет меня завораживали своей красотой их обертки – фантики. Появилась такая мода – собирать коллекции фантиков и привирать, что ты якобы все эти конфеты ел и знаешь их на вкус. Хотя большую часть своих коллекций коллекционеры нахо- дили на тротуарах улиц и даже в урнах. Заглянуть в урну для меня было большим испытанием. Надо было долго дожидаться, пока все пройдут и никто не увидит, что ты рукой лезешь в урну. Зато потом, в тишине своего домашнего угла, зарывшись в книжки с попугаями, можно было не спеша вдыхать этот сладостный аромат какао из Бра- зилии?! Коллекция моих фантиков и вкусовых ощущений была едва ли не самой скудной во дворе. Мой друг Вовка Захаров решил мне помочь. Он привел какого-то пацана, который предложил мне менку. Он мне фантики, а я ему ордена, которыми украшал свою курточку во время игры в войну. Я уверенно и быстро решил обменять медали «За отвагу» и «За Победу над Германией» на ворох разноцветных ароматных фантиков. За каждую медаль парень щедро отваливал де- сять бумажек. Глаза его радостно бегали. Но когда у меня остался мой любимый мамин орден «Красного Знамени», я крепко зажал его в кулаке и твердо сказал: «Нет». Тогда парень поднес к моему носу фантик с, нарисованной на нем, Кремлевской Башней. От этого фан- тика так сильно пахнуло шоколадом, что у меня засосало под ложеч- кой. Мало того, от него струился еще какой-то тонкий, незнакомый аромат. – Чуешь? – спросил парень. – Угу, – промычал я. – Знаешь, что это? – Что? – Ликер, понял? 20

– Ты что, как же его туда наливают? – Военная тайна. Таких конфет больше нигде нет. По заказу Сталина сделали. Понял? – Понял. – Бери, твое! – Он с силой разжал мой кулак, и след его растаял в сумраке подворотни. Я почувствовал, что сделал что-то непоправимое. – Дай понюхать, – заныл Вовка. – Я, конечно, ему дал. Мне было не жалко, потому что моя коллекция теперь разбухла фантиками разных конфет. Вечером того же дня я с радостью сообщил маме и папе о своей удачной сделке. К моему удивлению мама заплакала. Нет, за- рыдала. Я даже не мог понять, чего это она так рыдает из за каких то железяк. Конечно, орден был очень красивый. Он мне и самому очень нравился. Красное, прозрачно-переливающееся красное знамя, звезда, листики дуба из чистого золота, а внутри – белая, как снег, эмаль. Мне и самому было орден очень жалко. Парень меня обхит- рил. Но разве можно было его сравнивать с кремлѐвской башней, ис- точающей сладкий запах бразильского шоколада? Мы с мамой долго бегали по дворам, но мальчика этого не нашли. Вовка обиделся, и мы с ним разругались на всю жизнь. Он ведь хотел сделать как лучше. На Троицу дядя Федя изготовил нам шкаф, и мы его втиснули в нашу полуподвальную комнату двенадцати квадратных метров, перегородив еѐ на две половины. На одной, у окна, спали мы с ба- бушкой, на другой, у печки – мама с папой. После летнего отдыха в деревне мама подзабыла про ордена, и я разместил коллекцию своих фантиков на почетной верхней полке нового шкафа. Осенью 1955 года задули холодные ветры. Мы ходили на Не- ву смотреть на волны и на то, как прибывает вода. Народу на берега высыпало много. Нам было весело. Из уличных громкоговорителей диктор тревожным голосом объявлял каждые полчаса о том, что во- да прибывает и уже на целый метр выше какого-то ординара. Мы припустили домой, перепрыгивая огромные лужи, и с восторгом глядели, как из люков хлещет вода. Мама обрадовалась и повела ме- ня на второй этаж парадной лестницы, где жила Ирка Куринная. Там уже кишел народ из подвальных и первых этажей. Мы с Вадиком 21

примостились на тюках с вещами у окна и стали ждать, когда по Третьей линии за нами приплывет «Аврора». К утру вода спала. По радио объявили отбой. Когда мы вер- нулись в нашу комнату, в ней было по колено воды, шкаф плавал, плавали вещи и плавали мои фантики с нарисованными на них бе- лыми лебедями, мишками на севере, косолапыми мишками в лесу, красными шапочками, тузиками, коровками, кремлевскими башня- ми, красными маками и всякими другими прелестями, напоминаю- щими об их чудесном послевкусии во рту. 22

Первое причастие В нашей семье православные праздники чтили и праздновали всегда. Больше всего я ждал куличей на Пасху и крашенных яиц, ко- торыми мы играли в разные игры. На Крещение Господне ходили в церковь за Святой водой, а на масленицу объедались блинами. Пост, по правде сказать, длился в стране круглый год. Великий пост после великих грехов. Народ голодал после войны. Я не помню своего крещения, видимо оно совершалось в бес- сознательном моем возрасте, но помню, что к маме приходила под- руга тетя Соня, и мама говорила, что эта моя крестная мать, и я дол- жен ее слушаться. В Локне, куда бабушку занесла война из родной Опочки, старинная Спасо-Преображенская церковь ожила сразу по- сле освобождения от немцев в 1944 году. Бабушка Анна, сорокапя- тилетняя, измождѐнная войной, женщина с шестилетней младшей дочерью Люсей и раненной на фронте, двадцатилетней старшей Са- шей, выживали на картошке, ягодах и грибах. На работу бабушку никуда не принимали из-за деда, расстрелянного смершевцами в 1943 в Завидово, где он нѐс службу дорожным мастером. Отец, дви- гаясь на Запад с наступающими частями Советской армии, разглядел в деревенской толпе мою будущую мать и пообещал вернуться к ней после Победы. Демобилизовался он только в 1946, но слово своѐ сдержал. Работать устроился на Локнянский маслозавод, благодаря чему и выжил наш, поражѐнный в правах, Опочецкий род Антоно- вых и Григорьевых. Настоятель Спасо-Преображенского храма протоиерей Вла- димир Пятницкий вѐл службы проникновенно, но с особенной радо- стью крестил новорождѐнных послевоенных детишек. Уж больно много народу погубили изверги в наших местах. Скота порезали- пожрали видимо-невидимо и, как подсчитали в сельсовете, извели полторы тысячи семей пчѐл. И где же теперь медку липового к чаю взять? Бабушка бережно колола щипчиками кусковой сахар, велела мне держать его за щекой и долго сосать. Сахар, хоть и был твѐрдый как камень, почему-то таял в моѐм рту очень быстро. Помню как 23

мама в мой день рождения, подавая праздничный пирог, рассказыва- ла, как в роддоме врач ее торопила с родами, чтобы не отнять у меня счастье. Вот и родился я 7-го апреля 1947 года в Благовещение Пре- святой Богородицы, и тем самым был награжден великим праздни- ком в день своего Рождения. И любую грусть-тоску в этот день за- слоняла великая радость – Благовещение Богородице. Мне было около двух лет от роду, когда мои родители в поис- ках лѐгкой жизни приехали в Ленинград. В деревне после войны есть было совсем нечего. Первое время родители снимали угол в дальнем краю Васильевского острова с веселеньким названием «Голодай». Старожилы утверждали, что раньше при царе это место называлось «Холидей», что в переводе на русский означало – веселое времяпре- провождение, каникулы. Но с тех пор как царя убили, в стране Сове- тов голодать не переставали. Когда папа устроился управдомом, нам дали комнату двена- дцати квадратных метров в полуподвале дома № 42 по 3-й линии Ва- сильевского острова. Помещение больше напоминало братскую мо- гилу, но мама упорно пыталась свить уютное гнѐздышко. Немного- численные наши вещи и фотографии мама живописно развешивала на стене. Вещей было так мало, что большая часть стен оставалась пустой и обнажала неприглядную облезлую картину, на которой мне мерещились моря, горы и рыцарские замки. Самым красивым экспо- натом были родительские гимнастѐрки с орденами и медалями. Они поблѐскивали в полутьме серебром и отливали красно-вишнѐвой эмалью. В плохую погоду, когда гулять во дворе, было заказано, ма- ма разрешала мне ими поиграть. В углу красовалась круглая желез- ная печка, согревавшая нас своим теплом. Дрова нужно было поку- пать на складах, пилить, колоть и складывать в поленницы во дворе. Одинокую электрическую лампочку под потолком мама заботливо укутала бумажным жѐлтым абажуром, подаренным китайцем Сяо, за которого вышла замуж мамина подруга Лиза. Вдоль стен уместились три матраца на деревянных чурках, покрытых бабушкиными лоскут- ными одеялами и подбитыми понизу еѐ же кружевами. Она плела их из ниток маленьким железным крючочком, прикрывая и щуря свои подслеповатые глаза. На подоконнике жадно тянулись к свету сто- летник с геранью, пленѐнные кем-то в далѐких южных странах. Окно было вровень с тротуаром улицы и в окне целый день мелькали ноги прохожих. Часто с соседскими мальчишками мы за- 24

бавлялись над прохожими из моего окна. Сделав конфетку из глины, завернув ее в фантик от конфеты, бросали на тротуар, привязав за ниточку. Когда кто-то из прохожих пытался конфетку поднять, мы дергали за нитку и заливались хохотом. Когда я оставался в комнате один, от шорохов в тишине му- рашки бегали по коже. От страха спасало радио, из которого лилась музыка. Иногда, в дождливую погоду, я слышал, как по радио рас- сказывали сказки. Дикторша добрым и вкрадчивым голосом медсе- стры говорила: «Здравствуй, дружок». Мне казалось, что усыпив мою бдительность, она начнет де- лать мне уколы. В голодное послевоенное время дети много болели и их постоянно лечили уколами. Но постепенно проделки Ивануш- ки-дурочка или Емели захватывали всѐ моѐ воображение. Когда мы устроились на новом месте, мама решила забрать из деревни бабушку со своей младшей сестрой Люсей. Мама работала в больнице у Тучкова моста. Когда приехала бабушка, мы в уголке ко- ридора устроили кладовку с дарами из дедушкиного амбара. В мину- ты одиночества и тоски я засовывал голову в кладовку и дышал за- пахом антоновских яблок, мѐда и разных трав, переносящих меня в моѐ детство. С приездом бабушки моя жизнь приобрела новое расписание. Я уже не сидел один во дворе в ожидании, когда вернутся с работы отец и мать, и часами глядя на шпили дома в готическом стиле на пятой линии. Дом виднелся в глубине двора, и я представлял себе что это замок, где живет принцесса. Мы с бабушкой гуляли по лини- ям Васильевского острова и изучали местность, которая должна бы- ла стать нашей новой родиной. По Среднему проспекту ездили трамваи, истошно визжа на поворотах своими железными колѐсами. Машины разгоняли гудками прохожих, по своей рассеянности бро- савшихся под колѐса, перебегая улицу в запрещѐнных местах. Но самую большую радость я испытывал, когда слышал цокание копыт и долго бежал за телегой, запряжѐнной лошадкой с красивой упря- жью, сверкающей на солнце десятками кругленьких латунных за- клѐпок. Гужевой транспорт был самой тесной связью с нашей преж- ней жизнью. Вскоре мы набрели на Андреевский рынок. От него пахло де- ревней, и жизнь обретала знакомые вкусы и не казалась такой чужой и казѐнной. Торговые люди приезжали на рынки из окрестных сел и 25

деревень, и бабушка искала, нет ли среди них земляков. Гонимая войной, семья давно покинула Опочку и скиталась по чужим местам, но часть родных осталась в оккупации под немцем. Кто-то из тор- говцев оказался родом из Пскова, и она стала расспрашивать его, не слышал ли он чего-нибудь о брате ее Иване и сыночке Анатолии, не объявлялись ли они где-нибудь в родных местах? И хоть она полу- чила похоронку на сына, но верить в это не хотела и ждала чуда. Рядом с рынком возвышался колокольней Андреевский собор, но люди превратили его в какое-то новое учреждение, от которого веяло холодом и злобой. Входить туда было нельзя. На углу Малого проспекта и 7-й линии стояла разрушенная и осиротевшая церковь Благовещения. Вокруг нее был сквер и играли дети. На углу Среднего и нашей 3-й линии в здании Лютеранской кирхи Святого Михаила громыхали станки какого-то завода, а на Съездовской линии зиял темными окнами собор Святой Великомученицы Екатерины. Еще дальше на набережной Невы в церкви Успения Божией Матери дверь была открыта, и мы вошли с надеждой помолиться. Роспись стен рабочие замазывали белой краской. Весь церковный пол был залит цементом. В церкви строили каток для фигуристов. Бабушка начала рыдать и читать молитвы. Измазанные краской ра- бочие выгнали нас на улицу. Бабушка долго плакала и сквозь рыда- ния щебетала: «Господи, помилуй нас грешных». Вечерами бабушка вязала и рассказывала мне сказки. Из де- ревни она привезла с собой толстую книгу, но картинок в ней не бы- ло, а читать, ни она, ни я не умели. Эта книга лежала «мертвым» гру- зом. Бабушка мечтательно говорила, что когда я вырасту и пойду в школу, тогда я все в ней прочитаю. Эта отдаленная перспектива меня радовала мало, и я уговаривал ее рассказать мне сказку или какую- нибудь старинную историю из ее жизни. По воскресным дням у мамы и папы был выходной. Они от- сыпались после тяжелой трудовой недели. Чтобы им не мешать ба- бушка выставляла нас с Люсей гулять во двор, а потом выходила са- ма, и мы шли в церковь. Церковь находилась на другом берегу Невы, на Петроградской стороне – Успенский собор Равноапостольного Князя Владимира. Долго уговаривать меня нужды не было, и причи- на этого крылась вот в чѐм. Вышло так, что к своим пяти годам я ужасно боялся смерти. На нашей улице прямо на моих глазах авто- бус задавил пацана из нашего двора. Обычно дети нашего дома иг- 26

рали в своем дворе. Двор был узкий и завален поленницами дров. Можно было играть в прятки, пятнашки, колдуны, пристенок или на спор, кто смелее, прыгнуть с крыши дровяного сарая. Однажды зи- мой я прыгнул из окна второго этажа и стал чемпионом двора по смелости. В мяч играть соседи запрещали, потому что мы часто били им стѐкла. Для игры в мяч мы ходили на школьный двор напротив нашего дома через улицу. Можно было покататься на «колбасе» трамвая. На остановке нужно было подсесть на любой торчащий предмет или выступ вагона и трястись по Среднему проспекту, пока кондуктор тебя не сгонит. По нашей улице изредка проезжал автобус маршрута № 44. Мама все время просила меня переходить улицу осторожно. Зимой улицу заносило снегом, а снег укатывало машинами до невероятной скользкости. Мальчишки постарше придумали забаву – скользить за автобусом, ухватившись как-нибудь за автобус. На повороте со Среднего проспекта, где автобус замедлял ход, пацаны цеплялись длинными проволочными крючьями за задний бампер и тащились за автобусом, кто на коньках, кто на подошвах своих ботинок. В ту злопамятную зиму я, как обычно ждал, когда пройдет ав- тобус, чтобы перейти улицу. Когда автобус поравнялся со мной, я увидел, как пацан, тащившийся за автобусом на коньках, подскочил на кочке и, вперед ногами, ускользнул под колеса. Когда автобус отъехал, на снегу лежал этот мальчик с раздавленной головой в луже крови. Как из-под земли собралась толпа зевак и смотрела на мерт- вого мальчика. Спасти и помочь ему уже никто не мог. Мне стало плохо, меня затошнило, и я несколько дней бредил с высокой температурой. Пацана хоронили всей улицей, но скоро об этом все забыли и снова цеплялись и скользили за автобусом. Но не я. Я запомнил этот кошмар на всю жизнь. Смерть стала для меня ощутимой, свирепой карой. На улицах после войны было много инвалидов. Особенный страх на меня наводили полулюди, люди без обеих ног. Они не хо- дили, а ездили на дощечках с колесиками из подшипников, опираясь о землю деревянными колодками. Дома мои родные часто вспоми- нали и горевали об убитых на войне родственниках. Бабушка плака- ла о своем сыне Толе и муже Якове. Мама горевала о своем первом муже Еремее. К нам в гости часто приезжал его брат Вася с женой Валей, и тогда за столом дело доходило до слез и долгих рыданий. 27

Я тоже горевал о них, но ужас у меня вызывала мысль о том, что когда-нибудь умру и я. Тогда я спрашивал папу, вернемся ли мы когда-нибудь после смерти на Землю? – Нет – твѐрдо отвечал папа. – Никогда? – Никогда! – Никогда, никогда, никогда??? – Никогда, никогда, никогда!!! Мне становилось так страшно, что я боялся на ночь закрывать глаза. Бабушка меня успокаивала: – Не бойся, внучек. Когда мы умрем, мы попадем в Царство Небесное. Там живет Боженька с ангелами и святыми. Там хорошо! – А где это? Бабушка показывала на небо. Действительно там было хоро- шо. Под голубыми небесами плыли пышные, как французские бул- ки, облака, щебетали птички. Иногда шел дождь. Тогда бабушка го- ворила, что Боженька с ангелами плачут о нас. Когда гремел гром – по небу ехал Илья-пророк на колеснице. Вечером царство небесное сияло мириадами звезд, и загадочно улыбалась луна. Там везде, ко- нечно, жили люди. Те – умершие, хорошие. Потому что плохих в аду жарили в котлах внутри вулканов. И вот, однажды, в пятый день моего рождения, бабушка повя- зала чистый платок и сказала: – Пойдем в церковь причащаться. – Не хочу. – Пойдем. Я тебе Царство Небесное покажу. И Боженьку. – А там есть? – Есть. Я пошел. К Тучковому мосту от нашего дома можно было дойти двумя путями. Первый, по Среднему проспекту мимо универмага, где стоя- ло чучело медведя, мимо рыбного магазина, где в витринах стояли аквариумы с живыми карпами и было много других соблазнов. Мы пошли вторым путем, потому что опаздывали на службу. Он был бо- лее короткий и шел через банный проходной двор, узкий и темный. По двору ходили красные распаренные люди с вениками. Пахло сы- ростью, и вспоминались, как наказание, банные дни с длинными 28

очередями, горячей водой и жесткой мочалкой. Баня была единст- венным местом, где можно было отмыть нательную грязь, скопив- шуюся за неделю. В нашей подвальной квартире был туалет и одна чугунная раковина с краном, из которого текла ледяная вода. Сначала я ходил в баню с мамой и бабушкой. Очереди были огромные. Мы часами стояли молча. Говорить, когда рядом чужие люди, было не безопасно. Зато мылись быстро, по-деловому. Снача- ла мыли меня, выводили в раздевалку, заворачивали в простыню. Я ничего особенного не замечал. Баня как баня. Моются тетки. Но вскоре тетки стали кричать, возмущаться, ссориться с мамой. Что, дескать, мужика водите, глазеет на нас, мыться спокойно не дает. И с этих пор я начал ходить в баню с папой. Для меня вокруг оставалось все таким же. Мылись вокруг голые тетки, теперь стали мыться голые дядьки. Но теперь баня стала мукой, так как папа мыл меня горячей водой и брал с собой в адскую парилку, где у меня бо- лела голова. Когда мы с бабушкой шли через банный двор у меня возника- ли эти неприятные воспоминания. Но зато этот путь был короче. Тучков мост дыбился, как гора, заслоняя собой весь белый свет. В Неве около моста извивались и струились длинные гибкие водоросли, и пацаны закидывали к ним с моста свои удочки и прово- лочные сетки на длинных веревках. Взобравшись на середину моста, очень хотелось посмотреть на реку, глубокую воду в водоворотах, проплывающие буксиры, из труб которых валил черный дым, а если повезет, то и на речной трамвайчик, полный разодетого веселого на- роду, отдыхающего в воскресный день. Хотелось покормить сколь- зящих по воздуху чаек, посмотреть далеко вдаль, где виднелось мо- ре. Но бабушка тянула за руку, торопилась на службу. С середины моста, как с вершины горы, за дворцом Бирона виднелась церковь с высоченной колокольней, утопающей в кронах деревьев церковного сквера. Она, эта колокольня, как свеча упиралась в небо своим свер- кающим крестом, а за ней светились золотом кресты четырѐх купо- лов, и слышался звук колокола. С моста под горку шлось легко и бы- стро. Перед церковью толпилось много нищих. Мы прошли через их строй и взошли на паперть. Люди крестились и кланялись. Ба- бушка показала мне, как надо перекреститься, сложив пальцы в троеперстие, и мы вошли в мерцающий свечами и золотом полумрак 29

храма. Меня поразила огромная его высота. Там, в вышине, пели ан- гелы. От чего-то я заплакал. Мне стало страшно от таинственности и я прижался к бабушке. Народу было много и из-за них ничего не бы- ло видно. Мы пробирались все дальше и дальше. Сладостный запах ладана похожий на разнотравье дедушкиного амбара ударил мне в ноздри. Какой-то очень громкий мужской голос закричал какое-то непонятное слово «вонмем». Мне показалось, что ловят грешников, чтобы наказать их. Мы протиснулись, наконец, к большой золоти- стой иконе со ступеньками. На ступенях сидели дети, такие же, как я и ещѐ меньше. Их было много. Бабушка сказала, что это Николай Чудотворец, чтобы я сидел около него и ждал, а она пойдѐт испове- довать свои грехи. – А я? – Тебе еще рано, у тебя еще нет грехов – сказала бабушка. – Как? А за что же вы меня лупите и ставите в угол голыми коленками на гречневую крупу? Какая-то рыжая девчонка не давала мне сосредоточиться на мыслях о моей не заслуженной каре. Ей хотелось знать, как меня зо- вут. Я не отвечал и уклонялся от еѐ приставаний. Хотелось молчать и слушать пение. Когда пришла бабушка, мы снова стали протиски- ваться сквозь людей. Вдруг все затихло и все встали на колени. И бабушка тоже. Я подумал, что сейчас нас всех начнут бить ремнем за грехи. Бабушка вытерла мне слезы уголками своего платка и сказала, чтобы я не плакал, и что сейчас начнут причащать. Все стихло. В ог- ромной красивой стене открылись огромные двери в ярко освещен- ную залу, посреди которой стоял стол. Батюшки в золотых одеждах пошли к нам, неся в руках какие-то свертки. Бабушка сказала, что это Дары. Я обрадовался. Я любил подарки. Жили мы очень бедно, и редко кто-нибудь что-то дарил. Когда батюшки с Дарами подошли к нам ближе, я увидел Бога. Он светился в красной и синей одежде в глубине алтаря. Он был красивый и добрый. Не было, похоже, что он хочет нас наказывать. Из алтаря, где был Бог, веяло свежей прохла- дой. Бабушка подвела меня поближе, и сказала, чтобы я назвал свое имя. – Коля – сказал я батюшке. – Причащается раб Божий Николай Честнаго и Святого Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, во оставле- ние грехов своих и в Жизнь Вечную. 30

– Вот!!! – возликовал я. – Вечную… Батюшка зачерпнул из чаши и поднес мне чего-то в ложечке. Я открыл рот и проглотил что-то очень вкусное. В то время так ба- ловали не часто. Тот, кто давал лизнуть мороженое, становился дру- гом на всю жизнь. Батюшка ткнул мне донцем чаши в нос и начал причащать бабушку. – Анна, – сказала бабушка священнику. Я смотрел на Бога в алтаре. Он мне очень нравился. Бабушка взяла меня за руку и потянула куда-то в сторону, в толпу людей, ко- торые от меня всѐ заслонили. Бога стало не видно. Потом бабушка подняла меня, чтоб я поцеловал икону Николая Чудотворца. В ушах у меня звенели голоса ангелов, из глаз катились слезы от схлынув- шего, непонятного страха и неизвестности. Когда мы вышли из церкви, в вышине раздался звон колоко- ла. На душе было легко и радостно. Около входа стояли искалечен- ные люди и тоже радовались. Бабушка давала им копеечки, и они благодарили: – Спаси Бог! Мне было хорошо. Я теперь точно знал, что после смерти есть Жизнь Вечная, есть Царство Небесное! Красивое, уютное. И знал, где оно находится. За Невой. На Петроградской стороне. 31

Академия Прерванное войной строительство коммунизма продолжалось с нечеловеческим, звероподобным рвением. Из черной тарелки ра- диорепродуктора с утра гремели трудовые марши и из каждой песни по слову, как по капельке, сочилась коммунистическая идеология – работать, работать, работать. «Москва-Пекин, Москва-Пекин! Идут, идут народы!» Папа строил, разрушенный фашистами, Ленинград, мама лечила зубы строителям коммунизма, которые крошились у них от непосильного труда. Репродуктор внушал, что перевыполнив пятилетний план восстановления народного хозяйства в четыре года, советские люди заживут как... люди. Бабушка всю жизнь была крестьянкой и домохозяйкой, гра- моте была не обучена и нашла себе дело неподалеку от дома, на Университетской набережной в детском саду № 25 Академии наук СССР. Здание Академии фасадом своим украшало берег Невы, а за ним тянулось каре двухэтажных зданий, образующих огромный двор. В одном из них находился детский садик для отпрысков уче- ных академии. Бабушке дали привилегию: можно было устроить в садик своего внука, то есть меня. Так, провидением я попал в выс- шее общество советской интеллигенции. До этого счастливого момента я коротал свой досуг во дворе нашего дома, среди поленниц дров и обшарпанных стен. Теперь ка- ждое утро мы с бабушкой шли пешком в Детский сад № 25 по треть- ей линии до Академии художеств. Пересекали Соловьевкий сад и по набережной Невы мимо Меньшиковского дворца, мимо Университе- та, полюбовавшись Исаакиевским собором и шпилем Адмиралтейст- ва, изгибом колоннады Сената и горделивой статуей Петра Велико- го, вскарабкавшись по ступеням крыльца Академии наук, любова- лись панорамой невских берегов и, завернув во двор Академии, ока- зывались в просторной зале младшей группы. После сытного завтрака нас строили парами и вели через ко- лоннаду биржи Томазо Таммона в сквер на стрелку Васильевского острова на прогулку. В ветреную погоду нас заводили в Академию наук, полюбоваться мозаичным панно Полтавской битвы. Вдоволь 32

набегавшись, мы возвращались на обед. После обеда наступал «ти- хий час». В большой музыкальной зале, своими огромными окнами выходившими на Университет, бабушка с другими нянечками рас- ставляли рядами раскладушки и укладывали весь детский сад спать среди бела дня. Часть детского населения послушно закрывало глаза и начи- нало сопеть, наслаждаясь видениями снов. Но у другой части это ме- роприятие вызывало протест. Как? Среди бела дня отнимать время от бурной веселой жизни?! Разве мало для этого тѐмной ночи? И мы придумывали всякие гадости. Самым любимым занятием была демонстрация своих поло- вых признаков – «глупостей». Смельчак или смельчака вставали в кровати и поднимали подол ночной рубахи. Это вызывало ликование окружающих. На шум появлялась воспитательница и после несколь- ких замечаний удаляла злоумышленника в изолятор, предназначав- шийся для больных острой инфекцией. После так называемого «ти- хого часа» полагался полдник – чай с печением, а потом в этой же зале проводились музыкальные занятия с песнями и танцами под звуки рояля. Любимой тайной игрой в детском саду была забава с «же- нитьбами». Все переженились пять раз. «Поженившаяся» пара стоя- ла вместе на прогулке и играла в одну общую игрушку. Разведѐнные пары ревновали друг к другу и чинили бывшим супругам разные па- кости. У меня «ушедшие жены» вызывали чувство обиды, и я их щипал. Они жаловались родителям и те проводили со мной воспита- тельные беседы. На лето детский сад выезжал в Старый Петергоф и размещал- ся в шикарной усадьбе царского банкира – Заячий Ремиз. Свадебные романы разгорались с новой, разогретой солнцем страстью. В оче- редную смену «жѐн» мне выпала царская невеста – Наташа Садико- ва, оказавшаяся ненароком дочерью заведующей детским садом Жанны Львовны. Она влюбилась в меня не на шутку и из боязни по- терять меня игру эту прекратила, полагая, что прекратив игру, оста- вит меня своим «мужем» навсегда. Она сообщила об игре своей ма- тери, та навела порядок и игра прекратилась. Я восстал. И не потому, что Наташа мне не нравилась. Нравилась. И даже очень. Но из прин- ципа. Человек должен быть свободным. И в детском саду тем более. Так неслось из радиорепродуктора: 33

– Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек. Чего только не предпринимала Наташа Садикова, чтобы оста- вить меня в сфере своего влияния. По ее просьбе Жанна Львовна ор- ганизовала блатную группу, состоящую из друзей Наташи, которая была свободна и могла шататься по окрестностям. Мы играли в доч- ки-матери, где я был папой, а Наташа мамой. Мы ходили в Новый Петергоф на фонтаны, где Наташа просила меня укрыть ее от назой- ливых брызг Самсона. Мы купались в прозрачных водах прудов около Розового павильона, и в мраморной барской купальне зарос- шей белыми лилиями, которую нам под большим секретом показал в глубине заросшего сада, садовник Отто Мартынович. А потом под- сматривали, как девчонки выжимают свои трусики. Когда мы организовывались в поход на фонтаны, по пути обя- зательно заходили искупаться на Ольгин пруд. Он был очень мелкий, по берегам заросший тиной. Девчонки в тину лезть боялись, но про- сили нас принести белые лилии, из которых плели очень красивые венки. Посреди пруда возвышались два острова с развалинами старых зданий, разрушенных во время войны. Мы доплывали до ближнего к нам острова и лазали по развалинам. Однажды между камней пока- зался размытый дождями кусочек мозаичного пола с красивым гео- метрическим орнаментом. Витька хотел справить на нем нужду, но я полез с ним в драку. Спор о правоте затянулся. Хлынул дождь, и мы побежали прятаться в церковь Петра и Павла, в которой находился склад молочных бидонов. Мы сидели на бидонах и любовались рос- писями евангельских сюжетов на стенах. На фонтанах в будние дни совсем не было народу, и мы вольготно слонялись от одного фонтана к другому. Многие фонтаны лежали в руинах. Прогулки к Бельведеру тянулись дольше. Мы шли вдоль цепи озер, питающих водой Петергофские фонтаны, купались, отдыхали и, наконец, забирались на единственный среди ровных, бескрайних полей высоченный холм, усаженный липовыми аллеями. На самом верху холма красовалось здание в античном стиле с огромной па- радной лестницей, колоннадами и таинственным названием Бельве- дер. Раньше, при царе Николае I, это был дом для отдыха царской свиты. На окрестных полях устраивали псовые охоты. Теперь во дворце была столовая для трудящихся и отдыхающих в доме отдыха. Если сильно везло, нас угощали компотом с пончиками и, набегав- шись по холму, мы полями возвращались домой. 34

Но самым любимым для нас было путешествие в Ораниенба- ум. Туда мы ехали на поезде, а это считай – путешествие в другую страну. С нами ехал кто-нибудь из старших ребят за вожатого и на кухне нам выдавали бутерброды. Чаще всего с нами ездила мамина сестра Люся. Она была старше меня на 8 лет и летом работала вме- сте с бабушкой. Поезд катился вдоль берега залива, иногда углубля- ясь в густую чащу леса. Апельсиновых деревьев, как это следовало из названия города, нигде не было, только дубы, липы и ели, но нам и этого хватало. Радости и так было выше крыши. Пока поезд стучал колесами, мы играли в садовника. – Садовник, садовник какой цветок ты больше всего любишь? – Розу. – Ой – вскрикивала Роза – влюблена. – В кого? – В Тюльпан. – Ой – вскрикивал Тюльпан. С вокзала через дубравы парка мы долго шли пешком до Ки- тайского дворца, бывшей загородной резиденции Екатерины I, ка- ким-то чудом не тронутой фашистами. А там, вытаращив глаза и растопырив уши, мы скользили в огромных, как у Маленького Мука, войлочных тапочках по узорам сказочных полов, запрокинув головы, разбирали замысловатые рисунки стеклярусных панно и китайских ваз и спорили о том, что при коммунизме будем жить в таких же дворцах. И даже лучше. В жаркие июльские дни мы часами грелись под солнышком на террасе солярия, откуда был виден Бельведер, и ветви старых лип протягивались над нашими головами, благоухая ароматом небесного мирра. Наташа искала моей взаимности и не находила. Она была ми- ла и очень мне нравилась, но принцип был выше всего. Однажды, чтобы выпендриться перед новой девочкой, поя- вившейся в нашей группе, я полез на липу. Мы часто залезали на ветви старого развесистого дуба, стоящего посреди центральной по- ляны парка и, рассевшись по его мощным толстым ветвям, вспоми- нали сказки Пушкина или пели песни. Дерево, на которое я полез, тянулось вверх к солнцу. Я быстро вскарабкался на такую высоту, с которой мои друзья казались мне маленькими куклами из театра Ка- рабаса. Все закричали, чтоб я спускался, а больше всех кричала но- венькая. Она боялась за меня. Наташка молча плакала. Я полез вы- 35

ше. Окрест меня шевелились на ветру кроны деревьев, бархатными коврами зеленели поля, сверкали зеркалами пруды, вдали на холме возвышался своей колоннадой Бельведер. Вокруг со стрекотанием сновали стрижи. Я нащупал ногой ветку и полез еще выше. Ветка хрустнула и моя нога провалилась в бездну, я ударился головой о сук, затем на секунду повис на другом, который с хрустом треснув, пропустил меня к земле. Листья шуршали по лицу, а ветки хлестали, как розги. Сломав, пролетая, еще пару сучьев, я всем телом грохнул- ся на землю к ногам Наташки и новенькой. Меня полуживого отвез- ли в больницу. Академия была закончена. 36

Школа Я был уже в старшей группе детского сада и, возвращаясь до- мой, мы с мамой заходили в магазины и присматривали всякие при- надлежности к школе. Был дождливый мартовский день и прогулку отменили. Мы играли в кубики и в больницу. Вдруг раздался чей-то плач, потом еще, еще. Плакали взрослые, нянечки и воспитатели. Потом, как гром, разнеслось по коридорам страшное известие – «Сталин умер!» Страна долго рыдала, жила трауром. Люди не знали, как жить дальше. Я даже подумал, что все наши старания по подбору портфе- ля окажутся напрасными и никакой школы не будет. Все школы за- кроют. И вообще жизнь закончилась. Народ будет рыдать. Но школы не закрыли. И мы искали школьную форму с той же настойчиво- стью. Мне нравилась полушерстяная гимнастѐрочка серо-стального цвета, но мама убедила меня, что хлопчатобумажная с фиолетовым отливом мне больше к лицу. Канючил я не долго. И вот Первого сентября, подтянув гимнастерочку и расправив ее под ремешком со школьной кокардой, направив стрелочки на брюках, с портфельчиком, туго набитом буквариком, тетрадочками и пенальчиком, я вышел из дома, перешел через дорогу на Вторую ли- нию и попал в беспорядочную толпу таких же «форменных» пацанов и девчонок в белых передниках. Нас стали организовывать в классы. Учительницы громко вы- крикивали наши фамилии, и мы строились в колонну по двое. По- том, когда класс набирался, учительница уводила его в школу. Мама уверяла меня, что я попаду в 1-й «А» класс. Видимо, она так хотела. Но 1-й «А» увели в школу без меня. Я был растерян и поглядывал на маму. Она жестом руки давала мне понять, что все идет по плану. Набрали и увели в школу 1-й «Б» класс. Начала набирать 1-й «В» Лидия Аркадьевна Маслова. Учительница была доброжелательной с необычной старомодной прической, с белым жабо на платье. Ее го- лос слегка дребезжал. Она созвала положенное количество перво- клашек и, взяв за руку девочку в первой паре, повела их в школу. Мама подтолкнула меня 37

– Иди. Твою фамилию неправильно произнесли, сказали Валуин. После недолгих препирательств, я пошел в школу с этим классом, оставшись без парочки. В классе все начали рассаживаться за парты – такие черные столики с наклонѐнными столешницами. Все дети расселись. Я ос- тался стоять в проходе. Места за партой мне не осталось. – Ты из какого класса, мальчик? – Из этого. – Как твоя фамилия? – Ващилин. А Вы сказали Валуин. – Ах, да, – сказала Лидия Аркадьевна. Так началась моя борьба за место под солнцем. Оказалось, что в коридоре дожидался своей участи второгодник Валера Ветро- ломов. В конце коридора стояли запасные парты. Лидия Аркадьевна сказала, чтобы мы принесли себе парту. Место для нашей парты на- шлось в конце колонки возле окна, из которого, если вытянуть шею, можно было увидеть мой дом. Так что школа стала для меня почти родным домом. Лидия Аркадьевна была нашей единственной учительницей первые четыре года. С ней мы познавали тот набор предметов, кото- рый предназначался программой для первых четырех классов: рус- ский язык, чистописание, арифметика, пение. Только на физкультуру и на уроки труда она нас отдавала в руки других учителей – Виктора Ивановича и Сергея Петровича. Теперь вся жизнь завертелась вокруг школы. Пришел из шко- лы, сделал уроки (домашнее задание) можешь гулять, то есть жить нормальной дворовой жизнью. Только теперь все, кто встречался на улицах были отмечены особыми метками: этот из 2-го «А», а этот из 4-го «Б», а этот вообще из 24-й школы. Шел учет также и по домам проживания и по улицам. Этот с третьей линии, а этот с седьмой. Долгое время было не ясно, кто ведет этот учет и кто свои, а кто чу- жие. В первый раз это прояснилось когда пошли драться двор на двор. До кровянки. Потом пошли драться линия на линию. Увиль- нуть или отказаться было не возможно. Свои забьют. Потасовки в школе между классами считались не серьезными, но все же имели место. Обычно это происходило в туалете, или на школьном дворе. Иногда, видимо, для того чтобы отвлечь нас от дворовой жиз- ни и расширить наш кругозор, Лидия Аркадьевна организовывала 38

культпоходы в театры и музеи. Экскурсии в зоологический музей с динозаврами, в музей истории религии и атеизма, устроенный в Ка- занском соборе, вызывали у нас неподдельный интерес. Исаакиев- ский собор слепил глаза своей красотой и грандиозностью. В центре, из-под купола свешивался маятник Фуко. Он величаво раскачивался по большой амплитуде. Вокруг толпились люди в ожидании чуда. Наконец, слабый щелчок дощечки об пол возвещал, что чудо свер- шилось. Учительница восклицала: «Видите, видите! Земля вращает- ся! А значит, Бога нет». Я никак не мог понять этой логики и систе- мы доказательств. Она могла вращаться и с Богом. А может Бог ее вращает?! Гораздо убедительней доказывало отсутствие Бога та без- наказанность, с которой творили эти люди кощунственные свои про- казы. Сомнения усилились, когда наши запустили в космос, где по нашим понятиям жил Бог, первый спутник. Мы спорили о его разме- рах. Мне казалось, что он с пятиэтажный дом. Не меньше. А если меньше, то и хвастать нечем. Я не любил культпоходов с их всеобщим весельем и полезно- стью, нудными рассказами экскурсоводов об исторических фактах, которых никогда не мог запомнить. Походы в театр для меня вообще стали пыткой. Там артисты делали вид, что все взаправду, хотя и ду- раку было ясно, что на сцене сидел дядька из соседней подворотни, а никакой ни Ленин. А чая в чайнике и вовсе не было. Конкуренции с кино, где всѐ было как в жизни, и кони, и танки, и река и море – те- атр не выдерживал. И тратить драгоценное время своей жизни на это лживое притворство я не хотел. В кино мы ходили самостоятельно по воскресениям. Рубль на киноутренник своему ребѐнку находила самая нищая мать. Правда некоторые пацаны умудрялись проесть этот рубль по дороге в кино, и им приходилось прорываться без би- лета. Детские киноутренники в кинотеатре «Балтика» или «Козе» походили на птичий базар. Дети со всего Васильевского острова на- бивались в зале и дружно орали «Ура» вместе с героями кинофиль- мов. Фильмы, в основном, были про войну. «Чапаева» мы знали наи- зусть. «Подвиг разведчика» цитировали без помарок. Адмирал Уша- ков по нашим понятиям был членом ЦК КПСС и лучшим другом то- варища Сталина. Такой морской главком, вроде Ворошилова. «Ве- ликий воин Албании – Скандербег» тоже был нашим. Географию мы учили по контурным картам, отчего весь мир казался общим, то есть нашим. Если попадалась сказка, то и она была про войну. Про войну 39

Добра со Злом. Добро – это наши. А кто против нас – турки, полов- цы, белые и фашисты – зло. О Волька ибн Алѐша?! Жаль, что старик Хотабыч поучаствовал только в футбольном матче. Мог бы и под Сталинградом нашим помочь – трах-тибидох. Как просто было во всѐм разобраться. Несогласных мочили во дворе. Между дровяными сараями. Но были среди них и те, кто с раскровавленным носом продолжал настаивать на дворянском про- исхождении Александра Невского. Упѐртые такие парни. Никак их было не обломать. Но однажды я насторожился. Предстоял культпоход в Эрми- таж. А там до революции жил царь. И одно то, что можно было уви- деть как жил царь, где спал, где ел – вызывало интерес. Ожидания оправдались уже в гардеробе. Все было такое ог- ромное и шикарное, в золоте и в зеркалах, что захватывало дух и пе- реполняло гордостью за наших дедов и отцов, которые все это у буржуев для нас отняли. Пройдя бесчисленную анфиладу залов со шкафами, вазами и прочей бытовой ерундой от которой меня потянуло в сон, мы при- шли в зал, где царь любовался своими картинами. – А сейчас, дети, вы увидите великого Рубенса – торжествен- но произнесла учительница. Сначала я даже не понял, где оказался. На стене висела ог- ромная, под потолок, картина с абсолютно голой теткой. Вполоборо- та к ней, спиной к нам был изображен голый дядька с мускулатурой кузнеца. Видимо, это и был Рубенс. Экскурсовод начала что-то рассказывать про аллегории, но всем нам стало ясно, что никаких аллегорий здесь нет и быть не мо- жет. Это настоящие голые люди. Очень красивые, вожделенные. Именно на таких мы ходили подглядывать через процарапанные стекла в банный двор, откуда нас нещадно гоняли банщицы. А здесь всѐ показывали открыто. Только пытались убедить нас, что это алле- гории. Дальше – больше. В зале великого Рембрандта голая тетка лежала прямо в разобранной постели. В голове моей бушевал ураган. Я понял всѐ. Я понял, что не зря случилась Великая Октябрьская Со- циалистическая Революция и всѐ это отняли у царя. Я понял, что не зря мама мучилась и выбиралась из деревни в Ленинград, чтобы дать 40

мне хорошее образование. Я понял, что Лидия Аркадьевна очень до- брая и показала мне лучший в мире музей. Теперь я буду ходить сюда каждый день. Сразу после школы. А потом сразу после работы. И, вообще, буду здесь жить и работать. И я повадился ходить в Эрмитаж. Мама не могла нарадоваться и хвасталась соседям: – Коля-то мой в Эрмитаж ходит по субботам. Отвадила его школа от улицы. Лидия Аркадьевна учила нас любить свою Родину. С первых уроков картинка ржаного поля на обложке букваря стала мне близкой и понятной метафорой нежного чувства к этому месту, где я родился и живу. На уроках пения, как молитвы, мы заклинали: «Широка стра- на моя родная…» и «Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры де- ти рабочих…» И вот настал этот радостный день, когда мы стали юными ленинцами, младшими братьями комсомольцев. Я учился на «хорошо» и «отлично», а поэтому в пионеры меня принимали не в школьном коридоре, как всех прочих, а в музее В.И. Ленина. Мы даже не усомнились ни на секунду, что Мраморный дво- рец на берегу Невы для музея В.И. Ленина и построили. Тем более, что другой исторической справки давать и не собирались, а краткая экскурсия по дворцу, где всѐ дышало революцией, ни на какие мыс- ли о царском происхождении этих монументальных залов и лестниц не наводила. Особенное доверие к Революции и ужас перед ней внушал зал, заваленный до потолка, траурными венками по случаю смерти В.И. Ленина. Когда мне повязали красный галстук, у меня из глаз брызнули слезы радости. Теперь я стал верным ленинцем и был готов за Лени- на на всѐ. – Будь готов! – возопила пионервожатая с выпирающими вперѐд буферами. – Всегда готов! – пискнул я петухом в хоре юных ленинцев. Долго ждать не пришлось. По школе объявили соревнование по сбору макулатуры и металлолома. Меня выбрали звеньевым, и я очень хотел улучшить показатели своего звена и приблизиться на несколько шагов к победе коммунизма. Лидия Аркадьевна говорила о победе коммунизма с придыха- нием, устремляя свой лучистый взор на окна класса, туда, где свер- кало солнце. Иногда я ставил ее в тупик своими глупыми вопросами: 41

«Кто при коммунизме будет мести улицы, и делать другую грязную, не почѐтную работу?» Но она уводила разговор к насущным задачам сегодняшних дней, таким как сбор металлолома. Заколдованный этой навязчивой идеей, я мелкими шажками прочѐсывал линии и дворы Васильевского острова в поисках ржавых кроватей и водосточных труб. И вдруг однажды увидел в одном из дворов, одиноко стоящую, чугунную ванну. Почти новую. Я даже удивился, что люди выкинули такую чистенькую и новенькую чу- гунную ванну. Собравшись стремительно нашим звеном, мы затолкали ван- ну на школьный двор. По снегу она шла хорошо. Утром ванну опри- ходовали и с почетом провозгласили наше звено лидером в соревно- вании. Мы ходили очень гордые. Но не долго. Прошел шумок, что по школе ходит участковый милиционер с дворником и кого-то ищут. Оказалось, они искали нашу ванну. За- ря коммунизма для меня на время скрылась за чѐрными тучами. Пришла весна. Лѐд тронулся. Васинские пацаны после школы собирались на Стреле и, пока отцы с матерями завершали на заводах и фабриках рабочий день, перевыполняя пятилетние планы и взятые социалистические обязательства, подсаживались с шестами на про- плывающие льдины. Смелые пионеры плыли по Неве к Академии художеств. Те, кто потрусливей, вроде меня, садились на льдины, которые плыли по Невке до Тучкова моста. Там легче было выбраться на берег, не за- мочив штанов. Льдины там теснились в деревянных подпорках мос- та и вылезали торосами на песчаный берег. На Неве высокие гранит- ные набережные вылезать на берег мешали, и можно было уплыть в открытое море, помахав на прощание рукой египетским сфинксам, Румянцевскому саду и восхищѐнным сверстникам. Самый радостный первый весенний праздник советского на- рода – Международный Женский День. Масленицу и пост в совет- ском обществе не упоминали и тихо замещали их в умах русских людей новоиспечѐнными «крендельками». Воскресение давно приобрело смысл обычного выходного дня, когда можно было подольше поваляться в постели, сходить в кино и «залить за воротник» до линии налива. Мы мастерили на уроках труда скворечники ко Дню птиц, ко- торым заменили Благовещение, делали подарки своим мамам и ба- 42

бушкам, когда узнали, что Лидия Аркадьевна заболела. Решение ее навестить созрело в головах членов нашего звена мгновенно. Сначала я решил подарить моей учительнице подарок, пред- назначавшийся маме. Два месяца по вечерам я вышивал болгарским крестиком жѐлтого цыплѐнка. Но оставить маму с пустыми руками в такой праздник показалось мне жестоким и не справедливым. Тогда кто то из ребят предложил собрать мелочь из своих копилок и ку- пить фруктовый тортик за восемь рублей восемьдесят копеек. Все согласились и подтвердили свои намерения у прилавка в кондитер- ской на седьмой линии. Уже поднимаясь по лестнице дома любимой учительницы, мы начали спорить, кому первому торжественно внести торт. Каждый понимал: у кого торт, того и любить будут больше. Вырывая торт друг и друга, мы его уронили, и он раскололся, рассыпался по ступенькам на несколько частей. Испуг и оцепенение у находчивых пионеров быстро прошли. Мы решили его склеить слюнями и аккуратно упрятать назад в коробку. Подарим, уйдем, а Лидия Аркадьевна так жадно в него вгрызѐтся, что ничего и не заме- тит, решили мы. Лидия Аркадьевна очень нам обрадовалась и велела мужу на- крыть на стол. – Садитесь, ребятки мои, будем все вместе пить чай с тор- том – сказала она. В воздухе повисла мертвая тишина. Мы переглянулись. А по- том, с аппетитом съев торт и запив его чаем, мы все вместе пели на- шу любимую песню: «Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионе- ры – дети рабочих, близится эра светлых годов, клич пионера: «Все- гда будь готов!» 43

Мама После смерти Сталина в мозгах людей что-то сместилось. С ним легче переживались послевоенные тяготы и оставалась вера в то, что еще чуть-чуть и станет совсем хорошо. Раз уж мы с ним Гит- лера одолели, то разруху... Никита Хрущев конкуренции со Сталиным в сердцах народа не выдерживал. Народ роптал. Не остывшее после войны, достоин- ство человека раскрывало многие рты для резких слов в адрес, при- шедшего в 1954 году, правительства. Возмущение народа вырвалось наружу после речи Хруща о культе личности Сталина и его зверст- вах. Те, кто сидел в лагерях, были рады, но те, у пивных ларьков, встававших в атаки из окопов с криками «За Родину! За Сталина» принять это не могли и сильно роптали. Правда, не все. Нашлось много и молчунов, а ещѐ больше – доносчиков. Мой отец сдержанностью не отличался и, проехав на танке до Берлина считал, что заслуживает лучшей доли. Об этом и ляпнул где-то, то ли на работе, то ли у пивной. Скрутили его быстро. Пришили дельце о воровстве досок, да еще групповое. Начальника и сослуживцев, которые встали на его защиту вписали в одну преступную группу, а по групповому давали больше. Как-то утром в наш подвал пришли с обыском, искали деньги, но кроме мышей да клопов ничего не нашли, но отца забрали. Так он оказался в Крестах, а я услышал презрительное прозвище – тюрем- щик и бойкот дворовых товарищей. Однажды, в школе за оскорбление я вступил в драку, толкнул обидчика и он разбил своей крепкой головой горшок с цветами. Ма- му вызвали в школу и заставили купить новый цветок. Мама купила, но меня ругать не стала. Вскоре мы с мамой поехали на трамвае номер шесть к Фин- ляндскому вокзалу и долго ходили по берегу Невы вдоль высокого кирпичного забора. За забором высились мрачные краснокирпичные здания с множеством маленьких одинаковых окон с решетками. Когда я, десятилетний пацан, замерз на студеном Невском ветру до дрожи, в одном из этих окошек кто-то замахал белой тря- почкой. 44

– Вон, папа, сынок, – показала рукой мама. Я заплакал. Мне ничего не было видно, но я помахал невиди- мому папе рукой и на кого-то очень сильно обиделся. Я знал, что мой папа честный. Потом мы носили папе передачи, выстаивая длинные очереди. Народу сидело много. Город начали чистить от ненужных «элемен- тов», вышвыривая их поганой метлой за 101 километр. Пусть там рас- суждают и бьют себя в грудь с орденами, думали эти чистильщики. Потом нам дали свидание. Папа очень похудел и был остри- жен наголо. Он говорил нам, что не крал никаких досок, что все это ложь. Просил, чтоб я помогал маме и берег ее. Потом мы ходили на суд и видели, как отца погрузили в во- ронок, а вместе с ним еще троих сослуживцев и отправили на два года на лесоповал в Коми автономную советскую социалистическую республику. Оттуда он нам прислал фотокарточку, а мы ему каждый месяц посылали папиросы «Беломорканал». На лето мы с мамой поехали в Вырицу на дачу с детским са- дом, в котором она работала. Я был приписан к группе и основное время проводил в обществе сверстников. Но иногда мама забирала меня из группы пожить на воле. От этой свободы ничего не было нужно, кроме самой свободы. Я слонялся по пустынным, полуденным улицам Вырицы, си- дел на берегу Оредежа, наблюдая за замысловатыми полетами стре- коз и бабочек. Однажды, поднимая пыль своими сандалиями, я оказался около бревенчатой церкви иконы Казанской Божией Матери. Она высилась среди пустынного песчаного поля, окруженного забором. Вокруг никого не было. Жаркий полдень, тишина, стрекот стрекоз и саранчи. Я под- нялся на крыльцо церкви и вошел в храм. Полумрак храма прорезал солнечный луч и освещал иконы резного деревянного иконостаса. Я сел на ступеньки лесенки, ведущей на хоры. Из полумрака появилась женщина в черном одеянии и начала гасить свечи на подсвечниках. – Что тебе надобно, хлопчик? – Помолиться хочу. – Иди, молись Богородице. 45

Я подошел к иконе Казанской Божией Матери на амвоне и начал шѐпотом просить Богородицу помочь в тюрьме моему папе. Мама моя родилась 27 апреля 1923 года в деревне Барсаново, что в пяти километрах от города Опочки. Россию заливали кровью коллективизации. Оголодавшие пьяницы и бездельники застрелили моего прадеда Антона, который во время продразверстки припрятал муки для своей многодетной, в семнадцать ртов, семьи. Но семья выжила. Два мешка муки, которые прадед утопил в потайном месте реки, «кроваво-красные соколы» не нашли. Детство мамино прошло в тяжелом крестьянском труде и прилежной учебе. В Великих Луках она закончила зубоврачебную школу, встретила свою любовь – Еремея и вышла за него замуж. Счастье было не долгим. Началась Великая Отечественная война, и восемнадцатилетняя Сашенька с мужем Еремеем пошли на фронт. Воевали в одном полку в разведывательной роте под Смоленском. Там Еремея убили у мамы на глазах. Страдала о нем она долго. Папа ревновал. Видимо, ревность свою и заливал огненной водой. Тогда понять мне это было трудно. У мамы на иждивении кроме меня была еще младшая сестра Люся, которая училась в школе, и моя подслеповатая бабушка Аня. Чтобы нас всех прокормить мама стала подрабатывать на второй ра- боте. Она работала зубным врачом и медсестрой в больнице. Потом мама купила бормашину и стала лечить зубы людям дома. Часто, опасаясь доносов соседей о нелегальном труде, мы ез- дили с этой бормашиной к, больным зубами людям, в их квартиры. Тогда мы с мамой тащили бормашину вдвоем. Помогал я маме во всем. Мыл дома полы, топил печь. Пока мама лечила гнилые зубы нашим согражданам, выручая по пятна- дцать рублей за пломбу, я гулял по дворам незнакомых домов. Мне это нравилось больше, чем гулять во дворе своего дома. Во-первых, попадались разные интересные ребята и девочки, а во-вторых, меня никто не обзывал тюремщиком, потому, что этого никто не знал. В пристенок и другие азартные игры с деньгами играть мама мне не разрешала. Поэтому чаще всего я играл с девчонками в мага- зин или в больницу. Где-то удавалось погонять в колдуна или в пят- нашки. 46

Иногда во дворы заходили точильщики, выкрикивая истош- ными голосами свои призывы: «Ножи точить!» Я не мог отвести глаз от искр, которые снопом вылетали из-под лезвия затачиваемого но- жа. Мне мерещились искры бенгальского огня, новогодняя елка, увешанная мандаринами и грецкими орехами в фольге и папа с ват- ной бородой, изображающий деда Мороза. Мне казалось, что то- чильщик, как дед Мороз, может исполнить любое желание, и я шеп- тал сквозь слезы: «Верни мне папу». Раз в месяц мы с мамой ходили на прием в Исполком. Мама брала меня, чтобы разжалобить начальника и встать в очередь на жилплощадь. Очередь и без нас была огромной, на десятки лет то- мительного ожидания. Но без очереди вообще кирдык. Начальник допытывал маму, где она воевала и сколько раненых спасла. Искал повод отказать. – Второй Белорусский фронт, Смоленск, слышали? – оправ- дывалась мама, показывая ему истлевшую книжку красноармейца. – А разве было время считать раненых, товарищ? Ведь пули кругом свистят, снаряды рвутся. Я его тащу, а он в три раза больше меня и кровью истекает. Я, что должна была остановиться, сказать, подож- ди браток, я тебя только в книжечку запишу, ты у меня сорок пер- вый. Я и сейчас сутками больных лечу, сына, вот, некогда увидеть. Сам растет, улица воспитывает. – А где орден ваш «Красного Знамени?» – Сын на фантики променял, а документы наводнение испор- тило. – Плохо, гражданочка! Вот документики надо восстановить. Пишите в Министерство обороны СССР. Пусть дубликат присылают. В конце концов, в очередь на жилье нас поставили, заронив на многие годы терпение и надежду на светлое будущее. От одиночества и от нападок я чувствовал себя беззащитным и упрашивал маму купить мне друга – щенка. Мама долго упиралась, объясняла, что его кормить нужно мясом, а нам самим есть нечего. Но потом сдалась. У ее подруги в Вырице немецкая овчарка Астра при- несла щенков, и она одного нам подарила. Радости моей не было кон- ца. Я поехал на своем велосипеде «Орлѐнок» забирать щенка. Когда я стал уезжать, положив щенка за пазуху, Астра сорвалась с цепи и, звеня обрывком, болтавшимся у нее на шее, настилом бросилась за 47

мной. Хозяйка, увидев эту сцену, окриком позвала Астру и та, по- слушно повернула к ней, подарив мне жизнь и своего «ребѐнка». Щенка мы назвали Найдой. Найденой, значит. Я с ней гулял, спал, ел и слушал радио. Она росла быстро. Не по дням, а по часам. Я бегал на рынок и выпрашивал у торговцев для неѐ кости. Но мясо ей все равно приходилось покупать. Через полгода мама не выдержала и решила отдать ее в хоро- шие руки. Нашла знакомых, которые хотели собаку. Пришел дядька из собачьего питомника. Найда забилась под кровать. Ее достали, взяли на поводок и повели. Она села, уперлась передними лапами. Мужик тащил ее, как на лыжах. Я заорал. Найда завыла. Мама обняла меня, и мы вместе рыдали. Ночью у меня поднялась температура, и мама крутилась возле моей кровати с лекарствами. Утром в дверь кто-то заскребся. Мама открыла. Найда сидела и вертела головой, не понимая, что это за иг- ра, правильно ли она сделала. Мы бросились ее целовать, и она прожила у нас еще месяц. Есть перестала мама. Смотрела, как я ем и говорила, что она не хо- чет, нет аппетита. Тогда, Найду отвел к дядьке я сам. Она шла нехотя, упира- лась, скулила. Когда я позвонил и дверь открылась, Найда посмотре- ла на меня и вошла в квартиру. Я хотел погладить ее на прощание, но она не далась, забралась под кресло. На следующий день я при- шел навестить Найду и поиграть с ней. Увидев меня, она поджала хвост и забралась под кровать. Больше я не приходил. Долго плакал по ночам под одеялом, чтобы не расстраивать маму. Мама тоже переживала и обсуждала планы ее возвращения. Так мы долго лечили раны, которые не зале- чиваются никогда. Вся наша жизнь вертелась вокруг мыслей о возвращении па- пы. К папиному возвращению мне покупали новые ботинки, к папи- ному возвращению я учил стихи и песни, к папиному возвращению бабушка вязала долгими зимними вечерами теплый свитер, а мама вышивала на подушках цветы гладью и болгарским крестом. Маму и бабушку соседи тоже презирали и обижали байкотом. Мы держались во дворе особняком, уходили гулять вдоль линий Ва- сильевского острова, любовались просторами Невы и мечтали о том, как все будет хорошо, когда вернется папа. 48

На праздники мы ходили к маминой подруге Лизе, которая жила в подвале не Среднем проспект, 17. Мама брала меня, чтобы я поел вкусненького. Но я стеснялся и говорил, что есть не хочу. Но вот от бумажных игрушек, которые делал муж Лизы, китаец Сяо, я отказаться не мог. Когда они купили телевизор, позвали и маму. Мама, конечно, взяла меня. Народу в комнату набилось много. Пел Ив Монтан. «Сеть ун шансон...» Мама плакала и шептала мне на ухо, что он похож на папу. Я чувствовал себя таким одиноким, меня ох- ватывала такая невыразимая тоска, что я падал на топчан и рыдал, пока не кончались слезы. Больше всего на свете я не любил засыпать на своѐм топчане, когда мама с бабушкой закрывали меня одного, тушили свет и ухо- дили на кухню стирать и готовить еду. Под полом, в зловещей ти- шине, начинали скрестись крысы, под окном нашего подвала шарка- ли ноги прохожих, а за стеной кряхтел и кашлял сосед, с маниакаль- ной настойчивостью пытавшийся разрушить стену. Я долго лежал с открытыми глазами, а потом оказывался в этих кошмарах уже спящим. Во сне я видел как на папу замахива- лись палками охранники зоны, меня заталкивали между сараями па- ханы и пытались ножиком проткнуть мою курточку, крысиные пол- чища подбирались к моим ногам на топчане, а убежав от них на крышу нашего дома и поскользнувшись на крутом еѐ скате, я падал вниз в бездну с замиранием сердца и тихим, беспомощным стоном. Но каждый раз в самый последний момент перед моей неминуемой гибелью, чьи то тѐплые руки обнимали меня, и я сладко засыпал под их покровом до самого утра, пока золотистые лучи солнца не загля- дывали вскользь в наш сырой и тѐмный подвал. Когда вернулся папа, счастью не было конца. Мы долго пока- зывали ему наши подарки, которые готовили к его возвращению. А он только наливал в гранѐный стакан водочку, а потом начал кричать на маму. Папу не прописывали в Ленинграде и не брали ни куда на работу. Он целыми днями пропадал в пивнушках, которых заметно поубавилось. Один раз его пьяного забрали в милицию. Нас всех сковал ужас. Неужели все повторится. Но утром папу отпустили. Мы с мамой начали обивать пороги Большого дома на Литейном, 4. Очень большого. Больше, чем этот дом в Ленинграде домов не было. У милицейского начальника я жалости не вызывал, на что, видимо, 49

рассчитывала моя мама. Зато я видел, как он косился своими саль- ными глазками на маму. Она у меня была очень красивая. Мама писала письма Хрущеву, перечисляла кошмары фрон- товых будней, свои и папины военные заслуги. Когда руки у всех опустились, а папа серьѐзно запил, пришла бумага из Большого дома с разрешением ему жить в нашем подвале на третьей линии Василь- евского острова города-героя на Неве. Мы все хотели запомнить миг этого счастья. Мы одели всѐ нарядное, и пошли фотографироваться моим фотоаппаратом «Смена» на стрелке Васильевского острова. – Улыбнитесь – попросил я. Все заулыбались, а мама заплакала . 50

Папа Папа всегда меня обнимал, подбрасывал и целовал помногу раз в глаза, лоб и уши. Я с раннего детства эти нежности не любил и стеснялся. Чем старше я становился, тем больше наши отношения выглядели по-деловому скупыми. Когда пилили и кололи дрова во дворе, когда носили и складывали их в поленницы, когда копали картошку в деревне у бабушки и грузили мешки в телегу. Такие нежности мне были по душе. Мой отец родился 2 февраля 1917 года на севере Украины в деревне Семеновке Сумской области. Полесье. Унылое местечко. В семье Игната было пятеро детей: Григорий, Евграф, Ольга, Николай и Лидия. Общинный промысел в деревне – пасека, пчелы, мед и воск – вощение. В Петрограде совершилась буржуазная революция, а потом и большевистская, возвестившая зарю новой эры. Отец с детства воспользовался ее благами. Когда в Украине начался голо- домор, отец подался в среднюю Азию и осел в Сталинобаде. Обу- чался в ФЗО (училище фабрично-заводского обучения) по специаль- ности радиомеханик, а потом от военкомата в 1934 году окончил курсы шоферов. В то время шофера были такой же почетной про- фессией как 1960-е – космонавты. Шоферам выдавали кожаные кра- ги, кепи и куртку. Поглазеть на машину собирались толпы зевак. В 1936 году со своим другом Колей Клычевым по кличке Хан, отец пошел в армию. Они вместе так и воевали две войны. Отец отвоевал Финскую войну и пошел на Вторую мировую. Прошел на танке в 150 танковой бригаде до Берлина. Вернулся с войны в орденах и без единой царапины. Маму мою встретил на фронте в январе 1944. На еѐ груди ярко сиял новенький орден Крас- ного Знамени. Но не он привлѐк папу. Ярче ордена притягивала отца еѐ печальная улыбка. Мамин первый муж Еремей погиб в бою у неѐ на глазах. Папа год писал ей письма, прислал свою фотографию, а когда вернулся в 1945 году, они поженились. Сыграв скромную деревенскую свадьбу и зачав меня, мои ро- дители оказались на станции Локня Псковской губернии, куда ма- мину семью от родной Опочки загнала война. Папины родственники 51

разъехались по стране. Один брат Григорий в Подольск, другой Ев- граф в Алма-Ату, а сестры остались в Украине, в городе Казатин. Отец нашел работу на локнянском молокозаводе и стал единствен- ным кормильцем. Семья моей мамы была поражена в правах и не могла работать. Деда Якова, маминого отца, в 1943 расстреляли смершевцы, как врага народа. Он был дорожным мастером. После очередного отступления дед закопал кусок сала во дворе дома, где остановились на постой. Тут немцы насели. Наши отступали так быстро, что дед сало выкопать не успел. Когда голод подобрался к самому горлу и двое детишек Люся и Толя помирали, дед перешел линию фронта, выкопал свое сало и поделился им со своим дружком Лисициным. А тот, пялился на его жену и на деда донес в СМЕРШ. Деда расстреля- ли без суда и следствия и закопали в лесу. После войны стране по зарез нужны были рабочие руки. Вос- станавливали города и заводы. Приехав в 1949 г. со мной на руках в г. Ленинград, отец устроился управдомом, но получив служебную жилплощадь, нашел себе в утешение место шофѐра на грузовой по- луторке. Отец разговаривал с ней, как с живым человеком, похлопы- вая машину своей ладонью по деревянным бортам кузова и желез- ному капоту. Когда он проезжал по 3-й линии, вся детвора нашего двора набивалась в кузов и тряслась на дощатом полу по булыжной мостовой до угла с Малым проспектом, а потом, обсуждая удоволь- ствие, возвращалась домой. Я шел очень важным и если кто-то пере- до мной не заискивал, грозился в следующий раз его не взять. Труд- но тогда было понять, что отец заезжал домой на грузовике вовсе не случайно, и не по пути, а выкраивая дорогие рабочие минуты, чтобы прокатить сыночка с дружками. Но верность и любовь наша была взаимной. Отец часто при- ходил после работы пьяный. Тогда, после войны, на каждой улице было множество пивных ларьков, подвальных рюмочных и закусоч- ных. Пивные ларьки стояли на углах улиц, как скворечники, обвитые черными хвостами очередей рабочих мужиков с пересохшими глот- ками. В очередях толпились герои войны с медалями, но без рук или ног, и пили за победу над Германией. Вспоминали подвиги, прокли- нали Хрущѐва, осмелившегося очернить имя генералиссимуса Ста- лина. Спорили, за кого Жуков. Маршал Победы тоже был унижен на глазах его верных солдат. Правда многие из них молчали в тряпочку 52

и на поверку оказались не такими уж и верными. Отец не мог пройти эти ловушки и доползал к дому уже по стене, часто падая на тротуар и, отлеживаясь у ног прохожих, до следующего марш-броска. Про- хожие реагировали на это привычное зрелище спокойно, но пацаны гоготали и устраивали надо мной посмешище. Не смотря на косые взгляды и фырканья прохожих, я никогда не бросал отца на панели, волок его домой на своих детских плечах и укладывал на топчан. Матери ругаться не позволял, хотя самому мне очень не нравилось, когда отец был пьяный и терял над своим телом контроль. Однажды мать его не пустила домой, выгнала пьяного на улицу. Он уехал спать в гараж. Узнав о случившемся, я поехал в гараж на троллейбу- се и уговорил отца вернуться. В 1957 году отца посадили в тюрьму. Люди от нас отверну- лись, а пацаны дразнили меня тюремщиком. Я терпел и дрался с обидчиками. Отец оставался для меня непогрешимым. Тогда я не понимал, что он заступился за своего полководца Сталина и у пив- ного ларька обозвал Хрущѐва недобитым кукурузником. Два года мы, потеряв в доме опору, страдали и сидели на голодном пайке. Но каждый месяц мы с мамой носили отцу передачи. Срок он отбывал на лесопавале в Коми и вернувшись из тюрьмы все вечера проводил у нашей печки. Дома, у тѐплой, потрескивающей поленьями, печки мы с от- цом часто играли в шахматы или читали вслух книги. Моды смот- реть телевизор не было, потому что не было телевизора. Из Герма- нии отец привѐз майоликовую пивную кружку с барельефами пью- щих немок и немцев и надписью «DRINK IN RUHE IMMER ZU», патефон и несколько пластинок. Трофеи – дело святое. От этого и отец к ним относился с трепетом, берѐг для будущих внуков. Оло- вянную крышку от пивной кружки я отломал быстро. Пластинки ца- рапались стальной иглой и нещадно бились, выскальзывая из отцов- ских натруженных рук, когда он, заложив за воротник винца, неук- люже снимал их с патефона. У отца надолго портилось настроение. Но я, с завидным упорством выпрашивал концерт, и наша комната наполнялась волшебным голосом Энрико Карузо. Все пластинки, захваченные отцом у врага в отместку за пролитую кровь, были оперными. Мы усаживались в обнимку на оттоманке перед печкой и слушали сквозь слѐзы арии на немецком и итальянском языке. Тро- фейная «Царица ночи», «Аида» и «Тоска» искали место в моей душе 53

среди бравурных маршей энтузиастов. Когда трофейный патефон не выдержал пыток и взвизгнул лопнувшей пружиной, пластинки долго лежали молча. Потом мы купили радиоприѐмник «Латвия» с проиг- рывателем и вернули к жизни всех любимых певцов и певиц. В ре- пертуар семейных концертов всѐ чаще включались Ив Монтан, Лео- нид Утѐсов, Лидия Русланова и Марк Бернес. Оперные пластинки начали на нас шипеть и, в конце концов, все перебились. Последним грохнулся «Отелло». У отца пропал соратник в его спорах с мамой о ревности. Сладкоголосое пение служило ему веским аргументом в правильности его взглядов на этот вопрос. Внукам не суждено было насладиться военными трофеями своих предков. Правда из-под пла- стинок осталась очень красивая коробка с изображением граммофо- на и собаки на крышке. Мама отдала мне еѐ под коллекцию откры- ток и прочего детского хлама. Плохо понимая, кто такие внуки, я еѐ старательно хранил от напастей. По воскресеньям мы с мамой и папой, чистенько и нарядно одетые, гуляли по набережной Невы от сфинксов до Стрелки и ели мороженое. Иногда посещали ЦПКиО с качелями, стрелами и «ком- натой смеха», где кривые зеркала делали из нас уродов, а мы, глядя на свои отражения, катались со смеху. Ходить в кино с родителями мне было скучно, но вот ездить с отцом на футбол, это другое дело. Трамваи, которые шли на стадион имени С.М. Кирова, были переполнены. Народ висел на трамвае, как гроздья винограда. Отец обхватывал меня своими сильными руками и висел на них, держась за поручни. Мне было очень страшно, осо- бенно, когда трамвай разгонялся по прямой и земля мелькала, пре- вращаясь в сплошную ленту. Потом тесной толпой мужики двига- лись по центральной аллее, заполняли до отказа стотысячный стади- он и драли глотки полтора часа, подсказывая футболистам «Зенита», как надо играть. А после матча, понурые и пьяные брели обратно, перемалывая языками кости вратарю Леониду Иванову, который пропустил в ворота «Зенита» плѐвый мяч. Иногда на папином грузовике мы выезжали за город, в лес, на рыбалку. Я ехал в кузове, мама в кабине. Я лежал и смотрел в небо, мечтал. По дороге в лес для меня было одно испытание. Нужно было купить в магазине хлеб. Посылали меня. Упираться я не мог. Но ид- ти в магазин в затрапезном лесном одеянии было для меня тяжким испытанием. До краски на щеках меня смущало – что скажут люди? 54

Самой большой страстью в те времена у советских людей бы- ли рыбки и голуби. На рыбок можно было ходить любоваться в зоо- магазин. Но потом отец изловчился и где то достал мне аквариум. Дело было зимой, и меня уговаривали подождать и купить рыбок летом, когда будет тепло. Но вытерпеть до лета или даже до весны я не мог. Я поехал на трамвае в зоомагазин к Сытному рынку. Купив рыбок, я спрятал банку за пазуху под пальто и дотащился домой, из- рядно забрызгав штаны и свитер. Часть рыбок типа скалярии не вы- держала питерского мороза и вскоре издохла. Но остались и те, ко- торым северные ветры показались не страшнее ураганов родной Амазонки. Это разноцветные гупии и красные меченосцы. Их я и кормил мотылем долгие годы, протирая свои глаза красотой их раз- ноцветных боков. Почти что в каждом дворе местный «зоотехник» устраивал на крыше дома голубятню. Можно было часами смотреть, как голуби кружат по небу, но рассмотреть их вблизи удавалось редко. Торгова- ли голубями на птичьих рынках. Стоили они дорого и нас к ним не подпускали. Вокруг голубиного дела бушевали криминальные стра- сти. Бандиты – народ сентиментальный. Когда отец возвращался с работы рыбки начинали метаться по аквариуму из угла в угол, кот крутился возле него со вздыблен- ным хвостом, а бабушка неслась на кухню и накрывала на стол. За обедом она ласково называла отца кормильцем и подсовывала ему самые большие куски. Я не понимал этих политесов. Для меня кор- милицей была бабушка, которая пекла такие блинчики, что я прогла- тывал с ними свои пальцы. От отца я ждал чудес. Однажды к нам в гости приехал из Туркестана папин фронто- вой друг Коля Клычев и, по просьбе отца, привез мне в подарок го- лубя неземной красоты. Он был белый с хохолком и мохнатыми ла- пами. Турчак. Жил он у меня дома в клетке для птиц, но я мучился, понимая, как ему хочется полетать над Ленинградом. Дворовые друзья приходили полюбоваться моим голубем и позавидовать мне. Остальные довольствовались слухами и подстре- кали меня вынести голубя на улицу и дать ему полетать. Они уверя- ли меня, что он вернѐтся ко мне, потому что он, судя по описанию, почтовый, а они всегда возвращаются домой. Наконец я не выдержал и вынес своего красавца во двор. Его, конечно, все стали трогать и просить подержать в своих руках. Чтобы не прослыть жадиной, я 55

передавал голубя из одних рук в другие. При очередной передаче голубь взмахнул крыльями и взмыл в небо. Все ахнули. Я онемел. Неужели это конец. Голубь покружил над нами и сел на трубу со- седнего пятиэтажного дома, сверкая своей голубиной белизной. Я заорал как резаный. Дети разбежались по домам, чтобы на них не пала вина. На крик вышел отец. Посмотрел на меня, на голубя, по- трепал меня по волосам. – Ладно, Никола. Пусть летает на воле. – Нет, – заревел я. – Ну, пойдем, попробуем его поймать. Мы с отцом поднялись на крышу дома через чердак, на кото- ром с бабушкой развешивали сушиться стираное белье. Голубь спо- койно сидел и вертел хохлатой головой, поглядывая на нас, то од- ним, то другим глазом. Отец начал медленно продвигаться по крыше к трубе, на которой сидел голубь. Он подошел к нему и стал плавно протягивать руку. Голубь спокойно сидел, и, казалось, был рад встретиться с нами на такой высоте под облаками. Потом, не делая лишних движений, он, как бы падая, плавно отделился от трубы, и начал парить в воздухе, перелетев метра три над пропастью между домами, на соседнюю крышу. Мы с отцом спустились по лестнице и снова поднялись на крышу пятиэтажного дома. Голубь нас ждал, чтобы поиграть с нами. На четвертой крыше сумерки сгустились уже так, что мы еле различали его на ржавом железе дымоходной трубы. На этот раз он не стал дожидаться нашего приближения, взмыл в не- бо и начал кружить над нами, сверкая своей белизной в лучах захо- дящего солнца и поднимаясь все выше и выше, пока совсем не исчез из виду, оставив о себе сладостные воспоминания. 56

Есть город, который мне снился во сне Папа устроился шофером на старую работу во Всероссийское театральное общество. В качестве исправительной меры после за- ключения его посадили на легковую машину. Так было подальше от соблазна, от ценных грузов. Да и зарплата на легковушке была зна- чительно меньше. Но мне это даже больше нравилось. Кататься на «Победе» было куда как интереснее. Да и катал он меня теперь по- дальше, на озеро Отрадное, когда по субботам отвозил на дачу сво- его начальника Юрия Толубеева. Видимо, тот был добрый дядя, раз- решал отцу иногда брать меня и мы в дороге играли и дурачились с его сыном Андрюшкой. Эти поездки на озеро были для меня желан- ными праздниками. И не только потому, что нам было весело с Анд- реем, но и потому, что рыбалка на озере мне напоминала лето в моей родной деревне. Теперь на лето мы с бабушкой и Люсей ездили к родственни- кам в Опочку, в деревню Вересенец. Там жила бабушкина племян- ница Настя и у нее был большой дом. Деревня стояла на берегу реки Великой. А значит, у всех были лодки. Летом в деревне работы мно- го. Косить, полоть, пасти скот, доить, кормить, стирать, сажать, и только к вечеру деревенские собирались у реки. Отдохнуть, иску- паться, полоскать белье. Мужики ловили рыбу. Но получалось не у всех. Я к рыбалке привязался сильно. Научил меня этому делу сосед дед Залога, бабушкин дальний родственник. Я помогал ему ставить сети, носить снасти и весла. А он учил меня разговаривать с рекой, то есть брать рыбу. Сети он мне, конечно, не доверял. Но лодку с не- которых пор стал давать. Лодка была длинная и узкая, как индейская пирога. И управлялась одним длинным веслом. Свернуться с непри- вычки в воду с такой лодки было очень просто. Но когда я поднато- рел, он мне стал давать лодку. И я стал рыбачить самостоятельно. Ловил я на удочку и спиннинг. Уплывал далеко вверх по течению, а потом сплавлялся, забрасывая спиннинг. Но сначала нужно было поймать живцов на удочку и, поднимаясь вверх по течению, поста- вить на живца жерлицы в заветных местах омутов и плесов. А потом, сплавляясь по течению и нахлестывая спиннингом, проверять рас- 57

ставленные жерлицы – нет ли чего? Сплавляться вниз по реке для меня было большим удовольствием. Ниже по течению, недалеко от Пскова, построили гидроэлектростанцию, и река разлилась, затопив пойменные луга и леса. Течение в старом русле, в старице, несло во- ду напористо, а в разливах вода струилась медленно и величаво, а где-то и вовсе останавливалась в глубокие темные омуты, окружен- ные высокими лесистыми берегами. Сплавляясь, я любовался при- чудливыми пейзажами затопленных лугов и почти машинально хле- стал спиннингом, забрасывая блесну между ветвями засохших де- ревьев, пока тугой рывок поклевки не возвращал меня из грез к ре- альной жизни. Тогда я подсекал щуку и тащил ее, бешено трепы- хающуюся и сверкающую своим белым брюхом. На реке я пропадал от зари до зари и, чтобы не умереть с голоду, приходилось выби- раться на берег и, разведя костер, готовить себе нехитрую еду. Вече- ром к реке сходилось, сползалось, слеталось лесное братство напить- ся студеной водицы, поплескаться, почистить перышки. Возле де- ревни слышался гомон ребятишек, бабы полоскали белье, мылись, запасались водой для бани. Я ловил так много рыбы, что бабушка продавала ее на базаре или выменивала на другие необходимые про- дукты у соседей. И ласково звала меня кормильцем. Вечерами все собирались у самовара, и пили липовый чай с медом и с сухарями. А потом пели песни. В субботу в день ненастный нельзя в поле работать... По суб- ботам мы с Люсей ходили в соседнюю деревню в клуб. Приезжала кинопередвижка и показывала кино. Фильмы всегда были старые, но мы их все равно смотрели. Когда устраивали танцы под гармонь, танцевали только девочка с девочкой. Парни, видимо, стеснялись и находили себе дело только с папироской. Однажды, возвращаясь из клуба, мы попали в грозу. Молнии полыхали рядом с нами, дождь стеной, а от грома разрывались уши. Мы шли полем, и укрыться бы- ло негде. В дерево ударила молния, и оно заполыхало благодатным пламенем. Мы припустили к дому со всех ног. От страха мы кричали молитву «Отче наш…». Дома бабушка достала из печи гречневую кашу и топленое молоко. За окном хлестал дождь и слышались рас- каты грома, а на печи было тепло и уютно и сон смыкал веки. Утром я понял, что знаю молитву наизусть. Вскоре от мамы с папой пришло письмо. Мама решила отвез- ти нас с Люсей к морю. Она часто напевала песню Леонида Утесова 58

«Есть город, который я вижу во сне…» Это стало ее мечтой. И мы поехали в Одессу. Первый раз в жизни я увидел море. Оно поразило меня своей величиной и мощью волн. Я бросился в волны и чуть не утонул. Волны откатывали от берега с такой силой, что я не мог до него добраться, выбился из сил и начал тонуть. Папа успел меня поймать и вытащил на берег. Я же оказался виноват в том, что волна такая большая. В Одессе мы снимали комнату на Фонтане. По доро- ге к морю я выпрашивал у мамы купить початок вареной кукурузы почему-то называемой «пшенкой» и уплетал ее как шоколадную конфету. Часто мы ходили на Привоз. Глаза разбегались от множе- ства продуктов. Мама долго выбирала, что подешевле, торговалась. Как-то купив баклажаны она, отходя от прилавка, споткнулась, уро- нила корзинку и они покатились по земле по все стороны. – Тѐтенька, почем брали синенькие, – съязвил одесский тор- говец. Мне было стыдно, но я ползал и собирал баклажаны. Чтобы погулять по Дерибасовской, нужно было ехать на трамвае. Больше всего мы любили гулять по Английской набереж- ной возле гостиницы «Лондонская». Оттуда открывался прекрасный вид на море. После того как отпуск у папы закончился и он уехал на работу, мы с Люсей каждый вечер бегали в парк на танцплощадку. Там было много моряков и, когда они ее провожали, она говорила, что я ее сын, а муж у неѐ – капитан дальнего плавания. Осенью Люся пошла на работу медсестрой и денег в семье стало так много, что мама не знала, чтобы еще купить. В это самое время маму с папой за заслуги перед Отечеством на войне определи- ли в очередь на получение от государства квартиры. А пока очередь не подошла нас переселили из подвала в шикарную огромную ком- нату с высоченными потолками, ванной комнатой и еще двумя ин- теллигентными соседями. Нашей радости не было конца и мама по- тащила меня в магазин, чтобы я помог ей выбрать и принести ковер. В то время ковер был символом уюта и достатка. Мы выбрали ковер и, свернув его в трубочку, положили на плечи, как бревно, и пота- щили через весь квартал домой. Дружки из старого двора надрывали животы и показывали на меня пальцем. В завершении вещевого бума мы купили телевизор КВН-49 за девятьсот пятьдесят рублей с круг- лой линзой, которая увеличивала изображение крошечного экрана. Мы, наконец, приоделись. Папе купили пальто из синего драпа и ко- 59

ричневый костюм в тонкую полоску. Маме купили бежевое габарди- новое пальто. Нарядные и счастливые мы поехали на открытие метро. Оче- редь растянулась по Невскому на два квартала до площади Восста- ния. Кто-то в очереди сказал, что раньше эта площадь называлась Знаменской потому, что здесь была церковь Знамения Божией Мате- ри. Но ее взорвали и на ее месте сделали станцию метро. Бабушка заохала и сказала, что ни в какое метро не пойдет. А когда увидела, куда опускается эскалатор, начала плакать и причитать. Спустив- шись в метро, мы все поняли, что до коммунизма осталось ждать не- долго. Подземные станции поражали воображение. Своды в мозаи- ках, голубые поезда, улетающие в норы и через считанные минуты доставившие нас на другой конец огромного города. На станции «Автово» хрустальные колонны светились изнутри как в сказочном дворце. Люсю стал провожать ее новый друг Вася. Он был очень при- ветливый и добрый. Они часто брали меня с собой в кино. Я был очень рад этому и не подозревал ничего плохого. И вдруг Люся ска- зала, что она выходит за Василия замуж и уезжает с ним жить на Се- вер, в Североморск. Вася стал военным врачом и его послали слу- жить на Северный флот. Люся была мне как старшая сестра. Мы с ней все делили и всем делились. Мама была очень рада. Она сшила Люсе белое подвенечное платье, приготовила вкусной еды и мы сыграли свадьбу. Гостей было немного. Все кричали «горько» и Вася целовал мою Люсю у всех на глазах. С кем я буду делать уроки? С кем я буду гулять? Я так скучал без Люси, что на зимних каникулах мама посадила меня в поезд, и я поехал в Мурманск. Люсе дали те- леграмму. Она поехала меня встречать, но опоздала, и я сам добрал- ся до Североморска. Бабушка ждала меня с моими любимыми кар- тофельными лепешками. В детской кроватке моргала синими глаз- ками, недавно родившаяся, Люсина дочка Юля. Я увидел изумруд- ное Баренцево море, военные корабли, подводные лодки, на которых Вася уходил в плаванье к берегам США. Проснувшись однажды и съев бабушкиных лепѐшек, я вышел на хрустящий снег полярной ночи и обомлел, увидев разноцветные зарева северного сияния. Я понял, что что-то случилось. Разрушилось единство нашей семьи. Пришла новая жизнь. Мне непонятная и неизвестная. И всѐ, что бы- ло до этого, осталось только в моих снах. 60

Кружки и «стрелки» Рос я, подрастал не по дням, а по часам. Игрой в кубики или в песочные куличи меня было уже не занять. Колдуны и прятки тоже перестали будоражить воображение и заученные считалочки типа «стакан, лимон, выйди вон…» не сулили заветной минуты торжества детского тщеславия. И чтобы я в познании человеческого бытия не- нароком не свернул на звериную тропу, нужно было организовать мой досуг. Школа в те годы досугом своих учеников занималась ма- ло, зато на девятой линии был Дом пионеров и школьников, в кото- ром можно было найти множество кружков и спортивных секций. Туда мама с бабушкой и повели меня на «примерку». В расписании кружков и секций внимание моих родителей приковал кружок игры на баяне. Бабушка в молодости больше жизни любила гармониста Колю в своей деревне и готова была выйти за него замуж. Но когда дело дошло до церкви, то батюшка им запре- тил встречаться, так как они оказались родственниками. С этой не спетой песней в своей груди бабушка жила всю жизнь и готова была выложить все свои сбережения на покупку баяна. Бабушкина взяла. Мы пошли на седьмую линию в магазин культтоваров. Баян выбира- ли недолго, нужно было решить какой брать: красный или зеленый. Я выбрал зеленый. Никто не спорил. Когда мы пришли в кружок иг- ры на баяне, добрый, но лысый дядя настучал на клавишах рояля ка- кую-то песенку и попросил меня повторить. Я подумал, что он шу- тит. Еще ничему не научил, а уже заставляет сыграть песенку, да еще на рояле. Это же не баян. Я нехотя нажал несколько клавиш, чтобы только с ним не спорить. – Нет, – сказал он бабушке. – У вашего ребенка абсолютно нет слуха. Бабушка загрустила. А я, облегченно вздохнув, успокоил еѐ нашей любимой считалочкой: – Баян, лимон, выйди вон. Баян бабушке пришлось возвращать в магазин. На этом же этаже мы зашли в другую комнату с зеркалами и поручнями вдоль стен. Это был кружок бальных танцев. Тѐтя в чер- ном трико, смачно обтягивающем еѐ формы, попросила меня что- 61

нибудь станцевать. Я сбацал «яблочко» с выходом и присядкой, модное в нашем дворе. Тѐте понравилось и меня взяли. Но пока мы разучивали Молдаванеску, и я крутился и прижимал к себе Таню Федоровскую из соседней школы, я так подрос и растолстел, что ме- ня из кружка исключили за профнепригодность. Но любовь к Тане еще долго жила в моем мальчишеском сердце и я ходил к их школе, чтобы ненароком встретить еѐ и проводить до дома. Приходилось стыкаться с пацанами из Таниного двора, и если бы не еѐ брат Юра, который встал на мою сторону, мне пришлось бы туго. Бысто бы они отбили мою любовь к Тане. Впрочем, Таня и сама не отвечала мне взаимностью и мы с ней вскоре расстались. Зато я подружился с еѐ братом, да так крепко, что он пригласил меня к себе не день рожде- ния. А это было важным знаком. На свой день рождения я приглашал со всего двора только четверых друзей. Мой друг Вадик Крацкин подарил мне клайстер с марками. Женька Золотов, сын нашей дворничихи тети Тони, бамбу- ковую палку, Вовка Бедик – книгу «Аврора уходит в бой», а Вовка Захаров – красную эмалевую звезду от офицерской фуражки. Мы съели пирог и стали рассматривать подарки. Все это теперь было мое, а пацаны, разглядывая свои вещи, нехотя прощались с ними на- всегда. С Юрой мы записались в конькобежную секцию на «Динамо» и сошлись на общем интересе к почтовым маркам. Мы оба были больны страстью к их собирательству. Марки можно было выменять в обществе филателистов, которое собиралось по воскресеньям во Дворце культуры им. С.М. Кирова, можно было выменять у пацанов в школе или купить в магазине «Филателия». Мы ходили друг к дру- гу, разглядывали под лупами свои марки и мечтали о тех странах, откуда они прилетели на почтовых конвертах. Уже не помню, с ка- кого это лиха я раздобрился и Юрке на день рождения совершенно бескорыстно подарил всю свою коллекцию марок в двух замеча- тельных альбомах. Вскоре мы с ним тихо расстались навсегда, без ссор, без драк, без сожаления. Изгнанный из кружка танцев, я, униженный и оскорбленный, ошибся дверью и забрел в подвал дома пионеров, где находился фо- токружок. Там в красной темноте ребята сновали из одной комнаты в другую. 62

– А чего это вы здесь делаете? – спросил я, зайдя в одну из комнат. Комната была освещена глухим красным светом, а на столах стояли глубокие ванночки с какой-то прозрачной жидкостью. – Гляди сюда, – сказал Сашка из нашей школы и опустил в жидкость белый лист бумаги. На нем тут же начали проступать лица пацанов, которых я знал по школе. – Чудеса! – подумал я. Хочу быть фокусником. Но для этого требовался свой фотоаппарат. Я начал просить, чтобы мне его купили, и на десятый день моего рождения мне пода- рили фотоаппарат «Смена» за 110 рублей. Была еще «Смена-2» с ав- тоспуском, но она стоила 130 рублей, а двадцатка для нашей семьи тогда была целым состоянием. Так я стал фотографом. В кружок мы могли прийти в любое время, проявить свою пленку, отпечатать фо- тографии и показать их Мастеру. Он делал замечания и указания, и мы исчезали в творческом тумане. Добавляли знаний и школьные уроки рисования, на которых учительница заставляла нас изобра- жать на листах бумаги, составленные ею натюрморты и отображать форму предметов игрой света и тени. Я был увлечен новым для меня делом и мог часами ходить по городу в поисках сюжетов. Город открывал мне свои красоты и мер- зости. Я фотографировал городские улицы, красивые дворцы, собо- ры и памятники, своих друзей на их фоне, первомайскую демонстра- цию трудящихся, направляющуюся по первой линий на Дворцовую площадь и военные корабли на Неве. Я фотографировал друзей, по- тому что они обнимались и были вместе и не мог сфотографировать лица врагов, потому что они прятались по разным углам и не попа- дали в один маленький кадрик моей «Смены». Когда солнце пригревало настолько, что становилось душно в длинных портках, мы ходили купаться на Неву или на пруды При- морского парка Победы, стадиона им. В.И. Ленина, центрального парка культуры и отдыха им. С.М. Кирова. Можно было купаться и на песчаном берегу у Тучкова моста, но нашим любимым местом был причал со сфинксами из древних Фив у Академии художеств. Прыгнуть в глубину леденящей Невской воды с гранитных ступеней причала Академии или Стрелки было куда забористей. Часто веселиться и купаться нам мешали милиционеры и в отчаянные дни мы решались пойти купаться на пляж Петропавлов- ской крепости, погреться у теплого гранита еѐ стен, поглазеть на зо- 63

лотые блики ангела на остроконечном шпиле, уходящим в вышину небес. Но здесь было опасно. Можно было схлопотать звездюлей, нарвавшись на ватагу «петроградских». Они выбирали из нас глав- ного, и самый мелкий из их шайки подходил к нему и просил заку- рить. Тот, естественно, его посылал, и начиналась драка, пока не подъезжали менты. Мы на Стрелке их угощали тем же и поэтому были готовы к расплате. Эту подготовку мы проходили в своих дворах, выясняя от- ношения между собой до кровянки, то есть до удара, после которого у одного из дерущихся не хлынет из носа кровь. Тогда драку останавли- вали старшие пацаны и того, у кого текла кровь, отводили домой умываться. Родителям говорили, что парень бежал, споткнулся и упал. Сказать правду родителям было невозможно, непостижимо. Иначе во двор можешь больше не выходить. Ябеду забивали свои же. Когда я приходил домой с разбитым носом на вопросы мамы не отвечал. Она чувствовала неладное и причитала, чтоб я не свер- нул на скользкую дорожку, не погубил себя и не опозорил наш род. Я еѐ не слышал до тех пор, пока не посадили в тюрьму папу, и мы не сходили в Кресты к нему на свидание. На стадионе имени В.И. Ленина на пруду установили десяти- метровые вышки для ныряния. Как-то мы полезли посмотреть, высо- ко ли это и страшно ли. Разобраться не успели. Петроградская шпана нас всех столкнула вниз и долго гоготала, пока мы плыли к берегу. Такие наглые выходки наши не прощали. Собирали шайку васин- ских, человек сто, вооружали их камнями, велосипедными цепями и обрезками водопроводных труб, завернутых в газету. Вся эта толпа шла через Тучков мост и вываливалась на проезжую часть, наводя ужас на окружающих. Обычно в сквере у Успенского собора проис- ходило побоище, которым начиналась затяжная война между васин- скими и питерскими. Мне это очень не нравилось. Я любил тихую, мирную жизнь и боялся этих сражений, где махались все, и не было видно ни своих, ни чужих. Но увильнуть от этого было невозможно. Забьют свои. Зачитанная при свете лампы история Ромео и Тибальда казалась те- атральной школьной инсценировкой и звон рапир в их поединке зву- чал мелодично, как колокольчики, заглушаемый свистом велосипед- ной цепи петроградской шпаны у твоего уха. 64

Зимой, сделав уроки, мы перекидывали через плечо коньки на шнуровках и на 33-м трамвае ехали на каток в ЦПКиО им. С.М. Кирова, вотчину петроградских. Нарастающий с каждым днем уровень тестостерона в крови вел нас по тонкой струйке арома- та девичьих волос и их растущих грудей, обтянутых шерстяными свитерами. На катке звучала музыка, и сверкали гирлянды разно- цветных лампочек. Ставка Петроградских монстров располагалась в центре катка. Они стояли мрачной темной тучей и курили папироски «Беломор» и «Север», сверкая огоньками. Трое, четверо разведчиков кругами барражировали среди кружащейся ликующей толпы в раз- ноцветных шапочках и шарфиках и высматривали жертву. Их «спецодеждой» были кепки-лондонки, черные пиджаки с шарфами, обычные (не спортивные) брюки и хоккейные коньки «канадки». Они пренебрегали спортивной одеждой и считали еѐ уделом «пиде- растов». Их антиподы «пидерасты» кружили по краю поля в обтяги- вающих рейтузах, шлемовидных шапочках и на «бегашах». Низко присев и наклонившись вперѐд, они, звеня носками своих «бегашей» об лед, прорезали как молнии толпу отдыхающих в разноцветных шапочках и, казалось, ни на кого не обращали внимание. На самом деле, присмотрев девчушку с выразительными формами, они подхо- дили к ней клеиться уже в трамвае, где было не видно черных мон- стров и всегда можно было вызвать милиционера. На катке черные монстры высматривали грудастых девчонок и, схватив на ходу их за грудь, исчезали в толпе. Высшую точку на- слаждения эти гады испытывали, когда выискивали влюбленную па- рочку, скользящую по льду ухватившись за ручки или, еще и того больше – за талию. Тогда они просили парня закурить и лапали его подругу за выразительно обтянутое бедро. Нужно было драться. Па- рень гнался за монстром и тот привозил его к стае, теряясь в еѐ тѐм- ной бездне. Хорошим это не заканчивалось. Милиционеры на коньках не катались. Поэтому я не любил ходить на каток с девочками. Но иногда всѐ-таки решался. Уж очень приятно было ее подержать за талию или коснуться невзначай еѐ нежной упругой груди, когда она споткнется о неровность льда. А лед заливали плохо. Еще «веселее» было на танцах в «камне», то есть в Мрамор- ном зале Дворца культуры им. С.М. Кирова. Старшие товарищи та- щили нас туда в качестве «пехоты» на случай, если возникнет сра- 65

жение с пришлыми за право обладания самой соблазнительной лю- бительницей танго. Но мы, «пехота», чтобы маскироваться, тоже должны были обниматься под музыку с набившимися в зале кудря- выми школьницами и ремесленницами. Если у вожаков возникала драка, мы оставляли своих партнерш и бросались в бой. Но менты здесь были не на коньках, а в своей голенищенской стихии, да к то- му же на подмоге у них были военные патрули и разного рода доб- ровольцы из народных дружин. А если ссора нашего пахана проис- ходила с «мариманом», то до подлета милиции можно было так схлопотать по голове бляхой от матросского ремня, что ни какое пе- реливание крови уже бы не помогло. Драки кипели до тех пор, пока не подъезжали «воронки». Такая окружающая среда заставляла заниматься специальной подготовкой. В спортивные секции бокса и борьбы юношей прини- мали по закону только с четырнадцати лет. Поэтому драться нас учили старшие товарищи за стенами дровяных сараев. В те времена нам можно было записаться в спортивные сек- ции только мирной направленности. Чтобы не утонуть в Неве, где было страшное течение и глубина, мы пошли учиться плаванию в бассейн в Гисляровских банях. В секцию прыжков с десятиметровой вышки очереди не было, а в секцию плавания нужно было пройти спецотбор. Мы обмылись в душе и вышли в чашу бассейна. Тренер- ша в коротких штанишках и синей кофточке построила нас в шерен- гу на краю бассейна. Я оказался на том краю самой его глубокой части у вышек для ныряния. – Кто не умеет плавать? – спросила тренер. Мне было стыдно поднять руку и я промолчал. Я оказался бы одним и был бы поднят на смех. – На старт, внимание, марш! Все прыгнули в воду, некоторые даже головой вперед и по- плыли наперегонки. Я стоял и не знал, что делать. Я же умел плавать только по-собачьи. – Что стоишь, бестолочь? Прыгай! – крикнула тренер, махая руками. Я прыгнул и после двух, трех судорожных движений резко пошел ко дну. Дно было далеко. Я жадно пил не вкусную хлориро- ванную воду. Кто-то больно дернул меня за волосы и потащил вверх. Слава Богу, я не успел выпить весь бассейн. Тренер вытащила меня 66

и откачала. Она прыгнула за мной прямо в своих штанишках и коф- точке. Я так был ей благодарен, я так ей улыбался. И даже хотел по- целовать. В ушах моих, полных воды, глухо звенело и бубнило. Тре- нер подняла меня, держа крепко за руку выше локтя, довела до двери душа. Я с любовью посмотрел на нее и сказал: – Спасибо, Вера Геннадьевна! – Пошел вон! – сказала в ответ Вера Геннадьевна. И я пошел. Со старшими не принято спорить. Пошѐл записы- ваться в конькобежную секцию на стадион «Динамо». Меня взяли. Мама на последние деньги купила мне «бегаши». Они звенели нос- ками об лед, когда я, низко согнувшись, загребал ногами, проскаль- зывая по льду в очередном шаге. Через месяц усердных тренировок прошли соревнования и я пробежал со страху 500 метров за 59 секунд, безумно как мельница, размахивая руками. Тренер, Елена Сергеевна, меня похвалила, при- своила мне второй юношеский разряд и сказала: – Ты только не обижайся, Коля, но коньки не для тебя. Иди лучше заниматься в другую секцию. – А в какую? Куда я подхожу? – Попробуй шахматы. Самый главный шахматист школы был одним из отличников нашего класса – Савва Половец. Отличников было четверо: Марина Еременко, Игорь Руппе, Савва Половец и… я. Савва привел меня в секцию шахмат в Доме пионеров, и мы с ним стали дружить. В классе сели за одну парту и вместе ходили на занятия шахматами. Там он мне ставил шахи и маты, дружески и ободрительно похлопывая меня по плечу. Папе понравилось мое новое увлечение. Он купил мне шах- маты, и мы с ним играли вечерами. Он ставил мне мат и тоже обод- рительно похлопывал меня по плечу. Мне показалось, что индусы придумали шахматы только для того, чтобы меня обыгрывали и ободрительно хлопали по плечу. Я шахматы сначала невзлюбил, а потом возненавидел. И стал плохо относиться к своему новому другу Савве Половцу, и даже к Алехину и Капабланке, хотя их не знал и никогда не видел. Зато жарким пламенем во мне вспыхнула любовь к бразиль- ским парням Пеле, Диди, Вава и Гарринча. Хотя я их тоже не знал и никогда не видел. 67

О них мне рассказал мой новый друг Саша Шахмаметьев, от- петый двоечник из нашего класса. Учителя не знали, что с ним де- лать и придумали прицепить его ко мне в целях перевоспитания. Сашу пересадили ко мне за парту вместо Саввы Половца, а Савву нагрузили другим отпетым двоечником Юрой Скотниковым. Кроме школьных занятий я должен был с Сашей дополни- тельно после уроков заниматься дома. Саша жил в Татарском дворе, был татарином. Когда на уроках истории речь заходила о татаро-монгольском иго на Руси весь класс пялился на Сашу и грозили ему кулаками. У него была большая бедная семья. Беднее нашей. Когда Саша прихо- дил заниматься уроками, он начинал тихо подвывать, что очень хо- чет жрать и не может думать от голода. Я скармливал ему свои макароны с сахарным песком, и он, наевшись и отвалившись на диване, вместо занятий алгеброй начи- нал мне рассказывать про звезд бразильского футбола. Про то, как они виртуозно владеют кожаным мячом и какие мощные у них удары. Удары у Пеле такие мощные, что красавец Жильмар, вратарь сборной Бразилии не может их взять. Про то, что Гарринча хромает на одну ногу, но при этом об- водит четверых англичан, Диди и Вава отдают точные пасы, а кра- савчик Пеле посылает мяч в ворота, не давая ему касаться земли. Алгебра и геометрия тихо лежали на столе, не прерывая Саш- киных рассказов. Наконец, мы с ним решили пойти в секцию футбола. Она рас- полагалась во Дворце имени С.М. Кирова, по нашему в «Камне», где вечером гремели танцы и мы рубились в смертельных драках за на- ших паханов. Тренер посмотрел на нас с надеждой и любовью и записал, наделив нас футбольными амплуа. Сашку поставили в нападение на левый край, как и Гарринчу. А мне Марк Иосифович Кравец много- значительно сказал: – Будешь стоппером, Коля. Я с тоской подумал о чем-то не очень хорошем, но Сашка ме- ня успокоил, объяснив, что стоппер – это центральный защитник. На душе стало легче. 68

На большой перемене мы в школьном дворе играли в футбол в одной команде с Сашкой. И когда выигрывали, нам говорили, что так не честно, потому что мы занимаемся в секции. Мы с Сашкой стали часто гулять вечерами по набережной Невы и мечтать, как поедем играть в далекие страны за сборную СССР против Бразилии. Мечта о красивой нездешней жизни, как ви- рус, заползла в наши черепные коробки. Перевоспитать Сашку мне не удалось, он все больше стано- вился блатным, начал курить. К тому же в футбольной секции он был далеко не лучшим на левом краю. А когда Кравец увидел его с папироской, выгнал из секции. Как верный друг я тоже ушел из секции, но Сашка это не оце- нил. Мама часто говорила мне, чтобы я не водился с Сашкой, что он мутный парень и до добра не доведет. Мне было обидно за Сашку и за себя, за мой ошибочный выбор. Сашка упивался блатной жизнью, бравировал разными блат- ными словечками, неряшливой одеждой, папироской и сплевывал сквозь зубы. Мне больше нравились стиляги в узких брюках, твидовых пиджаках и с коками на голове. Они обычно толклись у Универмага на углу Среднего проспекта и 2-ой линии, они «косили» под Элвиса Пресли, про которого мы знали только по рассказам моряков и краем уха слышали рокешники в его исполнении на гибких пластах- костяшках. Блатные стиляг не жаловали, а дружинники их ловили и стригли прямо на улице. Я боялся примкнуть к ним, но брюки за- узил, да так, что еле-еле в них влезал. Однажды на танцах в «Камне» я пригласил Тамарку Рысьеву, двоечницу из нашего класса. У нее в классе выросли самые большие груди и была очень тонкая талия. Ее лапал какой-то грязный, в заношенных нечищеных ботин- ках и мятых брюках взрослый парень. Я был чистенький и наутю- женный, и как мне казалось, намного лучше этого грязнули. Так вот мне она отказала и тут же пошла с этим парнем, при- жималась к нему своей грудью так, будто бы их намазали клеем. Сашка, увидев мои растопыренные глаза, шепнул по старой дружбе, чтобы я не лез к ней, потому что это Октябрь, а она его чувиха. – А кто такой Октябрь? – спросил я. 69

– Из главных, – шепнул Сашка. Наши с Сашкой прогулки по набережной Невы становились все реже, он зазывал меня на какие-то задания, с виду безопасные, но меня это настораживало. Обычно мы стояли на углах улиц и, если поедут менты, должны были дать знак своим. Чаще нужно было организовывать прикрытие. Тот, кто совершал кражу в трамвае или в магазине убе- гал, если его заметили, а «прикрытие» падало под ноги преследова- телям и прерывало погоню. Как-то раз после удачного дела Сашка позвал меня к Октябрю в гости. Когда мы пришли, в узком длинном коридоре толпилась наша шпана и чего-то ждала. По одному заходили в комнату, а вы- ходили оттуда с очень важными лицами и начинали рассказывать, как было классно. Сашка загадочно ухмылялся, и отводил глаза. На мои рас- спросы не отвечал, наверное, хотел сделать мне сюрприз. Когда по- дошла моя очередь, он подтолкнул меня в комнату и закрыл за мной дверь. Я догадывался, что это подарок, награда от старших товари- щей, от Октября. Может быть краденные фотоаппарат или часы? Или поесть вкусно дадут. Ну что ещѐ? Комната была перегорожена шкафом и за ним слышалось ка- кое-то сопение. Я заглянул за шкаф и остолбенел. На кушетке лежа- ла голая, пьяная девка с татуировкой на животе «Добро пожало- вать». Увидев меня, она поманила пальцем и развалилась на подуш- ках. Я покрылся липким потом и меня затрясло и затошнило. Опира- ясь о стену, я вышел из комнаты под гоготание толпы. – Ну как? – спросил Сашка. – Здорово, – промычал я, поднимая вверх большой палец. В комнату нырнул Сашка. Я не мог слушать весь этот бред о сексуальных подвигах дружков и убежал домой. На следующий день шайка, человек в двадцать, пришла под окна нашей комнаты и Сашка начал звать меня. Я вышел понурый и сказал им, что никуда не пойду. Сашка сообщил, что вчера зарезали Октября и надо идти драться. – Я не пойду, – повторил я. – Хуже будет, – пригрозил мне Гена. 70

Я ушел домой. Толпа еще стояла. Потом раздался звон стекла и на пол упал здоровенный булыжник. Хорошо, что не было дома родителей. Соседи забегали по коридору, хватались за телефон, но я их остановил – Хуже будет! Пришла пора контрольной по алгебре. Саша заныл, дай, мол, списать. Я не дал, сказал, чтобы писал сам. Зря, что ли я с ним зани- мался. Он получил двойку, что грозило ему остаться на второй год. После школы они с двумя гопниками встретили меня и нача- ли бить. Я махался, как мог, но силы были неравные. Весь в крови я доплелся домой. Дома, отмыв кровь, я поразмыслил и решил сам для себя – не сдамся. Не хочу быть в шайке. Будет страшно, но я не сдамся. Свобода или смерть. Сильней носа болело сердце, вернее душа. Сашку я считал своим другом. Нас сближала мечта. Мы оба мечтали о красивой жизни, оба мечтали поехать к Пеле, к Диди, к Вава и Гарринче. Что же я теперь им скажу, когда приеду в Рио. А о том, что поеду в Рио, я ничуть не сомневался. Для этого нужно было только войти в зал кинотеатра, дождаться пока медлен- но погаснет свет и засверкает окно в яркий мир путешествий и раз- влечений, в мир, где живут такие разные люди. Где в Нью-Йорке живет Малыш и его добрый Чарли, в далекой Аргентине танцует не- сравненная Лоллита Торрес, в прериях от индейцев убегает на дили- жансе Джон Уэйн, а на улицах Бомбея шатается голодный и непри- каянный бродяга, которого жалел весь советский народ, как родного брата. Наверное, от того, что на улицах своих городов таких же бро- дяг было навалом. Денег на билет в кино катастрофически не хватало. К тому же трудно было себе отказать и в эскимо на палочке. Как разорваться между соблазнами? Мы пытались прорваться в кино без билетов. Для этого нужно было протиснуться между выходящей толпой в ки- нотеатр и спрятаться в туалете. А когда погасят свет, тихо выбраться и сесть на свободные места. Но часто свободных мест не оставалось и нас вылавливали даже в темноте билетѐрши с фонариками. Однажды какой-то парень позвал меня и посулил пустить бесплатно в кино, если я помогу ему отнести и укрепить на витрине рекламный плакат нового кинофильма. Так неожиданно открылась золотая жила. 71

Мы в газете обнаруживали, в каком кинотеатре идет люби- мый фильм, приходили или приезжали на трамвае или автобусе к кинотеатру и искали художника, которому предлагали сделку. Он соглашался. Мы смотрели полюбившиеся фильмы до тех пор, пока не вы- учивали их наизусть. А потом во дворе играли, подражая любимым героям. Когда игра наскучивала, искали новый фильм. Уроки делать стало некогда. Успеваемость по алгебре и гео- метрии резко упала, но зато появился интерес к географии. Где на- ходиться Мексика? Далеко ли? Искали мы на карте Буэнос-Айрес. По радио и телевизору мелькнуло, что где-то в Южной Аме- рике наши баскетболисты показали международный класс. Я подо- шел к учителю физкультуры Виктору Ивановичу и спросил, как за- писаться в секцию баскетбола. – А что, ты рослый. У тебя получится. Иди в Василеостров- скую спортшколу. Она на Большом проспекте, на девятой линии. Тренер Виктор Фѐдорович меня взял без разговоров. – Центровой нам в команде нужен, – сказал он. Возвращаясь домой с первой тренировки, мне уже мерещи- лось, как я шаркаю подошвами своих ботинок по асфальту Пятой Авеню. И уже засыпая под одеялом мне слышался гул моторов са- молета, который несет меня в Аргентину к ненаглядной Лоллите Торрес. Я без нее жить не могу. Я тщательно готовился к тренировкам. Чистил мелом китайские кеды, утюжил трусы и майку и бегал по «поляне» от кольца до кольца как угорелый. Наш разыгрывающий Серега Ломко осаживал меня: – Ваща, что ты летишь как паровоз? Поля не видишь? Я же открытый стоял, а ты Сереге Светлову мяч отдал. Началось первенство ГОРОНО (городского отдела народного образования) среди спортивных школ всех районов Ленинграда. С боями мы пробились в финал, который проходил в воскресенье в 210-й школе на Невском. Я приехал, когда школа еще была закрыта. Потом подошли наши пацаны и мы стали вспоминать наигранные на тренировках комбинации. – Ваща, а ты трусы погладил? – подкусил Ломко, – А то мяч отскочит! Матч близился к концу, а я все сидел на «банке» и старался перехватить взгляд тренера. Наконец он посмотрел на меня. 72

– Давай, Ваща, не подведи. Промышляев, пятый фол заработал. Шли последние секунды. От страха рябило в глазах. Я выско- чил на поле и, оценив ситуацию, бросился в отрыв. Дрожь в пальцах еще не прошла. Ломко запустил пас через все поле. Я выставил ла- дони, чтобы принять мяч, но он с силой, выбив мне палец, отскочил в сторону и гулкий отзвук от его удара прокричал мне «нет». Пришѐл апрель! Апрель, апрель! На дворе звенит капель! На дорогах лужи после зимней стужи… Значит скоро мой день рожде- ния! Значит, мне исполнится 14 лет! Тогда я запишусь в секцию самбо… и тогда. Ну, тогда! 73

Первая любовь Наступило первое сентября. Мы собрались в своем классе и расселись по партам. После лета мы не узнавали друг друга. Маль- чишки заострились чертами лиц и мерялись бицепсами. Девчонки округлились и мы, переглядываясь, оценивали их разросшиеся фор- мы. Я снова сел у окна, в которое, как и семь лет назад, заглядывался на ветки клѐна. Сквозь листву виднелось окошечко моего родного подвала, где прошло мое детство. Теперь мы жили в другой, боль- шой и красивой комнате на Второй линии, д. 31 у Большого про- спекта. Я смотрел на ветви клѐна и уплывал в воспоминаниях о лете, проведенном в родной деревне Барсаново, в Пушкинских горах, в Псково-Печерском монастыре. Учебный год начался с сенсации. Наша классная оторва, вто- рогодница Томка Рысьева пришла в школу в немыслимой кофточке, облегающей ее выпирающую грудь и бедра Объяснила это тем, что ее мать пьѐт и не купила ей новую школьную форму, а в старую она не влезает. Учителя сочли довод основательным, но на всякий слу- чай повели ее в медицинский кабинет. Многие видели Томку со взрослой шпаной. Кто-то из наших побежал подслушать и прилетел молнией обратно с выпученными глазами: – Рысьева беременна – разнеслось громом по классу. Эльмира Львовна пришла в класс озабоченная и сказала встревожено – Тамара заболела. Все захихикали. – Это не эпидемия? – съязвил я в своем стиле. – Не знаю. Школа наша была семилетняя, то есть мы теперь стали выпу- скниками и на всех прочих учащихся смотрели свысока. Главной те- мой всех школьных предметов стала любовь. На естествознании мы усваивали способы размножения мле- копитающих и с улыбкой вспоминали наивных гусениц и бабочек. 74

Мы осознали, что опыление друг другом растений – это не что иное, как половая жизнь деревьев и цветов, что оплодотворение молокой рыбьей икры – это вообще половое извращение. Алгебраические двучлены и трехчлены вызывали хохот клас- са и тоже предназначались, по нашему мнению, для размножения всяких математических глупостей. Химические реакции между ки- слотой и щелочью приводили к выпадению двусмысленного осадка в виде солевого потомства. А на уроках литературы, обсуждая взаимо- отношения Татьяны Лариной и Евгения Онегина Ирина Ивановна Добрынина сама каталась с нами от хохота. Каждый старался сострить по поводу множественных любов- ных ситуаций героев, изучаемых произведений. Наш классный руководитель, Эльмира Львовна Вассерман, дала мне почитать журнал с новомодным романом Джерома Дэвида Сэлинджера «Над пропастью во ржи» и с неподдельным интересом заглядывала мне в глаза, обсуждая поступки героя Холдена Колфил- да в отеле провинциального американского городка. Откуда ей было знать, что обо всем этом с нами много лет тому назад, в первом классе, нравоучительно и подробно беседовали паханы во дворе. И не только беседовали, но и проводили практиче- ские занятия. Где ей было знать, что еще в четвертом классе мы протирали до дыр штаны, в двадцатый раз пересматривая «Возраст любви» и оценивая несравненные ножки Лолиты Торес, и что уже тогда дога- дывались, что это так льнет Аксинья к Григорию, а тот из-за этого даже бросил свою жену Наташу в глубокую и холодную воду Тихого Дона. Где ей было знать, что наш дворовый дружок, Борька Волко- вич, подсмотрев, чем занимается с любовником его мать, красавица Нона, в деталях рассказывал нам технологию секса. Сэлинджера нужно было читать быстро и я, экономя время, читал ночью с фонариком. Маму заинтересовала такая моя увлечен- ность и, почитав книгу, она чуть не упала в обморок. На новый год папа достал мне билет на Елку во Дворец ра- ботников искусств на Невском, 86. Я ходил туда на Елку в прошлом году и получил от Деда Мороза подарок, который съел по дороге домой в автобусе № 44. 75

На этот раз Дед Мороз устроил танцы в Греческой гостиной. Когда кларнет запел мелодию «Маленький цветок», все бросились танцевать. Даже Дед Мороз со Снегурочкой. Я выцелил модную красотку и уже было решился сделать шаг ей навстречу, как из-за колонны выскочил чумазый паренек в стоптанных ботинках и она повисла у него на шее. Они пропрыгали мимо меня, изображая мод- ный танец «трясучка», слившись в пылу своих чувств. После зимних каникул в нашем классе появилась новенькая. Ее звали Рита. Когда директор Свирина вошла с ней, в классе повис- ла мертвая тишина. Было слышно, как за окном падает снег. – Вот, ребята, познакомьтесь. Это Рита. Она приехала из Се- мипалатинска. Будет учиться в вашем классе. Помогите ей почувст- вовать себя, как дома. Девочки замерли от зависти. Мальчики не знали, что такое бывает настоящим. Она была красива. Черные косы, голубые глаза, прямой нос, очень гордое, но доброе лицо, высокая грудь не по го- дам и, не в пример нашим девочкам, тонкая талия. Еѐ красивые длинные ноги плавно переходили в округлые бедра. Эльмира Львов- на перехватила мой взгляд. – Садись сюда, Рита, – показала Эльмира Львовна свободное место за моей партой. Так была решена моя судьба. Я влюбился сра- зу и очень сильно. Так сильно, что перестал шутить и ерничать на уроках. – Что-то давно мы не слышали шуток нашего Коли. Иди Коля к доске, прочитай нам Маяковского. Понравилась тебе его поэма о Ленине. – Нет. – Вот как? А всем нравиться. – Я не все. – А что тебе, конкретно, не нравиться? – Мне не нравиться, что он застрелился из-за женщины. – А ты бы из-за любимой женщины не застрелился? Весь класс обернулся и посмотрел на Риту. – Самоубийство – это смертный грех, – сказал я. – В комсомоле этому не учат, Коля. – А я еще не комсомолец. – Плохо. Зазвенел звонок и спас меня, а то бы я вылез из кожи. 76

На физкультуре мы занимались гимнастикой на брусьях и кольцах. Форма у девчонок – трикотажные майки и трусы-фонарики были предметом постоянных насмешек. А особенно теперь, когда у них все торчало во все стороны и провоцировало нас чего-нибудь потрогать. Виктор Иванович сам был гимнастом и ловко показывал нам упражнения. Потом назначал помощника, который с ним подстрахо- вывал того, кто прыгал через «козла» или висел на кольцах. Я у него был в почете, потому что по его совету уже второй год занимался баскетболом в районной спортшколе. Мы стояли с ним по разные стороны мата и ловили тех кто, перепрыгнув через «козла» с подкидного мостика, как бомба при- землялся на мат. Когда в очередном прыжке Рита зацепилась и, потеряв равно- весие, летела на нас вниз головой, он ловко подскочил и, нечаянно схватив ее за грудь, удержал от падения. Длилось это долю секунды. Все пошло своим чередом и никто ничего не заметил. У меня же вы- лезли глаза и скрипнули зубы так, что Виктор Иванович инстинк- тивно отпрыгнул в сторону. – Что ты, Коля? Я выбежал из зала и на урок больше не вернулся. Мне каза- лось, что тронули мое. Тронули у всех на глазах то, что вообще тро- гать никто не имеет права. Кроме меня. Риту все оберегали и старались ей помочь. Оказалось, что у нее погиб папа и они с мамой приехали в Ленинград к своим родст- венникам. Отец Риты был военным. Думаю, что специально из-за нее Эльвира Львовна затеяла экскурсию в Эрмитаж. Мы туда давно не ходили. В седьмом классе нужно было ходить в театр. Особенно на спектакли, которые хоть как-то касались школьной программы. Тоска зеленая. Но в Эрмитаж я пошел. Конечно из-за Риты. Мне хо- телось все время быть с ней рядом. Кстати с моей парты она пересе- ла к Маринке Ерѐменко. Они с ней подружились. И потом она устала от насмешек и косых взглядов. Я иногда провожал ее до дома, ино- гда мы гуляли по набережным Невы с Эльмирой Львовной и ребята- ми из других еѐ классов, где она вела немецкий язык. В Эрмитаже экскурсовод «вытягивала кишки» своим нудным толкованием живописных полотен. Я не заметил, как мы очутились в зале Рубенса перед «Союзом Земли и Воды». Тетя начала заливать 77

про аллегории, о которых я не мог слышать с первого класса. Все внимали и следили за рукой, а я не знал, куда спрятать свои глаза, чтобы не видеть обнаженных тел мужчины и женщины в присутст- вии Риты. Хотя один приходил сюда часто и сверлил картину глаза- ми до дыр. А потом под одеялом представлял себя на его месте. Рита заметила мое смущение и хитро улыбнулась. Когда они пошли к Рембрандту, я ушел к импрессионистам разглядывать шарады Пи- кассо. Встретились мы на улице, и пошли по набережным вдоль Не- вы, рассуждая о живописи и нашей будущей счастливой жизни. Первого февраля, начав подготовку празднованию Дня совет- ской армии, наши неугомонные учителя организовали поход на Сен- ную площадь с целью патриотического воспитания. Весь город со- брался там посмотреть на мастерство наших подрывников, собирав- шихся произвести в центре города уникальный взрыв без осколков. Расчищали место для станции метро. Я как-то упустил из виду, что именно взорвали, а когда понял, внутри стало холодно. Взорвали церковь Спаса на Сенной. Красивая, стройная она возвышалась в углу площади, приглашая к себе людей. Помешала кому-то. Другого места для метро не нашли. Дураку было ясно, что коммунисты глумились над верующими. Народ толпился, глазел, ждал «чуда». Глухим подземным громом прогремел полуночный взрыв. Я представил, как колокольня медленно склоняясь вперед и бессильно опуская свою голову с кре- стом, упала на каменную брусчатку площади. Толпа ахнула, замер- ла… и раскатилась криками «Ура!» – Скоро Спас на крови взорвут, сделают кольцо трамвая. Вот удобно будет, – послышалось из толпы. Облако пыли висело над площадью. Рита бросилась бежать. Мы знали, что в Семипалатинске после взрыва атомной бомбы погиб ее отец. Я побежал за ней. У меня в голове промелькнуло моѐ первое причастие, мерцание свечей и пение ангелов. Что-то они теперь де- лают? Наверное, плачут. В стране висела напряжѐнная тишина противостояния совет- ской и американской разведок. Как гром среди ясного неба 12 апреля 1961 года в космос полетел Юрий Гагарин. Вся школа стояла на го- ловах. 78

Я подговорил класс сорваться с занятий. Мы поехали в ЦПКиО и перекачались на всех возможных качелях до тошноты, го- товя себя в космонавты. Вечером мы пошли всем классом на Дворцовую площадь. Там собралось множество народу со всего города. Но вместо лико- вания и праздника в толпе обозначились шайки братвы. Я их сразу заприметил и очень испугался за Риту. Я видел, как они окружают и тискают девчонок. На одной даже пальто разо- рвали. Слава Богу, подоспела милиция и начала организовывать тол- пу, разделяя ее на сектора. Одноклассники дружно сдали меня школьному начальству как организатора и вдохновителя этой праздничной вылазки, и я по- лучил выволочку от Эльмиры Львовны. Но по всему было видно, что она одобряет мой поступок. Весенний ветер принес в школу еще одну эпидемию. На все лады обсуждали новый кинофильм «Человек-амфибия». Начали учить друг друга плавать, как Ихтиандр, на всех углах орали буржу- азную антисоветскую песню из кинофильма: «Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно, там бы, там бы, там бы, там бы пить ви- но…» И, конечно, все восхищались красотой несравненной Гуттие- рэ, которую играла московская школьница Анастасия Вертинская. Я видел в ней поразительное сходство с Ритой и решился пригласить ее в кино. Рита согласилась, только сказала, что спросит разрешения у мамы. Я купил билеты в кинотеатр «Великан» на третий ярус, по- дальше от назойливых глаз сверстников. Я любил кинотеатр «Вели- кан» и чувствовал там себя, как дома, благодаря «дружбе» с худож- ником. «Великан» был огромный, и там было множество укромных уголков. В один из таких мы и уселись с Ритой, насладившись мо- роженным в фойе. Она смотрела фильм, поглядывала на меня, а по- том тихо шепнула на ухо, источая нежный аромат своих волос: – Тебе нравиться Гуттиерэ? – Ты мне нравишься, – шепнул я, как можно ближе прижима- ясь к ее щеке, и осторожно взял ее за руку. Она руку не отдернула. Мы так и сидели до конца фильма, пропуская через себя сладостные токи. 79

Когда включился свет, я убрал руку, и мы пошли, как ни в чем не бывало через парк имени В.И. Ленина, рискуя быть унижен- ными петроградской шпаной. Когда мы стояли на парадной лестнице ее дома, дверь открылась и ее мама ехидно спросила: – Вы собираетесь готовиться к экзаменам? А потом, смягчив голос, сказала: – Коля! Не «обижай» Риту. Я сделал удивленное лицо. Ведь не мог же я догадаться, что ей лучше меня известно, чем я могу «обидеть» Риту. К экзаменам мы готовились на крышах. Привычка залезать на крыши домов, наверное, осталась с войны, когда сограждане тушили зажигательные бомбы. Да и мы часто, помогая матерям, носили по- стиранное белье сушиться на чердак. А там и по крыше можно пола- зать, полюбоваться панорамой любимого города. Солнце соблазни- тельно припекало и чтобы не тратить время на поездку в парки или на пляж, мы с учебниками устраивались загорать на крыше. Как-то раз я подговорил Риту, и мы залезли на крышу ее до- ма. Она обомлела от вида крыш и колоколен и поцеловала меня в щеку. – Ты молодец. Здорово! Потом сняла платье и осталась в купальнике, обнажив свои смуглые плечи и ноги. Она улеглась спиной на подстилку и ее груди вздымались невероятными холмами. Я уставился на нее. – Ты будешь читать? – спросила она. Я лег на живот, чтобы она не видела моего позора, и сделал вид, что читаю. На самом деле я не мог оторвать взгляда от мрамор- ной глади ее роскошного тела. – Ты еврейка? – спросил я, чтобы как-то разрядить ситуацию. Завистливые девчонки дразнили ее еврейкой. – Нет, ассирийка. – Что-о-о? – удивился я. – Где это? – Историю надо учить. С географией. – Почему ты им не сказала? – Зачем? Я поцеловал ее в плечо. – Не надо, Коля. Я поцеловал ее в щеку. – Не надо. Давай готовиться к экзаменам. 80

На выпускной вечер девочки пришли в белых платьях и с не- мыслимыми прическами на головах. Некоторые намазали ресницы маминой тушью, а кто-то даже намазал губы помадой. Рита была в темно-зеленом обтягивающем платье и с длинной черной шелковис- той косой с зеленой лентой. Выпускной вечер закончился, и мы всем классом пошли на Дворцовую площадь. На набережных Невы толпами гуляли «взрос- лые» опрятно одетые школьники. Марсово поле утопало в сирени. От духоты дня кружилась голова. Я предложил искупаться в Неве, на Петропавловке. Девчонки заупрямились, потому что все были в нарядных платьях и с копнами на головах. Над Летним садом засверкала молния, и раздался сухой треск грома. Хлынул дождь. Мамина тушь потекла черными ручьями по лицам наших девочек, а их намокшие экзотические прически типа «Бабетта» превратили их в огородные пугала. Распущенные волосы Риты намокли и сделали ее еще красивее. Прятаться от дождя все разбежались в разные стороны. Я обнял Риту, прикрывая от дождя. Рита подмигнула мне, и мы отвалили. За время экзаменов мы почти не виделись и жадно болтали, перебивая друг друга. Мы успели пе- ребежать через мост, который за нами взметнул свои «крылья». Ве- реницей потянулись баржи. Мы свернули на пляж Петропавловки. Над городом сирене- вой дымкой струилась белая ночь. – Будем купаться? – спросил я. – Давай. Рита побежала по песку к кабинке для переодевания и вышла оттуда в белой шелковой сорочке. – У меня нет купальника. Я так, – оправдывалась она. Рита поспешно бросилась в воду, словно стесняясь своей кра- соты. – Вода ледяная! – закричала она и выскочила на берег. Мокрая сорочка прилипла к телу, обнажая ее неземную кра- соту. Заглядевшись на изгибы ее тела, на шелковую гриву ее волос, я упал на песок, запутавшись в штанинах, снимая свои брюки. Она подбежала ко мне, и я схватил ее в объятия. Я задохнулся от упруго- сти ее тела, ее грудей, ее бедер. Она вырвалась и снова побежала в воду. Я бросился за ней. Мне казалось, что вода шипит и пениться от 81

моего жара. Я обнял ее и всем своим телом прижался к ней, к ее те- лу, такому гладкому, такому упругому и теплому. Мы упали на прибрежный песок. Я прижал к себе Риту изо всех сил. Нас трясло, как в лихорадке, и тут какой-то разряд разо- рвался у меня в голове и из глаз полетели искры. Я обессилевший лежал на песке. Она прильнула ко мне, и мы затихли. Слышно было, как набегают волны. Кончиками своих изящных пальцев она гладила мое лицо, мои глаза, мои губы. Ударили куранты на колокольне. Было три часа пополуночи. Был июнь 1961 года. Мы стали взрослыми. Возвращались мы по пустынным линиям Васильевского ост- рова. Вдалеке маячила одинокая фигура. Это была ее мама. Она с ненавистью посмотрела на меня и хотела ударить Риту, но та увер- нулась и, плача, убежала. Больше мы с ней не встречались. Никогда. 82

Место в строю На уроках и на пионерских собраниях на тему «Как ты пред- ставляешь себе свое светлое будущее?» мы рассуждали о всяких глупостях. Я не хотел строить Братскую ГЭС в лесу с медведями и кома- рами. Не хотел быть геологом, строителем домов, работать на сви- ноферме, копать метро, добывать уголь, варить сталь, обрабатывать на станках роторы турбин и всего многого, в чем так нуждалась страна на пути к светлому будущему. Да и вообще я не хотел быть частью дружного трудового кол- лектива, брать на себя вместе с коллективом социалистические обя- зательства, выполнять пятилетку в четыре года без выходных. Я хотел выходных. И как можно больше. Зачитываясь книгами о рыбалке, я подумывал, что и сам мог бы писать такие же рассказы. Но мама махала руками: что ты, что ты… Я дал ей почитать «Старик и море» Э. Хеменгуея, но это ее не убедило. Стать военным, чтобы защищать Родину? Но это же ужас. Война – это же психоз. Убивать людей? Злых людей, которые хотят отнять у нас нашу землю, наши дома, а нас превратить в рабов. Да. Здесь было над чем подумать. Агрессивные империалисты жадными глазами смотрели на наши богатства и мечтали нас убить и все заха- пать себе. А почему же на Международный фестиваль молодежи и сту- дентов приехало так много веселых парней и американец Ван Кли- берн так вдохновенно играет «Первый концерт» П.И. Чайковского? Почему Н.С. Хрущев так распекает И.В. Сталина за его жестокие проделки. Может он скоро и до В.И. Ленина доберется? Мне-то сразу стало ясно, что на всю эту бучу с революцией В.И. Ленин решился и вступил в сговор с троцкистами в отместку царю за убитого старшего брата. А те мстили за унижения, очерчен- ные чертой оседлости. В общем, жертвовать своей жизнью зуда не было. Пусть сами разбираются, что к чему. 83

Я окончил семилетнюю школу полукруглым отличником. Единственная четверка у меня была за поведение. Будучи смышле- ным и жадным до знаний я не хотел оставаться тихоней, гогочкой и маменькиным сыночком. Я шел по лезвию жизни. Уже к окончанию школы мы не дос- читались в своих рядах комсомольских отрядов множества наших товарищей. Они были помещены в детские исправительно-трудовые колонии. Те, кто возвращались, становились героями улицы. Но эта проказа не разъедала тело здорового советского обще- ства. Пособников империализма в дудочках нещадно стригли и высы- лали на 101-й километр заниматься общественно-полезным трудом. Уже пропалывал грядки «мнимый», по их понятиям, поэт Ио- сиф Бродский и мыл золото на Колыме Жора Жженов, и они видели в своих барачных снах прямые, очищенные от них и других отще- пенцев, линии родного Васильевского острова. А без них грохотали станки питерских заводов, перекрывали Енисей комсомольцы Ле- нинграда, бороздили служивые матросы океан и мой дядька Василий с ними. Слетал в космос Юрий Гагарин. – С кем ты, Коля? – спрашивал я себя. И отвечал: «Нет, нет. В тюрьму я не хочу». Блатная жизнь не для меня. Пахан, да и любой лидер – это жад- ный одиночка, решившийся обмануть посулами толпу, поставив ее на выполнение своей корыстной цели. Будь то власть, богатство или месть. Манеры паханов с их понтами и диктатом меня раздражали. Карикатурная независимость стиляг тоже оказалась чуждой моему нраву. Истинная свобода, независимость и красота, воспитан- ная природой русской деревни и моей простой чистой семьей, на- полняли формулу моей крови. Моя учительница по литературе Ирина Ивановна Добрынина пришла к нам домой побеседовать с мамой. Она говорила, что у меня раскрывается талант писателя, что я пишу очень интересные сочине- ния и что мне нужно продолжать учебу в десятилетке. Мама ее слу- шала, благодарила, а когда она ушла, сказала, что кормить она меня не будет, если они с папой умрут. Мама носила у своего сердца осколок со времен войны и боя- лась умереть, оставив меня без средств к существованию. Поэтому она мечтала, чтобы я быстрее получил профессию. 84

Достойных профессий она знала две: зубной врач, как она, и инженер, как не знаю кто. Слово писатель она серьезно не воспри- нимала. Папа мечтал сделать из меня шофера, не избавившись за прошедшую жизнь от гордости обладать такой профессией. Бабушке было все равно, кем я буду, лишь бы был. Я попробовал канючить, но мама быстро меня приструнила. Хочешь командовать, заработай себе на хлеб сам. И я пошел рабо- тать грузчиком в папиной конторе. Под отцовским приглядом работа не казалась трудной. Мы много ездили на его грузовой машине, а потом с ним ее разгружали. За хорошее поведение он давал мне по- рулить. Но за месяц однообразного обязательного труда, от общения с рабочим классом, я осознал разницу между волей и гнетом. Я бы- стро понял, что нужно чему-то учиться. Решил стать летчиком, что- бы парить в небе, как птица и никого не видеть. Так, оттолкнувшись, я полетел. Полетел в океан взрослой жизни. Детство закончилось. Полистав справочник учебных заведений, я подобрал для обучения техникум авиационного приборостроения, ориентируясь лишь на слово «авиационный» и полагая, что именно это и предо- пределяет мой путь в авиацию. Находился этот техникум на другом конце города, на улице Ленсовета, д. 14, куда ехать на трамвае № 15 нужно было не менее часа. К слову сказать, напротив нашего дома находился техникум связи с точно таким же профилем специальностей. Это колоссально облегчило бы мне существование, но я этот техникум пренебрежи- тельно обошел стороной. Вот еще. Связь какая-то. К экзаменам я готовился нехотя, самоуверенный в прочности своих школьных знаний. Сдав устные экзамены и написав контроль- ную по письменной математике, я со спокойной совестью уехал в деревню к бабушке ловить мою любимую рыбу. Бабушка подарила мне ружье-двустволку ИЖ-58 в честь мое- го возмужания. Ружья тогда можно было покупать в магазинах так же, как и печенье или боты, никому ничего не объясняя. Охота мне очень понравилась. Таинственность поиска и ожи- дания зверя или птицы, азарт стрельбы, иероглифы лесной жизни притягивали меня как магнитом. И вот однажды, сидя в засаде в тростнике, я увидел, как пря- мо на меня летит селезень. Он широко расставил крылья, вытянул 85

лапы и приготовился плавно сесть на воду и укрыться от злых на- зойливых глаз в камышах. Я быстро вскинул ружье, выцелил его и нажал на курок. Треск выстрела смешался с шумом разлетающихся перьев. Селезня подбросило, и он с шумом рухнул в воду. Сердце мое билось от восторга удачи. Дрожащими руками я взял весло и подтолкнул свой челн. Когда я поднял селезня из воды, эта гордая красивая птица безжизненно раскинула крылья. Голова висела на обмякшей шее и производила такое жалкое зрелище, что я хотел извиниться, но не мог. Когда бабушка приготовила в печи селезня с яблоками, я не мог надышаться его ароматом. Но потом чуть не сломал свои зубы, жадно вгрызаясь в его тело. Оно было нашпиговано свинцовой дро- бью № 3. Бессмысленность этого трофея прекратила мою карьеру охотника и убийцы меньших братьев. Вскоре пришла телеграмма от мамы. Она поздравляла меня с зачислением на вечернее отделение техникума. «Почему на вечернее?», – ломал я свою самоуверенную голо- ву и то, что в ней находилось к тому времени. Оказалось, что я получил по математике трояк, мама подсуе- тилась и переправила мои документы туда, где они и заслуживали быть – на вечернее отделение. Это значило, что я должен был устроиться на работу, а после работы вместо пирушек и праздной гульбы, в качестве развлечения, проходить обучение в течение пяти лет. Я очень огорчился. Мне было стыдно за свое бахвальство и страшно начинать новую непонятную и непривлекательную жизнь. Мне было четырнадцать лет. На работу по специальности та- ких еще не брали. Я работал грузчиком, а, вернее, разнорабочим в конторе моего отца. Теперь мы вместе просыпались, завтракали и давились в трамвае, а потом в троллейбусе № 7, набитых трудящимися, как се- ледок в бочку. За одно это испытание, как мне казалось, я должен получать большую зарплату. Сама работа никаких мук мне не доставляла. Самое изнури- тельное было ожидание разных грузов на различных складах и базах. Но я быстро приспособился в эти тягучие часы читать книги, кото- 86

рые брал с собой на работу, запихивая их под ремень брюк со сторо- ны спины. Самой большой радостью были дальние поездки за материа- лами в Новгород, Москву, Петрозаводск, Волхов. Тогда отец сажал меня за руль и учил шоферскому мастерству. За тупоумие и невни- мательность ругал нещадно. Однажды, на подъеме я переключал на нижнюю передачу, за- ерзал рукой, замешкался, и машина покатилась задним ходом. Как отец успел дернуть ручник, выскочить и бросить камень под заднее колесо, уму непостижимо. Я побелел от страха и от осознания своей вины. Отец, молча сел за руль и не разговаривал со мной всю дорогу до дома. Так тянулась наша жизнь. Вечерами я ходил на занятия в тех- никум, и тешил себя надеждой перейти на дневное отделение. Для этого, по договоренности с деканом, нужно было окончить первый курс на одни пятерки. Я старался, и у меня это получалось. В нашей группе учились в основном пожилые люди лет два- дцати-двадцати пяти. Но один браток оказался моим сверстником. Звали его Димка Пеккер. Оказался он на вечернем отделении по той же причине – не добрал проходных баллов на экзаменах, и говорил, что его завалили, потому что он еврей, и он им еще покажет. С ним мы и учились наперегонки. Учился он прилежно, то есть ходил на все занятия. А я уже тогда начал волынить. Нет, нет, да и пропущу денек. Так вот он, хоть и морщился, но давал мне пе- реписать конспекты. Хотя я был ему конкурентом на место дневного отделения. По воскресеньям мы с ним устраивали велопробеги до Пуш- кина или до Петергофа и наслаждались роскошью дворцов. Но меня очень раздражала его природная завистливость. Ему нужно было быть первым во всем. Надо было видеть его радость, когда я объявил ему о своем решении остаться на вечернем. А созрело оно вот как. Я приспособился к этой жизни, и она мне очень понравилась. И кроме тщеславных чувств я не видел ни- каких преимуществ в дневном обучении. В нашей группе люди в си- лу своего возраста учились с толком, проникали в суть вещей, во- просы задавали практичные, сформированные жизненным опытом работы и службы в армии. 87

Вдобавок наш факультет перевели заниматься в другое зда- ние, которое находилось на Невском проспекте, д. 178. И в награду после занятий в 8 часов 20 минут мы прогуливались по Невскому проспекту, который стал родным домом. И что же это за прелесть – прогулка по Невскому в компании друзей. Можно было зайти в книжный магазин, заглянуть в кино или съесть мороженного в многочисленных подвальчиках- «лягушатниках» или в кафе «Север». При этом было приятно ощущать в кармане свои заработан- ные деньги. Я же работал и получал зарплату – 69 рублей. Всю свою зарплату я отдавал маме. Она радовалась, роняла слезу и выдавала ее мне обратно на карманные расходы. Тратил я ее рачительно. Не пил и не курил. Одевать себя стал сам. Да еще и подрабатывал, где только мог. А мог я тогда не много. Разгружать вагоны с овощами на московском вокзале за пять рублей или ночным сторожем за три рубля. Однажды отец нашел халтуру. Нужно было повалить старые железобетонные столбы. Я кувалдой разбивал основание столба до арматуры. Потом отец зацеплял тросом вершину столба и машиной его валил. Потом мы газосваркой обрезали арматуру и оттаскивали бук- сиром столб. Получили за десять столбов 60 рублей. Были рады. К слову, сто грамм мороженного в кафе «Север» стоили 19 копеек. На рубль можно было объесться до болей в горле, до ан- гины. Но этот рубль надо было сначала заработать. Просто так его никто не давал. Отнять могли. Когда я провожал знакомых девочек на Лиговку или Москов- ский проспект, местная шпана могла избить, обобрать и раздеть до нитки. Появлялись они как из-под земли. И чтобы на них не нарвать- ся, нужно было осматриваться зорко. Девочки этого не понимали или не хотели понимать. Поэтому нужно было запутать содержимое и ее головки. «Давай, пойдем сюда, давай пойдем туда». Если встре- ча оказывалась неизбежной, то нужно было решить, что отвечать на провокационные вопросы, чтобы избежать драки. На втором курсе нужно было искать работу по специальности. Я вспомнил одного паренька, с которым познакомился у кафе «Се- вер». Звали его Игорь Дриль. Не так давно я купил у него пластинку 88

Элвиса Пресли. У кафе «Север» толкалось множество фарцы, и ку- пить можно было, что угодно. Чужакам, разумеется, не продавали, боялись ментов. Но если ты был в нормальном прикиде и в глазах твоих горел огонь познания и жажда лучшей жизни, у тебя был шанс. Я вспомнил, что выясняя пароль на вшивость, Игорь спросил, где я учусь, и оказалось, что он учился в этом же техникуме и рабо- тал в научно-исследовательском институте электромеханики, кото- рый находился на Дворцовой набережной, д. 18. Я поделился своими мыслями с мамой, и на следующий день мама сообщила, что меня уже приняли лаборантом и чтобы я с поне- дельника выходил туда на работу. Оказалось, что зайдя в этот институт, она встретила там фронтовичку Веру Ивановну, и она все устроила. Мама была удиви- тельной женщиной, доброй и самоотверженной. А я – самовлюблен- ным, самоуверенным и неблагодарным. Но на новую работу в поне- дельник пошел. Шел я знакомым путем до детского сада, то есть до Академии наук, а, перейдя Дворцовый мост, мимо Эрмитажа по Дворцовой на- бережной. Институт Электромеханики разместился в, теперь уже бывшем, роскошном Дворце великого князя Михаила. Приняли меня как родного. Вера Ивановна Рябинина была заведующей аспиранту- рой. Она отвела меня к начальнице отдела кадров и сказала ей: – Зиночка, это Коля, сын Александры Яковлевны. Я не мог понять тогда взаимоотношений этих женщин, про- шедших ад войны и родивших после этого детей, да еще вырастив- ших их на голодных пайках. Я не понимал, как они были рады по- мочь друг другу устроить этих своих детей на приличную работу и гордиться этим, и сорадоваться этому. Они же знали, что эти дети, вместо школьных парт могли си- деть на скамьях подсудимых и стать малолетними преступниками послевоенной разрушенной героической родины. Я не понимал, почему Вера Ивановна меня и своего сына Вовку старалась накормить вкусными пирожками и напоить чаем у своей подруги в Доме ученых, в его роскошных гостиных и буфет- ных. Не понимал, но радовался и ценил это очень сильно. Ее сын Вова был моим ровесником, и нас определили в лабо- раторию к Петру Абрамовичу Ровинскому лаборантами. Наш оклад составлял 79 рублей в месяц. Делать мы тогда ничего не умели, но 89

хотели научиться. Вокруг нас были замечательные люди. Я таких мало когда встречал в жизни. Вовку определили в группу к Валентину Антоновичу Тикану, пожилому инженеру, прошедшему войну на подлодке. Служили они вместе с Петром Абрамовичем, и дружбе их конца не было видно. Меня прикрепили к молодым инженерам, Эдику Парфенову и Жене Абелеву. Главным над нами был старший лаборант Игорь За- харович. У него туговато было с юмором, но зато богато со знаниями и умениями. Захарыч, как мы его уважительно называли, быстро научил нас паять электронные схемы навесным и печатным методом, нама- тывать трансформаторы, центровать полутонные электрические ма- шины и еще многим и многим хитростям. Институт занимался новейшими, на тот период, технологиями регулировки электрических приводов и руководил им всемирно из- вестный академик Михаил Полиектович Костенко. Наша лаборато- рия входила в состав отдела членкора Дмитрия Александровича За- валишина. А это значит, что результаты нашего труда предназнача- лись для самых ответственных областей человеческой деятельности, и работать спустя рукава было непозволительно. Приходили мы на работу к половине девятого утра и прохо- дили контрольный турникет. До обеда кипела напряженная работа. Самое страшное было отцентровать электродвигатели по тонне каж- дый. Если отцентруешь плохо, то на трех тысячах оборотов они мог- ли разлететься как бомбы. Спаять, настроить, собрать, проверить, запустить, снять показания приборов, проявить осциллограмму и… можно идти обедать. Люди поэкономнее бегали в магазин на ул. Халтурина, поку- пали кефир и булки, и обедали прямо в лаборатории. Мы с Вовкой вместе с другими «белыми» людьми шли в ресторан дома ученых, который днем работал как столовая, и уплетали комплексный обед копеек за 60. Первое, второе и третье. На третьем мы часто экономи- ли, потому что Вера Ивановна вела нас в гостиные, чтобы показать царскую красоту и угощала чаем с пирожками. Часто обеденный перерыв мы использовали для похода в Дом Ленинградской торговли, на пляж Петропавловской крепости или в Эрмитаж. Когда погода была дождливой, мы с Вовкой шли в биб- 90

лиотеку Института востоковедения, который находился в этом же здании и листали загадочные фолианты. Благодаря Вовке, мы очень модно и дешево одевались. Ку- пить одежду у фарцовщиков было трудно и дорого. А Вовка жил на канале Грибоедова, где во дворе размещался комбинат по пошиву одежды для театров. Там у него был приятель, Вова Винокуров, ра- ботавший закройщиком. Бог приделал ему руки в нужном месте, и этими руками он нам шил шикарную одежду. Хоть куртку, хоть джинсы. Однажды, я вместе с товарищем с Невского, ему принес аме- риканский блейзер. Тот посмотрел, пощупал и сделал такой блейзер, что Невская фарца стала держать меня за своего. После обеда наши инженеры анализировали и обсуждали ре- зультаты опытов, и новое задание нам выдавали к концу дня. В это время нам разрешалось заниматься подготовкой к учебе. Во всех возникающих при этом вопросах они нам помогали разбираться. Благодаря этой системе мы с Вовкой стали крепкими специа- листами. Свой техникум я закончил на одни пятерки и без особого труда поступил в институт авиационного приборостроения. Вова по- ступил в электротехнический институт. Наши матери гордились на- ми. Мы в их глазах были хорошими. Плохого они просто не знали. Но однажды мама насторожилась. Было это уже к концу обучения в техникуме. Впереди маячи- ла взрослая студенческая жизнь, и я часто терял бдительность в сво- ем поведении. Вторая половина рабочего дня проходила вольготно и мы с поводом и без повода болтались по институту и заводили раз- ные знакомства. Народу интересного работало много. И мальчиков и девочек. Обсуждались разные вопросы: что посмотреть в кино или театре, какие выставки в музеях, где купить джинсы? В разных местах ин- ститута собирались компании по интересам. Уважительной причи- ной для болтовни было курение. Покурить по десять раз на дню счи- талось святым ненаказуемым делом. Считалось, что люди нервни- чают, горят на работе и им нужно восстановиться, подышать свежим воздухом через сигаретку. Я не курил. И не только потому, что занимался спортом, но еще и потому, что не любил этих сборищ в курилках. Слишком бес- толковыми они были. Ни о чем. Просто убить время. Я предпочитал 91

результативную работу и насыщенный отдых. Нашлись единомыш- ленники: Витя, Вова Казалов и Игорь Дриль. Нас охватила одна гу- бительная страсть: кино и музыка. Худо-бедно у каждого был свой магнитофон. У меня «Коме- та», у Игоря «Днепр-11». В худшем случае музыку мы писали с эфи- ра, в основном, поймав «Голос Америки» на короткой волне длин- ной 49 метров. «Дыз из э войс оф Амэрика» – слышался приятный баритон Виллиса Кановера. Но на самом интересном месте органы госбезопасности включали глушилки, вместо музыки слышался треск, а магический зеленый глазок индикатора на приемнике преда- тельски щурился. Поэтому наше сообщество искало пути записи качественной музыки с пластов. Пласты привозили моряки торгового флота или скупали у иностранцев. Но они были дикой редкостью и оседали у считанных по пальцам людей в городе. Эти люди давали пласты за- писывать. Разумеется, своим проверенным людям и, разумеется, за деньги. Три рубля пласт на два часа. Наша кооперация разработала хитроумный план для сниже- ния расходов. Витька – рыжий, он самый блатной, брал у Фукса пласт и ехал домой записывать на своем магнитофоне, к нему при- езжал Игорь, записывал у себя дома, от Игоря диск забирал Вова Ка- залов, а к Вове приезжал я, и забирал дрожащими руками заветный пласт Элвиса Пресли или Луи Примы. Пролетев на такси полгорода, я записывал дома первочка. А потом, лежа на диване, без шипа и без треска, закрыв глаза под пес- ни Фрэнка Синатры, можно было ловить кайф, представляя себе бе- рег Майами и знойную Креолку. Креолок легко имитировали с по- мощью загара наши сослуживицы или соученицы, а то и просто про- хожие землячки. Завлекали мы их, конечно, заграничной музыкой. Больше было нечем. Ну, разве что своей ослепительной улыбкой. Да и выбор у них тоже был небольшой. Петр Абрамович уже второй год терпел мои изъяны. Прояв- лялись они в основном в необходимости освобождать меня на спор- тивные сборы. С некоторых пор я стал делать успехи в борьбе самбо. Сослуживцы этим гордились, но когда я пропадал на двадцать дней для подготовки к первенству Советского Союза, то ничего, кроме изжоги у них это не вызывало. 92

– Кто же за тебя работать будет, Коля? – спрашивал Петр Аб- рамович. Я говорил, что наверстаю потом, буду работать вечерами и всякую другую ерунду. Не отпустить он не мог, потому что большой спорт тогда был государственной политикой. А именно в большой спорт я тогда уже врывался. Мне было восемнадцать лет, когда я вошел в сборную команду СССР по молодежи. И Петр Абрамович отпускал. Приехав с соревнований, я с горящими глазами бросался на работу, но довольно быстро остывал и в курилках, узнав про но- вый итальянский фильм, искал способ улизнуть пораньше с работы, чтобы перед лекциями успеть забежать в кино. Способ был найден. Простой и гениальный. Обычно мы ос- тавляли верхнюю одежду в гардеробе. Но была вешалка и в лабора- тории, для тех кто не жалея себя оставался работать до позднего ве- чера и не хотел связываться с гардеробом. Повзрослев, я сообразил, что принеся второе старенькое пальто и повесив его в лаборатории, я создам иллюзию трудового порыва, и если меня не будет рядом, то все будут думать, что я бегаю по институту и ищу дефицитную де- таль для новой схемы. Был месяц май. Дул холодный невский ветер. Я свалил с ра- боты в три, сходил в кино, потом в техникум и, прогулявшись по Невскому в модном плаще типа «болонья», пришел домой насла- диться перед сном музыкой Чарли Паркера. Когда я утопал в неге, раздался телефонный звонок. – Коля, тебя Петр Абрамович, – сказала мама. – Слушаю Вас, Петр Абрамович, – бодро ответил я. – Коля, я думал ты еще в институте. Как же ты в такой холод ушел без пальто? – Мы, мы… – замычал я, потому что не знал, что сказать. Я покраснел от напряжения. Мне стало стыдно. Пожалуй, в первый раз. 93

Мой Олимп Моим тренерам по борьбе самбо Алек- сандру Массарскому, Ивану Смирнову, Анато- лию Рахлину и Владимиру Малаховскому. Осенью 1961 года в свои четырнадцать лет я имел довольно жалкий вид перекормленного макаронами подростка. Мои занятия плаванием, футболом и баскетболом носили эпизодический характер и влияние на мой растущий организм и вылезающие из него руки и ноги не оказывали никакого. Генетический код, видимо, еще не про- снулся или был забит и запуган образом жизни и предостерегающи- ми возгласами каждое утро вылетающими из репродуктора: «Гово- рит Москва. Московское время шесть часов тридцать минут. Начи- наем утреннюю гимнастику. И… переходите к водным процедурам». В нашей семье поднимался хохот. Папа демонстративно делал упражнения, назидательно предлагаемые диктором, его передразни- вала мама и все, конечно, заставляли физически развиваться меня, чтобы я рос крепким и стройным. Но, видимо, от раздражающих звуков пианино, несшихся из радиорепродуктора, у меня рос живо- тик, и макароны откладывались складками на щеках, боках и попе. Но больше меня беспокоили дружки из нашей шайки. Они никак не хотели отпускать меня на свободу. Подлавливали, запуги- вали, били. Я твердо решил от шайки отколоться. Я уже вдохнул нормальной трудовой жизни, и она мне нравилась. Теперь нужно было найти способ защиты от назойливых дружков. Я решил драться с ними за свободу до последней кровянки и пошел в секцию бокса «Динамо». На первой же тренировке тренер Кусикьянц поставил меня в пару с пацаном-разрядником, и тот с на- слаждением сломал мне нос. В раздевалке, которая была общей для боксеров, штангистов и борцов, я столкнулся нос к носу с парнем, который приходил к от- цу в гараж на Петровском острове. Он тоже был шофером и, как, оказалось, занимался в «Динамо» борьбой самбо. Звали его Игорь Андронников. Он поволок меня показывать своему тренеру Александру Чернигину. Чернигин, низенький коре- настый мужик, облаченный в куртку самбо синего цвета, посмотрел 94

на меня и спросил, сколько раз я подтягиваюсь. Я сказал, что не знаю. «Иди, подтянись», – показал он на шведскую стенку. Я подтя- нулся три раза и повис. – Мало, – сказал Чернигин, – Будешь таскать железо. Понял? – Понял, – кивнул я, хотя ничего не понял. Какое железо? Я и так целыми днями грузил трубы и швеллеры. Поджидая 33-й трамвай на остановке, я разговорился с паца- ном из этой секции, Серегой Клеверовым, который мне объяснил, что «Динамо» – это спортивное общество милиционеров. А мили- ционеров я уже тогда не любил. И решил, что пойду в другое обще- ство. Съездил на Конюшенную площадь в «Трудовые резервы». Дмитрий Степанович Доманин сказал, чтобы я приходил на сле- дующий год. Сейчас у него был перебор. Ремеслуха училась драться. Через неделю я приехал в «Труд» на ул. Декабристов, д. 21. Тренировались классики, которых я помнил по фильму «Гуттаперче- вый мальчик». Их тренер Дмитрий Моторин стал меня уговаривать записаться к нему в секцию. Ему очень был нужен тяж. Но мне-то он был не нужен. Приехав на другой день, я нашел тренера самбистов Александра Самойловича Массарского. На ходу он мне бросил, что запись уже закончена. Я взгрустнул и сел на ступеньках лестницы обдумать, как жить дальше. Возвращаться в «Динамо» не хотелось, идти в классику к Моторину тоже. Через несколько дней я снова приехал в «Труд» в надежде попасть к другому тренеру, но снова встретил Массарского. Он был весел и, увидев меня, снова в зале ок- ликнул кого-то: – Ваня, возьми к себе еще парня. Он, вроде, настырный. Ко мне подошел Ваня, плотный дядя в такой же синей куртке, как у Чернигина, и спросил какого я года рождения и сколько я вешу. – Ладно, приходи завтра в шесть в верхний зал. Я обрадовался. Пошел на балкон и смотрел на их тренировку. На балконе было много пацанов. Костя Манчинский, к которому я подсел, сказал, что это мастера и что скоро на Зимнем стадионе бу- дет первенство Ленинграда. Я пошел смотреть соревнования. Борьба мне нравилась своей ловкостью. Но когда вышел Чернигин и стал показывать приемы рукопашного боя против ножа и пистолета, я понял, что попал куда надо. Он делал короткое точное движение ру- кой, и пистолет, приставленный к его лбу, улетал под потолок, а зло- дей падал, как подкошенный сноп. Замах ножом закончился скручи- 95

ванием руки и жалобным воем обидчика. После своей схватки по- дошел Игорь Андронников. – Ну, куда ты пропал? – спросил он. – Да, я в «Труд» записался. – К Массарскому? – Нет, к Смирнову. – Хороший парень. На, почитай. И он протянул мне журнал «Спортивная жизнь России» со статьей о первенстве мира по дзюдо в Париже. Тогда чемпионом ми- ра впервые стал голландец Антон Хеесинк. На фотографии он тянул за отворот белоснежного кимоно своего японского противника. У меня от эстетического восторга зарябило в глазах. Я вырезал эту фо- тографию, повесил над своим столом и не мог на нее насмотреться. Я шепнул себе на ухо – буду таким, буду в Париже. И начал усердно тренироваться. В техникуме среда и пятница были выходные, и после работы я сразу ехал на тренировки. Отцу это очень нравилось, и он отпускал меня с работы пораньше, чтобы я успел отдохнуть. Я заходил в сто- ловую и шел пешком через мост на Театральную площадь. Верхний зал был маленький, и нас набивалось как огурцов в бочке. Из шестнадцати мальчишек нашей группы я был едва ли не самый слабый. Не считая, конечно, легковесов, таких, как Миша Се- мененко и Вова Путин, которых Господь уже в шеренгах школьных уроков физкультуры поставил в строю последними. Сначала мы кувыркались, отрабатывали технику падений, а потом технику приемов борьбы лежа. Нам не терпелось. Ну, когда против ножа и пистолета. Но Ваня, то есть Иван Леонидович Смир- нов, методику обучения не нарушал и учил нас не спеша, от просто- го к сложному. Все равно от нагрузок у меня болела голова и тряс- лись ноги. Через некоторое время я решил не избегать встречи с братвой. Я еще ничего не умел, но, встретившись, повел себя уве- ренно и жестко, дал в нос первым. – Ну, погоди, – услышал я затухающую угрозу. Бои продолжались несколько месяцев. Я привык, и перестал бояться. Ни отец, ни мать ничего об этом не знали. Радовались, что их сын работает, учится, и занимается спортом. К тому времени мы уже проводили учебные схватки с самим Ваней, и случалось, что я 96

проводил удачный прием даже ему. Он меня хвалил, а потом запус- кал через бедро, чтобы я не зазнавался раньше времени. Наверное, зоркий глаз Массарского что-то во мне разглядел под складками жира, а может ему просто меня стало по-человечески жалко. Может он вспомнил свое трудное детство. Занимались мы три раза в неделю по полтора часа: понедель- ник, среда, пятница. В понедельник у меня были занятия в технику- ме, и я тренировки пропускал, за что получал выговор от Ивана Лео- нидовича. Но по каким-то гуманным соображениям, мне разрешали ходить в другие дни, в другую группу к Анатолию Семеновичу Рах- лину, где тренировался Вова Путин, Вашкялис, Вася Шестаков и То- ля Халевин. Тренеры разделяли ребят на пары, подбирая их по весу, чтобы не было преимущества и перенапряжения. В одной группе у меня спаррингом был Елкин, в другой Халевин. Если меня ставили в пару с Толей Малыгиным или Толей Беликовым, они со мной ничего не могли сделать, потому что были на десять килограммов легче ме- ня, и я при падении мог их покалечить. Выяснилось, что крупные мальчики – это большая редкость, и когда мой партнер не приходил на тренировку, со мной в паре занимались тренеры Иван Леонидович и Анатолий Семенович. Они сами были действующими спортсмена- ми и использовали это для себя как дополнительную тренировку, бросая меня, неумеху, по десятку раз и выколачивая моим телом пыль из борцовского ковра. За год тренировок тело приобрело ка- кую-то форму, а когда я вернулся после отдыха в родной деревне, тренеры меня не узнали. Я был высок, крепок и строен. Большую часть времени в деревне я провел не на любимой рыбалке, а на сено- косе и заготовке дров для престарелых родственников. А работа эта требовала напряжения сил. Дерево надо было повалить в лесу, при- тащить к дому на телеге, распилить и расколоть. А махать косой по утренней росе оказалось полезно не только для бабушкиной коровы, но и для косых мышц моей спины. В 1964 году летом мы поехали на сборы в Толмачево. Гото- вились к первенству центрального совета добровольного спортивно- го общества «Труд», то есть первенству «трудящихся» спортсменов всего Советского Союза. Жили мы в палатках на берегу реки Луги, играли в футбол, плавали и, конечно, боролись. Боролись без ковра на площадке с песком, увязая по колено. Придумал это Иван Леони- 97

дович, который вышел так из трудного положения необеспеченно- сти, но тренировочный эффект этот прием имел колоссальный. На сборах в Толмачево мы ходили по вечерам на танцы в Дом отдыха «Живой ручей». Натершись до красна телами, мы шли с те- теньками гулять в дремучий лес и падали в объятиях под елки. А по- том в иголках, как ежи, разбредались по своим норам. Наутро возле наших палаток ходили тетеньки табуном и кричали: – Мальчик, мальчик, позови Колю. Мальчик, позови Толю. – Они на тренировке, – отвечали мальчики. Соревнования проходили в городе Краснокамске под Пер- мью. Команду повез Александр Самойлович. Я в финале проиграл москвичу Толе Бореву потому, что опоздал на схватку. Лежу себе преспокойненько, настраиваюсь. Вдруг, слышу, по трансляции объ- являют: «Вторично вызывается Лошадинин». Массарский подбегает: – Коля, это тебя. Как так? Выхожу. За опоздание штрафное очко. От стресса руки трясутся, мысли в разные стороны. Толя, не долго думая, хоп – заднюю подножку и удержание. Получите, распишитесь. Я к Алек- сандру Самойловичу: – Не честно. Они же мою фамилию переврали. – Ну, чего теперь спорить, Коля. А в Краснокамске я, походя, склеил девочку, пригласил ее на соревнования. Потом мы с ней погуляли, посидели на скамейке, по- целовались. Когда соревнования закончились, она собралась со мной в Ленинград. Александр Самойлович еле уговорил ее остаться. Ска- зал, что мест в самолете нет, а Коля скоро за ней приедет. На первенстве «Труда» по юношам я уложил Халевина, Ел- кина и Баранова и стал чемпионом. Иван Леонидович в учебных схватках часто поддавался мне, давая почувствовать магическую си- лу хитроумных приемов и вырабатывая у меня уверенность и реши- тельность атакующих действий. Это пришлось как никогда кстати. Шпана из нашей дворовой шайки решила меня наказать за непокор- ность. Встретили меня в узком переулке Репина, по которому я часто ходил, чтобы избегать встречи с ними. Костюмчик на мне был чис- тенький. Их было четверо со Славкой Рожновым во главе. Я знал, что в очередной разборке убили Сашку Шахмаметьева и боялся не на шутку. Дрожь в коленках и слабость в руках, желание поговорить и объясниться на словах, не доводя дело до ударов. Но тренировоч- 98

ные схватки с Иваном Леонидовичем научили другому. «Не жди, – говорил он, выставляя нарочно левую ногу. – Подсекай мгновенно. А то сам улетишь». Рожнов был мелкий, но наглый. Ничего не боялся. Лез в дра- ку всегда первый. Я помнил это по школьным дракам. Кто-нибудь из его шайки нажалуется, и он идет разбираться. Подходит, не здравст- вуй, как живешь, хряк, в нос кулаком. Кровь фонтаном. Рубаха зали- та. А он уходит, не попрощавшись. Эти трое меня уже не раз встре- чали, но дело заканчивалось только угрозами. Здесь я слов не ждал. Собрал волю в кулак и, когда Славка сделал шаг навстречу, влепил ему переднюю подсечку, на лету скрутив руки. Его вертануло как мельницу, и он рожей проехал по булыжной мостовой. Его дружки окаменели. Я выдохнул, расслабился, ну думаю все, победа. Нет. Ра- но радоваться. Славка вскочил, как пружинка из матраса, и бросился на меня, вытянув вперед руки. Я отошел на пол-оборота влево и по- вторно влепил переднюю подсечку. Его скорость прибавилась к мо- ей, и он влетел головой в стену дома. С его лба мощной струей по- текла кровь. Я резко повернулся к его дружкам. Они шарахнулись врассыпную. Славка сидел на мостовой, держась за голову окровав- ленными руками. – Милиция, милиция, – завопил кто-то. Стала собираться толпа. Я наклонился и дрожащим от волнения голосом спросил: «Еще хочешь?» – Убью гада, – процедил Славка. Я пошел домой, с каждым шагом ощущая упругость своей походки. Домой я ворвался, как сквозняк. – Что такое, – встревожилась мама. – Ничего. – Что ты такой взъерошенный? – На тренировке был. – Ну и как? – Здорово. Я победил. – Молодец. Мама даже не догадывалась все эти годы, какие я веду бои с шайкой, зачем я занимаюсь борьбой самбо. Я ей ничего не рассказы- вал, берег ее. Она так много работала, чтобы прокормить семью. Так мало было у нее радостей. Я не хотел ее огорчать. И с этого дня, я думал, что в этот омут мы больше не вернемся. 99

Я начал готовиться к первенству города по старшим юношам, где у меня было много должников с прошлого года. Я добавил еще один день к тренировкам и стал ездить в спортклуб Кировского за- вода, где тренировался мой соперник – тяжеловес Баранов. Его тре- нер Владимир Давыдович Малаховский принял меня с радостью, шутил, смеялся. Он мне очень напоминал одного из моих любимых киногероев Жана Габена из «Набережной туманов». Я был уверен, что он такой же честный и смелый и научит меня побеждать банди- тов. Он действительно много со мной занимался, не обижаясь, что я так часто стал бросать его ученика Баранова. Первенство города проходило на Зимнем стадионе. Ожидая свою схватку, мы болели за товарищей по команде. Победил Миша Семененко, Толя Беликов. На ковер вышел Юра Жиров. Начал атаку подхватом под две ноги. Противник устоял и навалился на него. Юра воткнулся головой в ковер и обмяк. Все забегали, засуетились. Юру увезли в больницу. На следующий день он умер от последствий пе- релома шейных позвонков. Мы были в шоке. Продолжать борьбу было трудно. Мерещилось страшное. Ко мне подошел тренер «Ди- намо» Александр Чернигин – Ну что, Коля, сейчас тебе шею сломаем. Сказал и пошел, «добрый» человек. Педагог и психолог. Я смотрел ему во след. Хорошо, что я не стал у него тренироваться. На первенстве города я победил Толю Павлова из «Динамо» и своего заклятого обидчика прошлых лет Герку Козлова из «Трудовых ре- зервов» и стал чемпионом города. Об этом написали в газетах и ска- зали по телевизору. Встретив на улице свою шпану, я услышал одобрительное бормотание, но заговаривать и брататься не стал. Расслабляться с ними нельзя. Стратегию и тактику поединков я уже хорошо изучил. Старший тренер Александр Самуилович Массарский взял ме- ня в составе сборной мужской команды на матчевую встречу с ко- мандой «Даугава» в Ригу. Я не знал тогда еще, что жизнь бывает та- кой счастливой. В составе сборной мужской команды были знамени- тые мастера борьбы, чемпионы города Ленинграда и всего Советско- го Союза Юра Чистов, Валя Лысенко, Володя Кодинцев, Вова Мо- мот, Аркаша Зайцев, Слава Малафеевский и мои тренеры Ваня Смирнов и Толя Рахлин. 100

Мы жили вместе в одной шикарной гостинице в курортном городке Юрмала, вместе гуляли по красавице Риге, вместе купались на море. Они меня похлопывали по плечу в знак того, что я теперь не пацан, а такой же, как они, борец. Я, как эскимо, таял от тщеславия и выворачивался из кожи. Бегал по пляжу и приводил к ним хоро- шеньких девчонок, стоял в очереди за мороженым. Массарский меня одергивал: – Не забывай, зачем ты приехал. Завтра борьба. Будешь так себя вести больше никуда не поедешь. Рижане устроили для нас экскурсию на кондитерскую фабри- ку. Выносить конфеты с собой не разрешалось, а там ешь, сколько влезет. Ну, мы и поели. На ковер я вышел беспечный и радостный. Я ведь еще юноша, а он, Леонард Мэри, чемпион Латвии и призер первенства СССР. С меня и взятки гладки. Улетел я на первой минуте, даже вспотеть не успел. Иван Леонидович подошел ко мне в раздевалке недовольный. – Так проигрывать нельзя, Коля. – Не все равно ли, как проигрывать, он ведь мастер. – Нет. Не все равно. Можно проиграть достойно, отдав все силы для победы. А можно как ты, с улыбкой. Ты же предатель. Из- за тебя команда проиграла. Очень я на Ивана Леонидовича обиделся. А зря. После успеха на первенстве города по юношам Александр Самуилович перевел меня для тренировок в сборную команду мас- теров спорта и тренировки начали носить боевой характер. На этих тренировках основная задача – это совершенствование техники борьбы в боевых условиях спарринга. На тренировках у Ивана Лео- нидовича и Анатолия Семеновича мы изучали множество различных приемов и учились их проводить в облегченных условиях, то есть, поддаваясь друг другу. На тренировках у мастеров учиться было некогда. После раз- минки начинались спарринги в соревновательном режиме. Первое время мною снова выбивали пыль из борцовского ковра старшие то- варищи, опытные мастера. Они могли показать секрет проведения того или иного приема, но позволить провести тебе этот прием на себе? Никогда. А потом, схватки, схватки, схватки с максимальным напряжением сил. Я принял эти правила игры и делал определенные успехи. Массарский просил ребят уделять мне особое внимание, так 101

как, по его мнению, я смогу в скором времени закрыть вакансию ко- манды в тяжелом весе. Тяжеловес Гена Васильев, все чаще проигры- вал мне на тренировке. Он тренировался в спортклубе «Кировец» и я все чаще ездил к ним на Нарвскую заставу, чтобы проводить с ним спарринги. Над моим столом висела фотография Антона Геезинка, и я не забывал о своей несбыточной мечте – стать чемпионом мира. И не- пременно в Париже. В 1964 году в Токио состоялись Олимпийские игры, в программу которых впервые включили борьбу дзюдо, и Ан- тон Геезинк стал абсолютным чемпионом. Наши Арон Боголюбов, Олег Степанов, Анзор Кикнадзе и Парнаоз Чиквиладзе завоевали бронзовые медали и стали нашими героями. Арон приходил на тре- нировки к В.Д. Малаховскому, и с ним можно было побороться, а он радушно раскрывал потаѐнные секреты дзюдо. Владимир Давыдович просил его показать нам технику ис- полнения его передней подножки, и мы тщательно копировали его движения. Я был счастлив тем, что наше общество «Труд» такое доброжелательное, и в каждом спортивном клубе тебе были рады. Учиться мастерству лучше всего было на спортивных сборах к чем- пионату СССР, куда назначались лучшие тренеры и герои спортив- ных соревнований. Самым трудным было научиться преодолевать свой страх при проведении приѐма. На тренировках у меня это уже получалось не- плохо. Но на соревнованиях дело другое. Когда мы во дворе решали подраться, то искали укромный уголок, в котором позор проиграв- шего был бы скрыт от посторонних глаз. На соревнованиях нужно было преодолеть свой страх перед сильным партнѐром и доказать своѐ превосходство над ним в центре зала перед многотысячной публикой. Позор от поражения был бы публичным. Эту перспективу прилюдного позорища нужно было научиться преодолевать уверен- ностью в своих силах. Так что, выиграв первенство города Ленин- града и центрального всероссийского совета ДСО «ТРУД» по юно- шам в 1964 году я обеспечил себе приличное спортивное образова- ние. Спортивные результаты не заставили себя долго ждать. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, и мама устроила дома праздник совершеннолетия, то самыми дорогими гостями стали Александр Самойлович, Владимир Давыдович и мои друзья по сек- ции борьбы. Вскоре после дня моего рождения Александр Самойло- 102

вич взял меня на первенство Эстонии. В семнадцать лет я стал чем- пионом Таллина и занял второе место по Эстонии, проиграв крепко- му двадцатилетнему эстонскому парню Тыну Луме. Массарский составил мне план индивидуальной подготовки и сказал, чтобы я не рассеивал своего внимания, а сосредоточился на отработке четырех-пяти приемов, но отрабатывал их до полного ав- томатизма. Результат не заставил себя ждать. На первенстве цен- трального всероссийского совета общество «Труд» в подмосковных Подлипках я стал чемпионом. Мы остались там на сборы к первенству СССР среди юношей. Наше правительство начинало загодя готовиться к Олимпийским иг- рам 1968 и 1972 года, в программу которых было включено дзюдо. Старший тренер Николай Мосолкин объявил, что на этих соревнова- ниях сформируют первую сборную молодежную команду по борьбе дзюдо и эта команда впервые примет участие в первенстве Европы в Париже. Меня пронзило током предчувствия чуда. Фотография Ан- тона Геезинка как татуировка проступила у меня на лбу. – Что, Коля, хочешь стать чемпионом Европы? – спросил Мо- солкин. – Я в Париж хочу. Ребята захохотали. Первенство СССР среди юношей 1965 года проходило в го- роде Львове. К сожалению, на сборах отсеялись многие наши ленин- градские ребята: Толя Беликов, Миша Семененко, Толя Малыгин. Славный город-герой Ленинград и нашу школу борьбы представля- ли лишь двое – я и Костя Манчинский. На сборах в подмосковных Подлипках нас тренировал старший тренер ЦС ДСО «ТРУД» Нико- лай Мосолкин. Да и спарринг-партнѐры были на подбор, все лучшие ребята, чемпионы. Во Львов мы приехали побеждать. Костя из группы не вышел. Дошѐл до полуфинала только я. Боролся я, как лев, не останавлива- ясь ни на секунду, молниеносно проводя эффектные приемы. Уже в четвертьфинале меня подозвал тренер сборной СССР по дзюдо Владлен Михайлович Андреев. Спросил, кто я, откуда, кто тренер. Похвалил за технику, пожелал удачи. Это меня окрылило. В полу- финале я вышел на грузина Зазунашвили, бросил его два раза и по- пал на удержание и болевой прием. 103

Я занял третье место, но Владлен Михайлович Андреев вклю- чил меня в сборную команду СССР за хорошую технику и бойцов- ский характер. Тренера моего он не знал. Александр Массарский оказался совершенно неизвестным спортсменом, попавшим на тре- нерскую работу по стечению удачных обстоятельств. Опыта сорев- нований, который нужно было передать своим ученикам, у него не было. Владлен Михайлович предложил своѐ наставничество и по- обещал прикрепить ко мне кого-нибудь из сборной СССР, живущих в Ленинграде, в качестве партнѐра. Зазунашвили стал чемпионом СССР. Когда Владлен Андреев стал смотреть его документы для участия в первенстве Европы, то обнаружил что они поддельные. Грузинские друзья выставили со мной бороться джигита на два года постарше. В сборную зачислили меня, но золотую медаль и место в чемпионате переигрывать не ста- ли. Все уже закончилось, все разъехались. Чего шум поднимать, волновать общественность? Да и хлебосольные они, эти грузины. С ними про все обиды забудешь. Вино, шашлыки, льстивые тосты. Так я и остался с бронзовой медалью и с горечью в сердце. Но грузин- скую «честность» и «шашлыки» запомнил на всю жизнь. Александр Самуилович мне обрадовался, похвалил, но особой важности этому событию предавать не стал. Видимо были у него де- ла и поважнее. – Поехали в Петергоф, – сказал. Будешь там тренироваться к первенству ВЦСПС по борьбе самбо среди мастеров. Мастера наши встретили меня радушно, похлопали по плечу. – Молодец Николай, так держать. – Когда тренировки? – спрашиваю. – Какие тренировки, съемки у нас. В кино снимаемся. «Три толстяка» называется. Баталов в главной роли. – Не может быть? – Может. Даже очень может. Костя Манчинский появился на сборе на день раньше и во все уже «въехал». Он объяснил мне, что Александр Самойлович всех задействовал в съемках уличных беспорядков времен правления «Трех толстяков» и платит каждому в день по червонцу. Другие тре- неры до такого способа заработать лишних денег не догадались. Или были нацелены на спортивный результат своих подопечных. У меня 104

голова закружилась от радости: Баталов, Петергоф и червонцы, ос- вобождение от работы. Вот это «компот». – А тренировки когда? – спрашиваю Костю. – Утром до съемок и вечером после съемок. Жили мы в доме отдыха, тренировались в спортзале Военного училища. Тренировались кое-как. Главным делом были съемки. Ут- ром в гардеробе одевались в киношные костюмы, и целый день ду- рачились на площадке. Туда беги, сюда беги, тех бей. Плохо. Давай еще раз. Александр Самойлович бегал в костюме офицера с кривой саблей и всех рубил. Смешных ситуаций, граничащих с риском для жизни, было много. Подраться на покатых готических крышах, прыгнуть с крыши на землю без страховки, упасть всем телом после броска на булыж- ную мостовую. В сцене казни Баталов подозвал меня, дал мне трехметровую березовую дубину и попросил, чтобы я вскочил на эшафот и оглу- шил дубиной троих моих товарищей, одетых в солдатские костюмы. Я запрыгнул на эшафот, замахнулся тяжеленной дубиной и стал на- носить удар в область груди своих старших товарищей, мастеров спорта Володе Момоту, Славе Малафеескому и Васе Гавриленко. – Стоп! – закричал оператор Шапиро. Мои товарищи замерли как вкопанные, гладя на оператора и... получили мощный удар по головам дубиной, которую я не смог ос- тановить. Инерция! Количество движения прямо пропорционально массе объекта и ускорению. Ловили меня долго. Дня три. Били дружно, не испытывая жа- лости и сострадания. Денег за съемки мы получили не слыханную по тем временам сумму. Рублей по сто. Как за месяц работы на заводе. А радости сколько? Полные штаны. Мы же там еще и с девчонками познакоми- лись. А потом гуляли на Фонтанах и тискались в кустах. Так нача- лась моя кинокарьера. Поначалу я относился к этому делу пренебрежительно. И съѐмки в «Гамлете», и в «Каине XVIII» кроме нудного ожидания и травм ничего не сулили. «Делом надо заниматься, Коля», – говорил я себе. А делом для меня тогда чемпионат Европы. Лучше в Париже! Спарринг-партнерами на этих сборах у меня были Витя Щен- ников, Вася Гавриленко и Толя Писоцкий. Все жесткие, как из дере- 105

ва мужики и однообразные в тактике. Для отработки бросков и контрприемов, толку мало. Осенью, продолжив обучение на последнем курсе техникума, я понял, что напишу диплом легко, без лишних затрат времени. Зна- ния, усвоенные на работе в ИЭМе, сослужили добрую службу. Я спокойно мог сам рассчитать, собрать и настроить любую электрон- ную схему. Я решил сосредоточить все силы и время на подготовке к первенству Европы, которое должно было состояться 9 марта 1966 года в Париже. В январе 1966 года меня и Вову Иванова вызвали на сбор в Москву, в сборную команду СССР. Вова Иванов был учеником Вла- димира Давыдовича Малаховского и тренировался в спортклубе «Кировец». Он боролся в весе 63 килограмма по категориям дзюдо. Его вызвали в сборную, потому что он стал чемпионом СССР в 1964 году в Саратове и по возрасту подходил к разряду юниоров, то есть спортсменов в возрасте от 19 до 21 года, возраст взросления юноши, защитника Родины. Тренировались мы порознь. Каждый в своем клубе и со свои- ми спарринг-партнерами. Разница в весе партнера в 5 килограммов давала себя знать при выполнении бросков. Но были и тактические вопросы, связанные со спецификой дзюдоисткой одежды – кимоно. Нам выдали эту экзотику, и мы не знали, как в них бороться. Кимоно сползало мгновенно и не позволяло контролировать против- ника с помощью захвата. Всем этим тонкостям Владимир Давыдович попросил научить нас своего друга, призера Олимпийских игр 1964 года в Токио, Аро- на Боголюбова. Два раза в неделю я ездил на эти тренировки к Ма- лаховскому в спортклуб «Кировец». Раз в неделю в наш клуб на Де- кабристов, 21 приходил чемпион СССР Валерий Наталенко. На спарринги я ездил к Игорю Андронникову в «Динамо» и к Боре Ша- пошникову в СКА. Мама с папой в октябре 1965 года получили от государства трехкомнатную квартиру на проспекте Науки, дом 26. Туда ходил один трамвай и один автобус, которых нужно было ждать полчаса и час на них ехать. Мамину радость по поводу новой отдельной квар- тиры с ванной и туалетом я разделить не мог, так как добирался до- мой поздно вечером, а в семь часов утра уезжал на работу с огром- ной спортивной сумкой, полной амуниции и учебников. Весь день я 106

проводил в казенных учреждениях и хорошо понял, почему народ нарек новостройки спальными районами. Домашнюю еду я видел в усеченном виде и основной запас энергии поглощал в столовой-ресторане Дома ученых. Всю теплоту домашнего очага мне давала мама моего друга Вовы Рябинина – Ве- ра Ивановна, угощая нас чаем в зимнем саду особняка Великого кня- зя Владимира, переданного по предложению А.М. Горького в дар советским ученым. Они относились к нему бережно, и в нем можно было насладиться изысканным уютом. Опасно было к этому при- выкнуть и принять как должное. Окружающая действительность и нравы сограждан были совсем другими. И отрезвляли меня как хо- лодный дождь. Изнурительные тренировки довели мой вес до предельного минимума – 93 килограмма, но накопили выносливость, мощность и филигранную технику исполнения приемов. Едва отпраздновав с лимонадом новый 1966 год, мы с Воло- дей Ивановым отправились 21 января на сборы к первенству Европы в Москву. Мы приехали в ЦСКА на Песочной улице и узнали, что сбор начнется с отборочных схваток между претендентами. По два лучших в весе останутся тренироваться к первенству Европы до 7 марта. Вова проиграл Витьке Бутырскому и выбыл из борьбы. Я кра- сиво победил Леху Шутенко, Сережу Новикова, Вову Третьякова и Роина Одешелидзе, которого привезли из Грузии вместо великовоз- растного Зазунашвили. Вову Иванова я провожал с грустью. Оста- ваться одному в этой своре молодых волков было жутковато. Жили мы по четверо в комнате. Я поселился с Андреем Цюпоченко, Сашей Меркуловым и Витей Жердевым. Мы подружились еще на сборах в Подлипках и на чемпионате во Львове, подбадривали друг друга во время схваток. Борьба – спорт индивидуальный. Все зависит только от тебя самого, надеяться больше не на кого. И единственная ниточ- ка помощи на ковер может протянуться от твоих товарищей и трене- ра, болеющих за тебя с трибун стадиона. Мой тренер на сбор приехать не смог или не захотел. Навер- ное, были дела поважнее. Для меня же на время подготовки к пер- венству Европы на свете не существовало ничего более важного. Утром мы выходили на пробежку по стадиону. С нами в пан- сионате жили хоккеисты ЦСКА. На пробежках мы дурачились с Ва- 107

лерой Харламовым и Сашей Рагулиным, несли друг друга на заку- корках. Потом мы шли на лѐгкую разминку в зал на татами, а они бежали в столовую и захватывали лучшие бифштексы. Кормили на сборах нас так, как я не мог себе даже представить. Свежайшее мясо, икра, заморские фрукты. В одиннадцать часов на татами начиналась тренировка по от- работке техники борьбы дзюдо. Владлен Михайлович приглашал мастеров из ЦСКА и «Динамо» входивших в сборную СССР – Борю Мищенко, Олега Степанова. Они возились с нами, показывали секреты. Однажды появи- лись японцы, показали нам захваты кимоно и особенно секреты на- чала бросков – выведение противника из равновесия. У них я узнал, что детей в Японии начинают учить с пяти лет на уроках физкульту- ры в школе и рассказал потом А.С. Массарскому. Он изумился и на- брал экспериментальную группу малышей девяти лет, где я помогал ему и начал свою педагогическую стезю. После утренней тренировки мы отдыхали, обедали, ездили в кино и в музеи. Вечерняя тренировка начиналась в пять часов попо- лудни и состояла из соревновательных поединков с разными партне- рами без учета весовой категории. В борьбе дзюдо это было нормой. Часто в спаррингах принимали участие мастера из взрослой сборной. Приезжали даже из других городов: А. Кикнадзе, П. Чик- виладзе, А. Киброцашвили из Тбилиси, В. Саунин из Киева, В. Усик из Молдовы. Владлен Андреев, старший тренер сборной СССР, ос- новных претендентов в спаррингах друг с другом ставил не часто. Происходило это, как правило, в конце недели и вызывало в нас вы- сокое нервное напряжение. Ведь решалась судьба места в сборной. В конце второй недели мы сошлись в поединке с Роином Одешелидзе. Роин на первенстве СССР не боролся, так как в Грузии занял тогда второе место за Зазунашвили. И формального права на место в сборной не имел. Но грузинский тренер уговорил Владлела Андрее- ва посмотреть Роина в государственных интересах. Роин превосхо- дил меня в весе и силе, но был грузен, неповоротлив и медлителен. Я превосходил его техникой, быстротой и злостью за незаконное его появление на сборах. Татами в пансионате ЦСКА был уложен вплотную к стенам и защитных матов на стенах не было, а в некоторых местах опасно торчали батареи отопления. В схватке с Роином я повел с первых 108

минут, сделав ему заднюю подножку на вазари. По мере того как он выдыхался я проводил все больше эффектных приемов: бросок через спину с падением, подсечку под пятку одноименной ноги. Краем глаза я видел довольное лицо Андреева. Он хвалил мою технику. Грузинский тренер выходил из себя, кричал на Роина. Роин, ощутив близкое поражение бросился в атаку. Он пер на меня, как танк, выталкивая с татами. Действия в такой ситуации были от- работаны мною до автоматизма. Я мгновенно уперся ногой в его жирный живот и, наращивая плотность захвата свободно болтающегося кимоно, сел на татами, перекатываясь на спину и, что было сил, запустил Роина броском через голову. Роин в последнее мгновение соскользнул с моей ноги и, неуклюже согнувшись, полетел с большой скоростью на край та- тами, угодив плечом и головой в батарею. Все замерли, Роин лежал и стонал. Доктор Гиселевич подско- чил к Роину и осторожно перевернул его на спину. Роин морщился, стонал и хватался правой рукой за левое плечо. Я стоял изможден- ный, обливаясь потом. Подошел Сашка Меркулов и, пряча улыбку, похлопал меня по плечу: – Молодец, Ник. Место в Париж твое. Роина отправили в Тбилиси через пару дней. У него была сломана ключица. Я остался единственным претендентом на место в тяжелом весе юниорской сборной. Тогда я и подумать не мог, что Роин появился не случайно, не случайно во французской газете за месяц до нашего приезда писали о нѐм, а не обо мне и что дело тут было в решении компетентных органов о моей благонадѐжности. В категории юношей выиграл прикидки Вова Третьяков. В оставшееся время, когда по плану Владлена Андреева нужно было наращивать интенсивность борьбы, мы берегли друг друга и откро- венно филонили. Я терзал молодого Сережу Новикова и полутяжа Петю Малиновского. Когда нужно было выказать рвение к тренировкам мы, дого- ворившись, устраивали показательные выступления для Владлена Михайловича с одноклубником-полутяжем Толей Боревым. День отлета приближался. Нам выдали синие шерстяные костюмы с бук- вами СССР на груди и новые кимоно, чтобы вся Европа видела, как мы хорошо живем. 109

В последний день тренировки на татами были по желанию. Утром мы вышли на пробежку по стадиону. Трусили по морозу и собрались на завтрак. На встречу «выкатили» хоккеисты и Валерка Харламов уговорил меня, Шуклина и Доничева поиграть в футбол на снегу. Играли три на три. Ворота сделали из шапок. В азарте игры я не заметил, как взмок. К вечеру у меня поднялась температура. В се- редине сбора у меня уже такое случилось, но мама прислала поездом мне курс мономицина. Тетя Аня встретила поезд и привезла лекар- ство в пансионат ЦСКА. Док Гиселевич сделал несколько уколов, и я восстановился. Я просил его ничего не говорить Андрееву. Он обещал. Я страдал ангинами накануне соревнований. Видимо это была реакция на стресс, появившаяся у меня, после шока с пацаном, попавшем под автобус на моих глазах. На этот раз доктор был оза- бочен: – Коля у тебя фолликулярная ангина. Это серьезно. Смер- тельно опасно. Он сделал мне блокаду уколами антибиотика мономицина прямо в гланды. Вытерпеть уколы в горло огромной иглой я мог только от очень большого желания поехать в Париж. Доктор сказал о болезни Андрееву. Он пришел в номер, обнадѐживающе похлопал меня по плечу, но по лицу его было всѐ видно. Утром команда вылетала во Францию. Заменять меня было поздно по всем статьям: и прилет, и оформление документов требо- вали времени. Я принес команде «баранку». Владлен Михайлович мне этого не простит никогда. Как впрочем, и то, что я отказался вместе со своими тренерами А. Массарским и В. Малаховским напи- сать в анкете его фамилию. Чувство верности Родине, друзьям, род- ным и близким у меня было гипертрофировано. Ночью я проснулся от удушья. Пацаны позвали доктора. Он вызвал скорую, и меня увезли в больницу. Когда мне вырывали гланды, команда летела в самолете во Францию. От температуры я все время бредил. Когда пришел в себя, мне казалось, что все это случилось в страшном сне. Я не хотел жить. Ребята прислали мне афишу, фотографии и газету в которой на первой полосе была их фотография. Вся команда в костюмчиках с буквами СССР на груди, совсем как та, которую я сделал за два дня до отъезда, когда нам эти костюмчики выдали и провели собрание о патриотических чувствах к Родине. Только себя на этой фотографии 110

я найти никак не мог. На другой странице газеты я нашел маленькую заметочку о том, что советская команда приехала без своего главно- го претендента на золото в тяжелом весе Роина Одешелидзе, кото- рый за день до вылета заболел ангиной, и французский тяж Рыж- кофф очень огорчился, потеряв возможность опрокинуть своего «красного» земляка. Так мелкой ложью и подтасовками от меня уводили заслу- женную славу. Все ребята до единого стали чемпионами и призера- ми первенства Европы. «Баранка», которую я своей болезнью принес команде, особой роли в успехе не сыграла. Но Владлен Михайлович мне этого не простил. Вычеркнул меня из своей жизни. Тогда я не думал, что немалую роль в наших с ним отношениях сыграло и то, что я отказался написать в своей анкете его своим вторым тренером. Такой я был принципиальный болван. Ведь он со мной работал на сборах каждый день! Наш старший тренер ЛОС ДСО ТРУД Александр Массарский был занят важными делами и на мою юношескую трагедию никакого внимания не обратил. Мои успехи в юниорском разряде мало что давали его честолюбивым замыслам. Другое дело Владимир Давы- дович Малаховский. Случившееся он воспринял, как собственное горе и, не обращая внимания на мои сопли, начал верстать план под- готовки к первенству Европы следующего 1967 года в Лондоне. В мае 1966 нам сообщили, что молодежного чемпионата в этом году не будет, и отбор будет проходить по результатам взрос- лого чемпионата СССР. Я вошел в тройку первенства города, вто- рым стал на первенстве Центрального Совета ДСО «Труд» и занял второе место на зоне первенства СССР в Москве. Те, кто понимает толк в соревнованиях, оценил этот успех по достоинству. В июне 1966 года, как бы, между прочим, я с отличием закон- чил техникум. В осенний призыв меня должны были забрать в ар- мию. И хоть тренер СКА Валерий Морозов обещал меня забрать в спортивную роту, я в армию не хотел. Дальнейшее обучение я свя- зывал с профессией кинорежиссера. Встреча с Григорием Козинце- вым на съемках фильма «Гамлет» сулила мне обучение у него на высших режиссерских курсах. Но для этого он посоветовал мне окончить какой-нибудь институт. Я пришел в 1965 году в театраль- ный и прошел три тура отбора на актерский курс В.В. Меркурьева. В августе нужно было сдать общеобразовательные экзамены и учиться 111

на актера. Но уверенности в правильности этого выбора не было. Актѐры мне всегда казались не очень серьѐзными людьми. И я ре- шил подождать. В это самое время, в начале года пришла повестка из военко- мата о призыве в армию. Видимо тренер СКА «подсуетился». Я за- ерзал, побежал в институт авиаприборостроения, куда мог поступить на льготных условиях, как отличник с красным дипломом. Сдал эк- замен по физике на пятерку и до зачисления уехал в Сочи. Там же проводил отпуск наш старший тренер Александр Массарский. Мы плавали с аквалангами, бегали в горы, играли в теннис. Однажды на пляже у гостиницы «Приморская», где мы загорали, играл в карты Иосиф Кобзон. Двое картежников, как и он татуированных, на него «потянули» и, наверное, побили бы начинающего певца. Но я всту- пился. Очень уж мне нравилась его песенка «А у нас во дворе есть девчонка одна…» Мы подружились и часто ужинали вместе в хин- кальной Морского порта. Поступив в институт, я быстро отбился от необходимости пе- реходить в «Буревестник», так как поступил сам, не в спортивном наборе. Практиковалось тогда набирать в институт спортсменов, устраивая для них облегчѐнные вступительные экзамены. Приходи- лось посещать тренировки институтской группы спортивного со- вершенствования, чтобы получить зачѐт по физвоспитанию, но это было мне только на руку. Тренировочные нагрузки возросли вдвое и сказались на спортивном результате. Финал первенства СССР 1966 года проходил в цирке города Тбилиси. Я проиграл Анзору Кикнадзе, Володе Саунину. Обыграл Васю Усика и занял 7 место. Владлен Михайлович Андреев вяло по- хвалил, сказал, что на сборы к Европе вызовет, но боится за мое гор- ло. Малаховский успокоил: «Выигрывать просто нужно у всех за яв- ным преимуществом. Тогда он тебе и улыбаться будет приветливей. А то ты хочешь «баранки» команде подвешивать и чтобы тебя за это еще крепче любили». Устремив свои мечты на Европейский Олимп, я воспринял присвоение мне звания мастера спорта СССР как что-то само собой разумеющееся. У Владимира Давыдовича Малаховского появились перспективные тяжеловесы Валера Карпуткин и Боря Каплан. С ни- ми я и начал тренироваться. Они, не в пример маститым мастерам вроде Игоря Андроникова и Бориса Шапошникова, позволяли бро- 112

сать себя на тренировках. Владимир Давыдович давал мне разные установки на борьбу, а я их выполнял, запуская ребят то влево, то вправо и выколачивая ими пыль из борцовского ковра, как когда-то это делали со мной. Методика эта была очень эффективная. Особен- но потому, что рядом находился Владимир Давыдович, направляю- щий каждое движение. На тренировках в нашем клубе на Декабри- стов, 21 спаррингов со мной избегали из боязни травмироваться. Единственным, кто не боялся мне помогать, был Вова Момот. Я стал проводить с ним много свободного времени. Часто приезжал к нему на Зверинскую улицу (на жердочку) или к стенам Петропавловской крепости позагорать и похохотать от его шуток, анекдотов и цитат из «12 стульев». Там у стен Петропавловки соби- ралась вся наша секция, мой первый тренер Толя Рахлин, Боря Паш- ковский и полгорода знакомых ребят. Вместе со мной Володя Момот натаскивал своего младшего брата Димку. Вова своей вязкой манерой борьбы и невероятной устойчиво- стью учил меня доделывать прием до конца. Но самые невероятные хитрости он преподносил мне в борьбе лежа. Удержания и уходы от них, болевые и удушения так не умел делать никто в Ленинграде. На сборе в Москве похожую манеру я встретил только у Давида Рудма- на из куйбышевского «Динамо». Вообще тренировки на сборах Цен- трального Совета или сборной СССР давали колоссальную школу борьбы. Учиться на первом курсе института было трудно. Опять по- шли общеобразовательные предметы: история КПСС, немецкий язык, начертательная геометрия, которые набивали у меня оскомину. Я уже работал параллельно на профильной кафедре космиче- ской медицины на полставки и занимался серьезными делами. Сес- сию я сдал кое-как и поехал на сбор к первенству Европы в Лондоне. Я сильно похудел и в тяжи не годился. Нужно было драться за место в весе до 93 кг. Компания там собралась на загляденье: Толя Трофи- мов, Женя Солодухин, Толя Борев, Сережа Новиков, Валера Рухля- дев, Петя Малиновский. Боролись мы все на равных, без явного пре- имущества. Трофимов и Солодухин имели лучшие места в первенст- ве СССР для взрослых. Моя прошлогодняя болезнь заронила непри- язнь ко мне у Владлена Михайловича Андреева. Думалось, навсегда. Я уехал со сбора домой, а на Европу поехал Евгений Солодухин и стал чемпионом. В тяже чемпионом стал Вова Третьяков. Через два 113

месяца проводилось первенство СССР среди молодежи (19-21 год) с прицелом к Европе 1968 года в Лиссабоне. Я волок трудный и нуд- ный груз учебы первого курса и тренировался два раза в день кроме воскресений. Утренние тренировки проводил в институте, съедал бифштекс по-деревенски за 1 рубль 10 копеек в уютном ресторане Дома архитекторов и ехал к шести часам на вечернюю тренировку то к Малаховскому, то к Массарскому. После тренировок я успевал зайти с друзьями в джаз-клуб насладиться музыкой. В кино мы обычно ходили днем, прогуливая лекции в институте. Единственное, чего нельзя было пропустить, это семинары по Истории КПСС, на которых нужно было отмечаться за проработку трудов великого Ле- нина. Эти труды можно было прочесть только в Публичной библио- теке имени Салтыкова-Щедрина в длинных коридорах которой уда- валось одновременно с этим склеить какую-нибудь студентку и, провожая ее домой, потискать на парадной, а может даже и… В Ригу мы с тренером Владимиром Малаховским решили ехать в тяжелом весе. Я подъел макарон и картошки на 95 килограм- мов. Мне было двадцать лет, и это была последняя попытка проявить себя в молодежной категории. Компания собралась сильная, но главным конкурентом был Вова Третьяков. Двукратный чемпион Европы, чемпион Москвы среди мастеров спорта. Мы с ним дружи- ли уже три года, переписывались, делились мыслями, встречались на соревнованиях. Малаховский сразу встал на дыбы: – Не обнимайся с ним, он тебе не девушка. Он твой враг. Я не спорил. Нас посеяли в разных подгруппах. Два дня борь- бы прошли предсказуемо. Я уложил Леху Шутенко, Ваню Шерстян- ко, Роина Одешелидзе и других чемпионов Молдовы, Азербайджана и Эстонии. Вова Третьяков умял своих подопечных, и мы с ним вы- шли в финал. Массарский всем очень довольный, пожелал мне удачи и поехал отдохнуть к своим знакомым. Малаховский был озабочен. Он не знал моих планов и моей мотивации. – Коля, посмотри на их хитрые рожи. Они тебя расслабляют. – У него травма, Владимир Давыдович. – Ну и что. Пусть ложится в больницу. С травмой чемпионом не становятся. Ты готов стать чемпионом, Коля. Стань им. А потом будем жалеть Третьякова. Он запретил мне с ним разговаривать. 114

Вовка зашел ко мне в номер и позвал в кафе. Я пошел. Он стал рассказывать мне грустную историю, что его тренер Валерий Фраер, если он не выиграет золото отошлет его в штрафбат охранять зэков. У них в «Динамо» такое практиковалось. Когда мы выходили из кафе нам встретился Малаховский. Он покачал головой и ничего не сказал. Спал я плохо. Снилось, как Вовка стоит с ружьем на вышке, охраняет зону, в снежной пурге. Утром мне было все предельно ясно. Друг должен жить сча- стливо в Москве. Мне серебра хватит. Тем более что я буду снова претендовать на место полутяжа в сборной. Малаховский подошел ко мне перед схваткой. – Как ты? – Нормально. – Что нормально? – Все нормально. – Ну, давай, Коля, – понижая голос, сказал он. – Это твой шанс. – Ну, да, – подумал я с ухмылкой. – Последний. Я вышел с легкой дрожью. Третьяков, прихрамывая, встал в левую стойку, как бы оберегая правую ногу. Я взял захват. Мы по- толкались, проверяя друг друга. Он не проявлял реальной активно- сти. На краю ковра он сделал попытку своей коронной передней подсечки, но вяло и без захвата. Я легко переступил и выкатился за ковер. Судья дал нам обоим предупреждения за пассивность, Мала- ховский сидел на краю ковра и не скрывал волнения. Массарский вел беседу с Владленом Андреевым, а тот краем глаза смотрел нашу схватку. Шум в зале делал только Валерий Фраер, призывая Вовку убить меня. Наша схватка была последней в чемпионате, и все бор- цы собрались возле нашего ковра, предвкушая пиршество. Мы со- шлись снова. Вовка осторожно попер на меня. Я сел назад и поднял ногу для упора в живот, но Вовка ногу отбил и накрыл меня своим брюхом на удержание. Я рыпнулся для приличия два раза и стал ждать, когда пройдут тридцать секунд и мне вручат серебряную ме- даль чемпионата СССР среди молодежи 1967 года. Массарский меня обнял, а Малаховский похлопал по плечу. В анкете участника я на- писал, что у меня два тренера А.С. Массарский и В.Д. Ма-лаховский. Массарский очень обиделся и носил эту обиду много лет. 115

Летом я поехал в спортивный лагерь от института готовиться к первенству Европы в Лондоне. Вместо этого я влюбился там в де- вушку, исхудал и забросил учебу. На тренировках был вялый. Уче- ник Малаховского Валера Карпуткин так подрос, что бросать его стало трудно. В сборную СССР мы поехали с ним вместе. Он по юношам, я по юниорам. Прикидку в полутяжелом весе я проиграл Валере Рухлядеву и уехал домой, утершись. Карпуткин поехал в Лондон и стал вице-чемпионом Европы, чем заслуженно наградил Владимира Давыдовича. В октябре 1967 г. утешением мне стало выступление в матче по дзюдо между командами Ленинграда и Тбилиси на Зимнем ста- дионе, куда я пригласил свою любимую девушку с мамой. Я вышел против двухметрового грузинского гиганта, моего ровесника Гиви Онашвили, ставшего олимпийским призером в Мюнхене в 1972 го- ду. С таким превосходством противника в силе и весе я мог рассчи- тывать только на внезапность и молниеносную убийственную атаку. Едва мы сблизились после приветствия и потянули руки для захвата, я схватил рукава его кимоно, низко подвернулся, и он, как ростральная колонна, описав в воздухе дугу, грохнулся на татами. Зал ахнул. Судья, видимо из политеса, дал вазари. Я сник. Гиви вскочил и начал меня трясти как грушевое дерево. Через несколько минут у меня помутилось в голове, и я решил упасть набок. Гиви навалился на меня всем своим циклопическим телом и, сопя, на- чал рвать меня руками. Он еще не знал, что этого незачем было де- лать, так как считали удержание и через тридцать секунд начали от- рывать его от моих «останков», чтобы объявить победителем. С Олимпа своего я съехал на пятой точке. Еще несколько лет вплоть до 1976 года я боролся и даже одержал много славных побед. В 1971 году я стал чемпионом центрального совета всесоюзного об- щества «Зенит» и получил приз соревнований за лучшую технику, выиграв все схватки чистыми бросками. Первенство СССР проходи- ло в Душанбе. Мы с Валей Лысенко, моим одноклубником, тоже по- павшим в финал, приехали пораньше и бегали кроссы по горам. Я заявлен в весе до 100 килограмм и значит к Олимпиаде в Мюнхен Владлен Михайлович Андреев будет отбирать из двух весовых кате- горий. Я мог бы согнать и до 93 кг, но там была такая сильная ком- пания – Шота Чочишвили, Женя Солодухин, Толя Трофимов, Валера 116

Рухлядев, что шансов у меня было мало. Правда в тяжѐлом весе я проиграл с ещѐ большей лѐгкостью Виталию Кузнецову, Гиви Она- швили и Анзору Киброцашвили и на этом успокоился. Владлен Андреев вызвал меня на сбор к Олимпиаде в Мюн- хене. Мы все зверски тренировались на базе в Подольске. Я даже часто выигрывал у своих соперников на прикидках и согнал вес до 93 килограммов. Владлен Михайлович не был злопамятным, но мою честность по отношению к тренеру А.С. Массарскому, спокойно за- нимающемуся своими делами в Ленинграде и при этом фигурирую- щего единолично в моей анкете мимо своих глаз не пропустил. Че- стно говоря внутри я не чувствовал той мотивации, которая помогла бы мне выиграть Олимпиаду. Видимо это чувствовал и Владлен Ми- хайлович. На Олимпиаду в Мюнхен в весе 93 килограмма поехал Шота Чочишвили и стал Олимпийским чемпионом. Гиви Онашвили занял второе место в абсолютной весовой категории. Я гордился своими товарищами по сборной. И собой тоже. Можно было уговаривать себя тренироваться ещѐ больше, го- товиться к Олимпиаде в Монреале в 1976, а потом ещѐ и в Москве в 1980 и забыть про всѐ на свете. Но куража уже не было. К Олимпу я больше не стремился, то ли осознавая бесперспективность этого, то ли бессмысленность. Я видел, как многие герои спорта, олимпийские чемпионы мыкались и унижались перед чиновниками, чтобы дождаться жалкой квартирки от государства или очереди на покупку машины. В срав- нении с другими профессиями, быть спортсменом в СССР было также почѐтно, как и гладиаторам в Римской Империи. Но было и много других соблазнительных и почѐтных мест в обществе – стать учѐным или артистом. Еще были годы изнурительных ежедневных тренировок, еще были нервные перенапряжения участия в соревнованиях на первен- ство города Ленинграда, первенство Советского Союза с 1966 по 1975 годы, травмы, уколы, физиотерапия, режим. Еще выходил я на татами с кумиром моей юности – голландцем Антоном Хеесинком на матчевой встрече сборных команд СССР и Нидерландов в Риге. Еще выходил я на татами со «стопудовыми» мужчинами, надрывая свои мышцы и надламывая кости, получая за этот ратный труд бу- мажные похвальные листы, эмалированные знаки отличия и ценные подарки, которые не принимали даже в комиссионку. Еще была ме- 117

ждународная встреча в 1968 году за сборную профсоюзов г. Ленинграда с французскими дзюдоистами в зале СКА под руково- дством главного тренера ЛОС ДСО «Труда» Леонида Ионовича Ус- вяцова. В Ленинграде дзюдо видели впервые и посмотреть на это восточное чудо пришли всем городом. Протиснулся в зал и Вова Пу- тин с Аркашей Ротенбергом и другими друзьями по юношеской сек- ции самбо. Была у меня дилемма перехода от Александра Массар- ского к другому тренеру Усвяцову Л.И., как это сделали многие мои одноклубники, но... На матчевую встречу с французами я пригласил всех своих дружков с Невского. Народу в СКА набилось битком. Восточные единобортсва после олимпиады в Токио вызывали огромный инте- рес. Я боролся вяло, не хотел обижать своего французского визави. После матча, пока я мылся в душе, зал опустел. Я, одинокий и опус- тошенный, брел по Невскому и, чтобы избавиться от скуки, решил зайти к своему дружку Вохе на Невский, 5. Я обалдел. Вся французская команда ползала по Вовкиной квартире в одних трусах. Вовка бегал по соседям и собирал у них старое тряпье, чтобы одеть французов. Они с восторгом приняли его предложение продать с себя все свои вещи и просили только что- нибудь натянуть на себя. Так они и возвращались по Невскому в «Европу» в лохмотьях, с русскими рублями в карманах. Что они хо- тели на них купить? Наверное, водку и матрешек. Прямо исход На- полеона! Я краснел от стыда и не знал, куда провалиться. Денег у советского человека хватало лишь на скудную пищу. Заработать на спорте было невозможно. Спорт был любительский. Правда, Леня Усвяцов переманил к себе многих моих товарищей, «подвесив» их на Металлический завод или устроив в весьма свое- образный институт при заводе – «ВТУЗ». При подготовке к соревно- ваниям спортивное общество кормило своих спортсменов в течение двух-трех недель оплачивая питание в виде талонов на еду 2 руб. 50 коп. в день. В сборной СССР кормили на 5 рублей в день. Наши ме- сячные зарплаты были от 75 до 150 руб. в месяц. То есть хватало только на еду. Чтобы купить себе чего-нибудь еще подрабатывали, кто, как мог. Боря Пашковский, не соблазнившись редкими заработ- ками в кино, сколотил бригаду альпинистов-верхолазов и занялся промышленным альпинизмом, ремонтом крыш, мытьѐм окон. 118

Динамовец Игорь Андроников ежедневно за 120 рублей в ме- сяц ходил перед тренировками «отмечаться» в пожарную часть. Вова Момот левачил на такси, Леня Усвяцов занялся скупкой-продажей валюты, Петя Иванов нес с завода радиоприемники и продавал их ребятам. Сели они вместе, одновременно. По Петиным рассказам Леня в тюрьме пользовался большим авторитетом и помогал ему си- деть спокойно. Для меня примером стал Валера Наталенко, защи- тивший диссертацию в Военно-медицинской академии. Я из чувства верности остался у Массарского. Он давал воз- можность подработать, приглашая нас на съемки фильмов в сценах драк и баталий. Спорту он стал уделять меньше внимания. Он уже получил вожделенное звание заслуженного тренера РСФСР и пере- ключился на заработки в кино. Я помогал ему. Тренировал малень- ких ребятишек, как когда-то тренировали меня. Новой волной нахлынул интерес к восточным единоборствам. Я перевел и изучил каратэ, по английской версии книги мастера Оя- мы и организовал с помощью моего приятеля Вити Терехова полуле- гальную секцию для таких же, как он внештатных сотрудников КГБ. Они «пробили» мне небольшую зарплату. Но я все больше остывал к занятиям спортом. Бездумная физическая нагрузка приводила меня к отупению. В книге Оямы я нашел духовное начало в занятиях еди- ноборствами – дзен-буддизм. Мне стало интересно постичь и срав- нить историю возникновения единоборств у разных народов в раз- ные века с разной философией и религией. Стремление к высшему, ограничение себя во всем, довольство малым – это постулаты бытия, которые меня привлекали. Но вокруг кишели соблазны, звали вит- ринами ресторанов и магазинов. А там даром ничего не давали. Про- сили взамен деньги. Деньги нужно было зарабатывать. Съемки в кино показались мне перспективным делом. Там можно было использовать свою спортивную подготовку. Да и атмосфера на «Ленфильме» притяги- вала к себе необычностью, непохожей на заводскую. Одно слово – «Фабрика грез». Туда я и направил свои стопы. Оставалась самая малость: нужно было сообщить о своем ре- шении моему тренеру А.С. Массарскому. Чего тут такого? Ну, при- шѐл мальчик в секцию, позанимался спортом пятнадцать лет, нау- чился стоять за себя, побеждать противников. Упал на съѐмках, по- калечился, стал не нужным в спорте. А в съѐмках – тем более. И 119

ушѐл заниматься другим ремеслом – дело же добровольное. А он найдѐт кого-нибудь другого вместо меня, научит, покажет свои сек- реты. В роли конкурента на кинорынке я Массарскому был совсем не нужен. А тем более, если решил больше не выступать за него на соревнованиях. Когда я сказал о своем решении Александру Самой- ловичу, то лицо его будто покрылось инеем. Он смотрел куда-то ми- мо меня. – Ну, ладно. Если ты так решил, – сказал он протяжно и по- шѐл по коридору «Ленфильма» в другую сторону. 120

Угол падения С утра в субботу мы отборолись на соревнованиях с командой самбистов «Даугавы» и кинулись всей нашей шумной толпой на электричке к Рижскому взморью. Наш тренер источал бодрость, ве- селие и уверенность в завтрашнем дне. Многие из нас были в Риге впервые. Широкий песчаный пляж, жаркое июльское солнце, синее море и множество стройных загорелых красоток вскружили голову моим старшим товарищам. Я бегал у них на побегушках и знакомился с девушками, на которых они мне указывали. А познакомившись, я тащил их в ком- панию своих товарищей, которые начинали их лапать и вести с ними пустые разговоры. Уезжать из Майори никто не хотел. В пригородах Питера на Финском заливе воды тоже было много, но такой загра- ничной роскоши на пляжах, таких приветливых девчонок – никогда! Но все спортсмены нашей команды были любители и в понедельник должны были явиться на работу. Они решили ехать ночным поездом Рига-Ленинград. Мы с моим тренером на работу не спешили и ещѐ полдня в понедельник повалялись на белом рижском песочке. Мне исполнилось шестнадцать лет, и я впервые боролся на соревнованиях с взрослыми мужиками. И хоть в шестнадцать лет в СССР выдают паспорта, признавая серьѐзность взаимоотношений с обществом, но до восемнадцати лет спортсмены считаются юноша- ми, до двадцати одного года – юниорами и только потом, заодно от- служив в армии, выступают на соревнованиях как полноценные мужчины. Правда, трогать девчонок за запретные места мы начали намного раньше. А ещѐ мы начали затягиваться сигареткой и выпи- вать крепкие спиртные напитки. Но тренер эти шалости нам строго запрещал. Особенно тем, из кого могли получиться чемпионы. Возвращались мы в Питер самолѐтом. Нам здорово повезло, и мы летели на реактивном Ту-104. Его вид возбуждал во мне такую гордость за страну, за то общество, к которому я по праву принадле- жал, что плакаты на улицах с горделивыми словами Свобода, Равен- ство, Братство воспринимались мною буквально, как констатация свершившегося факта. Всего два года тому назад полѐт Гагарина в космос казался невероятным подвигом, а второй полѐт Титова уже 121

превращал космос в сознании советских людей в обычную работу. Пассажиры летают из города в город по своим делам на реактивных самолѐтах. Кино можно смотреть даже дома по телевизору. Оттого я в будущее смотрел с уверенностью и надеждой. Уже расставаясь в метро Александр Самойлович попросил меня прийти на Ленфильм. – Знаешь где находиться Ленфильм? Кировский проспект, 10. Приходи завтра пораньше, часам к десяти. Честно говоря, тогда я не знал, что такое Ленфильм, а уж тем более, где он находится. Но узнать что-то новое я был не против. Отпросившись у отца, где я работал грузчиком, объяснив ему, что это нужно моему тренеру для подготовки к соревнованиям, я с утра направился на Ленфильм. К моим спортивным успехам отец отно- сился с интересом и во всѐм мне помогал. С Васильевского острова до Кировского проспекта я быстро доехал на трамвае. У дома, на котором красовалась табличка с номе- ром 10, не было дверей. Это меня немного озадачило. Я долго заглядывал в окна и ма- хал руками трудящимся за стеклом. Но, ощутив за окнами раздраже- ние, решил скрыться. Пройдя вперѐд несколько шагов, я увидел та- кой же дом-близнец, но в нѐм с угла были двери с вывеской «Столо- вая самообслуживания». Между этими домами находился двор. Го- ворят, раньше там был городской рынок. Во дворе стояло два авто- буса с людьми, одетыми в костюмы, времѐн гражданской войны и женщина в белой панаме искала по двору запоздавших. Из столовой самообслуживания вышел, покачиваясь, нетрезвый мужик и упал навзничь. Я взглянул на свои часы «Восток» и понял, что до десяти ещѐ оставалось минут двадцать. Строительство коммунизма по всей стране уже шло полным ходом. Другой мужичок, покрепче, в кос- тюме матроса, начал его поднимать и усаживать спиной к забору. – Мужики, а где Ленфильм? Оба посмотрели на меня оторопело и замахали руками на дом напротив, от которого я только что пришѐл. – Помоги-ка, браток, поднять человека. Ты знаешь, что это за человек? Настоящий человек. Арсен это, сын самого Свердлова. Я помог. Арсен и Серѐжа, припав, друг к другу плечами и об- разовав подобие землемера тихо продвигались в сторону ленфиль- мовских автобусов. 122

Видимо именно этих ребят искала женщина в панаме. Потом я узнал, что столовка эта именуется у ленфильмовских алкашей «Уг- лом падения», и, что спиваются здесь, получив зарплату, вполне приличные люди, народные, можно сказать, артисты. Уходили в за- пой артисты, операторы и даже директора фильмов. Одного из них, Юру, мне пришлось позже сильно полюбить. И не только за то, что он взял меня с собой в сказочное путешествие на «Остров сокро- вищ», но за то, что в бытность свою начальником лагеря, он поддер- жал и не дал сдохнуть одному ершистому зэку, сидевшему по 58 статье, Жоре Жжѐнову. Водку, конечно, они приносили с собой, и пили стаканами из- под компота, за копейки покупая на закусь пожарские котлетки с ма- каронами. Картошечка тогда была деликатесом и подавалась только к бифштексу. А это было очень дорогое блюдо. Не по ленфильмов- скому гонорару. Пройдя мимо того дома ещѐ раз, я обнаружил с другой его стороны садик, а в кустах оригинальный столб с буквами. Если чи- тать их сверху вниз, по-китайски, получалось – Ленфильм. В глуби- не садика виднелось красивое белое здание с колоннами. Со вздохом облегчения я дошѐл до парадного входа, но он оказался наглухо за- крытым. Милая старушка, гулявшая с собачкой, начала мне расска- зывать, что в этом здании при царе был театр, а в саду ресторан «Ак- вариум» с великолепным фонтаном, буфетом и прелестными девоч- ками. Видимо одной из них когда-то была эта добрая рассказчица. Как это тонко, на месте борделя устроить кузницу нравственных идеалов большевизма. Подѐргав с силой огромную дверь и впадая в отчаяние, я услышал голос моего тренера, предостерегающего меня от взлома государственной собственности. Вход на Ленфильм оказался совсем неприметным, спрятан- ным сбоку в кустах сирени. Видимо с целью конспирации. Как двер- ка в каморке у папы Карло, ведущая в страну чудес. В маленьком фойе на стене красовался профиль Ленина из гипса со словами о важности кино, а наискосок Чапаев с пулемѐтом. Дверь преграждал охранник с ружьѐм. Мы подошли к окошечку в стене и выписали пропуск в киногруппу фильма «Гамлет». Мы долго шли по длинным, узким коридорам со множеством дверей. Из них то и дело выходили озабоченные люди и бросались куда-то, сломя голову. При этом на бегу все целовались и обнима- 123

лись, мгновенно обмениваясь новостями. Потом мы долго шли по широкому и высокому коридору с толпой наряженных в историче- ские костюмы людей. В огромных воротах засиял яркий свет и показались очерта- ния старинного замка. Мой тренер бросился в объятия к какой-то гражданке. Передав меня ей, как свѐрток, он тихо испарился. Я заметил в сторонке ещѐ несколько высоченных парней спортивного телосложения. Одного из них я видел на наших сорев- нованиях самбистов. Звали его Витя Щенников. Он был повыше и постарше меня, но у него плохо сгибались в коленях ноги. В глубине огромного, как вокзал помещения, где из фанеры была построена стена замка, слышался звон шпаг и крики дерущих- ся. Женщина, обнимавшая моего тренера, убежала в замок и верну- лась с тонким, субтильным человеком в бабочке. Он придирчиво ог- лядел нас, спортивных ребят, сверху донизу, оценивая наши размеры и тоненьким, скрипучим голосочком попросил пройтись по коридо- ру. Мне было ужасно стыдно идти как дураку, когда на тебя все пя- лятся, но я сделал несколько пружинящих шагов, с желанием под- скочить поближе и дать кому-нибудь в нос. – Нет, нет. Идти нужно величественно. Хотелось побыстрее убежать из этого, пахнущего каким-то дымом, помещения и оказаться на свежем воздухе. К тому же со- весть не давала беспечно бить баклуши и гнала на работу. Отец один грузит там брѐвна и трубы, а я занимаюсь здесь какой-то фигнѐй. Ко мне подошла всѐ та же женщина и потащила меня вглубь декорации. Там какие-то королевские солдаты вытворяли разные детские глупости. Они размахивали шпагами, рискуя снести голову окружавшим их зевакам, и вытворяли друг с другом непотребные стычки. Иван Кох настаивал на том, чтобы заколоть стражника да- гой, а Кирилл Чернозѐмов предлагал вонзить ему шпагу в спину. Эта женщина, ассистент режиссѐра, объяснила мне в двух словах чего они хотят добиться и попросила меня показать какой-нибудь приѐм- чик. Речь шла о тихом, внезапном захвате стражника замка друзьями Лаэрта. Я подкрался к нему и, захватив сзади за шею, повалил его на землю. – Вот, вот! Это и нужно. Переоденьте его и давайте сни- мать, – раздался из глубины декорации тот же писклявый голос. 124

Я почувствовал себя униженным рабом. Мною распоряжа- лись, не спрашивая на то моего согласия. Женщина схватила меня за руку и потащила в костюмерную. Я сказал, что мне нужно на работу. – Ты что? Какая работа? Ты знаешь, кто тебя будет снимать? Это же Козинцев! – Ну и что? А «Человек-амфибия» тоже он снимал? Мне нуж- но на работу, – мычал я. – Знаешь, сколько тебе заплатят? Три рубля. Давай паспорт. До самого позднего вечера я маялся дурью в душном павиль- оне. Бесконечное число повторений и перестановок, включений и выключений света, приклеивания усов и бород. Узнав, что привели меня сюда на пробы призрака отца Гамле- та, и, что я не подошѐл из-за своей кошачьей походки, а подошѐл Витя Щенников со своими негнущимися ногами, узнав, что три руб- ля заплатят только через месяц и, что за этой трѐхой нужно будет отстоять в кассе огромную очередь, Козинцева я тихо возненавидел. Мне казалось, что он специально затягивает съѐмку, чтобы сорвать мои возвышенные рабочие планы. Он придирался к каждой мелочи, требуя повторять простые сцены по десять раз. Понимая, что причиной затяжек является именно Козинцев, я сорок раз подхо- дил к нему и спрашивал «когда» и сорок раз получал ответ «скоро». Измотавшись в конец от ожидания, я подошѐл и сказал Козинцеву, что тоже хочу стать режиссѐром, чтобы быстро снимать кино и по- лучил ответ, что надо ещѐ подрасти и немного поучиться, а потом снимать кино. Поздно вечером, вырвавшись на свежий воздух и от- мыв с лица, рук и шеи вонючий грим, я поклялся себе никогда боль- ше не появляться на этом Ленфильме. Откуда мне было знать, что этот Ленфильм притянет меня как магнит, напоит и накормит, приласкает и ударит, приподнимет и унизит. За шесть последующих лет, совершенно случайно, со своими товарищами по секции самбо Александра Массарского, я попадал на съѐмки фильмов «Три толстяка», «Виринея», «Любовь Яровая», «Интервенция», «На пути в Берлин» и «Даурия» и каждый раз сожа- лел о потерянном времени. Каждый раз я давал себе слово, не появляться больше в этом вертепе умопомрачѐнных. Пока осенью 1969 года, уже увидев «Гам- лета» на экране, поступив в институт и набив свою голову знаниями, тело мышцами до двадцатидвухлетнего стандарта, попав на съѐмки 125

«Короля Лира» в Нарву, увидев там того же Григория Козинцева, я стал слушать каждое его слово и следовать беспрекословно каждому его жесту. Два месяца, на которые я забросил занятия в институте, я проникался его мыслями о жизни по Шекспиру, его образами суще- го, послушно занимался фехтованием с Иваном Кохом и с радостью бегал на побегушках у Мастера. Два месяца я провѐл в шестнадца- том веке в обществе героев Шекспира, изображаемых Донатасом Ба- нионисом, Юрием Юрвет, Регимантасом Адомайтисом, Олегом Да- лем, Галиной Волчек, Лео Мерзень. В костюмах Нелли Лев мы пре- ображались в людей средневековья и целыми днями болтались по Нарве в поисках поживы, в ожидании съѐмки. Вдыхая эту атмосфе- ру, как сигаретный дым, мы впадали в зависимость киномагии на- всегда. Откуда мне было знать, что здесь, на Ленфильме, на этой «фабрике грѐз», я встречу своих лучших друзей и злейших врагов, испытаю восторги творческих побед и горечь предательства. Откуда мне было знать, что скромно заглядывая в двери киногрупп и пред- лагая свои услуги, я буду желанным соратником великих режиссѐров в создании немеркнущих фильмов. Откуда мне было знать, что буду штурмовать туманный Альбион под командованием Григория Ко- зинцева, буду отбиваться с казаками от красных с Виктором Трегу- бовичем, буду в рядах восставшего народа против власти Трѐх тол- стяков по зову Алексея Баталова, помогу подпольщику Высоцкому прервать интервенцию Антанты по хитроумному замыслу Геннадия Полоки, буду штурмовать Зимний и водружу красное знамя на шпиль Петропавловского собора по команде Сергея Бондарчука, прорву фашистскую блокаду Ленинграда по приказу Михаила Ер- шова, отстою Сталинград с Василием Шукшиным, помогу драться за честь и свободу Тилю Уленшпигелю и Робин Гуду, обучу драться мушкетѐров и Шерлока Холмса, найду с пиратами Владимира Во- робьѐва Остров своих сокровищ. Откуда мне было знать, что три- дцать лет, падая своим телом на землю за декабристов, фашистов, гвардейцев, мушкетѐров, английских сыщиков, пиратов, красноар- мейцев, рыцарей, бандитов – тем зарабатывая на хлеб с маслом, я не успею ни разу надкусить эту сочную краюху и потеряю способность двигаться. Откуда мне было знать, что сотни образчиков нравствен- ной чистоты, созданных в чистых водах «Аквариума», снова бес- 126

следно утонут в омуте разврата. Откуда мне было знать, что много лет я буду слушать шум досужих, светских разговоров в этих кори- дорах, а потом в них услышу звенящую тишину зловещей могильной пустоты. Откуда мне было знать, что он, этот Ленфильм станет глав- ной линией моей жизни со своим углом падения. 127

Весь наш джаз Стасу Домбровскому, Юрию Вихареву, Роману Кунсману, Доду Голощѐкину, Саше Колпашникову, Владимиру Фейертагу, Вилису Кановеру, Дюку Элингтону, Луи, Чарли и ка- кофонии их звуков за «железным занавесом». Взаимная любовь с американцами, разделившими с нами тя- готы войны с фашистской Германией и взасос зацелованными на Эльбе в 1945, постепенно к шестидесятым перешла в ревность и не- нависть. Уже оттянул свою десятку Эдди Рознер. Джаз-оркестры Леонида Утѐсова и Олега Лундстрема, перелицевались в эстрадные и всѐ реже мелькали на афишах. Облавы на стиляг, подпольная тор- говля рокешниками на костях затихали в победных звуках коммуни- стических маршей. Исчезла с экранов «Серенада Солнечной доли- ны», затихало эхо еѐ джазовых композиций. После полѐта в космос Юрия Гагарина в ЦК КПСС начали всерьѐз рассуждать, как мы на- кроем штатников атомной бомбой. Быть приверженцем американ- ской культуры стало опасным делом. Лежа на диване, утопая в неге от звуков музыки и перебирая мысли в своей, выросшей до 58 размера голове, мне казалось, что и работа, и учеба, и спорт, и музыка существуют в жизни только для того, чтобы заманить к себе красотку, и утонуть в ее теплых объяти- ях. Интуитивно я догадывался об этом еще в детском саду, где мы показывали друг дружке глупости. Прочитанное в затѐртых книжках Куприна, Золя и Сэлинджера я осознал, только прикоснувшись к женщине своей кожей. Как-то по осени меня с сослуживцами послали от Института Электромеханики, где я работал лаборантом, на овощебазу. Пере- сортировав тонны капусты и моркови, мы гурьбой пошли к автобусу. Я как всегда был со спортивной сумкой, набитой учебниками и борцовской формой, чтобы продолжить обычное расписание своей жизни: после работы в техникум, потом на тренировку, а после тре- нировки – на джазовый концерт в Дом культуры пищевиков на ули- цу Правды. 128

Мои приятели Вовка Рябинин и Сашка Шестаков уговорили меня туда пойти, обещая неземное зрелище. У Сашки комнату сни- мали «зверьки», грузинские студенты из Бонча. Они кинулись из Грузии в московские и ленинградские институты, покупая себе эк- замены. Жадные до легкой наживы преподаватели, с аппетитом бра- ли взятки. Сдал грузинский парень экзамены по русскому на пятер- ку, купил джинсы, батеновую сорочку и… стал человеком. Один из этих постояльцев гарантировал нам проходку на кон- церт. Я предложил сослуживцам зайти в баню и смыть с себя пот и грязь овощебазы, но желающих не нашлось. Все спешили по домам, где привыкли, экономя рабочее время, умываться над чугунными раковинами. Подошел автобус и все втиснулись в него, как сельди в бочку. Остались только я со спортивной сумкой и Маша, молодой инженер из аналитического отдела. Маша, как оказалось жила совсем рядом, в новостройках Комендантского аэродрома. – Хочешь чаю? – спросила она доброжелательно. – И душ можешь принять. У нас горячая вода есть. Я обрадовался такой удаче. «Может еще и в кино успею?», – мелькнуло в голове. В «Авроре» шѐл новый фильм «Я шагаю по Мо- скве» с Галиной Польских. Она мне очень нравилась. На Машу я смотрел как на заботливую и добрую маму и, ничего не подозревая, согласился. Маша жила со своей мамой в хрущѐвской двухкомнатной квартире на пятом этаже. Мама ещѐ была на работе, и нам сразу ста- ло легко и весело. Маша поставила чайник и пошла в ванную комна- ту, а мне дала почитать журнал «Работница» и попросила подождать. Из репродуктора Эдита Пьеха картавила что-то со своим акцентом про «червонний аутобус». Маша вышла из ванной в махровом халате и загадочно улыбнулась, сощурив свои карие глазки. Стоя под ду- шем, я мучительно расшифровывал эту загадочную улыбку и не мог понять, на что мне намекает эта взрослая тетя. Неужели на «это»? Когда я вышел из душа, Маша лежала на диване, запрокинув руки за голову, как «Маха» Франсиско Гойи. Пьеху заглушили звуки оркестра Дюка Элингтона, наполняя комнату атмосферой восточной экзотики джазовой пьесы «Караван». Чай дымился на столе с бубли- ками и малиновым вареньем. Такой решительности я не встречал 129

еще ни у одной девушки. Маша сама руководила всей стихией, воз- желав близости больше меня. Чай мы выпили холодным. Потом сварили картошку. Я ужас- но хотел есть. В комнате висела гнетущая пустота, и Маша предло- жила проводить меня до автобуса. Мне вдруг стало стыдно, когда я представил себе, что меня может кто-нибудь увидеть с такой тетей. Ей было лет двадцать, а может и двадцать пять. Такую бездонную сочную теплоту женского тела я узнал впервые и запомнил навсегда. Всю жизнь она меня манила, как самое сладкое лакомство. Я пропустил занятия в техникуме и тренировку. Сходил в кино и пришел в Дом культуры. Сашка подвѐл меня к своему квартиро- съѐмщику, невысокому, веснушчатому пареньку в модном свитере: – Стас Домбровский, президент джаз-клуба «Восток». – Почему «Восток»? Вы что на цимбалах играете? – Да нет, это мы при Райкоме комсомола. В противовес импе- риалистам. У них Запад, а у нас – Восток. Вот это номер! Куда же это большевики сворачивают? Ведь тот из нас кто любит джаз, он быстро Родину продаст. Весенний ве- тер хрущѐвской оттепели задувал в ширинку и провоцировал реци- дивы Новой Экономической Политики. В 1957 году Никита Хрущѐв, заискивая с Кеннеди, разрешил приехать в СССР на фестиваль мо- лодѐжи джаз-бэнду Бенни Гудмана. Москва стояла на ушах днѐм и ночью, скамейки в парках ломились от влюблѐнных, любви между народами не было конца. Увидев такую реакцию советских комсо- мольцев, Хрущѐв схватился за голову. Но было поздно. На концерте трио Юрия Вихарева исполняло джазовые ком- позиции. Я своим ушам не верил, что такая музыка звучит в совет- ском клубе работников пищевой промышленности. Хрущѐв рос в моих глазах. Так они скоро граждан и за границу отпустят? По миру пойдѐм! На сцене Колпак бубнил на контрабасе, задавая ритм, Юра Вихарев рассыпал звуки падающих бус на клавишах своего пьяно, а Рома Кунсман хрипел на саксофоне, страдая от безответной любви. Публика в такт качала головами, а я, ѐрзая на стуле в ритме джаза, выискивал в зале привлекательных девчонок. После встречи с Ма- шей я почувствовал себя взрослым ловеласом. В перерыве публика дружно пускала клубы дыма во дворике, а другие толкались в буфете за порцией советского шампанского и песочным пирожным. Стас предложил мне записать у него на магни- 130

тофон пласт новой английской группы «Битлз». Совсем недорого, за трѐху. Что?! Трѐху за «Битлз»? Наглый, однако, этот Стас. У Рудика Фукса можно Билла Хейли, Дина Мартина и Элвиса Пресли за трѐху записать. А у этого «зверька» за трѐху писать какой-то «Битлз»?! Но за предложение я Стаса поблагодарил. После концерта плотная толпа любителей джаза двинулась по бульвару к станции метро «Владмирская». По дороге я с легкой не- брежностью склеил симпатичную девчушку с обворожительной попкой и сам удивился, как легко это у меня получилось. Таня жила в Автово. Я ее проводил, потискал в парадной и домой вернулся за полночь. Мама как всегда начала причитать, что она всю ночь ждѐт меня, волнуется и не может спать. Что я мог ей ответить? Я раздра- жался и дерзил. Ведь я уже был взрослым и самостоятельным. Мне стукнуло шестнадцать лет. Я уже получил паспорт. «Битлз» своими песенками на сорокапятке не произвели на меня никакого впечатления. Но я сильно ошибся. Битломания про- лилась на мир благодатным дождѐм. Как грибы после дождя в Пите- ре стали появляться их подражатели. Гитары, пылившиеся годами на полках магазинов, раскупались со скоростью хлеба перед наводне- нием. Смельчаки отрастили волосы до плеч, заузили брюки и ото- рвали у пиджаков воротники. По чистой случайности или по злому умыслу, обувная фабрика «Скороход» выпустила полуботинки с острыми носами. Как у «Битлз»! Чтобы их одеть, нужно было взять обувь на размер больше. И брали. По пятнадцать рублей за пару. Я пришел к Стасу со своим магнитофоном «Комета» и с Та- ней. Пока я записывал «Битлз», Стас пошел на почту, получить де- нежный перевод от отца из Поти. А мы с Таней целовались взасос под песни парней из Ливерпуля и трогали друг дружку за запретные места. Вся комната Стаса была завалена схемами, блоками, элек- тронными лампами, динамиками, проводами и двумя большими де- ревянными ящиками величиной со шкаф. Старый пружинный мат- рац стоял между ними, как в будуаре. Он мастерил акустическую систему «под Грюндиг», предназначавшуюся для прослушивания пластов с хорошим звуком. В советской торговле таких чудес найти было не возможно. В магазинах продавали только советские хрипя- щие и шипящие проигрыватели «Ригонда», «Маяк» и «Юбилейный». 131

А народ ещѐ полным ходом использовал для домашних увеселений патефоны. Стас мне сразу показался добрым парнем. Во-первых, он ос- тавил нас с Таней наедине и мы вдоволь натискались. А во-вторых, Стас, придя домой и, обнаружив, что полученные двадцать пять руб- лей он по дороге потерял, даже не повел бровью. – Щедрый парень – подумал я. У Стаса оказалось много хороших пластинок, и он согласился мне их записать совершенно бесплатно, если я оставлю ему магнито- фон. Потом вывел меня в коридор и попросил оставить еще и Таню. – Как? Она же моя девушка! Она может на меня обидеться?! – А ты подожди минут десять на улице. Если она выскочит, значит обиделась. А если нет, то нет. Таню я ждал больше часа, все ходил вдоль канала Грибоедова смотрел на леденеющую воду и думал: «Как же так?» Потом совсем замерз и поехал домой. Мама охала и причитала, как я мог оставить дорогой магнитофон постороннему человеку. Но я думал о другом. «Как же так?» – думал я всю ночь о Тане. В полдень по субботам в Доме культуры имени Сергея Миро- новича Кирова на Ваильевском острове, по нашему в «Камне», где мы в детстве тѐрлись на танцах с нашими паханами и дрались за них до кровянки, концерты устраивал городской джаз-клуб «Квадрат». Перед концертом маленький, но плотный музыковед Владимир Фей- ертаг, видимо наслушавшись тѐмными ночами «Голоса Америки», рассказывал про джаз много интересного. На эти концерты часто приезжали джазмэны из Москвы, Риги, Таллина. К моему удивле- нию бывали ребята из Свердловска и Челябы. Страна дышала пол- ной музыкальной грудью. Больше всего это походило на карикатуру из журнала «Крокодил». Советские люди по определению не могли наслаждаться джазом. Это же способ отдыха нью-орлеанских без- дельников и наркоманов. Но почему-то нас к этому тянуло. Нашей любимой забавой было продавать ребятам из глубинки запиленные диски и поношенные шмотки. Они хватали их, как щуки блесну. По- носив год джинсы, мы их «отправляли» провинциальным жлобам за ту же цену. Саша Колпашников бренчал на банджо с ленинградским дик- си-лэндом. Дод Голощѐкин своим горном созывал всесоюзный джэмсэйшн. Имена Носов, Гаранян, Вайнштейн звучали, как пароль, 132

в устах меломанов. Полный зал народу, «торчавших» от джаза, в фирменных прикидах, создавали иллюзорную атмосферу беспечно- сти американской тусовки. Цвет ленинградской фарцы, маскирующейся под комсомоль- цев, азартно обсуждали очередную афѐру с джазовым фестивалем. Комсомольские вожди с большим желанием брались за огранизацию всего антисоветского. Они были готовы выполнить любой приказ... любого правительства. Каждый второй из них был стукачѐм. За «стук» кагэбэшники разрешали им немножко фарцевать. Такая свое- образная форма конспирации и кооперации. Принципиальных анти- советчиков брали оптом и в розницу, вытравливая из них империа- листическую плесень. Мы приехали на концерт с Вохой Казаловым и увлечѐнно ве- ли «тѐрки» с товарищами. Потолкались в фойе, съели мороженое, поспрашивали у людей что, где, когда... почѐм? Пожали не мытые руки знакомым случайным знакомым. Оценили обновки товарищей и подруг. Осмотрели обтянутые модными юбками молодые женские тела. Попытались узнать их имена и планы на половую жизнь. Когда все новости были исчерпаны мы встретили Стаса Дом- бровского. Он был не один. Его подруга, эффектная шатенка в чѐр- ном кремпленовом брючном костюме вызывала не здоровый интерес у окружающих. Вокруг неѐ, как бы случайно, вертелось много зри- телей. Женские брюки были у нас в диковинку. Мила оказалась дочкой генерала КГБ и, видимо, хотела за- муж. Ей уже было пора. А Стас выл, что его выселили из комнаты на Невском, 5 и вопрос с записью музыки на наши магнитофоны, кото- рую он нам поставлял по дешѐвке, накрывался медным тазом. Но вскоре Стас женился на Милочке и купил по протекции тестя коопе- ративную квартиру на проспекте Гагарина, 28. Умеют же устраи- ваться эти «русские»?! Когда в городе у появилась пластинка «Хард дэз найтс», то с ее первого аккорда я полюбил «Битлз» и стал битломаном. Отпустил длинные волосы, у портного заказал пиджак без воротника, купил туфли с острыми носами. И пошло, поехало. Воха был отчаянным танцором и научил меня рок-н-роллу и твисту. Танцевать мы чаще всего ходили в кафе «Ровесник» на проспекте Энгельса. Нехитрая закуска входила в стоимость билета. Пропустив по стаканчику при- 133

несѐнной с собой водки, мы веселились и плясали до… 23 часов по- полудни. Когда танцы устраивали в институтах или школах, билеты продавали комсомольцы, организаторы молодѐжных коммунистиче- ских движений. Бабки беззастенчиво брали себе, а музыкантам ос- тавляли славу и восторги публики. На вечеринки в «Тряпку», «Бонч», «Холодильник», «Военмех» пробиться было не легко. Сме- калистый Воха предложил брать с собой пустые кофры от гитар и контрабаса и проходить, прикидываясь музыкантами. За Додом Го- лощѐкиным таскалась группа девчонок и носила за ним его контра- бас. Таскаться с футлярами было не удобно, но проходка была обес- печена «железная». Главное, что расступалась тысячная толпа перед входом, а дружинники на контроле нам даже помогали. Из студенче- ской самодеятельности появлялись зародыши оркестров, которые мы стали называть «группами». Названия утверждали комсомольские вожди и лукаво склоняли музыкантов к революционной тематике типа «Апрель». Музыканты топорщились и выражали свой револю- ционный пафос малознакомыми космологическими понятиями «Ар- гонавты», «Фламинго» и прочей живностью саванны и каменных джунглей. Толпы их фанатов таскались за ними по городу на все их концерты и танцевали своим табором вблизи сцены. Выбор девчонок на таких вечеринках был огромен. Когда удавалось на какой-нибудь афѐре «срубить капусты», мы шли оттянуться в рестораны гостиниц «Европейской» или «Ас- тории», где в оркестрах играли наши знакомые джазмэны. Они уб- лажали там иностранных туристов и тружеников страны. По бедно- сти, еды мы брали на копейки, чем сильно раздражали халдеев. Пор- ция чебуреков за сорок четыре копейки считалась пиршеством, а са- лат из красной капусты и лобио – праздничным столом. «Залить за воротник» приносили с собой водку и распивали еѐ под яркими таб- личками «Приносить и распивать спиртные напитки – запрещается!» Чтобы не пить водку из ладошек, заказывали пару бутылок воды «Полюстрово» с привкусом медного купороса, а к ней полагались фужеры. Иногда злой метрдотель, происходивший из стукачей, под- нимал кипишь по поводу нарушения правил и портил людям вечер. В «Астории» «мазу держал» Володя Феоктистов (Фека). Его братва зверушеская цеплялась к нашим девчонкам, приглашая их на «мед- ляк». Девочки с удовольствием принимали приглашения, выпрыги- 134

вая из штанов, что попали в такое шикарное заведение. Без кавале- ров девушек в ресторан в те времена швейцары не впускали. Фека был вальяжным, модным фраером и отказать ему было трудно. От злобы, ревности и бессилия нам оставалось только драться. Менты тут же скрывались в курилке и пацаны Феоктистова заполняли поля- ну. Ножи с собой не носили, хватали прямо со столов. Я был до драк не большой охотник, а братья Литвинюки, хоть и махровые евреи, только за этим туда и ходили. Вечер отдыха мог закончиться боль- ницей или «обезьянником» у ментов. Скверик у Исаакиевского собора нами был любим не за пре- красный вид на архитектурные ансамбли, а за близость к нему оте- лей интуриста. Стоим мы как то у «Астории» в предвкушении лѐг- кой наживы, ломаем головы, куда бы пойти вечерком и рассматрива- ем новый галстук Алика Степаняна. Вдруг из подъехавшего автобуса высыпают разноцветные, развесѐлые иностранцы. Товарищ наш, Ко- ля Алѐнин, неожиданно решил блеснуть знанием английского и бро- сил небрежно проходящей мимо леди: – Вот из ѐ кантри? Леди, от неожиданного вопроса, замерла и протяжно сообщила: – Фром ю эс эй. – О`кей! – одобрительно крякнул Коля, и уверенно продолжил – А, хау олд ар ю? Еще больше вытаращив глаза, девушка прошептала смущѐнно: – Твенти файф, – и с испугом ждала следующего вопроса, принимая это уже за допрос. Но Коля по-английски больше ничего не помнил и спешно пе- решел на другую сторону улицы крикнув на ходу гутбай, оставив де- вушку из США в глубоком замешательстве. Там нас и взяли под белы руки «люди в чѐрном» и повели в ближайшее отделение милиции. Происками КГБ иностранные туристы были запуганы до смерти. Больше всего мы любили танцевать в «Европе», где играл ор- кестр Саши Колпашникова. Там по блату можно было заказать лю- бой модный танец. Но и тут спокойно было не отдохнуть. Стас, при- крываясь моими кулаками и спиной Юры Маркарова, постоянно за- дирался, приставал к чужим чувихам, провоцировал драки. Когда с переулка Крылова приезжали «раковые шейки», Стас успевал смыться, а меня тащили в отделение, как самого большого хулигана. Приходилось звонить по телефону нашему динамовскому тренеру 135

Лѐне Усвяцову, отсидевшего за изнасилование десять лет и он меня «отмазывал», объясняя, что я вел непримиримую борьбу с хулигана- ми. Это было недалеко от правды. Лѐнькин кровный враг в споре за место под солнцем Александр Самуилович Массарский организовал из своих самбистов отряд дружинников, и мы часто ходили по Нев- скому с красными повязками на рукавах, отлавливая среди фарцы и хулиганья своих товарищей. Около «Европейской», на углу улицы Бродского с Невским, торчал пеньком самый показушный газетный киоск Ленинграда. По- купайте газеты со всего мира! Киосков, конечно, было много, но предлагали гражданам в них только советские газеты – «Комсомоль- скую правду», «Известия», «Вечерний Ленинград». Иностранные газеты и журналы продавали только в этом киоске. Фирмачи часто толпились около него и покупали там толстенный «Файнейшенэл». В толчее фарцовщики, якобы торопясь купить свежую «Социалисти- ческую индустрию», безопасно задавали им свои навязчивые вопро- сы «Клоудз фор сэйл?», «Хау мач?», «Мина коста вила пайта?», «Кванто коста?», «Перке компликато», «Ненте компликато», «Са кут комбьян, силь ву пле?», хватали их за галстуки, свитера, трузера и договаривались о встрече в укромных местах. Понятно, что чемода- ны шмоток фирмачи с собой не носили, а раздеваться тут же на ули- це смельчаков даже среди людей свободного буржуазного общества было не много. Возле этого киоска я как-то встретил Женьку «Сло- на», у которого купил свои первые джинсы с магическим лэйблом «LEE». В руках он держал красивый глянцевый журнал «Америка». – Где взял? – спросил я. – Где взял, где взял? Купил! Слон познакомил меня с продавщицей киоска и я теперь мог покупать у нее журналы «Америка», «Англия» и югославский «Филмски свет», завернутые в пачку неликвидных советских газет типа «Труд» и «Правда». Так она выполняла свой партийно- агитационный план за Советскую Власть, а я получал разрушающую мой мозг информацию о красивой заграничной жизни. Основная масса советского народа тупо и упрямо строила коммунизм. По выходным пила горькую и отсыпалась. У нас с това- рищами было не больше свободного времени, страстное желание уз- нать о жизни в других странах. Путешествовать по миру было не возможно по определению. Заграничная командировка для совет- 136

ских учѐных, спортсменов или артистов расценивалась сограждана- ми как путешествие в Рай и гордость за него долгие годы подсвечи- вала их каким-то не земным неоновым светом. Посмотреть на краси- вую заграничную жизнь советские люди ходили в кино, в бывший «Иллюзион», находившийся на том же месте, что и при царе, на углу Невского и Литейного, в двух шагах от кожно-венерологического диспансера. Теперь этот кинотеатр назывался «Октябрь». Можно подумать, что за ним последуют «Ноябрь», «Декабрь» и «Январь». Но дальше шли «Аврора», «Баррикада» и, видимо, как собратья по революционной идеологии римской империи – «Спартак» и «Коли- зей». Невский был переполнен кинотеатрами. Но насладиться игрой Хэмфри Богарта, Ингрид Бергман, Марлен Дитрих, Чарли Чаплина можно было только на Ваське. Старые довоенные иностранные фильмы показывали только на Васильевском острове в кинотеатре «Кинематограф». Сюда мы ездили смотреть наряды звѐзд Голливуда и слушать джаз в старых американских фильмах – «В джазе только девушки», «Серенада солнечной долины»... "Великолепная семѐрка» погрузила всю страну Советов в мир ковбойских понятий. Вернее той их части, которая касалась крими- нала и драк. Про то, что эти бравые парни пасут и перегоняют скот, мы понятия не имели. Раскачивающаяся походка питерской шпаны быстро поменялась на вальяжный шаг ковбоя Криса «от бедра». Да- же лиговская шпана свои сопливые лондонки пыталась заменить на суррогатные шляпы «Стэтсон» из ГДР. Французский комедийный фильм про Фантомаса пересматривали по нескольку раз, чтобы за- помнить детали модной современной одежды и заказать в ателье костюмчик, «как у них». Кино было для нас основной формой по- знания жизни. Библиотеки и музеи не пользовались большой попу- лярностью. Хотя мало кто знал, что в Публичной библиотеке можно было полистать даже журнал «Плейбой». «Великолепная семерка» выбила из седла всю советскую мо- лодежь и заставила на десятилетия забыть все виды порток, кроме джинсов – простых рабочих штанов американских скотоводов. Первоклассные иностранные кинофильмы «Ночи Кабирии» и «Дорогу» Феллини, «Затмение» Антониони, «На последнем дыха- нии» Годара, «Рокко и его братья» Висконти показывали во всех со- ветских кинотеатрах. Этих шедевров, если еще добавить к ним «Ле- 137

тят журавли» Калатозова и «Гамлет» Козинцева было вполне доста- точно для высшего образования здравомыслящего человека. Но нам хотелось большего. Нам хотелось запретного. И мы с Вохой пролезали на закрытые показы в «Дом кино», где собиралось высшее ленинградское блатное общество. Его тетка, Валентина Пет- ровна, работавшая там администратором, запрещала ему приводить в этот омут «чистой» воды всякую уличную шваль вроде меня. Там ещѐ до того, как французский кинодождь зальѐт всю страну, мы увидели «Шербурские зонтики». Там мы обалдели от восторженной музыки Мишеля Леграна в фильме Лелуша «Мужчина и женщина». Появившись на экранах, эти образы вошли в дома со- ветских задроченных строителей коммунизма вечными сказочными снами, их светлым будущим. С Валеркой «Манекеном» мы встретились под часами, как и договаривались, ровно в три. Дня через два. «Кидать», «парить», «динамить» и «вешать лапшу» было в порядке вещей и среди фарцы считалось «хорошим тоном». Лоха или «зверька», который не может отличить фирменных штанов от «деребаса» – грех не « кинуть». «Манекен», как всегда, был в новом прикиде и принес мне за пятнашку штатский голубой «батен-даун», с коротким рукавом. Мы с Казаловым решили смотаться по жаре на денѐк в Москву, на меж- дународный московский кинофестиваль. Фарца кинулась туда бом- бить «фирму». Повод – лучше не придумаешь. «Красная стрела» на- билась «штатниками» с Невского. По расклешенным брюкам, руба- хам «батенам» и галстукам «тревира» они отличались от простых советских командировочных. Москва с утра шумела разноцветной толпой. К кинотеатру не протиснуться, тройной кордон милиции. Воха подошел к парню, торговавшему мороженным, и выпросил у него на минутку всю его амуницию. Одел его белый фартук, взял лоток с «пингвином» и на- гло поехал к кинотеатру. Кордоны прошел, как нож сквозь масло. Когда Воха вернулся, в руках он сжимал два билета с оторванным контролем. Дальше – дело техники. «Искатели приключений» с Алленом Делоном и Лиино Вен- тура открыли нам пути к счастью, расходившиеся с дорогой, пока- занной партией большевиков в «Коммунисте». Но не только кинош- ная публицистика наполняла наше сознание. Фильмы Сергея Пара- 138

джанова «Тени забытых предков», «Цвет граната» поражали мое во- ображение. Никакого кривляния. Чистая поэзия. Сочная. Точная. Бесконечная. Вечная. Где-то я такое уже видел? Ах да, в Москве на кинофестивале. «Восемь с половиной» Федерико Феллини. На четвертом курсе техникума я вдруг перестал прогуливать занятия. В нашу группу из другого техникума перевели модную кра- сотку Тоню. Вылитая Роми Шнайдер. Я за ней приударил. Провожал еѐ по вечернему Невскому проспекту после занятий, часами прижи- мался к ней в еѐ парадном. Мы уже млели на еѐ диване от Рэя Чарль- за, пока мама пропадала на работе. Мы нежились в темноте киноза- лов, восторгались красотой природы в глубине тѐмных аллей. Тоня уже давала мне погладить ее обворожительные груди, как вдруг, без лишних объяснений, ушла с другим. Он стал еѐ провожать. Я был оскорблен в лучших чувствах. Тоня мне так нравилась, что я даже хотел на ней жениться. А этот другой был форменный урод и фар- цовщик – Лѐха Павлов. Нос длинный с горбом, скулы, как у кроко- дила. Тоже мне – Юл Бриннер. Мне б такие джинсы… Я долго не находил себе места. Жизнь стала пустой и не нуж- ной. Я часами стоял на набережной и тупо смотрел на струящуюся воду. И вот однажды на шумном, прокуренном вокзале, глядя вслед уходящим поездам и вытирая безутешные слѐзы, я встретил девуш- ку. Звали ее Люда. Красоты она была неописуемой. Все, что я видел до сих пор, не шло с ней ни в какое сравнение. Она кого-то проводи- ла на поезд и одинокая шла по опустевшему перрону. Изящества ее тела сразу затмили образ Тони. Я пристал к ней, как банный лист. Она сдалась быстро, но не пошло. У нее был тонкий юмор, веселый нрав и склонность к авантюрам. На моѐ предложение запить моро- женное советским шампанским она ответила безоговорочным согла- сием. Мы пошли в «Север». У входа в «Север», растопыривая пальцы, оживлѐнно беседо- вали аристократы питерской фарцы во главе с глухонемым Васей. Менты по понятным причинам глухонемых не трогали. А они безза- стенчиво «раздевали» фирмачей прямо на Невском. Спутницу мою оценили по достоинству и наперебой стали предлагать для неѐ мод- ные вещички. Пока Люда лакомилась профитролями в шоколаде, Серега Светлов «сдал» мне для Люды шарфик нежнейшего итальян- ского шѐлка. Вознаградила она меня щедрее царицы Савской. Да ей особенно не нужно было и стараться. Награда у нее была во всем. В 139

прикосновении руки, в повороте головы, во взгляде, в улыбке, обна- жающей влажные белые зубки. Фарца обычно толпилась в верхнем фойе «Севера» и внизу в гардеробе. Все их внимание было устремлено на клиентов, приходя- щих сюда тоже не ради профитролей и меренги. Всей тусовкой руко- водил швейцар дядя Ваня, слуга двух господ. Весь в золотых галунах, с очень важным лицом, которое отображало полное презрение к про- стым любителям мороженного. Он чинил им всякие мелкие препятст- вия, не допуская их к сладкому и приберегая места для тех, у кого хватало ума сунуть ему на лапу рубль. Лицо его, как светофор, меняло свой цвет при появлении ментов или известных ему стукачей, из коих он же был первым. Ради наживы он был готов продать родную маму, но не фарцу. Она «несла» ему «в клюве» табош. По цвету его лица фарца чуяла опасность, и всех как сквозняком сдувало в зал, где их постоянно ждали места за столиками, с чего «табош» имели офици- антки в кружевных передниках и кокошниках. Элита Невского ютилась в тесноте кафетерия «Европы». От- стоять полчаса в очереди, а потом сидя за столиком, отметить зор- ким глазом новых постояльцев, узнать, кто что продаѐт или кто в чѐм нуждается было обычным, повседневным занятием нерабочей молодѐжи. Здесь, разумеется, не торговали. Это был «стол заказов». Торговали в подворотнях или в своих норах коммунальных квартир. Но там, на страже порядка были бдительные, завистливые соседи. Люда посещала со мной злачные места с интересом, но без восторга. В середине шестидесятых открыли кафетерий в ресторане «Москва» на углу Невского и Литейного. Швейцаров там не было. Столики без стульев, высокие. Бульон, пирожки. И, конечно, кофе. Одинарный, двойной, приготовленный в венгерских кофейных ма- шинах. Туда кинулся весь Невский сброд, что победнее, которых в «Север» по фейсконтролю не пропускали. Стоя часами в очередях за кофе, можно было сдохнуть, но время зря не теряли. Кляли совет- скую власть, мечтали о свободном западном мире. Нарекли это ме- сто «Сайгоном». В «Сайгоне», в этой узкой длинной «кишке», наби- той неряшливым народом, зародилась бацилла неповиновения, со- противления и революции. Проявляться болезнь начала в рваной одежде, хриплой музыке Володи Высоцкого, уродливой красоте жи- вописи Миши Шемякина, во вдыхании дыма дурманящей травы, 140

стихах Иосифа Бродского, в небрежно наброшенных длинных шар- фах хиппующих стиляг. Миша в те времена жадно пил портвейн и часто захаживал в «Сайгон», поскольку жил неподалѐку. Тропинки между питерскими кофейно-портвейными поилками протаптывали с деловой озабочен- ностью Ося Бродский, с элегантной уверенностью Ильюша Авербах, выворачивающий свои дырявые карманы Саша Володин, бодро пе- репрыгивающий лужи Миша Боярский, ломающий случайные фо- нарные столбы Серѐжа Довлатов и Бог знает, сколько ещѐ безвест- ных, но достойных обывателей петербургского болота. Володя Вы- соцкий, после съѐмок тоже любил пройтись по Невскому в поисках красоток. Шли мы с ним компашкой, от совковой робости жались друг к другу и, сморозив какую-нибудь пошлость встречным дев- чонкам, прятались за спинами товарищей. Когда впереди мелькали стройные ножки и упругие попки, наша вольяжная ходьба ускоря- лась до спортивной. Обратиться к девушкам с предложением друж- бы и любви смелости не хватало ни у кого и поэтому обогнав мод- ниц, мы начинали придирчиво критиковать вслух их невыразитель- ные формы и ярко выраженную фригидность. Для подъема, внезапно упавшего, настроения мы заходили в поилку «Советское шампанское» и освежались коктейлем «Бурый медведь». Его рецепт был прост и не держался фирмой в тайне – сто граммов коньяка и сто шампанского. Розовощѐкие от винных паров девчата в кокошниках, вежливо предлагали на выбор грузинский или армянский коньяк к советскому шампанскому. Но мало кто отказы- вался шикануть якобы «заграничным коктейлем», повергавшем ин- туристов из Франции и Англии в шок. Конфетка и лимончик в при- дачу за шестьдесят копеек и… жизнь снова сверкала всеми цветами радуги. Закусить столичным салатиком можно было в ресторане ВТО на Невском, 86 или в «Сосисочной» на площади Восстания. Сделав петлю на привокзальной площади, от которой несло протух- шим бельѐм пролетариата, мы, как в капкан, попадали в кафе- пирожковую на Литейном с экзотическим лейблом «Сайгон». Дев- чонок там всегда было много и заговорить с ними за высокими сто- ликами было легко, задав дежурный вопрос: «Девушка, а что вы де- лаете сегодня вечером?» И получить дежурный ответ – «Всѐ!» Стас вцепился, как бульдог, в нового знакомого и уговорил Володю спеть концерт в ДК Пищевиков, соблазнив его роскошным 141

гонораром в десять рублей. После фильма «Вертикаль» студенты рвали струны на своих дешѐвеньких гитарах, но в лицо Володю уз- навали ещѐ не все. Стас развесил объявления во всех институтах и ожидал грандиозного успеха своего смелого проекта. Он мечтал прославиться и разбогатеть. Люда не пошла на эту сходку, потому что не любила маѐвки и походы. Она любила ласку. Любила когда еѐ грудь помещалась в мо- ей ладони, когда я пытался поместить в свою ладонь еѐ попку и неж- но обхватывал своими пальцами еѐ изящные лодыжки. Целоваться она могла часами. Маленький зал мест на сто, а то и сто пятьдесят – набился до отказа любителями авторской песни. Володя пел, отвечал на вопро- сы, рассказывал небылицы. В зал заглянул директор Дома Культуры товарищ Ландау и с девизом «Такой джаз нам не нужен!» изгнал Стаса из президентов джаз-клуба «Восток», не позволив ему даже выплатить артисту обещанный гонорар. Володя отнѐсся к демаршу начальства с пониманием и с задатками незаурядного артиста делал вид, что деньги его мало интересуют и что пел он в своѐ удовольст- вие, не ожидая от нас обещанных барышей. От финансового позора нас со Стасом спасла его сестра Стел- ла, работавшая инженером в научно-исследовательском институте спецавтоматики и избранная сослуживцами в Профком. Она устрои- ла для Володи концерт в своѐм институте и выплатила ему гонорар в 20 рублей, предварительно оформив их, как материальную помощь двум другим членам профсоюза. Инцидент был исчерпан, но горь- кий осадок остался у всех. Так, через пень-колоду, началась песенная карьера Володи Высоцкого. Позже мой приятель Боря Петров, рабо- тая директором клуба «Эврика» компенсировал с торицей Володе все эти издержки и часто устраивал у себя его концерты. Расстраивался Стас не долго. Он тут же увлѐкся современной живописью. Новомодные художники-абстракционисты в поисках признания показывали свои работы в самопальных галереях, на квартирах светской молодѐжи и подпольных диссидентов. Иногда выставки устраивали на чердаках, иногда в подвалах. По Питеру прошѐл шумок, что на Мойке, в здании Круглого рынка открылась международная выставка. Воха любил всѐ приукрасить. Просто на квартиру к Володе Тыкке пришли польские артисты и долго востор- гались букетом русской водки с солѐными огурцами. Привѐл их Ви- 142

тя Чистяков, авантюрист и провокатор всяких подстав. К ним в Те- атральный институт приехала делегация иностранных студентов на спектакль «Зримая песня». Вольнодумцы и повесы на этих верниса- жах проявляли неподдельный интерес к прелестям моей очарова- тельной подружки. Приходилось вступать в перепалки и потасовки, демонстрируя приѐмы восточных единоборств. Люду это забавляло. С Мишей Шемякиным дружить в то время было не безопасно. И не только потому, что он единственный в Ленинграде ходил в ко- жаных штанах. Жил Миша на Загородном проспекте, напротив «Техноложки». Имел две комнаты в коммунальной квартире. В од- ной жил, в другой писал картины. Женат он тогда был на еврейке Риве, лет на десять старше его и отягощенной дочкой Дорой. При- ятель мой Слава Шаповалов привел меня к Шемякину на предмет обмена джазовых пластов на его картины. Я выменял у Миши кар- тинку синего чудовища с длинным носом на пластинку «Мадди Во- торс», поющего заунывные блюзы в стиле андеграунд. Ну, совсем смурные. Обмен был равноценным. У Славы в то время была симпатичная жена Таня, с которой они решили разбежаться. Таня по старой дружбе просила Славу по- знакомить ее с каким-нибудь евреем, чтоб тот, как паровоз, увез ее за границу на постоянное место жительство. Слава познакомил ее с Димой Блюмбаумом по кличке «Седой», но там что-то не срослось. А вот Мише Таня понравилась. Он был не силен в женских делах, но очень этого хотел. Прильнув к Тане, он ощутил сильное влечение и Риву с дочкой выселил к своей маме. А к чему я всѐ это рассказы- ваю? Ах да! У Славы была пассия из Англии – Джил. Она была вы- сокая, смазливая и вкусно пахла. Из-за любви к искусству она часто приезжала в Ленинград по туристической путевке. Славка привел ее к Мише полюбоваться его искусством. Не долго, думая, Джил спро- сила «хау мач», показывая на женский портрет с длинными руками. Миша почесал голову и выдумал несусветную для тех времѐн сум- му – 400 рублей. Слава поделил на два. Миша согласился. Джил про- тянула Славе 200 долларов, которые он тут же положил к себе в ле- вый карман, а из правого кармана вынул 200 рублей и протянул их Мише. Миша задумчиво засунул деньги в копилку. Вечером, когда мы сидели у Славы в каморке на Владимирском и слушали диск Дэйв Брубека, в дверь позвонили. В дверях еле стоял на ногах Миша и сурово сдвигал брови: 143

– Она тебе дала 200 долларов, а ты мне дал 200 рублей. Не че- стно. – Почему не честно? Ты же просил за картинку 200 рублей, 200 рублей и получил. – Нет, – сказал Миша, – доллар у валютчиков нынче стоит 4 рубля. – Так это у валютчиков, их ещѐ найти нужно, – ответил Слава. Но Миша не понял, обиделся и хлопнул дверью. Однако вы- году свою со Славы Миша поимел. Джил в Париже показала его кар- тину знающим людям. Она им очень понравилась и телефон в Ми- шиной квартире превратился в будильник. Вскоре в Ленинград приехала шустрая искусствовед Дина Верни. Кроме того, что она любовалась архитектурой Ленинграда, Дина скупала живопись у Миши Шемякина. Кажется она его и вывезла в Париж. Миша брал за картины доллары и вызывал своей находчивостью неподдельный интерес в органах КГБ. О нѐм мне поведал по секрету один мой то- варищ по секции самбо Вова Путин, видимо осведомлѐнный об этом не случайно. Делиться и обмениваться городскими новостями всегда было любимым занятием петербуржцев. Раньше, при Пушкине, зимой это делали в ресторанах и кафе у Вольфа и Беранже, в лавке издателя Смирдина или в мастерских художников на экзотических чердаках. Когда хрущѐвская оттепель закончилась, в летнюю жару мы обычно сидели в открытом кафе «Ветерок» на улице Софьи Перовской (Ма- лой Конюшенной), училки и революционерки. Но дуло там сильно. Видимо поэтому оно получило от нас погоняло «Сквозняк». Можно было постоять на мосту через канал Грибоедова у Дома книги, у «Европы», у «Елисея», у «Катьки», у «Гостинки», посидеть у Казан- ского собора или пешком утюжить Невский и на ходу решать про- блемы. До сих пор не пойму, почему всех тянуло на Невский? Он принимал всех. Здесь почти не было драк. Толкались бы на Лиговке, на Седьмой линии или на Литейном?! Там появиться центровым бы- ло не возможно. «Отоварят» так, что мало не покажется. Праздно стоящих на Невском, гуляющих, а тем более, сидя- щих в злачных кафе чаще, чем средневыжатый Советской властью обыватель, менты хватали, везли в отделение и оформляли пятна- дцать суток принудительных работ. Органы КГБ зорко выслеживали вредных людишек и нещадно их вытравливали с чистых улиц и про- 144

спектов города Ленина. Фильм «Интервенция» «лѐг на полку», а Вы- соцкого запретили снимать в главных ролях. Мишу Шемякина за его «каракули» устроили в психушку, а Осе Бродскому за тунеядство дали шесть лет исправительно-трудовых лагерей, а потом и вовсе выгнали из СССР. Но круче всех наказали Эдика Мазура. Он осме- лился попросить иностранца купить ему за границей фирменную флейту и дал ему триста американских долларов, купленных у ва- лютчиков. Эдик хотел достичь красивого звука. Он был настоящим музыкантом. Такую смелость органы КГБ оценили в восемь лет строгого режима. Питерские набережные Невы становились «Стеной Плача». Стремление к красивой жизни заставляло нас рисковать. Кто не рискует – тот не пьет шампанского! Французского! Как-то раз я привѐл Люду в джаз-клуб. Дружки забыли про музыку, приглашали еѐ танцевать, задавали нелепые вопросы, обна- жая свою эрудицию и привлекая ее внимание. Она вела себя достой- но, ни на ком не задерживая взгляд и не настораживая ухо. Все гал- дели про поездку в Таллин на джазовый фестиваль. Выше всех под- прыгивал на своих ножках Лева Фельгин. Пришлось ему слегка вло- мить, на что он очень обиделся. В Таллине мы свободно дышали полной грудью. Мы ездили туда как за границу. Таллинские площа- ди, улицы, уютные кафе обволакивали атмосферой датского коро- левства. Люда наслаждалась кофе, я Людой. Мы были счастливы. На джазовый фестиваль приехал живой голос Америки из Вашингтона – Вилис Кановер. Казалось, что Брежнев решил объеди- нить с нами весь мир в общий джамсэйшн. Но по его правилам. На- ши танки загрохотали стальными гусеницами по брусчатке пражских улиц. Чехи орали проклятия также неистово, как в 1945 кричали «УРА!» Восемь человек вышли на Красную площадь в знак протес- та. 8 человек из 250 миллионов граждан СССР!!! Страна молчала, как глухонемая. Перед Железным Феликсом с прямой, как тетива лука, спиной и надменно поднятой головой на Лубянке народ по- прежнему трусливо склонял головы и поджимал хвосты. Итальянцы в обмен на нефть построили автомобильный завод на Волге и обещали чего-нибудь еще. Приехал квартет Марино Ма- рини. Концерт в ДК им. М. Горького собрал полгорода. Билетов не достать. Песенки веселые «Е-Е…» Электрогитары. Километры про- водов на сцене. Такое мы видели и слышали в первый раз. Элегант- ные костюмы, пиджаки с двумя шлицами сзади. На Невском италь- 145

янский стиль объявил войну Америке. Галстуки «Тревира» из ситне- тики у понимающих людей больше не котировались. Подавай им итальянские, шелковые. Фарца «тревиру» начала скидывать по- дешевке. Я с жаждой «наварить бульон» купил у Кума целую пар- тию и… попал. Предъяву не сделать – сам дурак. Их уже по пятнаш- ке никто не брал. Так я много лет перевязывал ими коробки с книга- ми, когда переезжал с квартиры на квартиру. В магазинах все чаще «выбрасывали» капиталистические ве- щички, обувь, одежду и всякую всячину. В «Пассаже» и «На галѐре» по утрам перед открытием народ давился насмерть. Нас спасали зна- комства и торговля из-под полы у перекупщиков, то есть спекулян- тов. Встречи обычно назначали в обеденное время в «Метрополе». Сюда же слетались и редкие в те времена проститутки. Редкие, по- тому что мало кому приходило в голову, отдаваться за деньги. Поло- вая жизнь была для граждан СССР взаимным удовольствием. Труд- но себе было представить цену за услугу, если не жить по Достоев- скому. Появлялась на свет эта престижная профессия из обычных ***ей. Из тех, что хлебом не корми, а дай потрахаться. Цену любви по тогдашним тарифам было трудно определить. Обед в «Метропо- ле» стоил не больше рубля. Пальчики оближешь. Мама дома так не приготовит. «Деловые» люди умели заработать денег и питались в ресторанах. Цены днѐм до шести вечера там были такие же, как в столовых, но народ этого не знал по неосведомлѐнности и лени. Да и зайти туда трудовой люд стеснялся. Ресторан все-таки. Народ пред- почитал занюханную столовку. Там легко и просто, как дома. Долго думать о выборе блюд нужды не было, блюд было всего три – пер- вое, второе и третье и назывался этот набор – комплексный обед. Приготавливали все эти разносолы из одного и того же куска не свежей свинины или говядины (кто первый издох). А по четвергам и вовсе рыбный день – на первое – рыбный суп, на второе рыба с кар- тофельным пюре и компот из… сухофруктов. Самая качественная кухня была в «Метрополе». В «Европе» и «Астории» побольше шика и «фирмы». Зато лучше и дешевле зав- трака как в «Европе» не было нигде. С восьми утра до полудня за один рубль десять копеек можно было набить живот на целый день. Больше всего удивляло, что появление в этих местах советских лю- дишек никого особенно не «ломало». Гражданам своей страны все двери открыты. Главное – деньги платите. «Фирмы» то в стране бы- 146

ло мало. Это уже позже финики поехали гурьбой на «алко-секс- туры» и начала разрастаться тотальная слежка. Дахью взяли когда он уже решил завязать и продавал последнюю партию техники, чтобы накопить заветные 250 тысяч рублей. И все это посредством «стука- чей». Стучали все, но лицемерно это осуждали. Стукач стукачу руку не подавал. Они стукачей презирали. Обещанный ещѐ Хрущевым коммунизм надвигался на страну при Брежневе тучей импортного изобилия. Вещевой бум порождал неизвестные доселе рецидивы. Всѐ брали впрок. – Что это у вас на полке? – Утюги. – Дайте два. Особенно жадно народ набивал свои норы хрусталѐм, ковра- ми и мехами, щедро откармливая моль и тлю. Эйфория по поводу светлого «завтра» у людей нарастала на концертах «послов мира» – Ива Монтана, Марлен Дитрих и Дюка Элингтона. Дюк с оркестром, приехав на гастроли в Пиртер, жили в «Европейской». В тот день после концерта папашу Дюка с четырьмя друзьями-музыкантами комсомольцы привезли на джэмсейшн в своѐ кафе «Белые ночи» на улице Майорова. Пройти в маленькое, тесное кафе было немыслимо. На входе командовала Вовкина подружка Жанка Жук. По блату она нас пропустила. Счастливчики сидели за столами. Угощали амери- канских джазменов, как водилось, «Столичной» водочкой. Нам тогда казалось, что этого чуда больше нет нигде в мире. Но чудо было в другом. Запивали водочку, как нигде в мире, портвейном сорта «777». «Полировали» сознание. И вот это было чудо, так чудо. У американцев быстро глаза полезли на лоб, и они начали хвататься за стены цвета модного индиго. Когда Дюк сел за пьяно «Белые ночи» наполнились нездешними звуками, а народ как перед заклинателем змей, вытянул шеи и закачал головами. На столах застыли антреко- ты. Наши музыканты, опрокинув по стаканчику, начали пристраи- ваться к американцам и шуметь на своих инструментах. Осмелев от винных паров, я полез к Дюку целоваться. Пробиться к нему было не легко. Голощѐкин и Фейертаг оттесняли меня к туалету, из которого сильно пахло. – Кто ты такой? – распалялся товарищ Фейертаг. Стас отвлѐк его разговором и я пробился на сцену. Дюк оста- вил мне свой автограф. Кларк, Норрис и Пол тоже расписались. 147

Держась за рукав его пиджака, я пытался сказать Дюку про встречу на Эльбе в сорок пятом. Он кивал головой, но видно было, что не понимает. Либо у меня был плохой английский, либо он ничего не знал про встречу на Эльбе. Вернувшись, я застал свою Люду в объя- тиях американца. Норрис не переставая целовал ей руки и загляды- вал в глаза. Наши девушки такого ещѐ не проходили. Люда была вне себя от восторга. Я опешил. Оттаскивать за воротник американца, у которого только что выпросил автограф, было глупо. Упрекать Люду в измене – смешно. Такие красивые парни на дороге не валяются. Даже в Америке. Да еще с саксофоном. «Найду я ещѐ себе такую Люду», – подумал я. Как водится, все напились и до утра играли сэйшн. Это было посильнее «Фауста» Гете. Мне стало одиноко на этом празднике жизни, и я решил «сва- лить». У входа в «Белые ночи» еще толпился народ, мечтавший при- коснуться к живому Дюку. В толпе я заметил Тоню. Она еще больше похорошела. Еѐ обнимал модный красавец. Вылитый Марлон Бран- до! Ба?! Да это же Лѐха Павлов. Мне стало совсем неуютно. Моросил холодный, осенний дождь. Я возвращался домой по улице Майорова, укрываясь от промозглого северного ветра. Из предутренней мглы возникла громада Исаакиевского Собора. Ветер гнал низкие тучи и гудел в проводах. Может это ангелы плачут?! На фронтоне собора тусклым золотом поблескивало библейское изрече- ние: «Дом мой дом молитвы наречется». В доме том медленно рас- качивался маятник Фуко, подтверждая вращение Земли. По ней ог- ромными шагами страна шла к коммунизму. Всѐ в бухгалтерии этих «башлевиков» было сосчитано и расписано по пятилеткам. Приехал Дюк Элингтон. В Елисеевском продают «Мальборо». Того и гляди дождѐмся «Битлз» из Ливерпуля. Жить становилось лучше. Жить становилось веселее. Сомневаться в успехе грандиозных замыслов не приходилось. Да на сомнения и времени не оставалось. Нужно было «крутиться», зарабатывать на еду и, если повезѐт, насладиться звуками блюза. 148

С восьмой Мартой! Весна пришла рано. На льду канала Грибоедова появились чѐрные проталины. Возле них толкались и галдели воробьи и голуби за право пропустить глоток свежей водицы. От метро приятно тяну- ло мимозой. Я уже от Казанского собора увидел кепку Серѐжки Довлатова. Он стоял на самой горбинке моста и возвышался над толпой как ростральная колонна. Серѐга на минуту прервал свою речь, пока я здоровался с дружками. Собралось их больше обычного. Чуяли праздник – международный женский день. Народу на Невском было много. После посиделок на работе, залив за воротник водочки с Шампанским, они высыпали безобраз- ничать на Невский. Стас уже был здесь и обнадеживающе похлопал меня по плечу. Он обещал познакомить меня со своим приятелем, который хотел продать «Доктора Живаго». Это место у Дома книги было насижено нами, как птичий ба- зар по обмену книгами, пластами и всякими интеллектуальными ан- тисоветскими новостями. Раскрыв журнал «Новый мир», с вложен- ными туда листками, Серѐжа читал вслух документ, обнаруженный им недавно в залах Публичной библиотеки: ДЕКРЕТ Саратовского Губернского Совета Народных Комиссаров об отмене частного владения женщинами Законный бракъ, имевшiй место до последняго времени, несомненно являлся продуктомъ того соци- ального неравенства, которое должно быть с корнемъ вырвано въ Советской Республике. До сихъ поръ законные браки служили серьез- нымъ оружиемъ въ рукахъ буржуазiи въ борьбе ея с пролетарiатомъ, благодаря только имъ все лучшiя эк- земпляры прекраснаго пола были собственностью бур- жуевь имперiалистов и такою собственностью не могло 149

не быть нарушено правильное продолжение человече- скаго рода. Поэтому Саратовскiй Губернскiй Советь На- родныхъ Комиссаровъ съ одобренiя Исполнительного комитета Губернcкаго Совета Рабочихъ, Солдатcкихъ и Крестьянскихъ Депутатовъ постановилъ: §1. Съ 1 января 1918 года отменяется право по- стояннаго владения женщинами, достигшими 17 л. и до 30 л. Примечание: возрасть женщинъ определяется метрическими выписями, паспортомъ, а въ случае отсутствiя этихъ документовъ квартальными комитетами или старостами и по наружному виду и свидетельскими показанiями. §2. Действие настоящего декрета не распростра- няется на замужнихъ женщинъ, имеющихь пятерыхъ или более детей. §3. За бывшими владельцами (мужьями) сохра- няется право въ неочередное пользование своей женой. Примечание: въ случае противодействiя бывшего мужа въ проведенiи сего декрета въ жизнь, онъ лишает- ся права предоставляемого ему настоящей статьей. §4. Все женщины, который подходять подъ на- стоящей декретъ, изъемаются изъ частного постояннаго владенiя и объявляются достоянiемъ всего трудового народа. §5. Распределенiе заведыванiя отчужденныхь жснщинь предоставляется (Сов. Раб. Солд. и Крест. Де- путатовъ Губернскому, Уезднымъ и Сельскимъ по при- надлежности. §6. Граждане мущины имеютъ право пользовать- ся женщиной не чаще четырехъ разъ за неделю и не бо- лее 3-хъ часовъ при соблюденiи условiй указанныхъ ни- же. 150

§7. Каждый членъ трудового народа обязан от- числять оть своего заработка 2% въ фондъ народнаго поколения. §8. Каждый мущина, желающiй воспользоваться экземпляромъ народнаго достоянiя, долженъ предста- вить оть рабочезаводского комитета или профессю- нального союза удостоверенiе о принадлежности своей къ трудовому классу. §9. Не принадлежащiе къ трудовому классу му- щины прiобретаютъ право воспользоваться отчужден- ными женщинами при условм ежемесячнаго взноса указанного въ §8 в фондъ 1000 руб. §10. Все женщины, объявленныя настоящимъ декретомъ народнымъ достояниемъ, получаютъ изъ фонда народнаго поколенiя вспомоществованiе въ раз- мере 280 руб. въ месяцъ. §11. Женщины забеременевшiе освобождаются оть своихъ обязанностей прямыхь и государственныхъ въ теченiе 4-хъ месяцев (3 месяца до и одинъ после ро- довь). §12. Рождаемые младенцы по истеченiи месяца отдаются въ приють "Народные Ясли», где воспитыва- ются и получаютъ образованiе до 17-летняго возраста. §13. При рожденiи двойни родительницы дается награда въ 200 руб. §14. Виновные въ распространеiи ве-нерическихъ болезней будутъ привлекаться къ законной ответствен- ности по суду революцюннаго времени. Читал Серѐжа нарочито громко и выразительно, явно на публику. – Тише, Серый! Мусора придут – попытался образумить Дов- латова Лѐвка Фельгин. Довлатов работал в студенческой газетѐнке Корабелки и своим местом, видимо, не дорожил. – А что? Я большевистской пропагандой занимаюсь. Я – по- литинформатор. 151

Громко гогоча, он рассказывал про свой очередной сексуаль- ный подвиг с девушкой Наташей. Эти рассказы товарищей подрыва- ли веру в магические свойства моего отражения в зеркале. Каждый второй, резюмируя свои подвиги, останавливался на цифрах, далеко переваливающих за сотню. Когда, открывая скобки тайн своих сово- куплений, товарищи хвастались количеством подходов за одну ночь в пределах двадцатки, то этот алгебраический многочлен и вовсе пу- тал мне мозги. Послушать их, так они могли сутками кидать палки и ставить пистоны, не прерываясь на обед. При таких показателях пе- редовиков половой нивы я загибал свой седьмой палец и, уставив- шись в мокрый асфальт, погружался в гнетущую думу – «Как же так? Как же так?» – Ну вот, Коля, а ты расстраивался – хлопнул меня по плечу Стас. Стас был моим приятелем и уговорил меня снять с ним в складчину квартиру в Весѐлом посѐлке. Он там жил, а мне давал ключи при необходимости интимных свиданий. К его счастью, клю- чи я брал очень редко. – Я же говорил, что придѐт! Знакомься, это Ося. Передо мной стоял невзрачного вида паренѐк в английской кепке. – Бродский – протянул он мне руку. – Коля – буркнул я, отвлекаясь от моих половых угрызений. Принѐс? – спросил я. – Принѐс, принѐс. Стас говорил, что Оська оттянул срок за тунеядство и све- титься с ним на людях не хотелось. Сказывали, что он был на пло- хом счету в КГБ. А те смотрители за такую дружбу могли и в Болга- рию не выпустить в турпоездку. – Покажи. – Тише ты, показатель! Пойдѐм в метро. Мы спустились в метро, и уже на эскалаторе Ося вынул из внутреннего кармана пальто толстенькую книжечку, величиной с ладонь. – Сколько? – прохрипел я сиплым голосом. От страха у меня пересохло горло. Менты часто хватали тор- гующих и волокли в отделение. Потом оформляли привод и сообща- ли на работу, для перевоспитания в коллективе. На одного торговца, 152

даже дело завели. Но он книги спѐр в библиотеке. Обычно сделки совершали, уходя подальше во дворы домов и прячась в парадных. Ленивцы шли в Дом книги и, попросив у продавщицы какую-нибудь книжку, под шумок продавали свою. Можно было зайти в пивной ресторан «Чайка» рядом в подвальчике и сев за столик, делать вид, что заказываем еду и выпивку. Там работала мать Серѐжки Соловьѐ- ва и с пониманием относилась к нашему бизнесу. Но могла и выслу- житься, стукануть. Когда к пятидесятилетию большевистской рево- люции открыли эту станцию метро, мы придумали хитрый способ торговать, спускаясь на эскалаторе. Это было более безопасно, но мандраж всѐ равно присутствовал. – Как договаривались, двадцать пять. Стас сказал, что ты хо- чешь и так далее, и так далее... Я не любил торговаться, особенно когда в руках держал давно желанную вещь. Вынув из кармана приготовленный четвертак и су- нув его Бродскому, я поспешил перейти на эскалатор, поднимав- шийся наверх, в суете забыв с ним попрощаться. Открыть и посмот- реть книгу было страшно. Вдруг менты заметят. А вдруг Оська меня обманул?! Всучил «куклу». Такое у нас бывало часто. Купишь кни- жечку Фридриха Ницше, убежишь в страхе, за углом разворачива- ешь, а там Фридрих... Энгельс. В ментовку же не будешь жаловаться. Так книжечка разоблачителя кровососов потом и пылится на одной полке вместе с запрещѐнными вольнодумцами Камю, Сартром и Кафкой. Повернувшись к стене, дрожа от предвкушения, я всѐ-таки достал книгу. «Доктор Живаго» – красовалась надпись на затѐртой обложке. Тогда я не знал, что за эти буквы можно присесть в тюрьму лет на пять, и очень обрадовался. Хотелось тут же уютно устроиться на диване и углубиться в чтение обо всѐм, что уже сто раз переслу- шано от товарищей, о чѐм грезил под звуки вальса Мориса Жарра. Не в меру возбуждѐнный, я подошѐл к дружкам и стал отрыв- ками слушать речь Серѐжи про то, как секс-символ большевизма – Шурочка Коллонтай совратила революционного матроса Павла Ды- бенко и они занимались любовью в сполохах революционных зар- ниц. И как они с подружками Розой Люксембург и Кларой Цеткин сколотили при Кремле общество «За свободную любовь». Как де- монстрации голых, но свободных женщин под кумачѐвыми знамѐ- нами ходили прямо по Невскому проспекту и Красной площади. 153

Внезапно повисла тишина и все повернули свои головы в од- ну сторону. По Невскому в длинном чѐрном пальто, полы которого, распахиваясь, обнажали стройные ноги, шла красотка с гривой рас- пущенных рыжих волос. Вперед, как ростр корабля, выступали еѐ обворожительные груди, туго обтянутые шерстяной кофточкой. Да- же в канун женского праздника для нарядных тружениц это было вызывающе. Она несла себя плавно и величаво, бессмысленно вгля- дываясь вдаль. – Девушка! – дал «петуха» Серѐжа. Ответа, естественно, не последовало. Девушка знала себе цену. Тишина становилась зловещей. Никто не решался броситься за ней, оценивая свои возможности и опасаясь публичного пролѐта. Сде- лать такой шаг на виду у товарищей было равносильно прыжку с пя- тиэтажного дома. А девушка между тем удалялась, исчезая в толпе. И только копна еѐ рыжих волос сияла пламенем на весеннем ветру, ос- вещая серую стремнину невского потока городских «обивателей». – Вперѐд! Взять еѐ! – больно ткнул мне в бок ключами Стас. – А ты? – замямлил я в надежде, что кто-то рванѐт за красот- кой, а я смоюсь домой читать «Живаго». Так нет же. Все уставились на меня. – У меня не прокатит – завершил Стас. Я ей по плечо. – А Серѐга? Он высокий. Серѐга опустил голову, делая вид, что разглядывает свой журнал. Стая товарищей провокационно смотрела на меня. Все жад- но ждали моего «облома». Я взял у Стаса ключ и бросился вдогонку. Приблизившись к красотке, я замедлил шаг и стал обдумы- вать тактику нападения. Она плыла с той же вальяжностью и, каза- лось, ни на что не обращала внимания. – Девушка – срываясь на крик, возопил я. Мой крик больше был похож на зов раненного о помощи, чем на призыв озабоченного самца. Она даже не повела бровью, продол- жая своѐ шествие среди толпы верноподданных прохожих. – Девушка – пискнул я во второй раз. Как из под земли, среди плотных рядов праздно марширующих по Невскому граждан, вырос шумный хоровод цыганок и одна из них стала хватать меня за руку: – Дай погадаю, красавец! Скажу что было, что будет. Позоло- ти ручку. 154

Пока я отмахивался от них, красотка скрылась в толпе. Я вздохнул с облегчением и нащупал в кармане «Доктора Живаго». Тихая радость, что цыганки не спѐрли книгу, наполнила моѐ сердце. В голову лезли планы скорейшего возвращения домой, в свою тѐп- лую уютную норку, где мягкий свет торшера даст мне подробно раз- глядеть историю любви Юрия Живаго и Лары. А что же я завтра скажу товарищам? Ладно, навру что- нибудь. Я начал вертеть головой в поисках подходящего сюжета для своей завтрашней рассказки и обмер от ужаса. Прямо передо мной, небрежно разглядывая витрину ювелирного магазина, стояла рыже- волосая красотка. Я чуть не сбил еѐ с ног. Смахнув удивление с ли- ца, я снова закричал нечеловеческим голосом – Девушка! – Она томно подняла свои веки и посмотрела на меня, как смотрят на упавшую грушу. Еѐ молчание и долгий взгляд в про- странство, заставили меня сделать следующий ход, за которым кап- каны, обычно, захлопываются: – Пойдѐмте, поужинаем! – ляпнул я с наигранной беспечно- стью. Мы стояли на углу Невского проспекта, прямо у входа в са- мый дорогой в Питере ресторан гостиницы «Европейская». – Пожалуй?! Очень хочется есть! – пропела она сладкозвуч- ным контральто и решительно направилась к входу в «Европу». Швейцар с галунами бросился ей навстречу, как родной брат. Я судорожно сунул руку в карман брюк, где грелась осиротевшая трѐшка, и обрадовался, что еѐ тоже не спѐрли цыганки. Хотя погоды на предстоящем пиру она не делала, но всѐ равно приятно напоми- нала о моей недавней финансовой независимости. Книги здесь в уп- лату не принимали. Надежду оставляли сверкавшие на левом запя- стье швейцарские часы «Атлантик», которые я недавно купил за полтинник у метрдотеля этого ресторана – Паши. Бывал я тут довольно часто. Мы ходили сюда танцевать под диксиленд Колпашникова. Вот клѐво! У него-то я и займу червончик на ужин с красоткой. Мысль о побеге домой тут же улетучилась и, откуда не возьмись, нахлынуло веселье. И вера в успех! Красотка плавно извивалась перед зеркалом. Проворные гар- деробщики, маявшиеся от безделья в этот неурочный час, крутились возле неѐ, угождая любой еѐ прихоти. Мы поднялись по белой мра- 155

морной лестнице и вошли в пустой, полутѐмный зал ресторана. Только жѐлтый лунный свет витража «Похищение Европы» лукаво сулил нам праздник. Из-за угла лениво выполз метрдотель Паша и криво мне улыбнулся. Мои частые посещения этого заведения не сделали нас друзьями. От них Паше не было никакого «навара», а одна лишь головная боль. Танцевали мы много, а заказывали только чебуреки с «Боржоми», вместо которого втихаря наполняли стаканы принесѐнной водкой. Вот Паша нас и недолюбливал. Но деваться ему было некуда. Мы же были гражданами страны, строителями коммунизма, посетителями заведения общепита. А Паша – работник сферы обслуживания. И он, сжав свои пломбированные зубы, дол- жен был организовать наш досуг. Красотка выбрала уютный столик в кабинете у правой стены и, устроившись в кресле, торопливо листала меню. – А мы сегодня не работаем для посетителей. У нас банкет со- трудников ГУВД – напугал меня Паша. – А где Саша Колпашников? – Оркестр сегодня – выходной. – Эта новость для меня была пострашней, чем встреча с ра- ботниками ГУВД за праздничным столом. – Ну, спасибо тебе, Паша! – Не за что! Всегда к услугам посетителей! – съязвил Паша. – А червончик до завтра не одолжишь? – Нету – цинично наврал он, глядя мне прямо в глаза. Паша был похож на витрину ювелирки, которая смотрит якутскими бриллиантами на нищих прохожих Невского проспекта. – Можно идти, Паша? – Идите, Коля! Так вот идите, идите и идите. – Помогите, Паша, хотя бы девушке всѐ объяснить. – Девушке я всѐ объясню. Это мой служебный долг. Я пошѐл и сел за столик. Красотка была не в меру весела. – А как вас зовут? – оживилась она при моѐм появлении. – Коля – сказал я правду. Настроения врать и выискивать какое-нибудь интригующее имя вроде Роланд у меня уже не было. – А вас? – поддержал я затухающий диалог. – Марта. – Как, как?- переспросил я. 156

– Марта! А что вы удивляетесь?! В России со времѐн Петра Великого много немцев живѐт. И Екатерину, жену его, Мартой звали до крещения. – Нет, я ничего. Просто я первый раз слышу. – А сколько раз спрашивали? – Семь! – Не густо! Вас что, девушки не любят? – ударила она по больному. -А где вы работаете? – Студент я, учусь в ЛИАПе. – Фарцуете? – спросила она, мельком взглянув на мои часы. – Немного. Только для себя. У меня папа – директор базы. – Какой базы? – загорелись глаза у Марты. – «Лентара». – Да-а-а? А он может... В эту ответственную минуту оформления заказа на итальян- ские сапоги подошѐл Паша и сказал, что к великому сожалению рес- торан сегодня для одиночных посетителей не работает, но есть ещѐ зал на «Крыше». Марта изменилась в лице. Видимо очень хотела кушать. Но слово «Крыша» еѐ напугало. Весна хоть и была ранней, но не настолько. Мы оделись в гардеробе и вышли на улицу. Марта шла молча, собираясь с мыслями. Было видно, как еѐ «выбило из седла». Напро- тив гостиницы стояла шайка таксистов и смотрела на нас своими го- лодными зелѐными глазками. – А поедемте ко мне, Марта! – разыграл я экспромт. Родители на даче. Полный холодильник еды. Икра, крабы, сервелат! Шампан- ское! У меня много пластов и есть журнал «Плейбой»! – Правда? – устало улыбнулась Марта. – Почти – сказал я. – Вы всѐ шутите, Коля. Я юмор люблю. Ну, тогда, поехали. – обречѐнно согласилась Марта. – А это далеко? – Да за углом! Мы сели в такси, и я тихо шепнул шофѐру адрес квартиры на углу улиц Дыбенко и Коллонтай. Шофѐр резво помчал по Невскому, оживлѐнно просвещая нас об истории революционных подвигов героев Павла Дыбенко и Алек- сандры Коллонтай. Марта не поняла, откуда взялась эта тема, но слушала с неподдельным интересом. А я, давясь от смеха, думал, что 157

Серѐга нашѐл бы, что возразить шофѐру и у них бы состоялся науч- ный диспут «Свободная любовь в стране победившего социализма». Но больше всего меня занимала мысль о том, чтобы хватило моей трѐхи доехать до этого Весѐлого посѐлка на краю географии. После Охтинского моста фонари на дороге закончились. Ста- ло темно и жутко. Марта опять заволновалась и принялась расспра- шивать шофѐра куда мы едем. Я морочил Марту глупыми вопроса- ми, но услышав, что она учится на филфаке ЛГУ – заткнулся. Самые модные девушки Питера учились на филфаке и я частенько туда за- хаживал. Общие знакомые мне сегодня были не нужны. Водитель, как из рога изобилия, выворачивал леденящие разум, факты револю- ционной борьбы этих двух героев, отвлекая нас от ужасов дороги. Из его сообщений мы узнали, что вспыльчивый матрос Паша Дыбенко убил из ревности множество революционных командиров, а Шуроч- ка, застав его с другой бабой, усомнилась в теории свободной любви и настучала на Пашу товарищу Сталину. Вождь, имея на Шурочку свои виды, приказал «шлѐпнуть» развратного Дыбенко. Когда на двадцатом съезде КПСС Хрущѐв отыгрался и заклеймил Сталина его же культом, Паша Дыбенко восстал в помрачѐнных умах строителей коммунизма революционным героем, как Феникс из пепла. А Шу- рочка тихо рыдала о нѐм в ранге советского посла в промозглой Швеции. Их память молодые комсомольские романтики решили увековечить в жилых кварталах новостроек Ленинграда. Наконец мы приехали. Кругом темнело поле и по-волчьи выл весенний ветер. Проспекты Дыбенко и Коллонтай только начинали обретать очертания улиц и ещѐ не отражали своими формами чисто- ты высоких отношений революционных влюблѐнных. На счѐтчике тускло высвечивался итог «свадебного путешествия» – 2 рубля 95 копеек. – Ух ты! Ещѐ на чай водиле оставлю – с облегчением выдох- нул я. Перепрыгнув две огромные лужи, мы вошли в парадное и втиснулись в лифт. Марта была не на шутку подавлена. Во мраке го- родских окраин еѐ рыжая шевелюра перестала светиться, а экстрава- гантное пальто висело на спине больничным халатом. Глаза при- стально смотрели в одну точку. Бог, знает, о чѐм она думала? Лифт, как нож гильотины, медленно и надрывно урча, поднимался на седьмой этаж. Молчание становилось тягостным. Стараясь развесе- 158

лить Марту я чуть было не спросил еѐ о самочувствии? Казалось вот- вот тросы лифта лопнут и мы с облегчением грохнемся вниз. От предвкушения соития руки у меня дрожали и ходили хо- дуном. Я с трудом вставил свой ключ в узкую скважину замка. Ключ изгибался, выскальзывал и ни за что не хотел проникать в узкое не знакомое отверстие. После долгих усилий и судорожных фрикций замок со скрипом открылся. Когда Марта вошла в дверь нашей си- ротской однокомнатной квартиры, единственной мебелью в которой был плакат с обнажѐнной Брижит Бардо, она поняла, что мышеловка захлопнулась. Я отыскал у Стаса в загашнике только бутылку Шампанского. Он всегда прятал от меня что-нибудь в авоське за окном. Искоса по- глядывая на поникшую Марту, я включил проигрыватель. Марта с интересом разглядывала страницы из Плейбоя, расклеенные по сте- нам в тех местах, где обои были оторваны ураганом молодецких ор- гий. «Ол ю нид из лав, ол ю нид из лав» – дружно и настойчиво твердили на своѐм английском парни из БИТЛЗ непреложную исти- ну. Все нуждаются в любви! Под растерянные междометия Марты я исчез в ванной комнате и, скинув одежду, встал под душ. Пусть сама выбирает себе приговор. Тѐплые, ласковые струи воды вселяли на- дежду, что мои объятия покажутся ей меньшим кошмаром, чем по- иски «мотора» в этой глуши и обратная дорога домой. Когда я поя- вился перед ней полуголый, она гомерически захохотала... От не- ожиданности. Еѐ рыжая грива рассыпалась по плечам манящим пле- дом. Я налил Шампанское в бокалы и тоже захохотал... От облегче- ния. Путь был трудным. Красотка прошлась по комнате, постояла возле двери, взглянула на Брижиту, подняла бокал и с улыбкой Джо- конды произнесла сладкозвучным контральто: – С восьмой Мартой, Коля! И распахнула… кофточку. 159

Вышка Июль в Питере всегда жаркий. Жаркий и душный. Не спасает даже мощная струя прохладной Невы, распадающаяся в дельте на несколько рукавов. Люди потеют и мучаются. Может летом было бы разумнее прекращать строительство коммунизма. Хотя бы на два самых жарких месяца. И так уже хорошо. Шѐл шестидесятый год со дня начала великой стройки светлого будущего и 1966 от Рождества Христова. Но на это почему-то никто не обращал внимания. На всех злосчастных бумажках в обязательном порядке указывали эти циф- ры и понятия не имели, что прославляют Рождество Христово. Если бы иудеи оказались правы, не приняв Христа как мессию, разве та- кое стало бы возможным?! И иудеи, и мусульмане, и буддисты и всѐ многонациональное сообщество шаманов СССР. Да что СССР?! Весь цивилизованный мир. Может только в джунглях Амазонки на- следники народов Майя ориентировались по звѐздам. Но, не сгова- риваясь с народом Майя, всех советских прогрессивных людей тяну- ло к звѐздам. Вот и моя мама, когда пришла пора завершения учѐбы в тех- никуме, начала уговаривать меня, чтобы я получил высшее образо- вание в Аэрокосмической академии. Тогда это учебное заведение называлось в простонародии ЛИАП. Ленинградский институт авиа- ционного приборостроения. Мне туда путь был выстлан белыми ро- зами. Их дочернее предприятие техникум авиаприборостроения я закончил с отличием и имел шанс поступить в ЛИАП, сдав только один профильный экзамен. Но на пятѐрку. И это была физика. Ещѐ со школы я физику любил, как родную сестру. Опыт с маятником Фуко забыть было не возможно. А ещѐ я любил свою маму. Очень любил. Сам не знаю за что. Просто за то, что она была. И за то, что каждое утро мне улыбалась, а вечером гладила по голове. И что ей втемяшилось, чтобы еѐ сыночек получил высшее образование?! Но отказать в этой малости я маме не мог. Мама выросла в деревне Барсаново, близ Опочки. Кроме тя- жѐлой работы до шестнадцати лет ничего не видела. Свою первую любовь, сероглазого Еремея, мама встретила в Великих Луках, куда 160

поехала учиться на зубного врача. И в тот же год грохнула война. Мама с Еремеем пошли на фронт. Он разведчиком, она медсестрой. Еремея в 1943 под Смоленском убили у мамы на глазах, а мама дош- ла до Вислы и, получив ранение и орден Красного Знамени, верну- лась домой. С детских лет она, читая газеты и слушая радио, восторгалась великими стройками коммунизма, которые возводили советские трудящиеся под руководством советских инженеров. А когда в кос- мос на ракете полетел Юрий Гагарин, мама не представляла своего сыночка никем иным, кроме космонавта. Лично мне вполне бы хватило для жизни и среднего образо- вания. Зарплата техника и инженера отличались всего на двадцать рублей. Но мама для своего сыночка мечтала о высшем. Правда дальше открывался путь в большую науку к званиям профессоров и академиков. А им платили уже совсем другие деньги. Большие день- ги. Как космонавтам. Но я и подумать не мог, что мама именно туда и устремила свой взор. Мясником в гастрономе она меня видеть не хотела, заведую- щим складом мебели – тем более. Профессии токаря и слесаря для мамы не существовали. Когда я поделился с мамой своей мечтой стать писателем или режиссѐром, мама рассмеялась. Про артиста или тренера она и слышать не хотела. Просила не позорить еѐ перед людьми. Продолжить путь отца в шофѐрской профессии ей казалось слишком простым фокусом. Да и мой опыт работы с папой грузчи- ком отрезвил меня надолго. С грехом пополам мама соглашалась, чтобы я стал врачом, но при виде крови меня сильно мутило. Я мах- нул рукой и решил подарить маме ещѐ пять лет своей жизни, закон- чив технический институт. При всей кажущейся простоте ситуация с моим поступление в высшее учебное заведение была осложнена рядом обстоятельств. К поступлению в институт меня призывал и Григорий Михайлович Козинцев, в ученики к которому я напрашивался уже не первый год. – Закончи институт, приобрети профессию, а там посмотрим, какой из тебя режиссѐр получится – повторял он. Очередной набор на высшие режиссѐрские курсы при Лен- фильме он планировал лет через пять. Как раз хватало времени окончить институт и угодить маме. Но был ещѐ один очаг непони- мания. Военный комиссар прислал мне повестку и предлагал пройти 161

службу в рядах Вооружѐнных сил СССР. И это он хотел сделать до вступительных экзаменов, чтобы я не прикрылся бронью студенче- ского билета ВУЗа с военной кафедрой. Подзуживали его начальни- ки Спортивного клуба армии, которые давно положили на меня глаз, как на способного спортсмена. Я уже был мастером спорта по борьбе самбо и входил в сборную СССР по дзюдо. И схватить они меня хо- тели до приказа ректора о зачислении. Как-то раз утром в дверь на- зойливо позвонили. Жили мы на втором этаже хрущѐвки и, услышав грубые голоса военных, я без труда спрыгнул с балкона и убежал к другу. Вопросы своего экзаменационного билета и ответы на них я помню наизусть даже теперь, в глубокой старости. Второй закон Ар- химеда, который позволил строить мореплавателям корабли, ибо объѐм его равен объѐму вытесненной жидкости. Про эмиссию элек- тронов в триодах и пентодах я рассказал так, что у преподавателя округлились глаза, а кода я обнажил свои знания и полупроводнико- вых структур, он размашисто написал в экзаменационном билете слово – отлично. От греха подальше до приказа о зачислении я уехал отдохнуть в Сочи. Как раз в это время мой тренер занимался там дайвингом и с удовольствием принял меня в компанию. Тем более услышав радо- стную весть, что поступил я сам и никакие переходы в другие спор- тивные общества мне не грозят. Приехал в Ленинград я отдохнувшим и загорелым, зачислен- ным по приказу студентом очного обучения первого курса первого факультета в группу 121 по специальности «инженер- электромеханик по электронно-медицинским приборам» по кафедре № 15. Заведующим этой кафедры был профессор, доктор техниче- ских наук Владимир Евстафьевич Манойлов, а куратором группы – аспирант Паша Неделин, а с третьего курса – доцент, Алексей Гри- горьевич Варехов. Группа была самой престижной. Конечно, кружи- ло голову и само слово «космическая» в названии, но и программа давала уникальное образование. Одно слово – полудоктор. Поутру первого сентября в отпаренном сером твидовом кос- тюме и при галстуке тревира цвета спелой вишни, оттеняющем не- бесного цвета рубашку, в переполненном автобусе маршрута № 100 я приехал на улицу Герцена, 67 и смешался с толпой наряженных и восторженных студентов. Переполняло ощущение справедливого 162

устройства мира. Сделал дело – получи награду. Про подковѐрную борьбу, взятки, мафию я тогда даже не думал. А между тем наша группа наполовину была набита такими блатниками. В актовом зале проводили торжественное собрание и ректор Александр Александрович Капустин пожелал нам счастливого шес- тилетнего пути. Декан Валентин Михайлович Ерофеев уточнил сро- ки по зимней и летней экзаменационным сессиям, сказал несколько слов про учебный план, насчитывающий более пятидесяти научных дисциплин, про важность своевременной сдачи экзаменов и зачѐтов, чтобы регулярно, каждый месяц, получать стипендию в сорок пять рублей (для нашей модной группы она была снижена на червонец) и просил не забывать вовремя возвращаться с зимних и летних кани- кул. И безо всякой раскачки первокурсники направились в библио- теку получать учебники. Пришлось огорчить военного комиссара и отвезти ему справ- ку о моѐм зачислении в институт с военной кафедрой и услышать от него злобное обещание «добраться до меня с киркой и лопатой». Как гром среди ясного неба прилетело известие, что обучение первого и второго курса будет проходить в другом здании на улице Гастел- ло, 15. Это там же, на Московском проспекте, куда я как проклятый ездил пять лет на занятия в вечерний техникум авиаприборострое- ния. Здание было построено в 18 веке для постоялого двора. Два года пришлось ошиваться здесь и мне с моими товари- щами. Как ни старался отыскать в этом какие-то удобства, так у меня и не получилось. Дальняя дорога, казѐнный дом, обшарпанные ауди- тории. Одно радовало – рядом кинотеатр «Зенит». Так часто я в кино больше не ходил никогда. Фильмы менялись не часто, а скучные лекции – каждый день. Ну, вот и приходилось отсиживать в киноте- атре один и тот же фильм по пять раз. Но фильмы показывали ши- карные. «Мужчина и женщина», «Затмение», «Война и мир», «Иска- тели приключений». Сплошное наслаждение, интеллектуальный ор- газм. Возле метро «Парк Победы», наилучшим способом сообще- ния с центром города, находился новенький, с иголочки, комплекс общежитий всех институтов, где жили и наши пацаны, кафе «Эври- ка» и бар «Роза ветров». После лекций обойти эти злачные места стороной было трудно. Но я обходил. Во-первых, я серьѐзно зани- мался спортом, а во вторых, с первого дня я устроился на работу в 163

СНО (студенческое научное общество), где зарабатывал ещѐ пятьде- сят рублей в месяц. И вышло, что в распорядке моей жизни мало что поменялось. Была утром работа – вечером учѐба, стало наоборот, ут- ром учѐба – вечером работа. Тренировки можно было проводить прямо в зале института на Герцена. А тут и ««Астория»» рядом, и Невский проспект. Гуляй рванина, от рубля и выше. Домой к маме я возвращался поздно вече- ром набить живот и отоспаться. Бюджет, прибавив ещѐ сто рублей в месяц спортивной стипендии, это позволял. Но «малина» такая про- должалась не долго. Дурная голова ногам покоя не даѐт. «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…» неслось изо всех репро- дукторов и телевизоров. Эта эпидемия задела и меня. Лекции на первых двух курсах института меня мало чем при- влекали. Высшая математика из уст Альтшулера, выписываемая им в виде формул на досках, а иногда и на стенах аудитории, с еѐ инте- гралами, дифференциальными уравнениями и теоремами Лагранжа от тоски сдавливали горло, химия в интерпретации профессора Ле- порской влекла в алхимию, на физику я ходил из-за привлекательной фигуры Наталии Игоревны Стрекопытовой, а Василий Васильевич Стремилов даже не представлял себе, что труды великого Владимира Ильича Ленина я хожу изучать в публичку, только потому, что там было много хорошеньких девчонок. По начертательной геометрии я получил задание на построе- ние фигуры пересечения конуса с цилиндром и пришѐл уже только на зачѐтной неделе, в декабре. Мой приятель из ЛЭТИ Вова Рябинин предложил мне помощь и подарил свою уже зачтѐнную работу. Слегка подчистив бритвочкой подпись и оценку я пришѐл с этой ра- ботой на зачѐт. Игорь Петрович долго смотрел на проткнутый кону- сом цилиндр и одобрительно кивал головой. Потом произнѐс про- тяжно, посмотрев мне в глаза – «пи-ка-с-со», свернул в рулон лист ватмана и спросил, где я изучил построение пересечения фигур по методу следов? Вытаращив глаза и почувствовав подвох, я смотрел на него не моргая. Потом, не найдя ничего лучшего, спросил в отместку и его, какое это имеет отношение к делу. Игорь Петрович запираться не стал и объяснил мне доходчиво, что в ЛИАПе при построении со- членений сложных плоскостей и расчѐта лекал используют прогрес- сивный метод трѐх точек. И что профессура нашего института спо- 164

рит до крика с профессурой ЛЭТИ о правильности взглядов на эту проблему. Я ушѐл, не попрощавшись и не представляя, как и когда я бу- ду перестраивать это сочленение. Помогла мне одна сердобольная девушка из нашей группы, которая сдала все зачѐты досрочно и ей, всѐ равно, было нечего делать. И такое тоже бывает в жизни. Но этот подводный камень оказался не единственным. Дело в том, что при всѐм своѐм жизненном опыте, полученном в течение девятнадцати лет, три из которых на работе в Институте Электромеханики, при том, что я посещал комсомольские и профсоюзные собрания и выез- жал в составе сборной команды СССР за границу нашей Родины, обнесѐнной железным занавесом, я оставался абсолютно наивным идиотом. При распределении студентов нашей группы по подгруппам иностранных языков ещѐ в сентябре, когда от радости летели из глаз искры, из лучших побуждений и желания освоить второй иностран- ный язык, я записался на английский и получил задание в объѐме двадцати тысяч знаков, которые постепенно переводя, должен был сдать к концу семестра. Преподаватель английского, миловидная до- брая женщина, спрашивая каждый раз меня, готов ли я и получая от- рицательный ответ, мило улыбалась и подбадривала меня. А я тер- пеливо ждал, когда она начнѐт учить меня английскому языку. Когда наступила зачѐтная неделя и на дворе стоял двадцати- градусный мороз, Анна Карловна не выдержала и строго спросила меня, когда я сдам ей мои тыщи? Тут и я не выдержал и спросил еѐ, когда она научит меня читать по-английски? Когда она поняла ко- варность моего замысла, то схватив за руку, потащила на кафедру иностранных языков и долго объясняла, что-то нашей преподава- тельнице в немецкой группе. Не знаю на каком языке. Сошлись на том, что зачѐт мне поставит немка. Условно. Чтобы меня допустили к экзаменам. А в следующем семестре я должен буду перевести тек- ста в два раза больше. Об изучении второго языка вопрос больше не поднимали. Первую сессию мне отравил Василий Васильевич Стремилов со своей Историей КПСС. Мало того, что его экзамен выпал на пер- вое января (нет вы вдумайтесь?!), так ещѐ этот тиран не выставив мне зачѐт за семинары по работам В.И. Ленина «Шаг вперѐд, два ша- га назад» и «Детская болезнь левизны», предложил подготовить их к 165

экзамену. Прочитав этот бред полупьяного вождя, нужно было вы- тянуть из него какие-нибудь конструктивные мысли. Ну, шаг вперѐд. Ну, два шага назад. Чего тут думать? Пить меньше надо. Так ведь нет, это оказывается и есть путь к коммунизму. И попробуй поспо- рить с ним. Одна радость, я ехал на экзамен в пустом автобусе. Нор- мальные люди, строители того самого коммунизма, экзамен по строительству которого я ехал сдавать, крепко спали в своих кроват- ках, обхватив друг дружку с момента последнего танго. Институт стоял полутѐмный и пустой. Возле освещѐнной две- ри какой-то аудитории на втором этаже, выходящей окнами на Мой- ку, толпились наши девчонки и тряслись в предэкзаменационном мандраже. Первой сессией в деканате всех запугали так, что слабо- нервные теряли дар речи и чувство реального. Если студент завали- вал первую сессию, его отчисляли навсегда. Начиная со второй, хво- сты можно было тащить до пятого курса. Такая жестокая игра. При- шѐл Василий Васильевич и разложил на столе экзаменационные би- леты. Меня пропустили первым, предполагая, что отвечать на вопро- сы я буду до самого вечера. Вытащив билет, я сел к окну готовиться и смотрел, как над Юсповским дворцом алеет рассвет. По льду Мой- ки бежала какая-то непослушная собака. Еѐ хозяйка шла по набе- режной и что-то ей орала, но слов я не слышал. Я думал о Ленине. Вот же сука, понаписал всякой хрени, погубил миллионы людей, а я должен этому долбаку всѐ объяснить в лучшем виде, оправдать его злодеяния и выписать орден. А лучше два. У Василь Василича тор- чали синие кальсоны из-под брюк и, перехватив мой взгляд, он при- гласил меня к ответу. Я молотил языком какие-то междометия до полного рассвета. Мне показалось, что уже пришла весна, а Стреми- лов сидел с закрытыми глазами и мерно кивал головой. Почуяв длинную паузу, он выкатил на меня свои бесцветные партийные гла- за и многозначительно произнѐс не звук, а слово «НУ?!» Я помоло- тил молотилкой ещѐ, что-то про скорую победу коммунизма и снова заглох. Девочки, давно готовые рассказать всѐ и про ХVII съезд РСДРП, и про культ личности Сталина, про всѐ, что будет с нами по- сле коммунизма смотрели на меня с отвращением и нетерпением. – Что? Всѐ? – повторил свой мерзкий вопрос Стремилов. – Нет, я ещѐ могу, но не хочу задерживать – пробормотал я. – Кого задерживать? Я не тороплюсь. Мы, кажется, о Ленине говорим. 166

– Да-а. Но-о. – Вы, что, не здоровы? – Очень, очень, Василий Васильевич. – Больше тройки за такой ответ я поставить не могу. А это стыдно. Вы коммунист? – Нет, что вы. Я ещѐ комсомолец. Это Целов коммунист. А я нет. Стремилов глубоко, огорчѐнно вздохнул и начал выводить своей костлявой рукой в зачѐтке какие то знаки. Сердце прыгало от радости, на улице запели птицы, солнце ярко светило в окно. В ко- ридоре я заглянул в зачѐтку и обомлел. На первой строчке моей за- чѐтки красовалась, выведенная рукой профессора, длинное чѐткое клеймо, «удовлетворительно». Есть! Даѐшь космос! Дальше пошло, как по маслу. Математика, химия, физика. Знакомые места. Страх прошѐл. Пришла самоуверенность. По спе- циальному разрешению ректора я уехал в Москву на сборы к пер- венству Европы, на целый месяц. К спортсменам в ЛИАПе, благода- ря политике ЦК КПСС и заведующего кафедрой физвоспитания и спорта Ю.В. Захарова, относились уважительно. Я бы мог весь ин- ститут проехать на этом горбу, но гордость не позволяла. И весь ин- ститут я отбарабанил самостоятельно, не обращаясь за помощью на кафедру спорта. Вот за товарищей просить приходилось. Загляну в аудиторию, пошепчу профессору на ушко, что это наш спортивный герой и трояк у пацана в кармане. На матчи нашей баскетбольной команды народу набивалось в зале столько, что самим баскетболи- стам и играть-то было негде. Лѐху Степанова, Мишку Фарберова, Женю Волчка узнавали в коридорах, как звѐзд Голливуда. Как-то чемпионат ВУЗов г. Ленинграда проходил у нас в институте и я бли- стал мастерством на глазах у восторженных товарищей. В финале вышел бороться с каким-то первокурсником из ЛИСИ по фамилии Киселѐв. Серѐжа, видимо, не успел ещѐ узнать, что я такой извест- ный спортсмен, и по-простому бросил меня через бедро на глазах у моих изумлѐнных подруг и товарищей. После этого случая я стал вести себя немного скромнее. Обнаглев до предела после успешной зимней сессии и разре- шения отбыть на месяц на спортивные сборы, я попросил в деканате свободное расписание и появился в институте только в мае, прямо к зачѐтной неделе. К тому же стал вице-чемпионом СССР по дзюдо среди молодѐжи. Товарищи и особенно подруги по институту сразу 167

прилепили мне кличку – «гений дзюдо». На экранах тогда шѐл фильм Акиры Куросавы с таким же названием. Сдача зачѐтов напо- минала представление в цирке, но я его выдержал. Тыщи немке сдал легко, читая текст с листа. Тем более, что книжку я выбрал о борьбе дзюдо. Лабораторные по физике и химии за меня сделали девчонки из нашей группы. Они были такие славные. Все отличницы, золото- медалистки, как на подбор. Попроси я чего угодно, они бы дали. Староста наша, Таня Климович, стипендию прямо в аудиторию при- носила и, как мать, журила за прогулы. Боролась за успеваемость. После пяти лет учѐбы в вечернем техникуме атмосфера в ЛИАПе казалась мне санаторной. За заслуги в спорте Юрий Владимирович Захаров отправил группу студентов-спортсменов в южный спортив- ный лагерь, в Вилково, под Одессу. Он договорился с ректором Ки- шинѐвского университета о взаимном обмене студентами на летние каникулы. Заботливый был, как родной отец. Уже на втором курсе он пригласил меня работать по бюджету СНО в его «лаборатории восприимчивости и адаптации человека к нагрузкам», которая стала моим родным домом. Там было несколько проектов, совместных с нашей кафедрой и с лабораторией Михаила Игнатьева, только начи- навшей тогда разработки робототехники и скафандров. Пришлось помогать по проблеме газоанализаторов Славе Турубарову, доценту нашей кафедры и Кириллу Меткину, начальнику СНО, в разработке комплекса наведения ракет на подводных лодках. Мой опыт работы в Институте Электромеханики быстро оценили по достоинству. Да и рекомендации мне дал мой бывший начальник, академик Димитрий Завалишин, который здесь в ЛИАПе возглавлял кафедру электриче- ских машин. Так что с самого первого курса ЛИАП меня кормил, поил, одевал и обувал. Вообще, придумать в жизни время вольготнее и слаще студенческих лет, по-моему, не возможно. Если чем-нибудь это варенье не отравить. Ну, например, можно жениться и родить ребѐнка, проживая при этом в общежитии с голой попкой в ожида- нии подачек от родителей. Такие умники находились и среди нас. Да, да. На третьем курсе я тоже женился на студентке нашего инсти- тута. Спросите, зачем? Ждите ответа, ждите ответа, ждите ответа... На втором курсе в ЛИАПе оживилась самодеятельность. Толя Першин, Олег Рябоконь, чей фильм о Максимилиане Волошине «Кемерийский затворник» останется в веках, и Саша Першин стали создавать студенческие театры. Апофеозом их творчества были, ра- 168

зумеется, выступления Клуба Весѐлых Находчивых, который прово- дился между факультетами и вызывал неподдельный интерес сту- денческой молодѐжи. Я в это не лез. Я мечтал стать писателем и моя подруга по группе Люда Семѐнова показывала мои рассказы в ре- дакцию газеты «В полѐт». Их даже печатали. Но смотрели на меня косо. Антисоветчиной несло от моих рассказов. У меня был и более серьѐзный интерес в кинематографе. Времени, чтобы сниматься кас- кадѐром, было предостаточно и я этого шанса не упускал. Мой ку- мир, Григорий Михайлович Козинцев тогда снимал «Короля Лира» и предложил мне помогать ему в организации трюковых съѐмок. По- ловина всех спортсменов института целый семестр в 1969 году про- падали на съѐмках в Нарве, изредка приезжая в Ленинград поторго- вать в деканате своим лицом и сдать пару-тройку лабораторных ра- бот. Жили мы в Нарве в общаге Профтехучилища, ходили в костю- мах воинов семнадцатого века и постоянно читали работы В.И. Ленина «Как нам преобразовать Рабкрин». Хохот это вызывало гомерический. Особенно смешно было смотреть на наших баскетбо- листов, которые играли на турнирах и во Франции, и в Польше и одевались в самые модные джинсы LEVI STRAUSS. Смотреть на них, сидящих с томиком В.И. Ленина в руках, без слѐз было не воз- можно. Но попробуй не смотреть. Кафедра Истории КПСС была то- гда главной в любом ВУЗе страны Советов. Завал этого экзамена приравнивался чуть ли ни к измене Родине. И ведь никто не роптал. Учили наизусть. Но за что я благодарен коммунистам, так это за то, что нам приходилось изучать труды Ленина в Публичной библиотеке. В сту- денческом отделе на Фонтанке можно было на шару заказать любую литературу из фондохранилища. Хоть Плейбой! Но уж Ницше, Кан- та и Юнга точно. И это было только начало. Потом, когда на третьем курсе в программе появилась философия, визиты в публичку стали самым привлекательным занятием. А ведь туда же ходили прекрас- ные девочки всех институтов города Ленинграда. Институтки! Дога- дываетесь куда я клоню? То ли студенческие годы самые бурные, то ли мне везло ис- кать на свою голову приключения, но только одновременно с позна- нием термодинамики, квантов, кварков и энтропии состояния, одно- временно с решением логарифмических уравнений, одновременно с бензольными кольцами и цепями молекул белков, одновременно с 169

прямыми линиями на ватмане посредством кульмана, переводом с немецкого на русский, критикой буржуазных теорий развития чело- вечества, мальтусовского перенаселения нашей планеты я искал своѐ место под солнцем. И почти одновременно засверкали своим дья- вольским блеском вывески Коммунистической партии и органов КГБ. На третьем курсе после сельскохозяйственных работ в Волхов- ском районе по уборке картофеля меня выбрали секретарѐм курсово- го бюро. Я сдвинул брови, насупил лоб и начал организованно при- нимать у однокурсников Ленинский зачѐт. Проводил, так сказать, чистку рядов. Ребята с факультета, знавшие меня не понаслышке, упрекали меня в приспособленчестве и карьеризме. Среди ровно подстриженного поля соглашателей и оппортунистов появлялись принципиальные выскочки, типа Володи Колотова из 114-й группы, который заявил прилюдно, что он против колхозов и мечтает обне- сти свой дом высоким капиталистическим забором. Я не только не выгнал его из комсомола, но и не перестал здороваться с ним за ру- ку. Товарищ Симановский, главный комсомолец ЛИАПа в те годы, накатал на меня жалобу в партком и в Горком ВЛКСМ. Ни дня не подождав, прямо начальнику Первого отдела товарищу Кошелеву настучал мой товарищ по парте Владик Болванович, с которым я по- делился близкой, почти половой связью с американской студенткой Абигель, случайно мною встреченной на вечеринке у Юрки Шесто- ва, зятя Михаила Аникушина и, следовательно, мужа его дочери Ни- ны. Попал я туда не случайно, но об этом чуть позже. Оба проступка предвещали полный крах моей карьеры и вы- лет из института. Но «гении дзюдо» на дорогах и тогда не валялись, а заведующий кафедрой физвоспитания Ю.В. Захаров не хотел меня терять на ровном месте. К тому же он был человеком дальновидным и со связями. Как оказалось, именно в партийных и компетентных органах. После собеседований у высоких начальников я принял предложение к сотрудничеству и пошѐл в рост. Быстрый, но не дол- гий. Я отдавал распоряжение об очередном патрулировании улиц бойцами народной дружины, направлял студентов переписывать на- селение СССР, организовывал отлов проституток и воров на Мос- ковском вокзале. На очередном субботнике по уборке территорий, когда пошѐл дождь, я отпустил всех комсомольцев домой. Чтобы они не простудились. В парткоме мои доводы о возможных, ещѐ больших потерях, при болезни и пропуске занятий целым курсом 170

студентов не поняли и приняли решение меня переизбрать. Органы КГБ от моей деятельности тоже остались не в восторге, но на Солов- ки отправлять меня пока не стали. Так, женившись, разменяв мамину квартиру на «Гражданке» и поселившись в коммуналке на бульваре Профсоюзов, в двух шагах от института, я зажил новой, прекрасной, да ещѐ и супружеской жизнью. То ли от того, что в институт теперь можно было дойти за пять минут, прогулявшись по бульвару, то ли с третьего курса в учебном плане появились по настоящему интересные предметы, но в институт я ходил с таким удовольствием, как будто там мѐдом нама- зано. Даже умопомрачительные лекции по сопротивлению материа- лов профессора Бушмарина и три исписанные доски формул вычис- ления углов ротации, нутации и кориолисова ускорения доцента Лестева не могли внушить мне отвращения к процессу познания и совершенствования. Ужасающую процедуру построения эпюр на- пряжений разных балок и вычерчивания шестерѐнок с зубчатыми колѐсами по Теории машин и механизмов я поручил делать молодой жене за кусок хлеба с маслом. Она со своей мамой долго убеждала меня в том, что кормить я должен еѐ совершенно бескорыстно, но потом согласилась. На лекции профессора Семѐна Евстафьевича Манойлова по биохимии я боялся опоздать, как на литургию. Пер- вое, что он у нас спросил, начиная курс своих лекций, это вопрос о существовании Бога и зарождении жизни на Земле. Мы дружно по- делились с ним основой марксистско-ленинской философии о пер- вичности материи. Профессор покачал головой и сказал, что мы, как минимум, должны в этом сомневаться. Аэродинамика с продувками фюзеляжей и крыльев в аэродинамических трубах, космонавтика в лабораториях академии Жуковского, космическая медицина в Воен- но-Медицинской академии больше походили на парк развлечений Диснейлэнд, чем на скучные лекции. Первые расчѐты на электронно- вычислительных машинах, занимавших несколько огромных залов института, приводили нас в состояние детского восторга. С нашим куратором, доцентом Лѐшей Вареховым, после его лекций по радио- биологии мы часто прогуливались по набережной и заходили в Эр- митаж, подолгу простаивая у картин Питера Брейгеля. Когда в 1969 во дворе института установили настоящий истребитель МИГ-29, я притащил в институт своего приятеля Жорика Полтавченко, поводил его по лабораториям, познакомил с Алексеем Григорьевичем. Он 171

рассказал ему про космос и Жорик решил поменять свою мечту о море на безбрежный океан вселенной. Моя молодая жена готовить не умела и не хотела. Поэтому столовались мы в ресторане Дома архитекторов, который находился в двух шагах от ЛИАПа, прямо напротив, отчего дома Владимира Набокова, в котором, слава Богу, устроили его музей. Дом архитек- торов разместился в старинном особняке премьер-министра времѐн Александра III господина Половцева и зайти в ресторан было от- дельным удовольствием. Уютный, с дубовыми потолками и кожа- ными шпалерами, не дорогой, но с потрясающей кухней. Такого бифштекса по-деревенски за один рубль десять копеек я больше не вкушал нигде. Осенью 1970 моим соратникам из КГБ приспичило послать меня в заграничную командировку, в ГДР. Видимо им приглянулся мой вид – глаза прямые, брови строгие. Немецкий отскакивал от зу- бов с лѐгким баварским акцентом. Да и тема мне нравилась – вылав- ливать недобитых фашистских выродков. Они оказались живучие и не закончили свою деятельность с окончанием войны. Националь- ный фронт в Германии цвѐл пышным цветом. За границей я ещѐ ни разу не был, но очень хотел. Что-то у них не срослось и они попро- сили меня прикинуться руссо туристо и зайти в Ляйпциге в один ма- газинчик стекла и фарфора передать крупную сумму наличной ва- люты за несколько ценных фамилий. Деньги там шпионам, как ока- залось, с неба не падают. Да и работа была не пыльная. Я должен был подстраховывать своего друга, который ехал с этой же группой. Я с радостью согласился и с любопытством наблюдал за процессом оформления выездных документов и утверждения моих положи- тельных характеристик. Под эту сурдинку мне было разрешено, с целью прикрытия, продать там несколько коробок кубинских сигар и купить себе чего-нибудь вкусненького или красивенького. Злопа- мятный секретарь Комитета ВЛКСМ ЛИАП Симановский чуть не сорвал международную шпионскую операцию. Не стал мне подпи- сывать характеристику, заподозрил меня в оппортунизме. Из-за него пришлось проводить меня через польскую границу в составе тури- стической группы зайцем, без выездной визы. Авантюра мне при- шлась по душе, и я прирос к этому ремеслу надолго. И надо сказать, весьма успешно. 172

Чтобы не отрываться от коллектива, что я с наслаждением де- лал каждое лето, избегая поездок в стройотряды, я согласился как-то поехать с группой на Ваалам. Бегать по лесу вокруг костра мне стало не интересно и я прошѐл пять километров до Преображенского мо- настыря, где содержались в забвении герои войны, калеки без рук и ног. Хрущѐв со своей организованной партийной группировкой уп- рятал их туда, чтобы не омрачать их культяшками красоту улиц и площадей. Монахов давно изгнали в Финляндию. Уходя из мона- стыря и прощаясь со сторожихой, я получил в подарок храмовую икону Святой Живоначальной Троицы, чудом сохранившуюся в еѐ сторожке. Икону монахи оставили еѐ мужу, который из-за болезни не мог двигаться и оставался на острове. Потом в парткоме институ- та мне пришлось писать объяснительную записку о вере и верности. Продолжение этого опуса было мною дописано уже на пятом курсе, после принятия присяги на верность Родине и присвоения звания лейтенанта войск ПВО СССР. Дело в том, что военные сборы прохо- дили на моей Родине близ города Остров в Псковской области. И я каждый вечер убегал в самоволку и бродил по окрестным деревням, собирая у старушек старинные иконы. Складировал иконы я в воин- ской палатке, под своей кроватью. Бдительные товарищи сообщили куда следует и я дописал свой опус в первом отделе у дяди моего друга Владика, полковника Кулешова. Ловили тогда фарцовщиков, которые продавали иконы иностранцам, а я замечен в этом не был. Я собирал их для себя и для своих детей. Когда пришло время распределения на работу молодых спе- циалистов, в которых за пять с половиной лет превратились застен- чивые школьники, я был далеко не первым по результатам успевае- мости. Лучшие студенты нашей группы Вова Григорьев, Лариса Дмитриева и Оля Дымина поехали на работу в Институт космиче- ской медицины под Москву, Люда Семѐнова и Шурик Фролов стали инженерами секретных космических заводов, Мишку Кислицина взял в свою лабораторию академик Опухтин. Но на удивление всей группы появилось одно необычное место в Министерство внешней торговли. О нѐм никто не спорил. На преддипломную практику в Москву поехал я. И вот там, в душной летней Москве, просиживая днями перед телефоном в офисе на Арбате, я совершил свой роковой шаг. Устав от скуки работы клерка, я отказался от места, чем сильно удивил своего начальника, свою маму и себя. Это был роковой пово- 173

рот. Меня тянуло в кино, я ждал набора на высшие режиссѐрские курсы Григорием Козинцевым и попросился в лабораторию кафедры физвоспитания ЛИАПа, где работал по проектам СНО. Меня взяли и я стал работать инженером лаборатории «восприимчивости и адап- тации человека к нагрузкам». Дипломный проект был уже давно просчитан в этой же лаборатории на протяжении двух последних курсов и даже изготовлен в виде опытного образца по проекту ка- федры робототехники Михаила Игнатьева. Я измерял параметры движений человека в естественных условиях посредством датчиков и маленького радиопередатчика. Защита проекта прошла просто и быстро, не вызвав у комиссии никаких сомнений. Мама, взяв в руки диплом, целовала его как икону. Потом по- просила отца принести Шампанское и, когда он разлил его по бока- лам, торжественно произнесла тост: – Давай выпьем, дорогой, за то, что нам хватило сил дать сы- ну высшее образование! – А вы-то тут причѐм? искренне удивился я. Когда опомнился и остыл от своей непомерной гордыни, мама уже безутешно рыдала. И горькие слѐзы залить обратно в еѐ глаза было уже невозможно. В первый же рабочий день я пришѐл в профсоюзный комитет института, чтобы встать на очередь улучшения жилищных условий, как молодой специалист. Председатель долго и молча смотрел на меня, а потом задумчиво произнѐс: – Ты хоть понимаешь, что у меня профессора стоят по два- дцать лет в очереди. – Что ж вы сразу-то не сказали? – А я держал тебя за умного человека. Спеца. С высшим обра- зованием. 174

Солнечный угар Ослепительно белый трехпалубный теплоход «Валентин Ка- таев» отчаливал от стенки Одесского порта и брал курс на Измаил. Гремела и звала музыка Георгия Свиридова «Время, вперед!» Когда, стремительно пересчитав ступени Потѐмкинской лестницы, я под- бежал к причалу, трап уже собирались поднимать. Я был последним. «Но кто был последним – станет первым» – сказано в Евангелие. Правда, безбожники принимают эту мудрость на свой счѐт. Страна готовилась достойно встретить пятидесятилетие советской власти. Народу на палубах было много. Я пробрался на верхнюю и стал любоваться величавостью походки судна, которое своим носом уже чуяло широкое синее море. Чайки, не шевеля крыльями, висели надо мной. Аромат морского бриза кружил голову и распирал грудь. Я еще никогда не был так счастлив. И буду ли? Позади оставалась Земля, на которой спокойно жили мои родственники. Это умиротворяло мою душу и влекло ее к подвигам. Отец с мамой поехали навестить бабушку в Барсаново. Тѐтя Люся с Васей, чья дочка гостила у бабушки, тоже собирались в деревню. Вася вернулся из похода на атомной подлодке и, слава Богу, остался жив. Все они гордились моими успехами, наслаждались своей моло- достью и искали радость во всем. – Эй, ты, «гений дзюдо», иди к нам! На третьей палубе разма- хивала руками Машка со второго факультета. Мы, лучшие спортсме- ны, ехали в южный спортивный лагерь нашего института. Вся смена уехала из Питера на поезде два дня тому назад, и я догонял их на са- молете. Выиграв медаль на первенстве СССР в Риге, я заехал навес- тить бабушку, отоспаться на сеновале и напиться вдоволь парного молочка. Наелся картофельных лепешек со сметанкой, наловил Юль- ке в речке пескарей и бросился вдогонку за своими сверстниками. Где-то под Измаилом, на Днестровских лиманах построил ба- зу отдыха Кишиневский университет и заведующий спортивной ка- федрой ЛИАПа Юрий Владимирович Захаров закупил там 30 мест для своих студентов. Наши баскетболисты, гимнасты и прочие герои спортивных площадок сидели на третьей палубе, на спасательных 175

плотах, живописным табором и пели под гитару песни Высоцкого «А парус, порвали парус. Каюсь, каюсь, каюсь»… Я подсел к Маше. Она была красавицей модного скандинав- ского типа и неторопливо выбирала себе ухажеров. Больших префе- ренций мне она не давала, но прохладными наши отношения назвать тоже было нельзя. – Что читаешь, дорогая? – спросил я. – Записные книжки Антона Павловича Чехова, в порту купила. – Интересно? – Мне? Да. – А мне? – Вот послушай: «Встретились два молодых красивых чело- века, полюбили друг друга и поженились». – Ой, да это про нас! – «И прожили несчастно всю жизнь», – закончила Маша. – Ну и Антон Павлович… Испортил мне настроение. – Вот как бывает, Коля. А ты на чем ехал? – Я летел, к тебе на крыльях любви с двумя реактивными дви- гателями. – А ты знал, что я поеду? – Не-а. – Я ведь в последний день решила. Людка Семѐнова из вашей группы отказалась от путевки. Она поехала со стройотрядом в Аст- рахань. Чайки галдели над нами, выпрашивая угощение. Теплоход вышел из створа порта, плавно развернулся и лег на правильный курс. Вылезли из трюма заядлые картежники баскетболисты Леша Степанов и Миша Фарберов. – Наигрались? А где Казалов? – Спит. Ему капитан свою каюту уступил. Ты же знаешь Во- ху. У него все не по-советски. Не как у людей. Ребята расспрашивали меня про соревнования. Сегодня я был героем. Из-под густой чѐлки выгоревших волос и стайки веснушек на меня с любопытством смотрели незнакомые голубые глаза. – А это кто? – спросил я Лешу тоном индюка, охраняющего свое стадо. – Гусева Наташа, бадминтонистка. Нравится? – Сейчас посмотрим – протянул я. 176

Наташа сидела в спасательном кругу и читала книжечку. – Что читаете, девушка? – Бунина. «Солнечный удар». – Интересно? – Не очень. Скучная история. – Дайте почитать? – Дай, дай, Наташа, – подошел к нам выспавшийся Вова Ка- залов – Он честный парень. Я его давно знаю. Книжечку обязательно вернѐт. Коля Лещев, самбист из нашей секции, видимо, имел на На- ташу виды и сверлил меня своими колючими глазами. Скрежет его зубов отпугивал чаек. Я взял у Наташи книгу и пошел с Володей в буфет. Приплыли мы в Вилково уже ночью. Нас ждал автобус, и че- рез полчаса трясучки по ночной степи он доставил нас на место. Со- всем рядом, в темноте, шумело море, источая аромат морской свеже- сти. От счастья распирало грудь. Вдоль берега моря стояли в ряд де- сять армейских палаток, в которых нам и предстояло жить. Под тен- том в свете фонарей была устроена столовая. Длинные столы и ска- мейки – простенько, но со вкусом. На ужин нам подали слипшиеся макароны – спагетти по- молдавски и... красное вино! Прямо в лагере стоял ларек, где прода- вали красное молдавское вино – Каберне, Негру де Пуркари и совсем дешевую фруктовую шипучку. Вот это праздник! С кем бы я ни начинал разговаривать, мои глаза сами косили в сторону Наташи и искали ее. Рядом с ней уселись Коля Лещев и Боря Берлин и галдели наперебой, засыпая еѐ шутками. Вино лилось рекой. Народ ликовал. Не оздоровительный лагерь, а образцовый вертеп! С приветственной речью выступал директор лагеря, но зап- нулся и… упал. – Да он в дымину пьяный?! В лагере бушевало веселье... – Боря, Коля, не спаивайте Наташу. Ответите за всѐ на бюро комсомола – пригрозил я, специально пройдя мимо их стана. Наташа расхохоталась. Я решил не наседать, дать паузу, и пошел купаться с ребятами. Море тихо шумело и вздыхало волнами в лунном свете. Мы скинули одежду и бросились в волны. Вода ласкала наши разгоря- 177

чѐнные, голые тела. Вырвавшиеся на свободу дети сошли с ума. Ох уж, это красное вино! В лунном свете я заметил Наташу с ухажерами. Совсем рядом они входили в воду. Я поднырнул и обнял ее. Она не испугалась. Не- ужели такая смелая? А, может быть, она тоже следила за мной? Она была в купальнике. Я подержал ее в объятиях. Вода делала ее упру- гое тело шелковым. Я поцеловал ее в щеку и также стремительно уплыл. Всю ночь мы орали песни, заглушая шум волн. Мне не спа- лось. Я пошел вдоль моря. Только что грудь мою распирало от сча- стья на носу корабля, и вот непонятное стеснение и тоска. Что это? Может, я простыл? Может ветром надуло? Взошло солнце. Я шел по берегу и собирал для неѐ перламут- ровые раковины. На всю округу заорал репродуктор «По спортивно- оздоровительному лагерю «Чайка» объявляется подъем! Подъем!» С металлом в голосе запела из репродуктора Эдита Пьеха «В нашем доме поселился замечательный сосед...» Посреди лагеря стоял ди- ректор с двумя другими преподавателями, трезвыми, как стекло. Студенты-спортсмены храпели без задних ног в своих палатках. Я положил раковины у входа Наташиной палатки и пошел спать. Доб- рое утро, страна! Проснулся я к концу дня. Лагерь шумел, как восточный базар. Готовились к ужину. В больших кастрюлях варили макароны. Из ре- продуктора лилась веселая музыка, царило оживление. Парни и де- вушки в чистых футболках и шортиках деловито сновали туда-сюда. Я сел на лавочку и начал высматривать в этой разноцветной толпе Наташу. Она возвращалась из душа в солнечно желтой тунике, ладно скроенной из старых махровых полотенец, изумительно облегающих ее стройное тело с высокой упругой грудью. – Наташа, я хочу вернуть тебе книгу. – Тебе понравилось, Коля? – Я получил большое наслаждение. – Да? – вскинула брови Наташа – От чего? – От сострадания к поручику! – Странный ты, Коля! По-моему их встреча аморальна. Подошел Вова Казалов и сообщил, что после ужина идем в море под парусом. Местный рыбак за бутылку вина дал нам свой баркас покататься. 178

– Наташа, хочешь с нами? – Ой, очень хочу – запрыгала о радости Наташа и побежала переодеваться. Ветер дул с берега. Баркас, полный народу, как щеки, разду- вал свои паруса и, скользя по волнам, уносился в открытое море. Бе- рег стремительно исчезал из виду. – Ребята, там заграница, там Турция! – закричал Миша. – Айда в Турцию! – А как поворачивать, кто знает? Как поворачивать никто не знал. Вовка взялся за какую-то ве- ревку и с силой потянул. Рея с парусом оторвалась от мачты и с гро- хотом упала на наши головы. Раздался дружный хохот. – А как же теперь? Ой, да здесь весла есть! Легли на весла. Против ветра грести было трудно. Меняясь поочерѐдно, мы добрались до берега, когда луна ярко светилась сво- ей круглой, ехидной рожей. Вода вскипала от сверкающих брызг, обнажая красивые мо- лодые тела. Казалось, в сумраке южной ночи ничего не было видно. Но это только казалось. Я быстро нашел Наташу. Да мне и искать ее было не нужно. Я не сводил с нее глаз. Не упускали ее из виду и трое других претендентов – Берлин, Лебедев и Лещев. От стука их зубов у меня по коже бежали мурашки. Я увлек Наташу в глубину морской пучины. Она не сопротивлялась. Нащупав дно кончиками пальцев, я легкими прикосновениями привлек ее к себе. Мы дрожали. Я хотел прикоснуться к ее губам, но она ускользнула. Она плыла, легко пе- ребирая руками и ногами, а я извивался вокруг нее, и от этих при- косновений меня пронизывали мощные разряды, сотрясающие все мое тело. «Прорезала вышка по небу лучом, как же это вышло, что я ни при чем…» – пел под свою гитару Вова Клебанов. Вокруг тлеющих углей костра собрались парни и девушки, оторвавшиеся от материн- ской ласки, и жаждущие тепла и ласки совсем другой, доселе им не- известной. Утро нового дня возвестил звон бубнов, гармоней и медных труб молдавского колхозного оркестра. Единственная дорога в сте- пи, которая вела к нашему лагерю от Вилково, привела к нам табор молдавских крестьян, направлявшихся на свой традиционный празд- ник урожая. Превеликое множество развесѐлых людей расположи- 179

лись табором и принялись резать баранов, разводить костры, гото- вить угощение. Весь наш лагерь с восторгом влился в их пѐструю загорелую веселую толпу. Вскоре образовался круг, и молдавские парни стали меряться силами в борьбе. Кто побеждал, оставался в круге и ждал своего нового противника. Куш был солидный. Наши девчонки запрыгали и с криками «Мы победим!» стали подталкивать меня в круг. – Гений дзюдо! – кричала Маша. Женя, Люда, Света толкали меня в круг и хохотали. – Коля, Коля, выиграй нам бочку вина! Я смотрел с удивлением на их красивые лица, бронзовые пле- чи, упругие бедра и понять не мог, почему я не обращал на них вни- мание столько дней? Наташа... Только Наташа стояла перед моим взором. Только ее голубые глаза, выгоревшие волосы и курносый носик в веснуш- ках. Она стояла поодаль и урывками смотрела на меня. Я вышел в центр круга. Здоровенный молдавский парень всем телом навалился на меня. Я обхватил его за ноги и грохнул о землю. – Ура-а-а-а-а!!! – закричали девчонки. Второй, третий, четвертый... парни вылезали из толпы, как черти из преисподней. Им не было конца. Руки и ноги мои стали ватными, из разбитого носа сочилась кровь. Я стоял, как гладиатор, тяжело дыша, и выискивая в толпе следующего монстра. Желающих больше не было. Солнце клонилось к закату. Бубны, барабаны и трубы, не пе- реставая, гремели. Председатель колхоза выкатил в центр бочонок вина и поднял мою руку вверх. Я заметил в толпе радостное лицо Наташи. – Это тебе, – сказал я, подходя к ней. – Будь моей женой! Она так широко открыла глаза, что я испугался. – Будь моей женой, – повторил я. Она поняла, что я говорю о серьѐзном, и растерянно прошептала – Я должна спросить маму. – Какую маму, зачем маму? Я люблю тебя. С этого дня нас в лагере видели редко. К нам никто не подхо- дил, не приставал с расспросами. Мы уходили по пустынному берегу моря так далеко, что не было сил вернуться. Мы купались в лазур- ном море, лежали на белом песке, не стесняясь своей наготы, и лас- 180

кались, ласкались, ласкались. Любопытные дельфины с шумом вы- прыгивали из воды. Чайки носились над нами и кричали в надежде получить хоть немного еды. Но еды у нас не было. Мы не ели и не пили. Мы утоляли жажду влагой наших губ. В лагерь мы возвращались к ночи, отыскивая его в темноте по искрам костров и звону гитары. Трень-брень гусельки, трень-брень струночки... «Родники мои серебряные, золотые мои россыпи…» По тому, как висели на растяжке козырька мокрые футболки, нежно обнимая друг друга, можно было легко догадаться, кто уеди- нился в палатке. В палатку не входили, зная, что там – территория любви. Жаркие летние романы подошли к третьей стадии развития – влюбившись, рассорившись, парочки вновь объединялись в предчув- ствии неизбежного расставания и страшась одиночества. Настал день отъезда. Мы с Наташей пришли в лагерь, когда уже свернули все палатки и торжественно опускали, вылинявший на солнце, флаг. Лагерный автобус, отправлявшийся в Вилково к теп- лоходу, собирался делать два рейса, но время уходило, и было реше- но забить автобус нашими загорелыми высушенными телами до от- каза, чтобы управиться в один рейс. В толчее мои конкуренты Лещев и Берлин подсуетились и за- тащили Наташу в автобус, усадив ее у себя на коленях. Она радостно махала мне рукой, даже не подозревая, какой вулкан ревности извер- гается у меня внутри. Мест в автобусе не осталось, и влезть туда та- ким гигантам как я и Кирилл Шиба, центровой нашей баскетбольной команды, было не реально. Подошел начальник лагеря, трезвый как стекло, и сказал, что отвезет нас с Кириллом на своем «козле», но только мы должны по- мочь ему закрыть склад, а то дверь перекосило. – А успеем мы на кораблик-то? – поинтересовался Кирилл. – А куда вы денетесь? В степи, что ли, вас оставят? Автобус тронулся. Наташа махала мне рукой, сидя на коленях у Лещева и Берлина, а их лица светились невыразимой радостью от своего превосходства. Кирилл пошел с директором закрывать склад, чтобы ускорить наш отъезд, а я поплелся к морю. Оно шумело прибоем и зализывало волнами на песке следы наших ног. Сердце невыносимо сжалось. Мне было не вздохнуть. Я шел по берегу, замочив в волнах свои белые слаксы. Песок еще хра- 181

нил тепло наших тел и тайны наших свиданий. Песок еще помнил о нашей клятве верности друг другу, наших мечтах о том, какой пре- красный мы построим дом с камином и огромными окнами, выхо- дящими в парк. Мы грезили о том, как над кронами деревьев, вид- неющихся из окон нашего дома, будет возвышаться шпиль Петро- павловской крепости с золотокрылым ангелом. Морские раковины, разбросанные по песку, ещѐ помнили, как мы слышали в них шум моря, наши мечты о том, каких замечательных деток мы родим и вырастим – девочку и мальчика. В раковинах мы слышали шум Па- рижа, Лондона, Будапешта и Рима, которые мы мечтали проехать в весѐлых путешествиях. Запах морского бриза подсказывал нам, ка- кой ароматный кофе нам подадут на пьяцца Сан-Марко в Венеции, как пьяняще будет благоухать сирень в нашем саду, какие яблони зацветут вокруг нашего дома на берегу тихой лесной реки. Ветер но- сил над песком наши мечты о том, какие прекрасные люди наполнят наш дом, обсуждая и свершая грандиозные планы наших замыслов. – Коля, Коля, едем! – ворвался в мои воспоминания истош- ный вопль Кирилла. Я побежал по глубокому песку дюны и вернулся в реальность этого прощального дня. – На-ка, крутани стартер, – прохрипел директор, протягивая мне железную кочергу. Я знал, что это за хреновина, пользоваться которой учил меня мой отец. Я вставил ручку и рывком крутанул вал движка. «Козел» молчал, как убитый. – Ну-ка, еще разок. Я крутанул ещѐ раз. Опять тишина. – Ну-ка, ты, Кирилл! – Кирилл так рванул, что из его пальца полилась кровища. – Твою мать. Искра в землю ушла – сплюнул директор. – Да ее у тебя и не было. Ты ее давно пропил – съязвил я. – Но-но! Поговори еще, «гений дзюдо»! Заночуете у меня в степи. Когда мы подъехали к пристани, белый пароход исчезал за горизонтом. Наверное, на верхней палубе, на спасательных плотах уютно уселись наши ребята и пели под бренчание гитарных струн «Как же нам придумать компромисс, через нашу глупость разо- шлись…» Громче всех, конечно, орал счастливый Берлин. Лещев, 182

наверное, боялся проронить слово, потому что на его коленях сидела моя Наташа и тихо подпевала. Я стоял на краю пристани и сквозь слѐзы смотрел на исче- зающий пароход. – Вот «облом»! Когда теперь следующий? – спросил Кирилл. Я не ответил. Мне было все равно. Моѐ счастье уже уплыло. Я чувствовал себя разбитым и постаревшим на двадцать пять лет. *** В августе в Одессе моросил осенний дождь. Что-то неладное произошло с климатом на Земле за четверть века. Я стоял на краю пристани и сквозь мутную пелену смотрел на исчезающий белый па- роход, который привѐз меня в санаторий «Вилково». Теперь с этим пароходом, навсегда уплывала моя жизнь, моя семья, мои повзрос- левшие дети. В прошлом году мы развелись с Наташей. Еѐ подвѐз до дома, какой то обходительный господин. Может быть не первый раз. Может быть, он подвозил еѐ с тех времѐн, когда ещѐ был товарищем. Может с того самого лета. С ним-то она и уехала. 183

Камасутра Трудно переть против законов природы. Когда наступает ночь и становится темно – нужно спать. Почему-то нам с детства внуши- ли, что ночью люди занимаются совокуплением и предаются поло- вым наслаждениям. Почему этим нужно заниматься ночью? Спать ведь хочется. И на работу нужно рано вставать, трястись в трамвае, стоять у станка и строить материальную базу коммунизма. Вот после работы, с чувством выполненного долга, можно было бы и насла- диться половыми чудесами. Но где? Как известно, бытие определяет сознание. Квартирный вопрос нас замучил. Советский народ жил в коммуналках. Мало того. В од- ной комнате ютилось целое семейство и ночью искали лежанку, где можно было бы свернуться калачиком и укрыться одеяльцем. Стоя спать даже советские люди не умели. Под покровом темноты и нар- козом глубоко сна, после изнурительного трудового дня люди зани- мались ласками и совокуплениями в те минуты, когда родственники начинали рокотать устойчивым храпом. Не долго. Чтобы успеть вы- спаться перед рабочим днѐм. Хорошо бы повторить эту процедуру и утром вместо утренней гигиенической гимнастики под голос из ре- продуктора, но соседи по комнате нас бы не поняли. Поэтому утром советские люди отжимались несколько раз от пола и бежали на ра- боту. Но против природы не попрешь. К четырнадцати годам у мальчиков меняется голос, а у девочек отрастают сиськи. И всѐ это по законам природы. Это нельзя отложить, запретить и пропустить мимо ушей. Под воздействием каких-то гормонов в организме возникает непреодолимое желание к совокуплению с лицами противоположного пола. Отклонений он нормы я касаться не буду, но замечу, что долгий путь познания привѐл меня к тому, что половое влечение, а тем более оргазм, возникают избирательно. Не со всеми, конечно, но с боль- шинством. К четырнадцати годам я обнаружил, что в трамвае, до от- каза набитом народом в пальто, у меня непроизвольно мог возбудить- ся детородный орган и упереться в соседнюю тѐтку. Она отпрыгивала в сторону, а я поворачивался к ней спиной и упирался в другую де- вушку, протыкая еѐ через пальто. Да что трамвай? Я мог на Невском 184

проспекте, увидев девчонку с упругими формами, порвать свои ста- ренькие брюки вскочившим членом, удивляя прохожих неопрятно- стью своих форм и линий. Мне приходилось имитировать резкую боль в животе, приседать и подпрыгивать на пятках, чтобы привести себя в подобающую советскому человеку форму. Такие трудности возникали в кино, в театре, а особенно на танцах. Я долго ломал голову, как другие люди справляются с этим недугом, пока одна девчонка не рассказала мне о своих проблемах и объяснила, что она с такой же силой хочет половой близости, как и я. Совершив соитие и делясь первыми впечатлениями, она мечта- тельно произнесла магическое слово «Камасутра». Вот бы нам так. А как? Этого она не знала. В еѐ кружке по индийской йоге показывали только позы змеи, рака и крокодила в сочетании с дыхательными упражнениями. Но девочки говорили, что есть ещѐ и позы любовных соитий, которые держатся в строгом секрете и доставляют влюблѐн- ным максимальное наслаждение. С тех пор, как одержимый, я стал искать волшебную книгу «Камасутры». Ни в одной библиотеке СССР о такой книге даже не слышали. Знакомый моряк дальнего плавания Игорь, который про- возил через кордон презервативы с усиками, мазь для секса и журнал Плейбой, услышав о «Камасутре» замахал руками. Даже в дальних странах, которые он посещал, о такой книге мало кто слышал, а на таможне за порнографическую литературу давали высшую меру. За- претный плод, как известно, сладок. Поиски «Камасутры» стали це- лью моей жизни. Уроков полового воспитания в 1960-х ещѐ не было. Единст- венным местом, где можно было повысить своѐ сексуальное образо- вание, было кино. Не зря Великий Ленин завещал нам, комсомоль- цам семидесятых о том, что из всех искусств самым важным для че- ловека является кино. На втором месте – стриптиз в женской бане. На третьем Эрмитаж с обнажѐнкой. Только не надо про филармо- нию. В кино было темно. Это главный плюс. Не меняя положения тела и не вызывая нездоровый интерес у окружающих, можно было одной рукой погладить коленки любимой девушки, просунуть ла- донь между ляжками и, если кино про любовь, добраться до святая святых. Правда к этому моменту включали полный свет и зрители, толпясь, выносили нас к выходу. В советских фильмах половых ак- 185

тов не показывали. Иногда, как в «Коммунисте» Женя Урбанский целовал свою партнѐршу так смачно, что люди с хорошим вообра- жением могли и кончить во время сеанса. Но зато в зарубежных фильмах можно было увидеть такое, что не приснится и в страшном сне. Марина Влади в фильме «Колдунья» входила в воду озера абсо- лютно голая, а Джина Лоллобриджида появлялась с таким декольте, что наступало преждевременное семяизвержение, и раздеваться ей было не нужно. На такие фильмы мы ходили по много раз с разными подругами, чтобы никого не оставить обездоленным райскими на- слаждениями. В итальянском фильме «Дни любви» Марчелло Маст- роянни, как и все советские люди обездоленный жильѐм, показал нам хороший пример, пытаясь слиться в любовном экстазе с Мари- ной Влади прямо в хлеву. Но высший шик предполагал наличие кро- вати белоснежного постельного белья. Такого, к сожалению, ни у кого из советских людей не было. И по моим представлениям, имен- но в таких чертогах таились тайны вожделенной «Камасутры». Жарким летом, когда деревья покрывались густой листвой, у советского народа начиналось время спаривания. Как гуси, селезни и другая живность юноши и девушки шли после работы в парки, лю- бовались пейзажами и клумбами, а с наступлением темноты завали- вались под кусты и занимались соитием. Зимой рождались дети. Много детей. Но, как правило, безотцовщина. Самцы из кустов лихо исчезали. В парках было много скамеек, качелей и каруселей, кото- рые изобретательные пацаны приспосабливали для половых сноше- ний. Лично я больше всего любил простые лавки, на которых можно было устроиться верхом и делать вид, что мы беседуем о прекрас- ном. На лавке можно было уложить подружку на спину, посадить верхом на себя, сесть паровозиком. И прохожие в сумерках ни к че- му не могли подкопаться. Если девушка стеснялась сидеть и обни- маться на скамейке, опасаясь советов прохожих, еѐ можно было ув- лечь в глубину рощи и прижать к толстому стволу дерева. Один мой приятель рассказывал, что, приподняв еѐ ногу и достигнув желанно- го, хотел прекратить действо, жалея, что она устанет стоять на одной ноге, но подруга так громко и настойчиво закричала «нет, нет», что прибежали прохожие и сломали им кайф. Зима в России не брачный период. Морозы стоят такие, что в тѐплых кальсонах и в байковых штанах отмерзали все гениталии. Но сердцу не прикажешь. И особо пылкие любовники обживали парад- 186

ные лестницы жилых домов. Нет, не тех, в которых проживали их подружки. Там их могли застукать соседи. А забравшись в другой район и выбрав тѐмную, безлюдную парадную любовники устраива- лись на подоконнике и изобретали уникальные позы соития в ватном камуфляже. Это тебе не шѐлковые трусики стянуть. Но проникнув к заветной цели (не путать со «щели») и накрывшись от назойливых взглядов прохожих зимними пальто можно было достичь желанного оргазма и в тридцатиградусный мороз. Мой сосед Петька, который служил в Норильске, рассказывал, что они умудрялись совершать соитие в пятидесятиградусный мороз на трубопроводе теплотрассы. Но это, я думаю, он привирал. Не врал один мой приятель по секции самбо в спортобществе «Труд» по фамилии Момот. Он работал таксистом на «Волге» и хва- стался тем, что его рабочее место служило ему и спальней на колѐ- сах. Приглашал он девушку на свидание, приезжал на своей «Волге» и катал еѐ на машинке в сторону безлюдного Каменного или Кре- стовского острова. Припарковавшись в укромном уголке, он раскла- дывал переднее сидение и устраивал ложе для соития. По сравнению с коммунальной квартирой это вместилище романтичным советским девчонкам представлялось шикарной яхтой миллионера из фильма «В джазе только девушки» или «Некоторые любят погорячее». В ча- стном владении машин было так мало, что мой приятель был у де- вушек в большой цене. На встречу с ним рвались, как на поездку за границу. Да ещѐ и в капстрану. Единственное, что омрачало его сек- суальный отдых, это необходимость выработки плана в двадцать пять рублей. Простой машины в плане не учитывался. Ну, изредка машину могли проверить гаишники, постучавшись в окно в самое не подходящее время. Но это случалось редко. Намучившись в половой акробатике и одержимый сладко- звучной «Камасутрой» к двадцати годам я выменял от мамы с папой комнатку в старинном доме с толстыми кирпичными стенами в цен- тре Ленинграда. В нашей хрущобе, сквозь храп и кашель, были слышны стоны до утра со всех этажей. А ночью очень хочется спать. Заниматься любовью нужно днѐм, пока мама с папой на работе. Я купил в комиссионке широкую кровать и надумал жениться. Выбрал себе в невесты скромную комсомолку и решил жить с ней по зако- нам «Камасутры». 187

Свадьбу сыграли в студенческой столовой. Гостей собралось великое множество. Надарили одеял, подушек, простыней, сковоро- док, тазов и хрустальную вазу от трудового коллектива. Но самый дорогой подарок преподнѐс нам мой старый морской волк Игорь. Он вручил мне протащенный мимо таможни и пограничников, но от этого не менее дорогой, индийский томик «КАМАСУТРЫ» с огром- ным количеством рисунков вожделенных сексуальных поз. С нетер- пением проводив гостей, мы с молодой женой бросились в наши чертоги заниматься любовью. Я судорожно перелистывал страницы и погружался в отчаяние. Там было нарисовано всѐ, что я придумал за время своей нищенской юности. Твою мать. Этак и я могу. 188

Законный брак На дворе шумел красными флагами юбилейный 1967 год, пя- тидесятая годовщина, как тогда говорили Великого Октября. Сразу после октябрьского переворота, гопники, пьянь и шалопаи броси- лись во все тяжкие, плевали через губу, грабили буржуев и даже от- нимали у них женщин, желая сделать их всенародным общедоступ- ным достоянием. Общество свободной любви, организованное людьми Троцкого и поддержанное большевистской верхушкой на- саждало в стране пьянство и разврат. Вольница – одним словом. За это они и боролись. Барские порядки и ограничения были им не по нутру. Когда постреляли последних тружеников, в числе которых был и мой прадед, собрали последние зѐрнышки продразвѐрстки и продналога, разрушили и разграбили церкви, а жрать стало нечего, началась ежовщина, берьевщина и сталинщина. Кое-как усмирили пролетарских буянов и провозгласили культ семьи. За опоздание на работу расстреливали на месте. На рабочем месте. Эхо этих выстре- лов гремело в ушах до пятидесятилетия Октября. Поэтому я решил жениться. Были к тому ещѐ и другие предпосылки. Девчонок в стране было больше чем парней. Намного. Отдавались они легко и самозаб- венно. Как перед расстрелом. Но совдеповская агитация докатилась до того, что народ сам захотел порядка и Закона. В области половых отношений между мужчиной и женщиной в моду вошѐл законный брак. Нет, не Таинство Бракосочетания, не венчание перед Богом, а Законный брак. Брак, но законный. До этого момента окружающие граждане тоже знали, кто с кем «живѐт». Толковали об этом, выносили суждения. Но брошен- ных баб с малолетками стало так много, беспризорщина такой вол- ной накрыла страну, что грозила всех затопить на фиг и не дать доп- лыть до коммунизма. Поэтому большевики придумали этот закон- ный брак. Для мужчин в этом контракте были кабальные условия. Одно неосторожное движение и... ты отец. Или насильник. В первом слу- чае можно свалить через год-другой, оставив половину своего скар- 189

ба. А во втором случае маячила вышка. Если попадѐтся добрый ад- вокат, то червонец строго режима. Власти и родители, желающие добра своим чадам, лгали и убеждали детей в том, что семья это ячейка общества и что в закон- ном браке можно обрести счастье. Счастье совместной семейной жизни, воспитание подрастающего поколения и совместное прове- дение культурного досуга. Правда путѐвки на двоих с женой в дом отдыха не давали нигде и никогда. Оттого в домах отдыха процветал разврат, а потом рушились семьи. Новую семью по второму разу, отягощѐнную прицепом, а то и двумя, создать было трудно. Алимен- ты, ревность, жилищный вопрос. И вообще. Я надеялся на лучшее. Лет пять беспорядочной, бурной поло- вой жизни и весѐлого времяпрепровождения с разными поклонница- ми набили оскомину. Потом проводы гражданок в разные концы го- рода нарушали спортивный режим. Бабушка шептала на ухо о смертном грехе прелюбодеяния, проповедовала евангельские ценно- сти. Семья, продление рода, две половинки и будут оба одной пло- тью… Ей вторила комсомольская организация. А тут ещѐ как назло сочетался законным браком мой дружок, Воха с Элей и ходил с сияющей рожей. Больше всего я завидовал ему, когда после последнего сеанса в кинотеатре, обнявшись как плющи, они с молодой женой бежали домой в тѐплую кроватку доживать трудовой день бурной, законной половой жизнью. А я должен был тащится в метро на другой конец города и, потискав через пальто первичные половые признаки под- ружки, возвращаться полночи домой с большой вероятностью огре- сти звиздюлей от местечковой шпаны. В жѐны я присмотрел скромную девочку из своего института, которая казалась добропорядочной недотрогой и по моим расчѐтам могла стать верной женой и заботливой матерью. Чтобы как в Еван- гелие – «прилепиться жена к мужу своему и станут оба одной пло- тью». Я встречал еѐ летом в спортивном лагере под Одессой. Между нами даже полыхал курортный роман. Но с наступлением холодов чувства приостыли, стѐрлись в калейдоскопе новых осенних встреч. После институтского капустника я поехал еѐ провожать, и мы долго обнимались в парадной, пугая возвращающихся с работы со- седей и протирая в определѐнных местах драповые пальто. Моѐ не- ожиданное предложение стать моей женой привело еѐ в испуг. 190

Как? Зачем? Я должна спросить у мамы. Тут испугался я. За- чем спрашивать у мамы? Что маме со мной спать? Но фокус крылся в другом. Мы встречались в институте, ходили в кино, ели мороженое. Разговаривали о прочитанных книгах, сданных зачѐтах, просмотрен- ных кинофильмах. Иногда заходили к моим друзьям, где еѐ девичьи ушки пронзал оглушительный полумат анекдотов и под громовой хохот мне приходилось покидать эти низкие общества. Прогулки по паркам, целования на скамейках, прикосновения в автобусе, прижимания на танцах сделали своѐ дело. Я в неѐ влю- бился. То есть почувствовал необходимость прижиматься к ней по- стоянно. Любой разговор с ней прыщавого сокурсника, приглашения еѐ на танец на вечеринках каким-нибудь парнем, залетевшим как осенний лист, вызывали во мне гнев. Еѐ опоздания на свидания вы- зывали чувство бессилия перед уходящим поездом. А отказ от встречи по какой-нибудь причине, поездка к подруге или поход в театр с мамулей погружали меня в транс и безутешные рыдания. Месяца через два таких упражнений меня пригласили на обед. В горло на таких обедах вряд ли что-нибудь полезет, поскольку под- разумевалось официальное знакомство с родителями. Когда я рассказал об этом своей маме, она упала в обморок. Для неѐ, прошедшей войну, это было равносильно вражескому ок- ружению, удару в тыл, пленению и обезоруживанию. Она просмот- рела этот манѐвр врага, прохлопала, проспала. Я отвлѐк еѐ своими многочисленными подружками, поздними возвращениями с трени- ровок, бесконечными отъездами на соревнования, дружескими по- пойками и всякой студенческой кутерьмой. Папа принял известие спокойно, как дезинформацию врага о наступлении. Он считал меня умным и перспективным парнем. По- чему они так запротивились моей праведной проштампованной жиз- ни я не понял. Мне казалось, что они должны радоваться. Обузой для семейного кошелька я уже давно не был, приносил в дом свою долю и безбедно гулял на остальные барыши. Стипендия, совмести- тельство в студенческом научном обществе, съѐмки в кино и спор- тивная зарплата намного превосходили оклады родителей. Но ого- рошило это известие их сильно. Мама две ночи не спала, курила на кухне «Беломор». Потом папа убедил еѐ, что паниковать рано. Всѐ ещѐ рассосѐтся. 191

Обед был знатный. На китайском фарфоре. Жидкий борщ, порционные котлеты с вермишелью и компот. Культа еды в этом доме не было. Мама не любила стоять у плиты. Не любила шить, вя- зать и ухаживать за мужем. Не любила и не хотела работать. Она любила себя, вечеринки, культпоходы в театр и ужин в ресторане. На голове еѐ извивалась медно-рыжая коса и ярко полыхали помадой толстые губы. Золотые кольца серѐг оттягивали уши до плеч. Папа был лысым пузатым полковником ОГПУ в отставке. Проведя последние два года службы в Австрии, он набил дом загра- ничным добром, навешал жене на шею чернобурых горжеток, не за- метив, что еѐ голова уже смотрит в другую сторону. Поэтому, узнав, что моя мама будет согласна разменять свою квартиру, эта дама сказала твѐрдое «ДА», опустив ещѐ одно условие для беседы тэт-а-тэт. Папа, раскрасив водкой своѐ кувшинообразное лицо, яростно возражал, допытывая меня о состоянии моей материальной базы и тылового обеспечения семьи. Мужчина должен… Дальше шѐл длинный перечень обязанностей и ограничений, который я пропускал мимо ушей. Скорей бы на воздух – крутилось в моей голове. Как можно жить в таком нафталине? Только бы не предложил партейку в шахматы. Я слабоват в этой индусской забаве. А, говорят, она обнажает умственные способности. От всяких видов помощи и приданного папа сразу наотрез от- казался, вытащив из-под дивана курчавого недоросля и сказав, что они должны обеспечить его. Выходило всѐ, как бы справедливо. Я не спорил. В будущем всѐ обещал, ссылаясь на свою молодость и талант. Папе показалось этого мало и он ответил мне отказом. То есть ни руки, ни ноги, ни какой другой части тела своей дочери он мне не даст. Мужчина не только всѐ должен, но он ещѐ должен быть мужчиной. Я даже не уловил в этой фразе оскорбления и с облегчением вышел на улицу. Дома обрадовались не на шутку. Мама бросилась на кухню печь пироги и лепить мои любимые пельмени. Достала банку мали- нового варенья и белых маринованных грибов. Папе разрешила вы- пить водки. Он светился красками утренней зари и проговаривал скороговоркой «раноещѐинститутзакончи». Мне хотелось плакать, как после проигранной схватки на чемпионате Европы. Я поехал к Вохе, оставив родителей пировать вдвоѐм. 192

Порыдав у Вохи в коридоре, я нашѐл у него утешение в музы- ке, в шутках, в хохоте. Его мать Екатерина Петровна и соседка тѐтя Нина отпаивали меня корвалолом. Говорили, что не должен я так убиваться из-за какой то девчонки, что на такого красавца они ещѐ гроздьями будут вешаться. Но я слышал плохо. Думал о ней. Про- шло какое-то время. Все мои дела разладились. Тренировки я прово- дил не интенсивно. Силы куда-то подевались. Руки висели, как пле- ти. В институт я не ходил. Болтался по Питеру, уезжал на залив, бродил вдоль моря и думал, думал, думал. Маниакально- депрессивное состояние. Спасение было на съѐмках. На Ленфильме снимали «Белое солнце пустыни» и «Даурию» и мы дурачились там своей спортивной командой. Встречаясь с девчонками, я тупо смотрел сквозь них, а то и вообще начинал им рассказывать «про неѐ». На танцах я подпирал стены, пока не объявляли белый танец. Случайная встреча с ней в институте выбивала меня из седла на долгое время. В библиотеке, готовясь к семинару, я ловил себя на том, что пялюсь целый день на одну и ту же страницу увлекательной работы Ленина «Шаг вперѐд, два шага назад» и не выношу из неѐ для себя никакой практической пользы. В воскресение на Зимнем стадионе проходил традиционный матч по самбо и дзюдо между сборными Ленинграда и Тбилиси. Ме- ня включили в сборную, как новоиспечѐнного вице-чемпиона СССР среди молодѐжи, который проходил в мае в Риге. У грузин в команде появился новый гигант, двухметровый Гиви Онашвили. Он был мо- им одногодкой и претендовал на место в сборной СССР. Мне нужно было показать себя во всей красе. Я настроился на схватку, вышел и на первой минуте бросил великана через спину «на иппон». Но судьи, по закону гостеприим- ства, дали только вазари и Гиви задавил меня в партере своим сто двадцати килограммовым телом. Расстроенный, я плѐлся после душа по коридору стадиона, когда увидел свою невесту с мамой и младшим братом. Они пришли наладить отношения. Повод для этого был удачный. Город пестрел афишами, а брат хотел записаться к нам в секцию. Они наперебой начали меня утешать и поражаться размерами грузинского борца. Мне это удовольствия не доставляло и я постарался замять тему, 193

пригласив их в «СЕВЕР». Мы попереглядывались, похихикали и ре- шили пойти в кино. Брат с мамой поехали домой. Прощаясь, еѐ мама отвела меня в сторонку и нежно взяв за руку, полушѐпотом сказала, что просит меня поберечь еѐ дочь и не делать с ней ничего предосудительного. Заглянув мне в глаза, она переспросила, понимаю я, о чѐм она гово- рит. Я не понимал, но кивнул, что понимаю. Потом она наклонилась ко мне ближе и совсем еле слышно попросила меня поклясться в сдержанности. Таинственность присяги сгущала важность происхо- дящего. Вырвавшись из еѐ цепких ручек, я вздохнул полной грудью и начал обдумывать в чѐм я поклялся и чего мне теперь нельзя де- лать. Мне казалось, что они такие праведные, что даже и не догады- ваются о том омуте разврата, в который давно погрузился советский народ, прихватив с собой и меня. По ложной скромности я ушѐл от этой темы, оставив еѐ на уровне недопонимания. Но приставать с поцелуями и объятиями я стал реже и не так рьяно. Мы гуляли, держась за ручки, любовались перьевыми обла- ками и беседовали о прекрасном. Восхищаясь живописью в Эрмита- же, я старался обойти тот зал Рубенса, где с первого класса наслаж- дался обнажѐнными женскими телами. Данная еѐ маме клятва, дела- ла меня героем рассказа Пантелеева «Честное слово». На вечеринках с друзьями я предусмотрительно предлагал ей пойти погулять, пред- чувствуя разгул веселия и травли пошлых анекдотов мастерами не- цензурного слова Сашкой Кошеваровым и Витей Чистяковым. Чаще всего мы просиживали вечера в тѐмных залах кинотеатров, выучивая наизусть каждое движение Катрин Денѐв и теребя друг другу паль- цы. Ссорились мы часто, но не долго. Я быстро прощал ей часо- вые опоздания и потайные приветы своим знакомым. Дождаться раскаяния от неѐ было невозможно. Душещипательные беседы меня самого быстро утомляли, тем более что я был уверен в единообразии мышления всех советских людей. Я глубоко заблуждался. Стоило бы обратить внимание хотя бы на то, как многие сломя голову перебе- гали улицу на красный свет светофора, вытаскивая свои туфли из- под колѐс проносившегося трамвая и утверждая этим свою исключи- тельность. Разговора о женитьбе я больше не поднимал, полагая, что ме- ня исключили из числа претендентов на руку и сердце «Мальвины». 194

Иногда я со спокойной совестью увлекался какой-нибудь красоткой в залах публичной библиотеки и даже вступал с ней в интимную связь. Но после первых же дискуссий по поводу устройства мира и происхождения человека приходилось бежать, оставляя дорогие мне книги и пластинки. Ничего не жалко за глоток свободы и независи- мости. Когда на деревьях показались первые листочки, толкаться в парадной, провожая девушку после кино, не было необходимости. Можно было постоять у парапета набережной или посидеть на ска- мейке, нежно обнимая еѐ за плечи. Мест под крышей с уютным ди- ваном не было. Да и там дело доходило только до возгласов «не на- до». Я собрался с командой на весенний майский тренировочный сбор в Сочи и хвастался этим самозабвенно. Вскоре после оглашения моих планов, прогуливаясь по Невскому, мы совершенно случайно встретили еѐ маму с подругой. Они тоже гуляли, но вид у них был озабоченный. Подруга этой мамы с прямотой бульдозера спросила меня, как я учусь и думаю ли я подавать заявление во Дворец брако- сочетания. По еѐ сведениям там очередь на полгода. Я вытаращил глаза, но ответил, что думаю. И, взаправду, начал думать. Думал не долго. Хотелось быть смелым и решительным. И честным. Хотя я плохо помнил, что и кому я обещал. Да и вообще плохо понимал, зачем им нужно было сочетаться законным браком? Так что ли нель- зя, по-простому, по-дружески? Дня через два, гуляя по набережной, мы снова заговорили о совместной жизни и я предложил зайти во Дворец бракосочетаний и разведать обстановку. Из Дворца на набережную высыпали счастли- вые невесты в белых платьях и раскрасневшиеся женихи. Весѐлым табором в предвкушении выпивки прыгала родня. К моему удивле- нию написать заявления препятствий никто не чинил и мы сделали этот решительный мало обдуманный шаг. Очередь подходила только в июле и можно было ещѐ сто раз передумать. Такая льгота придава- ла событию беспечную радость. Мы бросились по домам сообщать родителям. Мама подумала, что я шучу. Всѐ вроде вошло в нормальное русло. К ней приходили мои знакомые девушки. Она учила их печь пироги, вышивать гладью. И вдруг. Опять – двадцать пять. Оставив ей надежду, разъяснив, что очередь на свадьбы на полгода я уехал на сборы в Сочи. 195

Сочи в мае – рай земной. Народу – никого. Цветут деревья, поют птицы, шуршит волнами синее море. После тренировок мы болтались по набережным в поисках приключений. Мне на них все- гда везло. В это время в Сочи приезжали спортсмены со всей страны и было из чего выбрать собеседника. В мае нужно сдавать пять зачѐтов и пять экзаменов. Учитывая то, что полгода гуляешь и откладываешь всѐ на завтра, время это не лѐгкое. В основном приходилось сидеть в публичке или в общаге и читать чужие конспекты. За месяц мы ни разу не встретились. В июне родители невесты предложили встретиться с моими и обсудить план женитьбы. Приехали в нашу новенькую квартиру на Гражданке. Вернувшись вечером домой, я не узнал свою маму. На ней не было лица. Она не хотела со мной разговаривать. Просто не могла. Папа только объяснил мне, что это был трудный разговор. Скорее торг. Требовали с будущего мужа отдельную квартиру и со- держание семьи. Свадьбу сыграть решили пополам, а дальше сами. Если мужик женится – должен семью содержать. Помощь молодым не планировалась. Маму это огорчило больше всего. Она считала меня ребѐнком. Но свелось всѐ к тому, что их папа оказался полков- ником ОГПУ. Тупым и принципиальным. А ОГПУ расстреляло ма- миного отца и деда. Радушные родственные отношения не склады- вались. Было над чем задуматься. В ювелирной мастерской я заказал кольца из николаевского червонца, подаренного бабушкой. Я был уверен, что именно из этого червонного золота кольца и отольют. Но мастер положил на одну чашу весов новенькие кольца, а на другую – мой червонец. Я так удивился его простоте, что проглотил финт, как должное. Но востор- га у меня это не вызвало. К тому же моѐ кольцо не налезало на мой палец и он его раздвинул какой-то фомкой. Кольцо при этом дало трещину, но мастер в упор еѐ не видел. Объяснил, что мне мерещит- ся и что я привереда. Я поехал к невесте похвастаться обновой и пока мы примеря- ли к своим пальцам брачные символы пришѐл еѐ папаша, слегка вдевший, учинил мне допрос и выдвинул претензии. Я к этому не был приучен. Встал, пожелал ему здоровья и успехов и с шумом от- крыл выходную дверь. Встревоженные дочь и мама бросились за мной. Оказалось, что они разводятся и папа вымещает на ситуации 196

свою злобу. Небрежным жестом я бросил кольца и ушѐл не попро- щавшись. Товарищи по спортивному клубу собирались вылетать на съѐмки в Махачкалу. Владимир Мотыль снимал «Белое солнце пус- тыни». Это было очень кстати. Я улетел на съѐмки. Восторг от сво- боды и весѐлой компании закончился, когда поднялась песчаная бу- ря. Когда десять дней воет ветер, засыпая всѐ колючим песком, когда кроме чѐрной икры закусить водку нечем, когда гарем живѐт рядом, но никому не даѐт – хочется в родной город с белыми ночами и пле- нительной прохладной Невой. Когда я объявил, что уезжаю женить- ся, поднялся гомерический хохот моих товарищей. Шутка им понра- вилась. Всерьѐз они от меня такого слышать не могли. В мои два- дцать лет они считали меня большим ребѐнком, сыном полка. Приехав и позвонив невесте, чтобы извиниться и попрощать- ся навсегда, я услышал раздражѐнный голос еѐ мамы, причитающий, что родственники уже едут со всей страны, белое платье и фату уже купили, а жениха нет и нет. Я онемел от наглости и не смог сказать, что они его и не увидят. Узнав, что невеста поехала в парикмахер- скую, делать причѐску, я решил встретить еѐ там и поговорить на- чистоту. На Литейном, в окно парикмахерской я увидел свою невес- ту с пластмассовой кастрюлей на голове, завыл от жалости и прыг- нул на ходу в трамвай. Мама смотрела на меня не моргающими глазами, как будто я корчусь в предсмертных судорогах. Папа, зная о течении времени не понаслышке, заказал на работе путѐвки в Дом отдыха ВТО в Мисхо- ре, оправдывая свой поступок тем, что отдых сыну всѐ равно не по- мешает. Год действительно выдался тяжѐлый. Вовка и Лѐня помогли мне купить билеты на самолѐт до Одессы, а оттуда на теплоход до Ялты. Так выходило романтично. Потом мы заказали свадебный ужин в кафе «Гренада» на Тихорец- ком, выбрав его исключительно из-за близости к дому. Меню было обычным, но народу набралось прилично. Так что в четыре сотни еле вписались со своей водкой. Костюмчик я себе пошил ещѐ в апре- ле. У Винокурова. Светло-серый. На одной пуговице с длинными американскими лацканами. Туфельки ещѐ как новые. Вовка подарил авансом кримпленовые носки. Вроде всѐ готово. Регистрация брака была назначена на три часа пополудни. Полдня коту под хвост. Ни читать, ни писать ничего не мог. Пошѐл 197

погулять – не гуляется. Мама перестала плакать и стала наряжаться. Приехавшая родня толкалась по квартире. Соседи сновали, предла- гая свою помощь, приглашая родню переночевать у них. К двум ча- сам нервы натянулись у всех и поехали на трамвае до площади Тру- да, нарвав цветов на клумбе у дома. Дворец бракосочетания жужжал как улей. Женихи с невеста- ми сидели по своим комнатам с родственниками и волновались. Па- ра, вызванных на регистрацию, поднималась по мраморной лестнице в залу и вскоре вылетала оттуда с выпученными глазами. Волги с кольцами развозили всех на свадебный пир и дальнейшую семейную жизнь. До того момента, когда по радио позвали на регистрацию нашу пару, я воспринимал происходящее, как шутку. Потом меня начали торопить и подталкивать. Вся в белых кружевах моя невеста в страхе вцепилась в мою руку и непрерывно оглядывалась на свою мать. Торжественные звуки марша Мендельсона организовали про- цессию. Мы поднялись по лестнице и оказались в огромной зале. За дубовым столом сидели депутат и регистратор. Гости распредели- лись вдоль стен и смотрели на меня с плохо скрываемым злорадст- вом. Регистратор, миловидная женщина в малиновом платье, начала свой допрос. Согласен. Да. Согласна. Да. Она любезно предложила подойти и закрепить свои «да» росписью в книге. Я чиркнул ещѐ не устоявшейся подписью и надел невесте на палец обручальное коль- цо. Потом пришла и моя очередь, но кольцо не налезало. Я сообра- зил, что надо надеть его на мизинец и посмотрел на депутата. Он та- ращился на меня, но думал о своѐм. Депутат был из рабочих. Кос- тюмчик на нѐм уже блестел. Объявляю вас мужем и женой. Так мы официально «расписались». Она в своей прагматичности, а я в не- сусветной глупости. Все бросились нас обнимать и целовать. Моя мама безутешно плакала. Говорила всем, что от счастья. Праздновали в «стекляшке». Ужин долго не начинался. Гос- тей подвозили не равномерно. Я чувствовал себя идиотом, вытолк- нутым на сцену без штанов. Невеста, то есть жена, глупо улыбалась всем, демонстрируя счастье. По русским обычаям свадьбу начинают обрядом песен и танцев. Но совки это отменили и сразу, изголодав- шись, бросались к жратве. Обряды у них начинались в конце, когда, нажравшись до поросячьего визга, гости начинали выяснять отно- шения. В дверь заглянул негр, студент из Политеха. Понял, что ошибся и исчез. 198

Начали выбирать тамаду. Папа налил стакан водки, звонко постучал вилкой по тарелке и, не дожидаясь, когда все притихнут, провозгласил здравицу молодым и выпил водку залпом. Кто-то вскрикнул «Горько!» и все дружно завопили. «Горько! Горько!» Свадьба началась. Мы сбежали быстро и облегчѐнно вошли в пустую квартиру. Бабушка перед уходом убрала стены полевыми цветами, которые источали нежный аромат. Я вдруг понял, куда меня занесло и растерялся. Всѐ было не так, не привычно. Не было куража. Не было беспечности. Не было воли. Я поставил пластинку Фрэнка Синатры и одел халат. Говорить было не о чем. Невеста жалась в уголочке на диване и тоже не знала, что делать. Ни пить, ни есть не хотелось. Я взял с полки книгу и по- читал стихи. Потом прочитал «Суламифь» Александра Куприна. По- том мы обсудили завтрашний отъезд в Одессу. Потом начали цело- ваться. Она смущалась и оттягивала соитие. Потом решилась и ска- зала, потупившись: – Я не девочка. Точка отрыва была пройдена. Вихрем пронеслось всѐ в голо- ве. Мама, дворец, родственники, путѐвки, друзья, подруги, марш Мендельсона. Хлопнуть дверью и уйти? Весело получится?! Вече- ринка удалась! – Но ведь и не мальчик?! – задумчиво протянул я. Светало. Вот тебе, Коленька, и законный бряк. До свидания, мама! 199

Медовый месяц, горькая Луна Ил-18 ровно жужжал своими моторами, отгоняя тревогу и снимая нервную дрожь. Мы летели в свадебное путешествие. В ил- люминаторах взбитыми сливками аппетитно проплывали облака, пробуждая мысли о прекрасном и разжигая аппетит. В летающей столовке стройные бортпроводницы в синих костюмчиках разносили завтрак. Как это было кстати! Я невыносимо хотел есть. Вспоминая гору еды на свадебном пиру, вспоминая туго набитый холодильник, заботливо нашпигованный моей бабушкой, я не мог себе объяснить, почему я ничего не ел. Не было аппетита?! Я нервничал, вступая в новую жизнь, скреплѐнную законным браком. Какой-нибудь безот- ветственный женишок поел бы впрок. Неизвестно как там в новой жизни всѐ сложится. А я был ответственным. Я думал о своих новых обязанностях и едой пренебрегал. А зря. В Одессе нас встречала дружная семья тѐщиной закадычной подруги Хгалы. Они припѐрлись всей семьѐй, ответственно отнесясь к просьбе своей столичной подруги, ну и, конечно, не ущемляя свой провинциальный интерес. С типично одесским интерэсом нам уда- лось уплотниться в автотакси типа «Волга» всей компанией. Жила Хгала с семьѐй в шикарном доме на Пушкинской улице в комму- нальной одесской квартире. Когда я заметил огромную толпу, пере- городившую всю улицу с облезлыми платанами, у меня помрачнело на душе. Я подумал, что там авария (дурной знак) и надо бы объе- хать. Но радостные крики открыли мне глаза на происходящее. Это соседи и соседи соседей встречали хгалкиных столичных молодожѐ- нов. Мою новенькую жену понесли на руках, а на меня все повисли с объятиями, как на вешалку и я понѐс их на второй этаж. Душное одесское гостеприимство разлилось по всему дому. Стол стоял в об- щей кухне, размерами напоминающими вокзал. На столе плотной батареей стояли бутылки Советского Шампанского одесского разли- ва и горы фруктов. Хгала не хотела падать лицом в грязь перед сто- личной публикой. Запенилось вино, заоралось «Горько» и я, нако- нец, опьянев с голодухи, всосался в свою молодую жену. Спустя не- много времени фруктов на моѐм краю стола не осталось. Я смѐл со стола всѐ. И яблоки, и вишни. Причѐм вишни я ел прямо с косточка- 200

ми. Тут Хгала, поднабравшись шампанским до общего градуса и ощутив родственную заботу и простоту, нерешительно спросила – Так може борща с помпушками, Мыкола? – А что, есть? – Да Боже ж мой! Спать мою новенькую жену положили с хгалкиными детьми, обосновав это тем, что ей нужно привыкать. Хгала с плохо скрывае- мой радостью пошла спать к соседям, а меня положила в одну кро- вать со своим мужем Юрой. Видимо у них, у одесситов, так принято. Всѐ лучшее-гостю! Юра, едва коснувшись подушки, заснул, крепко обнял меня и так продержал всю ночь, не дав мне узнать, где у них находится туалет. Ослепительно белый пароход «Украина» отвалил от причала и понѐс нас по синим волнам навстречу новой жизни в Ялту. Я пре- дусмотрительно взял билеты в двухместную каюту второго класса и предвкушал новобрачное соитие. Но белый пароход разрезал своим носом штормовые волны и качался из стороны в сторону как качели. Моя новенькая, молоденькая жена не выдержала качки и начала, как говорят моряки, травить. Чтобы не смущать свою леди, я пошѐл на танцы. На верхней палубе на всѐ Чѐрное море из репродукторов гремела ритмичная му- зыка и, крепко обнявшись, танцевали только два матроса. Пассажи- ры в лѐжку попрятались по каютам. Теперь травить начал и я. Брач- ное соитие по метеоусловиям было отложено. Ялта встретила нас низким пасмурным небом. Ай-Петри про- колола собой тяжѐлое облако. Прямо на причале нас встретили с бая- ном работники Дома отдыха ВТО. На своѐм автобусе привезли в Мисхор. После морской прогулки у меня снова появился зверский ап- петит. Номер был простой, но уютный, с видом на море. Правда, от моря в окно сильно шумело. По разные стороны стояли две одно- спальные кровати с прикроватными тумбочками. Посреди комнаты мешался стол с графином. Узкий коридорчик вѐл к туалету и ванной комнате, что в СССР считалось высшим шиком. Люди, которые по утрам принимали душ, с основанием относили себя к интеллигенции. Устав от дороги, моя жена прилегла на кроватке и я вспомнил почему, собственно, мы с ней здесь оказались. Скинув брючки я бросился к ней. Моя сексуальная агрессия жену напугала и лицо еѐ не скрывало желания позвать на помощь. Обнимая и поглаживая еѐ 201

груди я пытался еѐ успокоить. Громкий металлический голос из ре- продуктора возвестил о начале обеда и благодарил за то, что все от- дыхающие придут вовремя. Жена вскочила и выбежала из номера, как освобождѐнная из Бухенвальда. Быстро, натянув брючки я трус- цой бросился еѐ догонять. Бежал на запах жареного лука. Двухднев- ная свадебная голодовка давала себя знать. Официантка нас определила за столик у окна. Положив себе салатов, мы уткнулись в тарелки. Когда принесли суп, появились наши соседи по столу, артисты кордебалета из Большого – Ира и Андрей. Вы, конечно, будете смеяться, но они тоже приехали в сва- дебное путешествие. Просто инкубатор какой-то. За соседним сто- ликом сидела ещѐ одна новобрачная парочка из Москвы: Алла и Са- ша. Их родители были врачами и смогли достать им путѐвки в пре- стижный дом отдыха. Так любовь к свадебным путешествиям в творческой среде объединила нас на многие годы. Уже на третьей минуте послеобеденного отдыха, когда я ле- леял свои коварные замыслы новобрачного самца, мы страшно раз- ругались с моей женой. – Какие чудные ребята! Как нам повезло! – воскликнул я. – Да, действительно, чудные! – поддержала меня жена. Осо- бенно Саша! Какое лицо, какое остроумие! – Что, что? – переспросил я. – Какое лицо? Какое остроумие? Ты должна смотреть только на меня. – Вот ещѐ! И не подумаю! – возмущѐнно фыркнула она и по- вернулась лицом к стене Я пошѐл к морю. Пляж был узкий, тесный, усеянный отды- хающими. Крым традиционно был излюбленным местом отдыха мо- сквичей, и народу здесь всегда было много. Я устроился на волноре- зе и наблюдал за плавающей головой в тюрбане из махрового поло- тенца. Когда голова поравнялась со мной, я предложил ей свою руку. Крокодил, плавающей за ней на резиновом матраце, чуть мою руку не откусил. Он оказался еѐ мужем. Развелось же этих брачующихся. Куда ж холостякам податься? Дня три мы ходили молча, молча спали и загорали в разных концах пляжа. Потом наши новые друзья взялись нас мирить и при- нудили меня к покаянию. Мужчина должен уступать женщине во всѐм. Примирение решено было отметить в кондитерской в Ялте. Автобусом до Ялты доехать было просто. Ялтинская набережная 202

приветливо простиралась вдоль моря, приглашая к прогулкам празд- ных отдыхающих. Мы выпили кофе с пирожными и уселись на ска- мейку, любоваться морем. Рассказывали друг другу о своих планах на предстоявшую жизнь. Ира с Андреем мечтали блистать на сцене Большого, Саша с Аллой закончили МГИМО и готовились к коман- дировке в Африку, а нам предстояло закончить четыре курса, полу- чить диплом ЛИАП и строить космические корабли. В головах ещѐ не рассеялся туман детских сказок. Пока все жили у родителей и мечтали о своѐм доме. Лунная дорожка звала нас в будущее. Мы по- ехали в Мисхор. Вечерами сидеть на балконе нашего номера было большим удовольствием. Шум моря, гористый, поросший кипарисами берег в лунном свете дышали ароматом кальяна, восточными сладостями и танцами живота южных красавиц. Когда я, покаявшись и извинив- шись, с охапкой цветов и рахат-лукумом, совсем уж было подобрал- ся к прелестям своей новобрачной жены, она мне бегло объявила, чтобы я к ней сейчас не приставал, так как у неѐ начались женские «дела». Ну и дела?! После завтрака вся популяция причерноморских отдыхающих тащилась на пляж и лежала на подстилках, прижавшись друг к другу своими боками и подставив солнцу свободную часть своего тела. Изредка, уморѐнные жарой отдыхающие остужали свои тела, погру- жая их в прозрачные морские волны. Разомлев и проголодавшись, к двум часам все уползали с пляжа и перемещались к кормушкам и кроваткам. Я предпочитал сон в гамаке или шезлонге солярия на крыше нашего корпуса. В четыре часа накрывали полдник из фрук- тов и печенья с чаем. Мало кто им пренебрегал. После полдника уст- раивали прогулки в горы. Прелести этих мест многократно описаны классиками и мы старались уловить те же наслаждения от узеньких улочек Семииза, витиеватой резьбы стен Ливадийского дворца, вос- точных узоров Бахчисарая. Мы приезжали в гости к Антону Павло- вичу Чехову и пытались понять его мысли. Залитые солнцем вино- градники манили налитыми гроздьями. Персиковые сады не позво- ляли пройти мимо. После ужина все собирались на танцы. Когда я спросил местного татарина, продающего фрукты, куда лучше пойти на танцы, он, подумав немного, посмотрев на меня, сказал 203

– Хочешь дурью помаяться, иди в «Сосны», там интеллиген- ция отдыхает. А хочешь, чтобы всѐ нормально получилось, тогда в «Живой ручей». – Да не, я с женой. – Тогда какие тебе танцы нужны ?! Пускай жена тебе танец живота дома танцует, якше. К концу медового месяца я познал свою жену и не нашѐл в этом ничего необычного. По-моему она тоже. Но сочетание браком произошло и утвердилось. Я разъехался со своими родителями и обосновался в комму- нальной квартире на бульваре Профсоюзов у Исаакиевского собора. Жизнь в центре давала много преимуществ. Пять лет мы только и делали, что развлекались на досуге. Море приключений, океан собы- тий. Непреложные занятия в институте, работа в студенческом науч- ном обществе, тренировки профессионального спортсмена за зар- плату и съѐмки в кино были обычным рутинным делом. Зарабатывал я, как профессор. Напряжѐнно думать приходилось только о том, как попасть на модный спектакль, концерт или выставку. Куда поехать на каникулах и как протащить на спортивные сборы свою молодую жену. Как прогулять лекции, чтобы жена поехала со мной на съѐмки. Какая компания ей нравится и где мы в этот раз будем встречать Но- вый год. Утренний кофе стал моей обязанностью под предлогом то- го, что я очень вкусно его готовлю. В студенческой столовке я нико- гда не питался. Придворным нашим кормильцем стал ресторан Дома архитекторов с изумительными кожаными панно на стенах и сочным бифштексом по-деревенски. Шведский стол в «Европе» и Метропо- ле, на худой конец чебуреки в «Кавказском». Женщина не должна торчать на кухне и стирать мужские носки – девиз моей избранницы. Взгляды на устройство семейного очага у нас были разные. Ей хоте- лось принимать комплименты поклонников, а мне отводилась роль подкаблучника, довольного этим. Меня такой расклад не устраивал. Поиски компромисса затянулись на пять лет. Слушались концерты, читались книги, писались рефераты, смотрелись фильмы, обсужда- лись спектакли. Мы спали, работали и в промежутках ели. Мы про- сто завтракали, ужинали и обедали. Всѐ как у А.П. Чехова. Люди обедали, просто обедали. А между тем, слагались наши судьбы, раз- рушались наши жизни. 204

Здравствуй, Дедушка Мороз! Мело, мело по всей Земле, во все пределы… Я бубнил строки Пастернака, пробираясь через сугробы на Исаакиевской площади. Зима выдалась снежная. Дворники не успевали расчищать тротуары и они превратились в узкие тропинки. Мело по Невскому проспекту, мело по Садовой, мело по Исаакиевской. Я, поджимая пальцы в ку- лак в своих кожаных чешских перчатках и держа на предплечии опостылевшую спортивную сумку, совсем окоченев в своѐм «деми- сезонном» канадском пальто, решил зайти обогреться к Вовке Каза- лову. Он жил на Невском проспекте рядом с валютным магазином «Берѐзка». Мне повезло, он оказался дома. Эля, его жена, обогрела меня горячим чаем и мы стали обсуждать планы на новогоднюю ве- черинку. Звонок в дверь возвестил об очередном визитѐре. В этот, как говорил Воха, файф-о-клок, он принимал посетителей, приторго- вывая шмотьѐм, сброшенным Вовке фарцовщиками для продажи. Это был молодой артист ленинградской эстрады Витя Чистяков. Ви- тя только что окончил Театральный институт, и, отколовшись от своей группы драматических артистов, распределѐнных в Комис- саржевку, пробовал себя в жанре пародии. Успех у него был огром- ный и он уверенно вставал на крыло. На посиделках у Вохи с его участием народ валялся от его пародий в гомерических коликах. Ви- тя зашѐл прикупить чего-нибудь, чтоб обновить свой новогодний гардероб. Он уговаривал Воху пойти к ним на Новый год, который они собирались отпраздновать дома веселым артистическим капуст- ником. Вовке предлагалось быть Дедом Морозом и прийти попозже в облачении, с ватной бородой и мешком с подарками. Эта идея Во- хе понравилась, но смекнув, что он бросит друга в беде, он перевѐл стрелку на меня. – А Колька, чем не Дед Мороз? Высокий, весѐлый, добро- душный. – Но его в нашей компании никто не знает, а ты для нас давно свой – протянул Витя, не скрывая своей ко мне антипатии. – Так вот людям и сюрприз новогодний будет. А Колька та- кой балагур, такой весельчак. И у него жена такая красотка – не унимался Воха. 205

Новость о красотке-жене Вите понравилась и он неожиданно на всѐ согласился. Видимо баланс полов в компании не был уравно- вешен и он увидел в этом провидение. Костюм Деда Мороза я примерял в Учебном театре на Мохо- вой. Там же на скорую руку гримѐрши изготовили мне ватную боро- ду и щедро посыпали еѐ блѐстками. Моя жена была вне себя от вос- торга, от такого необычного светского праздника, да ещѐ в компании артистов. Артист в советском обществе был уважаемой фигурой. Почти как космонавт или военный. После традиционных домашних посиделок с родителями такой план сулил яркую, новую жизнь. Она старательно подбирала из своего не хитрого приданого праздничное платье. Будни зачѐтной недели, которая обычно длилась последние дни старого года, а с первого января начиналась экзаменационная сессия, мешали азартной и увлекательной подготовке к празднику. Этой подготовкой были наполнены наши дни и ночи. Когда всѐ пришилось и отгладилось, и мы сдали последние зачѐты и свободно вздохнули полной грудью, когда городская суета достигла точки ки- пения, когда были одеты на себя все прелести гардероба советского студента, мы начали обсуждать главную часть новогоднего сцена- рия – явление Деда Мороза. С любовью подобранные Витей у своей поклонницы в «Ста- рой книге» литературные редкости были аккуратно завѐрнуты и уп- рятаны в красный сатиновый мешок. Книга – лучший подарок! На- род тянулся к знаниям, народ тянулся к званиям! Мешок получился такой увесистый, что им можно было убить любого людоеда. Шуба, шапка и посох Деда Мороза были ослепительно красивы и не давали отвезти глаз от сказочного сверкания блѐсток. Такое великолепие, по замыслу Вити, должно было предстать перед компанией в самый не- ожиданный момент – двенадцатый удар кремлѐвских курантов. Тут-то у меня и возник вопрос, а как же я сам встречу новый год со своей новенькой женой, если должен буду стоять на лестнице за дверьми? – А что такого?! Войдѐшь на пять секунд попозже и встре- тишь! – невозмутимо настаивал Воха. – Нет. Так не пойдѐт. Первый Новый год с молодой женой я должен встретить жарким поцелуем под бой курантов. Тогда и вся жизнь будет такая же жаркая и счастливая – возражал я. 206

– Предрассудки деревенские – возмутилась моя жена, пред- чувствуя крушения грандиозного плана. Посиделки с моими родите- лями еѐ явно не устраивали. – Тогда тебя вообще не возьмут в компанию, Коля. Будешь дома с мамой сидеть – раздражался на моѐ упрямство Воха. – А где я буду ждать этого двенадцатого удара? – На лестнице. Будешь поздравлять припозднившихся Вить- киных соседей – подкинула масла в огонь Элла. – А можешь посидеть у нас дома и приехать на трамвае к две- надцати. Мы же к одиннадцати собираемся, чтобы старый год дос- тойно проводить. Да и стол девчонкам накрыть нужно. Салаты то все в кастрюльках привезут. А хочется, чтобы всѐ красиво было. Ну, как у людей. Оливье с горошком, селѐдка под шубкой с кольцами лука. Понимаешь? – Так вы там трескать оливье будете, а я в трамвае народ смешить этой ватной шубой. Да ещѐ и жена молодая с вами. Нет, нет. Я отказываюсь. – Погоди, Никола. С женой и правда промашка вышла. Пус- кай она с тобой приезжает, как снегурочка. – Так у меня костюма снегурочки нет – заверещала жена. – Ничего, Наташа. Мы тебе мамину белую шаль накинем тебя все сразу за снегурку и примут. – Вы там так старый год проводите за этот часок, что участ- кового милиционера примите за Деда Мороза – не унимался я. – Ну не надо, Коля, так плохо о советских людях думать. Тем более о молодых артистах, работниках идеологического фронта. Мы тебя даже в темноте узнаем и от милиционера отличим. Новый год приближался со стремительной быстротой. Витька с женой снимали двухкомнатную смежную квартирку в хрущѐвке на Омской улице. Мы сели на трамвай под номером 31 и поехали на- встречу Новому 1969 году. Все авангардистские идеи, которые рои- лись в Вовкиной голове как дикие пчѐлы, я отметал без обсуждений. Мне стало ясно, что положение моѐ прескверное и менять его было поздно. Мысль о том, что меня «развели» не давала покоя. На улице становилось всѐ меньше прохожих. Они разбегались по своим уют- ным хрущѐбам с набитыми авоськами. Из горящих, новогодними гирляндами окон, слышался гомон и смех. В морозном воздухе пах- ло советским счастьем. 207

Мы долго искали третий корпус Витькиного дома, а когда нашли, Новый год уже наступал на пятки. За дверьми квартиры Чис- тяковых вкусно пахло капустными пирогами и докторской колбасой. Меня с мешком подарков отвели на верхнюю площадку лестницы, а сами позвонили в Витькину дверь. Дверь с шумом отворилась и с радостными приветствиями, звуками музыки и звоном тарелок при- няла в компанию Воху, Элю и мою жену. Я остался на лестнице один с красным мешком подарков и бумажным пакетом с облачением Деда Мороза. Из за дверей по всей лестнице разносилась какофония вселенского веселья, крики и смех, аккорды и вопли. Меня окружала лестничная тишина. Из соседней квартиры выскочил озабоченный мальчик и пробежал мимо меня, будто я был в шапке-невидимке. Я начал переодеваться, хватаясь за перила лестницы, непрерывно поглядывая на часы. В голову лезли видения всяких непристойностей, вытворяемых с моей женой раз- нузданными актѐрами. Облачившись в шубу и шапку, я аккуратно запихнул в мешок своѐ демисезонное полупальто. Приделав бороду и взвалив на плечи мешок, я прильнул к Витькиной двери. Звонкий смех моей жены выделялся из общего хора, как голос оперной соли- стки. Под звуки модной английской песенки «Мишель» шаркали по паркету подошвы. Звон вилок и тарелок, сменился перезвоном бока- лов. Мимо меня с вытаращенными глазами пробежал, на секунду за- стыв, тот же соседский мальчик. Опомнившись и вне себя от такой прухи, он схватил меня за полу моей нарядной ватной шубы и стал настойчиво требовать подарки, мешая своим визгом прислушиваться к происходящему за дверьми квартиры Чистяковых. Разрушая иллю- зию о светлом коммунистическом будущем, в детском сознании я сорвал маску бескорыстного добряка и грубо послал пацана к его матери. Оторопев и очнувшись от праздничного сна, он сник и по- плѐлся в свою квартиру с полным набором ощущений от соцреализ- ма. В наступившей тишине музыка и шарканье слышались лучше. Образ, танцующей в чужих объятиях, моей новенькой жены во всех красках переливался в воспалѐнном воображении. Часы от непре- рывного заглядывания и встряхивания показывали одно и то же вре- мя, умолкнув навеки. Мешок оттягивал плечо. От жары и нервяка меня пробил пот. 208

Я уже готов был плюнуть на всѐ и скрыться опрометью от этого позора, как на всю страну грохнули перезвоном кремлѐвские куранты. За дверью послышался дружный хор артистов – раз, два, три, четыре... двенадцать! С Новым годом! Я, как пожарный, стал непрерывно нажимать на кнопку звон- ка, но за радостными воплями его не было слышно даже мне. Когда возгласы отгремели и снова из громкоговорителей жалобно завыли «Битлы», мерное дребезжание моего звонка привлекло чьѐ-то вни- мание и дверь нехотя отворилась. На пороге стоял раскрасневшийся Витя и таращил на меня удивлѐнные глаза. Видно было, что он уже никого не ждал, и явно забыл, о чѐм мы договаривались. И так у них всѐ было хорошо. Мой маскарадный костюм Деда Мороза он уже путал с больничным халатом врача скорой помощи, ошибочно по- звонившего в его квартиру. В полумраке гостиной мерцающий свет свечей выхватил фи- гуру моей жены в чьих-то цепких объятиях. Я сразу еѐ узнал, хоть мы не так давно были знакомы. Она качалась в ритме «Гѐлз», приль- нув грудью к какому-то кучерявому артисту и он в ответ нежно гла- дил еѐ ягодицы. Пронзѐнный взрывом ревности я замахнулся меш- ком с подарками и с яростью опустил его на головы подлых, ковар- ных изменников. Не сбавляя темпа, я срезал артиста апперкотом и он с грохотом опрокинул своим телом новогодний стол. Многоголосый женский визг сопроводил яркую вспышку люстры-тарелки под по- толком. Стало светло и тихо. Артист, обагрѐнный свѐклой с селѐдкой, лежал наполовину прикрытый крышкой стола. Витя, не моргая и не прикрывая округлѐнных глаз, медленно, но внятно продекламировал голосом Леонида Ильича Брежнева – Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты! Потом Витя, взглянув на застывших от ужаса девушек, про- пел голосом Клавдии Шульженко – Ты подарки нам принѐс, весельчак горбатый?! 209

Рог быка Одиночество удручало меня с раннего детства. Когда в под- вале на Васильевском мама с отцом уходили на работу и в комнате воцарялась зловещая тишина, когда эта тишина нарушалась топотом крысиных стай под полом, я мечтал только о том, чтобы не оставать- ся одному. Я мечтал о друге. Ведь вдвоѐм легче противостоять пол- чищам крыс, веселее радоваться удаче. Эти мечты часто сбывались и скоро таяли, как дым. Друзья появлялись в моей жизни с той же лѐг- костью, с какой и исчезали, прихватив что-нибудь на память. Кто альбом с марками, кто книгу. Нет, они их не крали. Я сам их дарил им с радостью и надеждой, что дарю своему лучшему другу, а он уходил не попрощавшись. И с чистой совестью оставлял себе мои подарки, говоря, что был моим другом. Мало кто знает, что дружба – понятие круглосуточное. Круглогодичное. Пожизненное. Воха появился на моей орбите, когда мне было уже двадцать. Мы и раньше встречались на работе, в Институте Электромеханики. Но тогда он мне не приглянулся. А вот в летнем лагере нашего ин- ститута авиаприборостроения, в Одессе мы с ним сошлись поближе. Вместе шутили, вместе плавали, вместе играли в футбол. Объедини- ла нас любовь к музыке БИТЛЗ, к фильмам и книгам. Я сам решил, что нам вместе с ним весело. Может он думал по-другому, но я запи- сал его в свои друзья. С Вовкой Казаловым мы сошлись перед моей женитьбой. Мне некуда было пойти с моей девушкой в зимнюю стужу и осеннюю слякоть, и Вовка радушно принимал нас в своей квартире. Дом его на Невском, 5 всегда был полон разного народу. В длинном, тѐмном коридоре толпились пришлые обитатели Невского проспекта. Несли всякие иностранные лохмотья, меняли или прикупали у Вовки такие же. В том, с какой добротой он принимал нас, я не усматривал его корысти, хотя и приводил к нему своих товарищей для покупки шмоток, а иногда и сам покупал что-нибудь модненькое. Мне хоте- лось, чтобы это было проявлением бескорыстной дружбы, основан- ной на общности интересов, на схожести взглядов и оценок. За год таких визитов с моей невестой мы уже не мыслили своей свадьбы без Вохи. Порой казалось, что и свадьбу-то я затеял, только под его 210

влиянием, чтобы он со своими дружками погулял всласть, чтобы они вдоволь поели и повеселились. За Вовкой всегда тащилась ватага его школьных друзей со своими подружками. Он умудрялся всех про- вести без билета на танцы или даже в кино, навешав на уши контро- лѐршам «узорчатой лапши» про какую-то иностранную делегацию. Но были моменты, когда хотелось избавиться от назойливых това- рищей и предаться созерцанию. Вовка часто поддерживал такие мои предложения и я решил, что мы одинаково смотрим на мир. Как на луг в мае. Как у Бабеля в «Конармии». До начала семестра после летних каникул оставалось не- сколько дней и Вовка предложил мне съездить в деревню, в Новго- родскую область к дядьке его жены Эллы. Он хотел забрать кое- какие запасы варенья и соленья, дары леса, которые приготовили их родственники им на зиму. Хозяйственный был паренѐк. Я с радо- стью согласился, потому что любил охоту и рыбалку. Не помню точно, но кажется просмотр фильма «Снега Килиманджаро» с Гре- гори Пек и Авой Гарднер, сподвиг нас к обсуждению темы охоты. Мне она была близка и понятна с детства. А вот Вовка на охоте ни- когда не был и с восторгом ухватился за мой «винчестер», тульскую двустволку ИЖ-58. Собирались мы не долго, и вечером встретились на Конюшенной площади. В ночном автобусе разговоры быстро утихли и мы погрузи- лись в дорожный, настороженный сон. Прервал его шум выходящих пассажиров. Пустынная, безлюдная площадь подчѐркивала свою провинциальность чередой низких, серых облаков. Скованные ноч- ными изгибами тел в тесных креслах, в мурашках недосыпа мы пе- ресели в маленький, грязный автобус местных линий, который дол- жен был довезти нас до заветной деревеньки Бабье. По обе стороны переливались золотыми и зелѐными волнами поля ржи, льна и пше- ницы. На колдобинах просѐлочной дороги мы опять погрузились в дремоту. Резкий тормоз нас всех разбудил. Водитель, включив зад- ний ход, немного отъехал. Люди ахнули, увидев прямо перед авто- бусом огромного чѐрного племенного быка. Он стоял как скала и тыкал в автобус своими развесистыми рогами. Спросонья я предло- жил выйти и отогнать быка, но получил на это предложение полный, развѐрнутый ответ местных жителей. Они с быком были знакомы не первый год. Кто-то начал рассказывать леденящую душу историю о том, как этот бешеный племенной бык бегает по окрестным лесам и 211

деревням и пригвождает своими острыми рогами зазевавшихся му- жиков к забору. Бабами тоже не брезгует, если они не успеют унести ноги. Трогать и убивать его никто не может, потому что куплен он был в солнечной Испании за огромную сумму иностранной валюты. Наших российских порядков он не понимает. Вот и чинит испан- скую вакханалию. Но наши российские коровы были им очень до- вольны и сильно прибавили в отѐлах и надоях. Посредством ряда сногсшибательных манѐвров удалось быка объехать и устремиться с ветерком в родные дали. Деревня Бабье состояла из семи дворов, живописно располо- жившихся на спуске к мелководной речке. Противоположный берег еѐ был крут и порос густым лесом. По дороге ходил гусак во главе стаи и громко кричал. Оказалось, он прощался с белым светом, по- тому как через несколько минут заботливо и умело ощипанный же- ной Егора, гусь молча сидел в печи в компании антоновских яблок. Воскресный день совпал с вселенским праздником, приездом родной племянницы в гости к дяде Егору, да ещѐ с супругом и с городскими сотоварищами. Гусь, можно сказать для этого и жил, этого и дожи- дался. Отмечалось это событие по самому высокому разряду дере- венского протокола, наравне со свадьбой и похоронами. В саду, под яблонями, соорудили столы для всех жителей деревни. Огромные бутыли мутного деревенского самогона украшали их, как мейсен- ские вазы. Пили в Бабье всегда много, но сегодня питьѐ разрешѐн- ное, лицензионное. Борова трогать не стали, приберегая для ноябрь- ских праздников и Покрова. Обошлись поросятами. Изо всех щелей дымилась баня. Деревенские дети бегали и от радости орали, как накуренные. Егор повѐл нас парить. Сам мелкий и сухой, он, казалось, и не чувствовал адского жара и хлестал нас, спрятавшихся на нижней полке, берѐзовым веничком, не потеряв- шим свой аромат со дня Святой Живоначальной Троицы. В холщо- вых рукавицах, с портянкой на голове он раскрасил нас веником до цвета спелой вишни. Быстрые, холодные струи речки казались после парилки тѐплым молоком. Когда Володя растянул привезѐнный с собой гамак и лѐг в махровом малиновом халате отдохнуть после баньки, покачиваясь и покуривая трубку, деревенский народ, открыв рты, сбежался смотреть, как на пожар. Добрые и наивные люди жили в русских деревнях. Ещѐ не пуганные телевизором. 212

Егор вдохновенно суетился по хозяйству в радостном пред- вкушении совместной, одобренной женой, выпивки. Речь Егора пе- ред первой стопкой была не долгой – С приехалом, сродственнички! Аромат первача сильно полоснул по горлу и прочистил нозд- ри. Рыльца поросят смотрели на нас из гречневой каши без укора, а гусь в яблоках смущѐнно краснел на закате своей зажаренной кожи- цей. Солѐные грибочки оттеняли горечь самогона неповторимым лесным ароматом. Блинки, окунувшись по пояс в сметану, снимали всякую изжогу и смягчали гортань. А после второй стопки, как во- дится за помин душ усопших и убиенных, она ой как нужна в дерев- не. Почти как ножик. Ну, или топор. В деревне без топора ни-ни. Егор принѐс гармошку. Затянули песню. Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги, да степной бурьян... Бабы заголосили со слезой. Та- кая вдовья доля. С войны ко многим в дома вместо мужей пришли только похоронки. А мужик в России всегда редкость, а стало быть, в цене. Особенно хозяйственный. Хоть и пьющий. После захода солнца перебрались в горницу к самовару, к тѐплой печке. В путан- ном застольном разговоре про всѐ и всех, от Юрки Гагарина до сутя- ги-бригадира, зажимающего трудодни, пришла сладкая дрѐма с за- пахом свежего душистого сена. Без соломы. Чистый клевер! Рано утром над головой заорал петух. Я пожалел, что мы его вчера не съели. Но впереди ещѐ было время. Натянув сапоги и за- бросив ружья на плечи, мы отправились бродить по полям. Егор с деревенским стадом оказался не далеко и показал нам, где погонять зайца. Его пѐс, услужливо виляя гостям своим облезлым хвостом, бросился по кустам, искать добычу. Но рвение его быстро иссякло и он вернулся к хозяину. Мы шли опушкой леса и болтали о вчераш- нем пиршестве, когда прямо из-под ног выскочил заяц и бросился наутѐк. Я вскинул ружьѐ, выцелил его по ушам и… вместо выстрела, чуть не сломал себе палец. Забыл снять ружьѐ с предохранителя. Живи, косой! Вечеряли окрошкой с простоквашей и печѐной картошечкой. Полакомились печѐной куропаткой, которую Егор поймал шапкой, пока пас стадо. Девчонки собрали земляники и подали еѐ на десерт со сливками. Егор советовал нам пойти на кабана, но у нас в голове гулял ветер. Хотелось просто побродить с ружьѐм по лесу и наудачу снять тетерева или глухаря. Полно в лесу было дичи. Услышав в раз- 213

говоре, что я учусь на инженера по приборам авиационной медици- ны, Егор стал упрашивать меня сделать аборт его жене, Кате. А то детей стало так много, что всем не хватает зимой еды. Но я аборты делать не умел, чем сильно его расстроил. В пространном рассказе о сути своей профессии он выделял только до зарезу ему нужное слово медицина. Однако не только это отравляло Егору жизнь. Его голов- ной болью был тот самый колхозный племенной бык. Егор работал пастухом. Спасу с этим быком никакого не было. Месяц тому назад опять доярку к забору пригвоздил. Видимо хитрые испанцы втюхали его нашим скотоводам прямо с корриды. Всех быков в стаде он пе- рекалечил. Неделями в лесу пропадал, а случись с ним что, с Егора девятьсот рублей штрафу грозились востребовать. А он их столько и не видел никогда в своей жизни. С этой тяжѐлой мыслью и пошѐл Егорушка спать. Мы с Вовкой лежали на сеновале и обдумывали план зав- трашней охоты. Сверчки звонко орали во всю глотку. Изредка, сми- ряясь со своей судьбой, тяжело вздыхала корова, на секунду заглу- шая равномерный храп безразличного ко всему борова. Сквозь щели в крыше на тѐмном августовском небе виднелись звѐзды. Во всѐм царил миропорядок. Когда Егор разбудил нас, мы не сразу поняли, в чѐм дело. Ка- залось, только закрыли глаза, а уже утро. Только истошный крик пе- туха вернул нас в действительность. Надо было его зарезать, гусь утром так бы не орал. Мы выпили крынку парного молока с души- стым хлебом, макая его в мѐд. Натянув на себя одежду, патронташ и ружья, мы спустились к реке. Река парила на утренней прохладе и дала нам умыться ключевой водой. Окуни сухо щѐлкали хвостами, пожирая зазевавшихся мальков. Через реку тянулся ветхий дощатый мостик. Мы перешли на другой берег и вскарабкались по круче, хва- таясь за стволы ольховых кустарников. Красноватое вспаханное поле простиралось до самого леса. На поле жировали вороны, с опаской поглядывая на непрошеных гостей. Руки сжимали цевье ружья, не ощущая его тяжести. Подняв стволы, мы спугнули ворон, но они вскоре возвернулись к трапезе, одарив нас недобрым взглядом. От кустов отбежала лисица, но как только мы поднимали стволы, она увеличивала дистанцию. Так, незаметно, она заманила нас в лес и, видимо, увела от своей норы. Со свистом пролетели утки, но мы не успели даже опомнится. Над просекой, метрах в сорока, потянул 214

вальдшнеп. Можно было попробовать снять его, но не хотелось на- рушать этой изумительной тишины. Вернее это была не тишина, а тихое утреннее ворчание, хлопоты по лесному хозяйству. Да нам во- обще не хотелось никого убивать. Нам была приятна погоня, с ружь- ями наперевес. Просто походить по лесу, полежать на коврах его душистых трав, послушать щебетание птиц. Мы шли по высохшему болоту с редким кустарником и множеством упавших деревьев, в надежде поднять на крыло тетерева или глухаря. Егор сказал, что в этих местах много кабанов и мы с Вовкой договорились встречать их меткими выстрелами в лоб. Но ни картечи, ни пуль мы с собой не взяли. Мы шли, осторожно ступая и прислушиваясь к каждому шо- роху. Внезапно впереди за кустами раздался хруст сухих ветвей и так же внезапно пропал. Мы замерли на месте, открыв рты. В на- пряжѐнной тишине был слышен только стук наших сердец. Ясно, что птица так шуметь не могла. Кто же это? Кабаны? Мы, не сгова- риваясь, стали искать глазами дерево, но кроме сухих берѐзок, с па- лец толщиной, ничего поблизости не было. – Может это лесник? – шепнул я. И в этот момент хруст снова повторился и стих, заставив нас крепче сжать ружья. Я сделал два осторожных шага и выглянул из-за кустов. Шагах в двадцати стоял невероятных размеров чѐрный бык и время от времени пощипывал травку. Его огромная, мохнатая холка то и дело вздрагивала. Чудовищных размеров голова стремительно поднималась и также резко застыв, смотрела вдаль. Он прислуши- вался. Прямо из огромной башки торчали два серповидных рога, зловеще сверкая на солнце. И весь он искрился нетерпением. Я почувствовал, как мои руки выпускают ружьѐ и ноги стано- вятся ватными, как будто вся кровь вытекла из них. Стрелять в это чудовище мелкой дробью, значило для нас замену одной казни дру- гой, более страшной. Свирепости у этого палача было с избытком. Тогда мы ещѐ даже в кино не видели корриду, но, начитавшись Хе- мингуэя, нафантазировали себе достаточно много. Вова, не видя происходящего, по моим реакциям и жестам почуял неладное и ждал моей команды, глядя на меня преданными глазами. После несколь- ких молниеносных комбинаций в ватном мозгу созрело единствен- ное решение – Это же бык! Бежим! 215

Не сговариваясь, побросав ружья с мелкой дробью, мы мет- нулись врассыпную. Ноги еле волочились за телом, задевая за коряги и пни. Налетая грудью на берѐзки, мы сносили их, как сухую траву. Задев кочку, я со всего маха врезался лицом в землю. Казалось ост- роконечный рог вот-вот воткнѐтся в мои ягодицы. Боже! Какая глу- пая смерть!? В такой день?! В расцвете сил?! Там, в шумном городе, остались дом, институт, планы?! Всѐ шло прекрасно! И вот этот без- мозглый, тупой, остророгий вепрь решит мою судьбу по-своему. Я вскочил и, не оглядываясь назад, как пуля помчался дальше. Когда сознание ко мне вернулось, я понял, что сижу на ветвях высоченной ольхи посреди болота. Птицы, прыгая с ветки на ветку, взволнованно что-то щебетали. Я понял, что жив и что бык меня здесь не достанет. Тѐплая волна счастья окатила меня. Я жив! Я здоров! А где же Вова? Палящее жжение покрыло мою голову и щѐки. Какой же я негодяй?! Я не мог смотреть птицам в глаза и начал спускаться. Какой я него- дяй, оставил друга с быком. Он его разорвал! А может он истекает кровью?! – Вова! Вова! шипел я пересохшей глоткой. Я спускался по ольхе, готовый убить этого быка кулаком. А где моѐ ружьѐ? Ах да, в кустах. А где же Вова? – Вова! Вова! – шипение стало звонким. – Коля! Коля! – послышался родной до боли голос друга. Вова вылезал из болота, прямо возле моей ольхи и взывал ок- рест. Я спрыгнул, чуть не оседлав его своим крупом. Мы расплака- лись, расхохотались и крепко обнявшись, пошли сушить одежду. Утки просвистели крыльями прямо над нашими головами. Лиса про- бежала мимо, не принимая нас всерьѐз. Вороны ковыряли на поле червей, без опасения глупых выходок с нашей стороны. Бык не раз- бил своими острыми рогами нашу зарождавшуюся дружбу. За рекой в деревне , собирая по сусекам последние крошки, накрывал стол Егорушка, готовый ради дружбы снять с себя последнюю рубаху. А жаворонки заливались трелями, целиком разделяя наши чувства. 216

Спецы спортивного Клондайка Моим научным руководителям Юрию Владимировичу Захарову, Анатолию Иванови- чу Кузнецову и Валентину Алексеевичу Булки- ну, открывшим мне путь к «хлебу с маслом». Если у молодого специалиста и могли быть в СССР префе- ренции, то я получил их сполна. Догадался я об этом не сразу, а спустя полгода, когда на дружеской встрече ностальгирующих по студенческим годам выпускников, наша группа собралась в рестора- не гостиницы «Европейская». С первой инженерной зарплаты в 110 рублей все пожелали шикануть. Лично у меня такое желание не про- ходило долго и гулял я по полной программе. Тем более что жил в своѐм доме в самом центре города, рядом с институтом, да ещѐ с мо- лодой женой. Что ещѐ нужно для счастья. От ребят-то я и узнал, что такой вольготной, да ещѐ интересной, насыщенной командировками на лучшие курорты страны работы нет ни у кого. Я понял, что мне сильно повезло. Основа этого везения крылась в личностях моих начальников Ю.В. и А.И. Так их между собой звали в нашем дружном коллекти- ве. Юрий Владимирович Захаров, доцент и заведующий кафедрой физического воспитания и спорта ЛИАП, был человеком строгим, но с большим чувством юмора. Сам мастер спорта СССР по велосипед- ным гонкам, он вырос на Васильевском острове и учился в Нахимов- ском училище. Не любил вранья и лени. Он сам мог обмануть кого угодно, но не хотел. Его мама, партийный работник ленинского при- зыва, воспитала в сыне заботу о ближних. А ближними у него были все, от профессора кафедры до последнего студента. Поймав второй раз меня на опоздании, он пригласил в кабинет и задал мне только один вопрос, хочу ли я у него работать. Как молодого специалиста меня по закону не могли уволить два года, но я взмолился, чтобы он мне позволил приходить позже за то, что я буду работать до ночи и выполнять все порученные дела. Юрий Владимирович заглянул в моѐ расписание и, увидев много вечерних занятий, согласился. Больше у нас производственных конфликтов не возникало никогда. 217

Анатолий Иванович Кузнецов, доцент кафедры и заведующий лабораторией восприимчивости и адаптации человека к нагрузкам, приходил на работу вне расписания, но в это время лучше было сто- ять перед ним. В молодости он прыгал в длину и был призѐром пер- венств СССР и стройным, как тополь. Теперь, дав волю своему не- уѐмному аппетиту, он носил на пружинящих ногах необъѐмное тело и умную голову. Соображал он на лету. Когда его маленькая дочка капризничала и не хотела есть блинчики, А.И. уплетал их тут же с мягким наставлением «накажем, Леночку, накажем». Большой был педагог! Гуманный! Лаборатория вела исследования воздействий физических нагрузок на качество выполнения умственно – двига- тельных заданий. С юмором у него дела ладились ещѐ больше, чем у Юрия Владимировича. Они понимали и доверяли друг другу. Атмо- сфера на кафедре царила деловая, но без тупой муштры. Студенты во всех видах спорта показывали замечательные ре- зультаты. И почти все, параллельно, занимались исследованиями. Прослыть двоечником считалось позором. Проблем с учѐбой не бы- ло никогда, а наука процветала и прославлялась даже за пределами Родины. Как-то раз в процессе эксперимента у меня сломался осцил- лограф и, чтобы не расстраивать А.И., я дополнил недостающие данные тем, что смог предположить. Спустя какое-то время А.И. по- казал мне отзыв в немецком научном журнале, где наши научные выводы сравнили с открытием новой планеты. Видимо так совпало, что я пришѐл на работу в самый расцвет творческих успехов этого тандема. Из тихого, спокойного студента ЛИАП Витя Ращупкин вырос в олимпийского чемпиона 1980 года в Москве. Успех грандиозный и заслуженный. Его тренеру Владимиру Петровичу Кузнецову присвоили звание заслуженного тренера Рос- сии. Юрия Владимировича наградили орденом Дружбы народов. А он в свою очередь добился того, что наша лаборатория стала зани- маться научным обеспечением сборной команды СССР по лѐгкой атлетике. Победить в конкуренции с Государственным, дважды ор- деноносным институтом физкультуры имени Петра Франциевича Лесгафта значило много. И мы это сделали! Научные эксперименты мы проводили в легкоатлетическом манеже Виктора Ильича Алексеева, на Зимнем стадионе, в спортив- ных залах института и на учебно-тренировочных сборах в Сочи, По- дольске и Кярику. Могу с уверенностью сказать, что это были не са- 218

мые плохие места в СССР. Даже напряжѐнная работа в этих условия казалась курортом. Но было время и для отдыха. В Сочи, после ут- ренних тренировок спортсменов, мы собирались в холле и готовили рекомендации для тренеров. Потом шли купаться в море и собира- лись на стадион. Валерий Борзов, Игорь Тер-Ованесян, Николай По- литико ждали наших расчѐтов и принимали свои решения по подбо- ру упражнений. Вечером, когда спадала жара, Анатолий Иванович тащил нас на теннисный корт в «Интурист». Все совещания Юрий Владимирович проводил в парке, под сладкое щебетание птиц и одобрительные взоры своей жены Ирочки. Но на серьѐзность реше- ний эти обстоятельства места и времени никак не влияли. Кярику находится в сорока километрах от Тарту, в глубине эстонских лесов, на берегу озера. То, как умеют готовить эстонские повара, нужно не слушать, а пробовать их деликатесы самим. Не многим гражданам СССР это удавалось. Особенно после бани и ку- паний в лесном озере. На все эти сборы Юрий Владимирович умуд- рялся брать и студентов нашего института, даже если они ещѐ толь- ко подавали надежды. По своей доброте Ю.В. мне даже позволял брать с собой молодую жену. Это, конечно, было слишком, но он пережил войну и знал что почѐм. Трудно было понять меру его цен- ностей. Но это не крохоборство. Надо признаться, часто ребята оп- равдывали такое его отношение. Женя Шубин, Саша Иванов, Лѐша Седов, Серѐжа Сидоренко, Игорь Фельд завоѐвывали медали пер- венств СССР и Европы. Для проведения исследований высшей нервной деятельности спортсменов в лабораторию купили энцефалограф и приняли на ра- боту талантливого физиолога Славу Капустина. Всех, кто работал в лаборатории, Анатолий Иванович приобщал к научной работе и за- ставлял писать диссертации. Можно накопать кучу материала, а за- конченной научной работы с конкретными выводами так и не сде- лать. Экзамены кандидатского минимума по педагогике, иностран- ному языку и философии мы сдавали в институте физкультуры име- ни Петра Франциевича Лесгафта, пионера научного подхода к физи- ческому воспитанию человека. Туда же ходили по вечерам на подго- товительные занятия. Там-то я и дорвался до изучения английского языка и сдал экзамен сразу по двум, английскому и немецкому. Кстати, защиту диссертации мне рекомендовали проводить на ино- странном языке. Вопросов от членов Учѐного совета было бы мень- 219

ше. Защитив диссертации, молодые учѐные искали себе более хлеб- ные места. Оказалось, что в СССР есть только один легальный путь к почти, что райской жизни, стать доцентом или профессором в ВУ- Зе, продвинув науку, защитив диссертацию. Самые высокие зарпла- ты в стране на уровне 300-500 рублей в месяц, свободное рабочее расписание с лимитированной учебной нагрузкой до двух-трѐх дней в неделю и, самое главное, двухмесячный летний отпуск. Наши на- чальники открыли нам золотые копи Страны Советов. Туда мы все и кинулись, сломя голову. А наши Ю.В. и А.И. набирали новых не- смышлѐнышей и учили их уму разуму. Но эти ученики помогали и им стать профессорами и свернуть горы науки. Ю.В., понимая мою увлечѐнность кинематографом, со скри- пом, но отпускал меня на недельку-другую на киносъѐмки. Григорий Михайлович Козинцев завершил свою работу над «Королѐм Лиром» и я ждал, когда он начнѐт набор на высшие режиссѐрские курсы. Он неважно себя чувствовал и посоветовал мне пока поработать у Ивана Эдмундовича Коха на его кафедре сценического движения. В те советские времена с большими оговорками разрешали только одно совместительство на полставки, то есть ещѐ три часа трудового времени. Заботилось правительство, чтобы оставалось у гражданина время на отдых. А то, что денег не хватало на еду, мало кого волновало. Я оставил почасовую работу в ЛИАПе и устроился совмести- телем в Ленинградский институт театра, музыки и кинематографии, на курс чечено-ингушской студии к Василию Васильевичу Меркурь- еву, с сыном которого, Петей, мы тогда подружились на съѐмках фильмов «Проверка на дорогах» и «Дела давно минувших дней». В это же время я работал на фильме «Легенда о Тиле», «Романс о влюблѐнных» и «Блокада». Там я начал разрабатывать программу подготовки каскадѐров и обучать своих студийцев. Идею студии каскадѐров и курса трюко- вой подготовки мне подсказал Григорий Михайлович, мечтая о том, чтобы его Фабрика Эксцентрического актѐра 1920-х годов продол- жила свою жизнь. С этого времени я начал готовить каскадѐров, то есть актѐров эксцентрического жанра на своих тренировках в зале, в автомотоклубе на треке в Сосновке и в конноспортивной школе пар- ка Дубки у Юрия Смыслова, а потом в парке Александрия города Пушкина у Юрия Петрова. В мае 1973 года от разрыва сердца Гри- 220

горий Михайлович Козинцев умер. Горе смешалось с растерянно- стью. Я продолжал разработку инструментальной методики изме- рения параметров суставных углов человека в процессе спортивных движений. По предложенной мною гипотезе, амплитуда движения при выполнении упражнений спортсменом высокой степени подго- товленности должна быть более экономичной, а, следовательно, ми- нимизированной по выбранному критерию (по объѐму движений, например). Аналогичная методика лежит в основе конструирования всех шагающих роботов. Ещѐ на четвѐртом курсе я сконструировал тен- зометрические датчики в стельках спортивной обуви, которые по- зволяли регистрировать фазу опоры. Ведущий инженер лаборатории Вадим Андреевич Мохов помог мне подобрать такой модулятор и передатчик, что его легко можно было разместить на поясе спорт- смена и получать информацию, используя радиоканал прямо на со- ревнованиях и тренировках. Датчики я разрабатывал совместно с ребятами из лаборатории робототехники. Обработка измерений и подсчѐт результатов по кри- терию делали в нашем вычислительном центре. Разрабатывали спе- циальную программу для ЭВМ. На научном конгрессе по биомеха- нике в Киеве нашу работу отметили и похвалили. Второй год работы подходил к концу. По утрам я успевал проводить тренировки по карате своих соратников из компетентных органов Гены Фѐдорова, Филиппа Нам, Сергея Фѐдорова, Смирнова Володи, Селивестрова Сергея, Петрова Бориса, Березовского Марка, Полякова Сергея, Кузьмина Володи, Суворова Николая, Варехова Лѐши, Богданова Лѐни, Смелова Бориса, Валеры Добрикова, Вити Терехова. Тренировались мы в зале спортивного общества «Труд» на улице Декабристов, где часто проводил тренировки Лѐня Усвяцов со своими учениками Вовой Путиным, Аркашкой Ротенбергом, Димой Момотом, Колей Кононовым, Сашей Абрамовым («Разговор от пер- вого лица» А. Колесников, 2006). По вечерам я продолжал трениро- ваться и выступать как спортсмен-любитель за «Зенит» у Александ- ра Массарского. Чтобы заработать на жизнь какие-то деньги прихо- дилось тренировать там же детишек в платных группах по дзюдо от Профкома завода имени М.И. Калинина до 1973 года. 221

Такие обширные знакомства позволяли открывать двери всех театров, магазинов и ресторанов. Везде находились свои люди и пресловутый советский дефицит меня не касался ни в чѐм. Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Но сто рублей мне тоже не мешали. А вернее триста. Столько я тогда в итоге зарабатывал. И вот 21 декабря 1973 года, в то время, когда я делал свой доклад на конференции ин- ститута, заведующий кафедрой Ю.В. Захаров радостно сообщил всему народу, что у меня родился сын Тимофей. Пришлось накры- вать поляну. Такая у нас была традиция. Пришла осень 1974 года. Как опавший лист, прилетела пове- стка от военного комиссара с призывом в армию. Военком не забыл своего обещания. Юрий Владимирович посоветовал мне поступить в очную аспирантуру и позвонил своему другу Вале Булкину в Ленин- градский научно-исследовательский институт физической культуры на проспекте Динамо, дом 2. Шикарный особняк в стиле «модерн» на берегу Большой Невки. Сказал, что отрывает от сердца самое дорогое. Шесть лет учил, а отдаѐт другому. Так поступил бы не каждый. Я сдал экзамен по «Теории и методике спортивной тренировки» и был принят на трѐхгодичное обучение в очную аспирантуру по специальности 13.00.04. С военкомом я попрощался до скорых встреч. Только фор- мально попрощался с А.И. и Ю.В., потому что дружба понятие круг- лосуточное. И, по моему, пожизненное. Я с ними не расставался до их последнего вздоха. И принѐс все свои разработки и идеи школы ЛИАП в новый коллектив спецов в области науки о спорте. Мне дали стипендию в сто рублей, разрешили работать по со- вместительству в ЛГИТМиКе и иногда сниматься в кино. Мой на- чальник к этому виду искусства был не равнодушен. Моим научным руководителем стал старший научный сотрудник, заведующий сек- тором высшего спортивного мастерства Ленинградского научно- исследовательского института физической культуры Валентин Але- сеевич Булкин, человек незаурядный. Но это уже совершенно другая история. 222

Вечеринка с Бродским Я стоял на перекрѐстке Бродвея и 49-ой улицы, пытался оста- новить прохожих и узнать адрес, повторяя на ломанном английском языке свой вопрос – Сори! Где тут... э-э... Самовар, плыз? Но прохожие пролета- ли с такой скоростью, что окончания вопроса тонуло в шорохе шин. – Я покажу тебе дорогу, Коля! – послышался знакомый голос за спиной. – Твою мать, Оська! Что ты тут делаешь? – Это ты что здесь делаешь, старичок? Я-то здесь живу. – А как ты меня узнал? – Да по пальто! Помнишь как в том анекдоте про большеви- ков, которые встретились у мавзолея Ленина через пятьдесят лет по- сле революции и один другого спрашивает, как же он его узнал? Да? – А сколько же мы не виделись? – Постой, постой, Коля…Последний раз это было у тебя на вечеринке. Перед моим отъездом. Я, Илья, Семѐн, Паша, Вова Све- тозаров. Ну и напугался я тогда. Второй то раз сидеть не очень хоте- лось. Да? Вот и послушали музычку! Де Битлз! – Боже мой, сколько воды утекло, Ося?! – А я тогда на Ленфильме тебя сразу узнал и не хотел к тебе тащится. Как-то ты мне сразу не понравился, когда я тебе «Доктора Живаго» продал. Да? Что-то ментовское у тебя в лице было. Если бы не Илья и Семѐн, которые начали тебя расхваливать, я бы не поехал. – А Илья то уже давно умер. И Семѐн тоже. – Да грустная история. Очень грустная. Ну, пойдѐм, Коля, по- кажу тебе дорогу к «Самовару». А помнишь, мы тогда поехали на 31-ом трамвае к тебе на бульвар Профсоюзов и хотели где-нибудь сойти водки купить и так далее, и так далее, и так далее… На Зверинской выходим – водки нет. На Добролюбова выхо- дим – водки нет. А надо до семи успеть, а то пришлось бы «Сержан- та» на сухую слушать. – А девчонки ваши, Ося, на второй остановке в другую сторо- ну чуть не уехали, поняли, что с вами вечеринка не весѐлая получит- 223

ся. Семѐн их еле-еле уговорил, расписывая какие уникальные у меня пласты «БИТЛЗ». – Да он и нас всех уговорил к тебе поехать, потому что только у тебя в Ленинграде «Сержант Пейперс лонли хад клаб бенд» поя- вился. Да ещѐ своя комната в центре. Тащится в новостройки не на- до, чтоб выпить под музыку и так далее, и так далее, и так далее… – А водку мы уже прямо у моего дома купили в гастрономе в Леотьевском переулке. Сразу две бутылки «Столицы» взяли, чтоб лишний раз не бегать. А на закусь пельмешек «Сибирских» шесть пачек. Нет, пять – у них больше не было. Всѐ разобрали под конец дня. А комнату мама мне дала, чтоб жить с молодой женой отдельно, свой дом создавать. Они после войны в коммуналках такого натер- пелись, мама не горюй. Я из штанов выпрыгивал от радости, что стал самостоятельным. Могу, кого угодно приглашать и любую му- зыку слушать. – Ну, в этом вопросе, Коля, нас твоя соседка разубедила. Да? Она же тебе сразу сказала, что вы здесь не один живѐте и будете пол мыть лишний раз в местах общего пользования за своими гостями. Да? Ты цыкнул тогда на неѐ, а дочка с хахелем выскочили бить тебя, но... притормозили сосчитав нас по головам. Да? – А хахель крепкий был такой парнишка, спортсмен, баскет- болист. Витя Правдюк его звали. Дочка тоже баскетболистка. Они в университете оба учились. На филфаке, нет… на юридическом. Пра- ва покачать любили. – Я помню обалдел от твоего книжного шкафа до самого по- толка. Метра четыре высотой. Да? – Да не шкаф это был, а стеллаж из досок. Сам сделал. – Ну да? – А пока твоя жена пельмени в тазу варила, соседка орала, что нельзя занимать всю плиту и что ей тоже пищу надо готовить. И что ты – кулак и так далее, и так далее, и так далее. А ты еѐ крысой обоз- вал. Да? – Крысой она и была. Ни дать, ни взять. А помнишь, Ося, ко- гда ты начал после второй рюмки читать «В Рождество все немного волхвы…», она в дверь забарабанила и попросила не кричать так громко или она вызовет милицию. А Илья ей сказал, что мы разучи- ваем революционные песни к празднику Октября. 224

– Да? А в туалет мы ходили не переставая. Да? И всѐ время хлопали дверью. А она, видимо, переживала, что так часто пользу- ются еѐ унитазом. Ещѐ сносится до дыр?! Да? – А помнишь, Ося, я попросил у неѐ стульев, а то нам сидеть не на чем. А она, обалдев от моей наглости, пообещала нас всех по- садить «куда следовает» и тогда мы вдоволь насидимся. Ты побелел от этой еѐ шутки и засобирался домой. – И правильно бы сделал, если бы ушѐл. Да? – А «БИТЛЗ»? – А что «БИТЛЗ»? Пока Паша с Семѐном разглядывая твои иконы, рассказывали девушкам о древней Руси и так далее, и так да- лее, и так далее, все уже забыли зачем пришли. – Пельменей поесть пришли под водку. И пообжиматься с девчонками в тепле. Где ещѐ пообжимаешся? Все жили с родителя- ми в коммуналках. Ты же сам с родителями в коммуналке жил. В кафе не натанцуешься в обнимку. Знакомые засечь могут. Вот все по «хатам» и собирались. – Только вот сесть у тебя, действительно, не на что было. Да? Так на полу расселись как хиппи. Курят все сигарету за сигаретой – умных из себя строят, переживающих. Дым коромыслом – друг дру- га не видно. Да? А ты ещѐ и свет потушил для интима. И так далее, и так далее, и так далее. Мне, помню, фонарь с улицы прямо в глаз светит, как на допросе. Да? Мне не до музыки было. Я ушѐл бы, если бы не Илья. Друг всѐ-таки. А он из-за Семѐна пошѐл. А Пашке до «Стрелы» всѐ равно не куда деваться было. – А строили то из себя больших ценителей музыки. Получает- ся – зря я старался. – Не, Коля, не зря. Музон был сногсшибательный. Да? Колон- ки у твоей «Симфонии» такие мощные. Каждая со шкаф величиной. Да? Когда ты врубил их на полную, я думал что по мне открыли огонь из пулемѐтов. Тебе все кричат, сделай потише, а ты не слы- шишь ничего. Извиваешся в ритуальном танце. Жена твоя прячется за Линку, перечить тебе боится. Да? – Пельмени с водкой, конечно, нас всех успокоили. На полу все растянулись, от удовольствия щурятся, жмутся друг к другу. – И вдруг, дверь как взрывной волной, вышибло. Да? Иконы с грохотом полетели со стены, а в проѐме толпа мужиков с красными повязками на рукавах. Да? Выползает твоя соседка и шипит, тыча 225

пальцем на наше лежбище. Да? Музыка прекратилась, как по коман- де. То ли кончилась пластинка, то ли вырвались провода. – Безобразие, – заорал квартальный, сверкая пуговками. – Людям отдыхать не даѐте. Пройдѐмте в отделение. Кто ответствен- ный квартиросъѐмщик? – Не имеете права – полез ты в бутылку. Да? А я потерял дар речи, прикидывая, чем для меня всѐ это может закончиться. Выезд закроют, билет накроется и, как рецидивиста, посадят меня в острог до скончания века и так далее, и так далее, и так далее. Дружинники толпились в коридоре, а участковый ходил по комнате и подталкивал нас на выход, как шпану. – Всех в отделение! Там разберѐмся. – Я говорила, посажу, значит, посажу, хулиганьѐ. Я на вас управу найду у Советской власти, антисоветчики проклятые! Стиля- ги! – дребезжала Зинаида Ивановна. Мы выходили по одному, нехотя напяливая на себя свои пальтишки. – Девушки, можете остаться – великодушно разрешил участ- ковый. Мы шли гуськом по тѐмному двору на Леонтьевский пере- улок. Отделение оказалось в двух шагах от дома, на улице Красной, в доме с кумачѐвой вывеской «ШТАБ ДНД». – А помнишь, нас посадили всех на одну лавку, потому что у них стульев не было. – Да. А Семѐн как ляпнул, что это скамья подсудимых, так меня чуть не стошнило. Да? – А когда дружинники все вышли на улицу покурить, я поду- мал они воронок подгоняют. – А мент, помнишь, спрашивает Пашку – сколько мы водки выпили? Да? А Паша говорит по чуть-чуть. Да? Только за праздник Октября. Да? А мент на него покосился и спросил строго как его фа- милия и так далее, и так далее, и так далее. – Потом когда в паспорт его посмотрел, как заорѐт что тот его обманывает. Сказал Финн, а в паспорте написано Халфинн. А Паша говорит, что он не обманывает, а что это его псевдоним. Потому как он сценарист. А Вовка Светозаров, как на пионерском сборе, хотел сказать правду, что он по отцу Хейфец, но Илья его угомонил. 226

Но всѐ равно в паспорте было написано – еврей. А к евреям тогда было очень предвзятое отношение. Они всем гуртом повалили в Израиль. То есть Родину советскую предавали. Эта провинность для мента была уликой поважнее, чем линия налива за воротник. На собраниях профсоюзных отъезжающих евреев распинали и посадить могли, как раз плюнуть. Дело пришить могли любое, какое понра- виться. Водочные пары мешали нам осознать это сразу. – Потом мент Семѐна спрашивает фамилию, а тот ему – Аранович! – Кем работаете? – Режиссѐр на Ленфильме. Хорошо промолчал, что снимал похороны Ахматовой и КГБ его давно «пасѐт». Илью спрашивает, а тот – Авербах! – Кем работаете? – Режиссѐр на Ленфильме. (Вынашиваю замысел фильма «Бе- лая гвардия».) Дружинники пришли, накурившись «Беломора», а мент им говорит, что большие они молодцы, потому как целую банду анти- советчиков поймали и дело на групповщину потянет. А им на заводе за это отгул положен. Дружинники обрадовались, оживились, что вечеринка удалась. – Да-а. Тут мент до тебя добрался. Как фамилия спрашивает? А ты дар речи потерял, вытаращил на него глаза. А сам белее перво- го снега сделался. А Илья не выдержал, пожалел тебя и злобно менту говорит, что в паспорте всѐ написано. А мент по слогам читает: «Брод-ский». Да? Бродский, что вы там, на сходе обсуждали?! И тут какой-то грамотей из дружинников встрепенулся, вскочил и пропел петухом: «Неужели тот самый Бродский? Вы сын его? Или внук?» А мент тебя спрашивает: «Вы тот самый Бродский?» – А я думал, что они имеют в виду мою отсидку. Киваю обре- чѐнно. Да? Поддакиваю скромно, что, мол, тот самый Бродский. Че- го уж думаю отпираться и так далее, и так далее, и так далее? А мент дружинника пытает, какой такой «тот самый» Брод- ский? Чем знаменит? А дружинник ему с придыханием говорит, что художник был такой известный, который самого Ленина рисовал. И что в Ленинграде есть улица Бродского и музей. 227

Мент тогда задумался, протоколы стал перебирать как карты игральные. Потом осклабился, как будто кислого выпил и заговорил повеселевшим голосом – Ладно, говорит, ребята. Идите по домам. Праздник вам пор- тить не хотим. – Но вы больше не балуйте. Людям на нервы не действуйте. Не мешайте им коммунизм строить. И отдал паспорта. И руки жать стал, прощаясь. А мы вышли и наперегонки припустили по бульвару. А Семѐн кричал, что вечерин- ка удалась! – Двадцать пять лет мы не виделись, Коля! Да? Как ты жи- вѐшь то? Как Питер? – А ты как? Нобелевку отхватил, по радио говорят. Вот пруха?! – Да врут всѐ, вражьи голоса – улыбнулся Ося. – Ну, кто бы мог подумать, Ося? – Я бы мог подумать! Так Ося довѐл меня по каменным джунглям Нью-Йорка до ресторана «Русский самовар», который оказался его собственностью. Домой в Россию из Лос-Анжелеса мы с Никитой возвращались через Нью-Йорк и он решил там отпраздновать «Оскара». Пили «Столич- ную» и закусывали пельмешками. Орали песни «Битлз» во всю глот- ку. Но ментов так никто и не вызвал. На следующий день мы улета- ли в Москву. Это был третий раз, когда жизнь на своих закоулках свела меня с Иосифом Бродским. И, как оказалось, последний... Но вечеринка удалась! 228

Зеркало Студѐной, промозглой питерской осенью, в бытность мою студентом ЛИАПа, я участвовал в переписи населения СССР. Сту- дентом я был любознательным и кроме предметов по изучению кос- мических летательных аппаратов имел склонность к прекрасному. Частенько заходил в библиотеку Академии художеств и почитывал там книжки с картинками. Насмотревшись прекрасного, легко мог отличить антиквар от всякой шелухи и прикупить в комиссионке стоящую вещь. Ну, со временем от пролетарской нужды можно было вещички такие и продать каким-нибудь зверькам. У зверьков денег не куда было девать, и они любили покупать красивые безделушки. И вот как-то по делам переписи пришел я в огромную комму- налку на Крюковом канале. Таких много было. А точнее только та- кие и были здесь в центре Ленинграда. Захожу в одну комнату, в другую, в третью. Переписываю население, заношу все данные в специальные листки. Где порядок, где хлам – всѐ по хозяйкам. Народ сплошь трудовой, рабочий и служащий. Строители коммунизма. Только в чуланчике ютилась одинокая интеллигентная старушка со знанием иностранных языков. Да еѐ и старушкой-то трудно было на- звать – такая она была ухоженная и опрятная. В самой большой комнате с шикарным видом на Никольский собор жили старик со старухой, пенсионеры военные как оказалось. То есть он полковник ОГПУ в отставке, а она при нѐм жена. Домо- хозяйка значит. Вы так не думайте – тоже трудная работа, ОГПУш- ники дома очень привередливые. Отыгрываются на домашних. Комната огромная, а хламом завалена до потолка. Посреди комнаты стол стоит круглый на одной разлапистой ноге. На столе кастрюли да сковородки, от которых на столешнице множество чѐр- ных прожжѐнных кругов. Отодвинула тѐтка сковороду, место мне для записей освободила, а там сквозь черноту эту цветы проступают. – Где спрашиваю такой столик купили, гражданочка? – Ну, вот ещѐ! Стала бы я такую гробину покупать. Это от хо- зяевов нам досталось. Советская власть дала. 229

Понял я сразу, что столик этот «маркетри» и запала мне в го- лову мыслишка, как у Родиона Раскольникова. Но тѐтя стреляная мысль мою сразу поняла и говорит: – Если поможешь нам стол на помойку вынести, студент, мо- жешь с ним, что хочешь делать. Хоть на лыжи пили, хоть на санки. Мы уже денег подкопили, новый купим. Аккуратный. Можно будет хоть по комнате пройтись. – Ладно, – говорю, – помогу, конечно. Потом отставник начал причитать про то, что жизнь быстро пронеслась и он не успел всех гадов-буржуев перебить. Жаловался, что до коммунизма ему, как видно, не дотянуть. Я данные записы- ваю и по сторонам поглядываю. А по стенам мебель стояла – музейная. Бюро с черепаховой инкрустацией от Буля, горка красного дерева времѐн Павла I и ог- ромный голландский шкаф с резными дубовыми дверками. Вазы фарфоровые, статуэтки. На стене, над камином пылала зимним зака- том огромная картина в золочѐной раме в стиле Клевера. – Давайте – говорю – я вам и буфет помогу вынести и трюмо, и комод. И ещѐ денег дам немного. А то на новую мебелишку у меня не хватает. Студент я. Стипендия 35 рублей. – Ой, милок! Вот радость-то! Забирай всѐ. Вот повезло нам с тобой, переписчик! Шкаф куплю трѐхстворчатый с зеркалом. Всю жизнь мечтала. Ты только посмотри, где мы польта храним. И показывает на сундук старинный, кованный. – Ну, ты скажешь, Ритуля! Просто так забирай!? Это всѐ денег стоит. Я в комиссионке видел – забурчал муж. – Это я фигурально выражаюсь, Петя! Молодой человек всѐ понимает. Вон, какой он образованный. Сразу всѐ оценил. Переписал я их по всем правилам и полетел, как ошпаренный домой. Задачки стояли передо мной не лѐгкие. Найти грузовую ма- шину и место для хранения, то есть сарай какой-нибудь. Нашѐл. На- счѐт машины с отцом договорился. Он шофѐром на грузовике рабо- тал. А поставить мебель решил у себя в новой комнате, на бульваре Профсоюзов, 17. Комната всѐ равно пустая стояла и целых девятна- дцать квадратных метров, а кубических и не знаю сколько. Уж очень высокие потолки там были. 230

Прихожу с приятелями мебель вывозить. Начали мои прияте- ли столы таскать, а дамочка из чулана вышла в коридор, гладит своими высохшими руками зеркало и плачет: – Это наше зеркало, – говорит. – Оно отражение моей мамочки помнит, когда мы в счастии жили. Пока эти не пришли, антихристы. – А ну отойди, сука недобитая. Еѐ это зеркальце, видали?! В тюрьму опять захотела? – разоралась жена огэпэушника. Стыдно мне стало. Да много их сирых, большевиками оби- женных. Я-то что? Вперѐд смотреть надо, куда Ленин показывает. Социалистические обязательства перевыполнять! Вынес я всю мебель, дома отреставрировал на скорую руку. Подмарафетил политурой. В комиссионку уже хотел везти. Но там мебель пока не принимали, все проходы шкафами завалены, товара мелкого на полках не видно. Приятель мой Стас покупателя хороше- го нашел. Из Тбилиси или из Баку, не помню точно. Краснощѐкий такой и смуглолицый. Глаза у него углями загорелись. Поторговался он не долго. Цену дал хорошую. Видно было, что «запал» на мебе- лишку. Выдавала его жена. Она раскраснелась и переминалась с но- ги на ногу, нервозно колыша своими необъятными бѐдрами. Я им уступил немного, изображая из себя добренького. И так деньжищи бешеные выручил. Машину можно было купить. Приехал он мебель забирать. Всѐ погрузили в контейнер. По- следним зеркало это понесли. Несут его так осторожно, плашмя по- ложили. По молодости я с восхищением любовался своим отражени- ем в зеркалах и решил заглянуть в него на прощание. А из зеркала на меня эта старушка с Крюкова канала смотрит, только молодая. Кра- сивая как ангел. Смотрит так, не моргая, и… плачет. 231

Смертельная схватка Холмса и Мориарти Ранней весной 1979 года в кафе Ленфильма мы повстречались за чашечкой кофе с Игорем Масленниковым. Он предложил мне по- участвовать в их беседе с художником «Марком» Капланом о новом фильме про Шерлока Холмса. С Игорем Фѐдоровичем мы познако- мились в 1964 году на высших режиссѐрских курсах у Григория Ко- зинцева, где он учился, а я только хотел. Позже я снялся в его пер- вом фильме «Завтра, третьего апреля», где сыграл Фантомаса. Потом ставил сцену драки рыцарей в «Ярославне, королеве Франции», где хорошо изучил пластику, игравшего там Василия Ливанова. Василий Борисович проявил тогда чудеса трюковой подготовки и на правах профи влился в нашу команду. Он плотно держался в седле, фехто- вал и дрался. Его противником в поединке с Чѐрным рыцарем был призѐр СССР и чемпион города Ленинграда по самбо в тяжѐлом весе Игорь Андронников. Упав с убитого коня, Вася вступал в неравный бой с великаном и, свалившись на землю, ловким приѐмом ломал Чѐрному рыцарю шею. Начали мы с познавательного вопроса – что такое борьба ба- ритсу. Как мастер спорта СССР по борьбе самбо и дзюдо я, по его мнению, должен был знать этот вид борьбы. Но я честно признался, что про такую борьбу ничего не слышал. А у Конан Дойля читал только «Собаку Баскервилей». Но осмелился предположить, что окончание в слове баритсу должно указывать на японское происхож- дение. Хорошо известные в России виды японской борьбы дзюдо и дзю-дзютсу наводили на эту мысль. Тут же подсевший к нам оператор Юрий Векслер, подтвердил мои догадки и обещал найти рассказ, в котором он точно читал про японские корни баритсу. Рассказ назы- вался «Пустой дом». Но в этом можно было не сомневаться, так как в конце девятнадцатого века в Европе японское боевое искусство было в большой моде. Мои запросы в Публичной библиотеке ничего не да- ли. Профессор кафедры сценического движения ЛГИТМиК Иван Эд- мундович Кох и профессор кафедры единоборств института физкуль- туры им. П.Ф. Лесгафта Константин Трофимович Булочко только по- жалели, что среди них уже не было замечательного французского 232

боксѐра и фехтовальщика Эрнесто Лусталло, который бы наверняка дал точный ответ. Про борьбу баритсу никто ничего не знал. Другой важной проблемой для создателей фильма, была фи- нальная сцена схватки на краю пропасти, в которой профессор Мо- риарти, промахнувшись, падает в пучину. Профессора должен был играть Инокентий Смоктуновский и речь могла идти только о его дублѐре. Но прежде чем обсуждать личность дублѐра, я напомнил Игорю Фѐдоровичу аналогичный эпизод падения с обрыва героя Константина Райкина в фильме Никиты Михалкова «Свой среди чу- жих, чужой среди своих». И, не смотря на своѐ участие в этом филь- ме, мы сошлись на том, что это будет выглядеть не интересно. Тем более, что матѐрый преступник Мориарти, тоже должен был знать пару хитроумных приѐмов убийства. На этой паузе недоумений мы и решили обсудить всѐ на месте. Через несколько дней мы уже жарко спорили в самолѐте, не- сущим нас среди облаков к горным вершинам Абхазии. После виля- ний по ущелью на автобусе, мы приехали к водопаду, ещѐ не про- снувшемуся от зимней спячки. За это время я начал склонятся к то- му, чтобы поставить эту схватку с приѐмами английского бокса. Прототипом мне послужила сцена поединка в ринге лорда Байрона из английского фильма 1972 года «Леди Каролина Лэм», жестокая и реалистичная. Масленникову эта идея понравилась, но он выразил желание, чтобы зритель смотрел на драку с некоторой долей иронии. Не юмора, свойственному дракам в фильмах Чарли Чаплина, а тон- кой иронии людей, понимающих бессмысленность происходящего. Как у Робинграната Тагора – вчера здесь гремела битва, от крови намок песок. А кто победил в итоге – утренний ветерок. Мой личный жизненный опыт борьбы со злом, воспитанный моим отцом, подводил меня к тому, что зло само должно погубить себя, наткнуться на преграду. Еѐ, эту преграду, только нужно вовре- мя подставить. Вспомнился и труд Ивана Ильина «О противлении злу силой», в котором он утверждает, что главное – оказать злу со- противление. Размышляя и пробуя схему поединка, стало ясно, что такой изнурительный бой на краю пропасти должен был привести противников к полному изнеможению. Да ещѐ не выходила из голо- вы фигура полковника Морана, добивающего убийцу профессора Мориарти – Холмса. 233

Так в моей голове родилась финальная фаза смертельной схватки и гибели противников. По моему мнению, они должны были завершать схватку, сцепившись на земле из последних сил и неумо- лимо катясь к краю пропасти. А вот тут еѐ величество – судьба, ока- завшись на стороне благородного Холмса, позволит ему, оказавшись внизу, уцепиться за камни обрыва, а Мориарти, на первый взгляд удачно, оседлает его сверху. Хотя бы для того, чтобы, сцепившись, вместе погибнуть в пучине пропасти. Но одежда Холмса ненадѐж- ный захват, она рвѐтся и Мориарти соскальзывает в пропасть один, оставив на выступах скал счастливчика Холмса. Теперь ему останет- ся только обхитрить охотника на тигров, сымитировав свою гибель после его метких выстрелов по рукам сыщика. Финал был принят на ура. А это главное в любом деле. Ко- нец – делу венец. Теперь, когда стало ясно, чем схватка закончится, можно было подумать и о том, как она будет проходить. Во- первых – как долго. Во-вторых – в каком темпе. И в третьих – с по- мощью, каких приѐмов, проявляющих характеры противников. Теперь нужно было изучить характеры противников, посмот- реть на их природную пластику, придумать им приѐмы атак и защит на протяжении всей схватки, а потом обучить их этим приѐмам до ав- томатизма. По сути дела поставить с ними танец, па-де-де, в котором они продемонстрируют свои характеры, заинтригуют зрителей и при- дут к финалу, от которого у зрителя вырвется крик радости за люби- мого героя. Мои уважаемые помощники Игорь Масленников и Марк Каплан, к сожалению, не могли мне помочь в этих поисках на краю обрыва и мы вернулись в Ленинград. Захватил я с собой лишь точное представление о величие гор, отвесных скал и мощи водопада. Приехав в Ленинград, я подобрал в своей студии каскадѐров Театрального института, в котором я имел честь служить доцентом, я начал репетиции. В горах мне стало понятно , что конвульсивные удары и броски не подойдут этому величественному пейзажу, кото- рый требовал монументальности поз и сокрушительности действий. По темпу и ритму схватка делилась на две части. В первой атаки бы- ли молниеносными и решительными, полными желания быстрой и сокрушительной победы. Причѐм Мориарти атакует первым, вне- запно и коварно, и удивляется, что не может быстро достичь цели и одержать победу. Это его обезоруживает. Холмс, как стена, от кото- рой отлетают злобные ядра, отражает атаки, не нанося ответных ре- 234

шительных ударов. Во второй половине схватки, которая монтажно перебивается спровоцированным визитом в гостиницу доктора Ват- сона, противники изрядно измотаны, в разорванных одеждах ведут позиционную, тягучую борьбу за более выгодное положение по от- ношению к краю пропасти, которая их неминуемо ожидает. Отмерив примерное время, и подобрав ряд подходящих приѐмов, я начал чер- новые репетиции. Одновременно с этим я привлѐк к репетициям своих старых знакомых альпинистов Володю Субботина и Юру Бей- лина, работавших со мной на «Сибириаде» Андрона Кончаловского и задал им задание отрабатывать технику страховки каскадѐров и актѐров в сцене обрыва Мориарти. В цехе подготовки съѐмок по моим чертежам начали изготав- ливать куклу профессора Мориарти с шарнирными соединениями в суставах рук и ног и примерно человеческого веса. Такая кукла, брошенная альпинистами сверху водопада и падающая в струях па- дающей воды, по моему замыслу будет прекрасно имитировать тело падающего Мориарти, ударяющегося о скалы. Выполнять такой трюк каскадѐру мне казалось абсолютно бессмысленным. На репетиции приезжал Игорь Масленников и оператор Толя Лапшов. Юрий Векслер, снявший первые фильмы, слѐг с инфарктом. На репетициях режиссѐр увидел Витю Евграфова, снимавшегося у него в «Ярославне, королеве Франции» в роли монаха и не очень ему понравившегося. Вместо Ливанова на репетициях работал Саша По- крамович, каскадѐр и студент актѐрского курса Владимира Викторо- вича Петрова. Воплощаемые ребятами в схватке образы, Масленни- кову от раза к разу всѐ больше нравились. А когда на репетициях в зале Театрального института появился Василий Ливанов, то в паре с Витей Евграфовым они очень выразительно смотрелись. Масленни- ков утвердил Евграфова сначала на дублѐра, а потом и на роль про- фессора Мориарти. В результате репетиций и поисков к сентябрю сложилась полная схема схватки безоружных противников. Нужно сказать, что все уличные бои имеют довольно много общего. Противникам нуж- но выиграть момент и внезапно сократить дистанцию. Это не так просто сделать, так как другой постарается эту дистанцию сохранить безопасной. Это наиболее затяжная и трудная часть поединка. Со- кратив дистанцию, атакующий много сил тратит на атаку, но она может наткнуться на эффективную защиту и контратаку и ситуация 235

будет проиграна. А вместе с ней и весь бой. На дальней дистанции противники используют удары, зачастую малоэффективные, кото- рые наталкиваются на защиту или не попадают в цель. Тогда, сбли- зившись противники используют захваты, броски и удушения. Они обхватывают и переворачивают друг друга на земле, пытаясь остать- ся в выгодной позиции сверху и нанести решающий удар. К концу репетиций было решено отказаться от боксѐрских ударов. Не суетливая, уверенная пластика Ливанова подталкивали к такому решению. Кроме того боксѐрская техника в викторианском стиле требовала подготовленной площадки для быстрой перемены дистанции. Камни не позволяли противникам передвигаться прыж- ками. Молниеносные, внезапные броски для смертельного захвата, кровожадная борьба в захвате за выгодную позицию по отношению к краю пропасти, освобождение от захватов ударами в болевые точ- ки, и удар головой – вот арсенал поединка двух непримиримых вра- гов, представляющих две школы – атакующую, агрессивную школу английского преступного мира и школу восточной мудрости и изво- ротливости интеллектуала, вполне подходящую для иероглифа ко- нандойлевского языка «баритсу». В сентябре вся съѐмочная группа «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона» приехала в Пицунду. Мы поселились в пансионате на берегу моря, а Василий Борисович в Доме творчества писателей, на пляже которого мы и репетировали поединок. Почти не нарушая съѐмочный процесс других эпизодов, где был занят Ва- силий Ливанов, мы ежедневно репетировали. Утром часовая трени- ровка на физические кондиции, используя бег по песку и плавание в море. И обязательное, троекратное повторение всей схемы схватки в медленном, а вернее в удобном темпе. Пятилетний сыночек Василия Борисовича Ливанова, Боря с интересом наблюдал за репетициями и сам пробовал выполнять приѐмы. Вечером, после съѐмочного дня, часовая тренировка приѐмов схватки по технике исполнения отдель- ных приѐмов боя и в конце – полная схема схватки с максимальной скоростью и нагрузкой. Потом, когда уже опускалась темнота, рас- слабляющее плавание в тѐплом море. Вода точит камни, время лечит и учит. Ливанов и Евграфов обрели прекрасную спортивную форму, стали выносливыми и коор- динированными. Через месяц занятий актѐры стали предлагать вве- сти новые, более сложные приѐмы. Эти нововведения на определѐн- 236

ном этапе я запретил, чем вызывал их недовольство и раздражение. Особенно артачился неугомонный самовлюбленный Витя Евграфов. Моя задача была выработать у них такой автоматизм и скорость ис- полнения приѐмов, чтобы в них был виден профессионализм бойцов. Метод съѐмки этой сцены, еѐ значимость для фильма не позволяла использовать в качестве дублѐров профессиональных спортсменов. Не так часто, как мне бы хотелось, но директор Григорий Прусов- ский давал нам автобус, костюмеров, гримѐров и мы ехали репети- ровать на съѐмочную площадку в ущелье, на Гегский, но для нас на- стоящий «Рейхенбахский водопад». Я снимал наиболее интересные фазы схватки и ракурсы на свой «Салют», чтобы потом показать оператору и режиссѐру. Когда я чувствовал, что терпение актѐров на пределе, я заканчивал репетицию. Однажды мы приехали после проливных дождей и обалдели от зрелища. Водопад низвергался холодной Ниагарой. Площадка была мокрая от воды. На уступ скалы, с которой повисали актѐры, ногами было не возможно вступить. Костюмы через минуту промо- кали насквозь. Но это было великолепно! Это создавало такую атмо- сферу, которую было нарочно не сыграть. Я настоял на съѐмке. Нож появился накануне. По съѐмочному плану был день ос- воения площадки. Но Игорь Фѐдорович решил не упускать момент даром и снял несколько планов подготовки противников к поединку. Холмс писал записку Ватсону, разминал плечи и кисти рук для изо- щрѐнных уколов пальцами в болевые точки в стиле баритсу. Мори- арти щедро распрощался со своей шляпой, намекнув Холмсу и зри- телям, как глубока пропасть. И тут Масленников решил обозначить подлый характер профессора преступного мира тем, что Холмс, как ясновидящий, догадается о наличии у Мориарти ножа. Мысль пора- зила своей простотой. Пусть он ножом режет и колет Холмса, а тот применяет приѐмы борьбы баритсу против ножа. Весѐленькая поно- жовщина?! Без репетиций?! Но я восстал. Трудно представить, чем могла кончиться такая импровизация. Решили, что Мориарти нож повертит в руке и великодушно выбросит в пропасть. Как честный человек?! Вот только его стремительный полѐт оператору заснять не удалось. На следующее утро 29 октября мы поехали на смертельную схватку. На схватку с дождѐм, со струями воды, с размокающим 237

гримом, мокрыми костюмами, с брызгами в камеру, с мокрыми скользкими скалами. Водитель проклинал меня, виляя по мокрому серпантину. Масленников ждал – что будет. В конце концов – отменить съѐмку никогда не поздно. В те роскошные времена доснимали сцены и спустя год. Бюджет фильма это позволял. Моросил мелкий дождь. Группа сидела в автобусе. Мы нача- ли репетировать в спортивных костюмах. Больше всего меня волно- вала фаза имитации Евграфовым, потери равновесия и выход после неѐ в боевую стойку для атаки. Через час прояснилось. Альпинисты Юра Бейлин и Володя Субботин начали восхождение на вершину скалы с куклой Мориарти. На тренировках подъѐм продолжался два часа. Как – то получится сегодня? Скалы после дождя скользкие. Мотор. Камера. Начали. Снимаем сцену, когда Мориарти вы- брасывает нож. Поза Мориарти абсолютно спокойна, как будто он и не собирается драться. И вот первый внезапный смертельный бросок Мориарти с захватом за горло. Плохо. Вяло. Не выразительно. Нет стремительности, мощи. А главное, вероломной внезапности про- фессора преступного мира. Пять дублей – в корзину. Говорю ему, что он не Мориарти, а Красная шапочка. Она была надета у него на голове с эмблемой Адидас. Действует безотказно. Евграфов бросает- ся пантерой, едва не выталкивая из кадра Ливанова. Снимает опера- тор всѐ крупно. Лица актѐров видны прекрасно, а намѐк на то, что стоят они на краю пропасти, куда только что улетела шляпа Мориар- ти, создают струи водопада на втором плане. Снова захват за горло, снова освобождение захватом за кисти одноимѐнных рук с после- дующим скручиванием. Вот тут общий план и потеря равновесия на краю пропасти. Но Мориарти удержался и снова готов к бою. Стойка Мориарти должна скрывать его планы и делать атаку внезапной. Как это было сделано в первом кадре. Немного отдыха, горячий чай, капли в нос Холмсу, и, конеч- но, сигарету в рот. Художник по костюмам Нелечка Лев, с которой мы дружим со времѐн «Короля Лира», бросает вязание и подбегает со своими помощницами. Они поправляют грим, меняют костюмы. Я оделся в костюм Холмса, готовясь дублировать Василия Борисо- вича на общих планах во время борьбы на земле, приѐмов перевора- чивания и перебрасывания Мориарти. Они задают внутренний мон- таж последующей сцены падения противников в пропасть. 238

Пока актѐры отдыхают, снимаем падение куклы. Оператор поставил две камеры. Неслыханная роскошь для того времени. Ведь за камерой должен стоять оператор. А где его взять? Толя Лапшов доверяет работу ассистентам. Одна камера снимает почти фронталь- но, другая – чуть сбоку. С альпинистами на гору пошѐл администра- тор Жора Мауткин с ракетницей. Кричать бесполезно. Даже по ра- ции, которых к тому же и нет. Юра Бейлин с куклой вывешивается на краю скалы над струями водопада. Володя Субботин его страхует. Мотор. Камера. Вместо, начали – ракета. Кукла летит в струях воды, бьѐтся о скалы, отлетает, переворачивается. Ну, прямо как живой Мориарти. Теперь осталось только молиться, чтобы плѐнка этого единственного дубля не оказалась бракованной. Но узнаем мы это только через две неде- ли, когда плѐнку проявят на фабрике Ленфильма. В то место, где мы отдыхали и снимали куклу, при монтаже будет вставлена сцена разговора в гостинице с обманутым Ватсоном. Начинаем снимать продолжение драки. Захват Холмса сзади и подталкивание к краю пропасти. Холмс скручиванием бросает Мори- арти и тот эффектно отлетает, скользя по гальке. Мориарти с маниа- кальной настойчивостью бросается на Холмса, прижатого к скале. Холмс выставляет ногу, останавливая его атаку. Бьѐт Мориарти о ска- лу. Захват за горло, освобождение скручиванием руки за спину. Если говорить о восточных единоборствах, то это приѐмы из ай-кидо. Хотя в ай-кидо они пришли из более раннего китайского кемпо. Перешли снимать падение со скалы. С Божией помощью сня- ли передвижение по узкому выступу над пропастью. Камни скольз- кие. Страховать трудно. Риск для актѐров огромный, при том, что они не должны проявлять в кадре осторожность. Нервозность нарас- тала. Я догадался, что актѐры просто опасаются упасть в пропасть. Юра Бейлин повесил верѐвку на скале. Володя одел на меня альпи- нистскую «беседку». Повисел над пропастью сам, показал актѐрам, что не так это и страшно. Высота – метров десять. Вполне хватит, чтобы не вернуться домой. Ребята – альпинисты Володя и Юра по- висели на страховке над пропастью и сделали показательный «об- рыв». Что ни говори, а от случайностей никто не застрахован и вол- нение оправдано. На нервах приготовились к съѐмке. Актѐры лежат на краю скалы, обнявшись как родные братья. Страховочные верѐв- ки пропущены под костюмом и дают свободно двигаться. Но эта 239

свобода создаѐт ощущение отсутствия страховки и грохнуться в пропасть с этим ощущением – работа не для слабонервных. Водопад хлещет своими ледяными струями по лицам и спинам актѐров. Шум стоит невероятный. Не слышно ни одного слова. Все переговоры на пальцах. Призыв к вниманию с помощью двухметровой бамбуковой палки. Актѐров начинает колотить от холода. Можно? Можно. Те- перь только плѐнка этого единственного дубля не оказалась бы в браке. Но это мы узнаем через две недели, когда еѐ проявят на сту- дии. Мотор! Камера! Начали! Ливанов первым переваливается через край скалы в пропасть. Евграфов лежит на нѐм, обхватив его руками. Медленно, с большой опаской, актѐры переваливаются через уступ скалы и летят в пропасть. Доли секунды, но как они долго тянутся, когда внизу бездна. Рывок страховочных верѐвок. Повисли. Руки Ливанова хватаются за острые камни. Мориарти начинает сползать вниз. Рвѐтся рубашка на Холмсе и Мориарти, срываясь с него, летит вниз по дуге маятника, выпадая из кадра. Страховка держит актѐров над пропастью. Стоп! Снято! Post Scriptum. Прошло четверть века. Еѐ величество, королева Великобрита- нии Елизавета II, наградила Василия Борисовича Ливанова орденом Британской империи за создание лучшего образа Шерлока Холмса. Известный фейхтместер Сергей Мищенѐв, возродивший в России борьбу бартитсу, рассказал мне, что в конце XIX века в Англии эта борьба была весьма популярна. Новомодное (когда-то) боевое искус- ство бартитсу, созданное Бартоном Райтом в самом конце XIX века продержалось на плаву считанные годы. Академия бартитсу закры- лась уже в 1903 году. Но именно в этом году детищу Райта суждено было сделать шаг в бессмертие. В рассказе Артура Конан Дойля «Пустой дом» бартитсу (по мнению Сергея Мишенѐва в слегка оши- бочном написании «баритсу») упоминается как некая загадочная японская борьба, которой владел сам Шерлок Холмс… Сергей рассказал мне, что его английский коллега, один из мировых лидеров современного бартитсу Тони Вульф, видел наш фильм о Холмсе, и весьма высоко отозвался о поединке у Рейхен- бахского водопада, отражающего уникальный стиль приѐмов борьбы Бартитсу. 240

Казѐнный дом, дальняя дорога Люди – это животные в пальто. Надев пальто, человек стал существом домашним. Даже дикий он искал убежище, пещеру, где мог бы укрыться от ветра и дождя, сохранить тепло и обогреться. Для человека самым заветным местом на Земле всегда был дом с тѐ- плой, уютной лежанкой. На лежанку его укладывали новорождѐн- ным. На ней он грезил во снах, набирая силы для грядущего дня. На ней он отходил в иной мир. Все разговоры и восторги про Париж, Лондон, Нью-Йорк и Токио, как о чудесных местах, где можно об- рести благоденствие несравнимое с совковым прозябанием в Ленин- граде или Москве, оказались не более, чем бредом истощѐнного соз- нания. Побывал я в этих городах. И понял самое главное, человеку нужен дом. Маленькая норка, где у него есть очаг, лежанка и куда он тащит скудную пищу для пропитания себя и ближайших своих род- ственников. И какая разница в том, что он тащит эту пищу по Брод- вею, Елисейским полям или Невскому проспекту. Всѐ равно он та- ращится себе под ноги и понятия не имеет, какие архитектурные ше- девры проходит мимо. Если нет тѐплого, уютного дома, в котором тебя ждут, не дождутся, то тебе всѐ равно по какому городу ты идѐшь, по Нью-Йорку или Ленинграду. А когда тебя дома не ждут, все города одинаковы. Вот почему так важно человеку обрести свой дом на земле. Я родился после войны, в 1947 году на станции Локня. Дом отца в Полесье сожгли фашисты. Дом матери в деревне Барсаново, в пяти километрах от Опочки, остался на оккупированной фашистами территории. Дед служил дорожным мастером и отступал с войсками к Москве. Отступали быстро, не успевая обжить оставленные бе- женцами дома. В одно из таких отступлений линия обороны прохо- дила через Завидово. Когда двое детишек, Толя и Люся, завыли от голода, дед вспомнил, что отступая впопыхах, забыл кусок сала. Но- чью дед перешѐл линию фронта, выкопал свой кусок сала и поде- лился со своим товарищем Лисициным. Тот в благодарность за доб- ро, да и к тому же пуская слюни от грудей моей бабки, донѐс на деда в СМЕРШ. Те быстро нашли для деда ямку в лесу, которая стала ему 241

последним приютом. Найти мне еѐ так и не удалось. Уповаю на по- левые цветочки. Пока бабушка мыкалась с двумя детьми в Завидово, растила сыночка, защитника Родины, мама в свои восемнадцать лет обжива- ла землянки и армейские палатки на Втором Белорусском фронте. Похоже на школьный турпоход, только кругом рвутся снаряды и свистят пули. В январе 1944 мама потеряла под Смоленском своего мужа Еремея, получила в Москве орден Красного Знамени и письмо от брата Анатолия, которого отправляли новобранцем на Прибал- тийский фронт. В письме Толя просил прислать ему немного денег на махорку. Мама послала, но вместо письма с благодарностью по- лучила похоронку. Не успел Толя покурить на фронте, как взрослый солдат, и лѐг навечно в Литовской землице, в братской могиле у села Росейняй. На перекрѐстках войны, на берегах Вислы мама получила свой осколок и встретила папу на танке. Папа поехал в Берлин, а ма- ма в госпиталь с полыхающими от любви сердцами. Выжив в боях за Берлин, отец нашѐл маму с еѐ родственниками на станции Локня. Там, в доме общего пользования, ютились беженцы. Там, на нарах в общаге меня и зачали. Отец работал на маслозаводе и к моему рож- дению срубил дом. Небольшой, но очень уютный, тѐплый и свой. Я помню его гладкие половицы, округлые бревенчатые стены и тѐп- лую, белую печку, из которой бабушка доставала в чугунке вкусную картошку. Первое, во что мы со старшей сестрой, а точнее с тѐткой начали играть, было строительство дома из лопухов. Мы не называ- ли его шалашом, мы называли его домом. Дом после войны был са- мым желанным словом. Страна лежала в руинах и остовах торчащих труб от сгоревших и разбомблѐнных домов. Люди мечтали жить в доме. Строить было не из чего, но они строили. Не хотели жить в землянках. Хотели жить в бревенчатых избах со светлыми горница- ми, с широким крыльцом и садом. Тѐмной августовской ночью 1949 года мама схватила меня спящего на руки и вынесла сквозь едкий дым на улицу под пролив- ной дождь. Под проливным дождѐм высоким кострищем полыхал наш дом. На другой стороне деревенской улицы догорал дом соседа. Бегали люди с вѐдрами и поливали водой. Вода громко шипела. Громче воды стонала мама. 242

Погорельцев приютили добрые люди. Мать с отцом собра- лись в город лѐгкую жизнь шукать. Ленинград отстраивался после войны. Караваны с баржами везли лес, песок, кирпичи. Город ждал рабочие руки. Мать пошла работать медсестрой в больницу имени Ленина на Васильевском острове, а отца приняли управдомом и дали служебную площадь – подвал на 3-ей линии дом № 22. Туда и при- везли меня на новоселье. Спал я на чемодане, среди бегающих друг за другом котов и крыс. Днѐм, когда мать с отцом уходили на рабо- ту, я сидел во дворе на деревянном ящике у своего окна и никуда не отлучался. Вечером мы собирались в своѐм подвале и грели друг друга надеждой, верой и теплом своих сердец. К зиме стало так хо- лодно, что этого тепла стало не хватать и я заболел. В больнице Ве- ры Слуцкой было тепло, светло и весело. Мама перевелась работать туда и сама делала мне уколы. Из окна нашей палаты был виден Тучков мост через Неву, по которой сновали буксиры с чѐрным ды- мом и проплывали баржи, полные песка. На другом берегу видне- лась церковь с высоченной колокольней и золотым крестом, свер- кавшим в лучах закатного солнца. Когда меня выписали из больницы, мы переехали в полупод- вал № 2 дома 42 по 3-ей линии. Там был деревянный пол и круглая железная печка в углу, которую папа топил дровами. Там было теп- ло. Коротать время стало легче. Мы играли с соседской девчонкой, которую звали Людой Волошиной. С ней нас выпускали гулять во двор, доверху заложенный поленницами дров. Там было много раз- ных ребят. С соседями мы жили дружно. Каждая хозяйка готовила еду на своѐм примусе и стирала в общей домовой прачечной. Суши- ли бельѐ на чердаке дома под самой крышей. В места общего поль- зования очередь была небольшая. А к весне, когда двор заполнялся лужами талого снега, мы стали выходить на улицу. Когда мама привезла бабушку со своей сестрой Люсей, жизнь обрела новый смысл и новое расписание. С бабушкой прогулки ста- ли длинными и познавательными. Мы изучали географию нового места жительства. Бабушка больше не пасла и не доила корову, не полола грядки. Баню тоже топить стало не нужно. По субботам мы ходили в городские общественные бани. Мы становились горожана- ми. По воскресениям мы гуляли по набережной Невы, ели мороже- ное и ходили в кино. По будням мы с бабушкой гуляли по линиям Васьки и глазели на витрины магазинов. Я тащил бабушку в игру- 243

шечный магазин и просил показать мне все игрушки, мама вела всех в мебельный и присматривала кровать, шкаф и оттоманку, а бабушка выгибала путь к Андреевскому рынку, от которого пахло родной де- ревней. Когда в доме поселился уют, когда мама не могла нарадовать- ся блеском лака нового, первого в еѐ жизни шкафа, когда холодными осенними вечерами мы собирались у печи и наслаждались потрески- ванием дров и исходящим от неѐ теплом, задули холодные ветры и в Ленинграде случилось наводнение. Наводнением затопило наш по- луподвал. Наши пожитки долго плавали по комнате и коридору, плавали мои фантики, напоминая о вкусном и праздничном в этой жизни. Подвал был признан непригодным для жилья. Нас поставили в очередь на жилплощадь. Теперь кроме магазинов, любимым мами- ным местом для прогулок стал Исполком на 9-й линии. Мама прика- лывала на кофточку свой орден Красного Знамени и зампредиспол- кома переставал быть таким важным и больше напоминал обычного человека. Иногда он был даже чересчур добрым, обещал и обнадѐ- живал, и мама возвращалась домой, светящейся от счастья. Когда ожидание переезда повисло в воздухе, я совершил свою первую сделку с совестью – обменял мамин орден Красного Знамени на гору пахнущих шоколадом фантиков. Мама долго рыдала, но придя в Ис- полком без ордена, встала в общую очередь. Пришла беда – отворяй ворота. Вскоре папу арестовали и посадили в тюрьму. Где-то у пив- ного ларька он проклинал с однополчанами Никиту Хрущѐва, срав- нивал его с товарищем Сталиным, с которым они победили в крова- вой войне, и был наказан за это двумя годами лагерей в Коми АССР. Школу я заканчивал в своѐм подвале, вдыхая ежедневно кислый за- пах плесени. Люся вышла замуж и уехала с бабушкой в Североморск к месту службы своего мужа, лейтенанта медицинской службы во- енно-морского флота Василия Корельского. Без них наш подвал стал совсем грустным. Некому было рассказать мне на ночь сказочку. В подвале я переболел всеми известными на Земле болезнями. Опухал от свинки, желтел от гепатита, покрывался волдырями от скарлати- ны. Больницы для меня были избавлением от затхлого воздуха, тѐм- ных углов с привидениями и крысиных стай. В больницах было светло, чисто, весело и вкусно. Нужно было потерпеть противные уколы, ну это уж, извините. Бесплатный сыр бывает только в мыше- ловке. 244

Когда мне исполнилось двенадцать лет, а у Люси родилась дочка, было решено отвезти нас с бабушкой в деревню, на еѐ Роди- ну, в Опочку. Встреча была настолько радостной, что я подумал ос- таться в деревне на всю жизнь. После окончания войны минуло три- надцать лет. И вот первая встреча, слѐзы по погибшим, радость встречи с выжившими. Тогда я узнал, что слѐзы солѐные, а самогон- ка горькая. Тогда я узнал, что бывает время ссор и время примире- ния. Мы поселились в доме моего прадеда в Барсаново. Там жила Катя, вдова погибшего на войне бабушкиного брата Ивана. Катю ба- бушка раньше не любила, потому что любила братика Ванечку и не хотела его ни с кем делить. Теперь, когда Ванечка лежал в своей мо- гилке на деревенском кладбище и поговорить с ним было невозмож- но, самой любимой и дорогой для бабушки стала Катя, от которой пахло Ванечкиной махоркой. Красота лесов, полей и рек, окружаю- щих нашу деревню слепила глаза. Но больше всего поразил меня своей красотой и уютом дедовский дом. Он был сложен из толстен- ных брѐвен, от которых веяло такой силой и крепостью, что было не страшно никакой напасти. К сожалению, толстые стены не спасли деда и прадеда от большевистских пуль. Полоснули эти бандиты бритвой по прекрасному лику нашей Родины. И не один раз. Изуро- довали и Родину, и людей, ею вскормленных. В доме было много комнат, посреди которых, подставляя свои тѐплые бока, стояла большая русская печка. Вдоль стен под ок- нами стояли широкие лавки. В красном углу тусклым золотом све- тилась икона Божией матери со Спасителем на руках. И днѐм, и но- чью теплилась лампадка. Большая горница располагалась у жерла печи и кушанья сразу подавались с пылу, с жару на большой дере- вянный стол. В другой горнице стояла большая кровать под пологом. На окнах цвела герань, пол не скрипел и не жихал, а держал твѐрдо шириной и толщиной ровных отструганных досок. В сенях была ле- стница на чердак, где хранилось душистое сено, а внизу стояли ло- шади, коровы, овцы и свиньи в своѐм уютном и тѐплом хлеву. Из се- ней можно было пройти в амбар, с висящими окороками, связками лука, вяленой рыбы и множеством всякой ароматной снеди. В дру- гой стороне сеней находился нужник из гладких досок, вымытых до- бела. Оттуда пахло крапивой и мятой. Каждый день домашние чис- тили хлев и нужник, вывозя отходы в яму возле бани и засыпая их опилками и сеном. Банька стояла на берегу реки и напоминала ска- 245

зочный домик-пряник. Крыши домов были покрыты плотными пуч- ками соломы и края их были ровно обрезаны. Возле дома росли две высоченные липы, которые прадед посадил ещѐ при царе. К дому из сада тянулись ветки яблонь, стройные ряды которых спускались к реке. Вдоль реки выстроились дома односельчан. Я никак не мог взять в свою голову, зачем мама уехала из этого рая в подвалы Ле- нинграда, с их узкими, тесными дворами и душными, тѐмными ком- натами. Провожали нас на новую квартиру всем двором. Я закончил семь классов средней школы и поступил в техникум. Теперь мне не нужно было приходить в школу, которая находилась в соседнем до- ме. Папа после освобождения устроился на работу шофѐром в ВТО и его с этим местом тоже ничего не связывало. Бывшие его подчинѐн- ные дворники, плотники и электромонтѐры пришли его проводить и помочь носить вещи. Но вещей было не много, и они просто стояли и курили, вспоминая прошедшие снегопады, наводнения и обрывы проводов. Наша новая комната находилась на второй линии в доме 31, ближе к Большому проспекту и набережной Невы. Это был бельэ- таж. Комната была почти квадратной с двумя огромными окнами и высоченными потолками. В углу сверкала белым кафелем голланд- ская печь. Не верилось, что это наш дом. Наши вещи сиротливо стояли в уголке и комната казалась пустой и чужой. Мурка осторож- но обходила и обнюхивала углы, не понимая условий проживания. Мама с папой обнялись и молча плакали, отослав меня во двор за дровами. Дрова я одолжил у соседей. В этом доме дрова находились в подвалах, в дровяных сараях, а не в поленницах посреди двора, как в нашем старом доме. Квартиру украшала огромная кухня с газовой плитой и ванная комната с дровяной колонкой. Соседей было две семьи. Обе еврейские – Кон и Плискины. Детей у них не было. По- говорить мне было не с кем. Соседи были приветливые, но не общи- тельные. Интеллигенты. Ссор и споров никогда не возникало. Самая страшная обида у них возникала по поводу самовольного, не объяв- ленного омовения в ванной комнате и выражалась однодневным молчанием с насупленными бровями. Пробудились знакомые чело- веческие эмоции у соседей только один раз, когда под окнами нашей комнаты появилась сорокаголовая шайка моих прежних дружков, и на мой отказ пойти с ними на дело, запустившая несколько булыж- 246

ников, со звоном разбивших наши стѐкла. Но, слава Богу, такой оса- ды больше не повторилось и четыре года жизни протекали тихо и безмятежно. Я учился в вечернем техникуме авиаприборостроения, работал лаборантом в Институте Электромеханики и занимался борьбой самбо. Невский, Академия Художеств, набережные Невы были моим родным ландшафтом. Иногда мы гуляли всей семьѐй, но к пятнадцати годам меня начала тяготить семейная идиллия и я по- тянулся к дружкам на улицу, на Невский. Конечно, я не мог отказать маме в просьбе наколоть дров, истопить печь, помочь принести из магазина телевизор КВН-49 или вожделенный ковѐр, чтобы было уютно и тепло. Я перемучил в этой комнате всех мыслимых домаш- них и диких животных. У меня временно проживали рыбки из джунглей амазонии, африканские голуби, волнистые попугаи и даже ѐжик Мишка, родом из средней полосы России. В этой комнате я впервые услышал по своему приѐмнику «Латвия» « «Голос Амери- ки» из Вашингтона, рокешники Билла Хейли и первые аккорды струн битлов. В этом доме у меня сформировались эстетические представления о достоинстве человека и среды его обитания. Культ- походы в Эрмитаж, Дворец пионеров, Дом учителя в бывшем особ- няке князя Юсупова, Елагин дворец и, особенно, в Дом учѐных име- ни М. Горького. Это шикарный особняк Великого князя Владимира Александровича находился рядом с институтом Электромеханики, где я работал. На обеденный перерыв мы всей толпой шли в его рес- торан, а потом прогуливались по гостиным комнатам. У меня про- росла уверенность, что именно в таких домах должен жить, ува- жающий себя человек. Приходя домой, я ложился на диван и, устре- мив свой взор в высокий потолок, мечтал о своѐм шикарном жили- ще. Проснувшись от грѐз, я вкалывал, чтобы эти мечты воплотить в реальность. В этом доме мне было чисто и тепло. Мама восстановила документы на свой орден Красного Зна- мени и снова была вознаграждена почѐтом и уважением Советской власти. В мае 1965 года мы начали с ней ездить по новостройкам Ленинграда и выбирать себе отдельную квартиру. Тот ужас, который я испытывал, осматривая квартирки в Весѐлом посѐлке, Купчино, Дачном и на Гражданке, был сравним с атомной войной. Низкие по- толки, тонкие стены, маленькие окна и убогие клетушки комнат бы- ли не достойны человека. В них можно было содержать только мор- ских свинок. И то не долго. За неделю перед закланием и обжарива- 247

нием на вертеле голодных гаучо. Страшнее страшного было в эти районы добираться. Часа полтора трястись в раздолбанном трамвае, а потом добираться по колено в грязи до вожделенной отдельной квартиры, чтобы всю ночь ворочаться и не иметь возможности ус- нуть от громкого и хриплого кашля соседей соседних квартир. Ин- тимное желание справить нужду мгновенно становилось оглашѐн- ным публичным достоянием жителей всего подъезда. Мама спорила со мной, огорчалась, что вырастила такого барчука, но я стоял на своѐм. Осенью, к ноябрьским праздникам мы переехали в новую трѐхкомнатную квартиру № 87 на втором этаже блочного пятиэтаж- ного дома № 26 по проспекту Науки. Мне выделили комнату 9 мет- ров, из которой я соорудил японское дожо, следуя своим пристра- стиям к восточным единоборствам, японской культуре и здравому смыслу, который не позволял в такой коробочке поставить какую- нибудь мебель. Ту мебель с ручками во внутрь, которую совки нача- ли изготавливать специально для таких, с позволения сказать, жи- лищ, я мебелью не считал и считать не хотел. Больше всего эти жи- лища напоминали мне кукольный уголок в детском саду. Упрѐки ро- дителям в том, что они воевали и ждали двадцать лет такое, не по- требное для человека жильѐ, были бессмысленны и оскорбительны. Мама и сама всѐ понимала, но отбивалась возражениями типа «по- смотрим какой дом ты себе построишь?!» В этой хрущѐбе я провѐл пять лучших лет своей юности, приезжая в неѐ в основном для сна. Спальная квартира, спальные районы униженных рабов, защитников Родины, строителей коммунизма целыми днями простаивали пусты- ми. Орудовать в них было сподручно только квартирным ворам. Но воровать у наших граждан тогда было нечего. Тихое, заслуженное, в прямом смысле завоѐванное счастье моих родителей в своей трѐхкомнатной квартире неожиданно закон- чилось через три года. Налетел ураган обывателей, мешочников, ха- пуг. На втором курсе института авиационного приборостроения я решил жениться. Точно не помню, что мне помутило разум, но не любовь. Скорее всего, я устал каждый день проделывать изнури- тельное трѐхчасовое путешествие на автобусах в институт и обратно. Кроме того, весь день проводить в переходах и переездах с огромной сумкой за спиной с одной халтуры на другую покоя не добавляло. Под эту сурдинку я и затеял жилищную бурю. Хотелось уютной са- мостоятельной жизни без родительского ока. Честно сказать, роди- 248

тели мои были ко мне так учтивы, так чтили моѐ эго, что возмущать- ся и искать свободы, мне было грешно. Но я искал. Мама рыдала в подушку по ночам, папа утешал еѐ как мог. В конце концов, мама сдалась и согласилась разменять свою квартиру, выделив мне жил- площадь в девять квадратных метров. Было несколько условий, ко- торые мне удалось выполнить. Размен жилплощади в те годы был делом не лѐгким. В основном из-за слабой информационной базы. Чтобы разменять комнату или квартиру нужно было обратиться ле- гально в городское бюро по обмену жилплощади и тупо ждать у мо- ря погоды. Служащие этого бюро вывешивали твоѐ объявление ве- личиной с трамвайный билет под стекло своих информационных стендов. На весь город таких стендов, которые никто не читал, было штук десять. Короче говоря – дело гиблое. Год я маялся в ожидании чуда. А потом, нарушая все существующие законы, вывесил своѐ объявление в нескольких трамваях, курсирующих по нашему рай- ону. Поклѐвка была быстрой и мощной. Я разменял квартиру роди- телей на двухкомнатную квартиру у Сосновского лесопарка на бере- гу пруда в кирпичном доме эпохи Брежнева и комнату девятнадцать метров для себя на бульваре Профсоюзов в доме № 17, в бельэтаже двухкомнатной квартиры. Маме квартира понравилась и она пере- ехала начинать свою новую непривычную жизнь без любимого сы- ночка. Я был на седьмом небе от счастья. Хоть и добрую, заботли- вую маму заменила злобная, своенравная соседка по коммунальной квартире Зинаида Ивановна. Была она из сотрудниц ОГПУ и поря- док, правильный по еѐ понятиям, блюла строго. Не любила, напри- мер, когда мои товарищи, заглянув ненароком на кухню, хватали и проглатывали с еѐ сковороды свежие котлеты. Или, когда помыв ру- ки после посещения мест общего пользования, они заваливались вместо моей комнаты, в соседскую, в которой жила Зинаида Ива- новна. Хорошо, если в этот момент она была одета. А если нет? В общем, зацепок было много и жизнь была неспокойной. Однажды Зинаида Ивановна в знак протеста против грохочущей музыки Битлз, вызвала ментов с дружинниками и накрыла в моей комнате антисо- ветскую еврейскую сходку. Спас положение своим участием, Иосиф Бродский, которого менты приняли за родственника того художника Бродского, который имел честь рисовать портрет самого Ленина. Как-то раз, победив Зинаиду Ивановну в борьбе за места общего пользования и установив в коридоре приглянувшийся жене шкаф- 249

чик, я вызвал еѐ негодование в свой адрес. Когда жена и тѐща толка- лись на кухне и варили пельмени, Зинаида Ивановна посочувствова- ла им, что они живут с таким монстром. Жена и тѐща сочувственно пожали плечиками и ничего не возразили. Тогда я пропустил момент развода, как пропускают на охоте выстрел по выскочившему из-под ног зайцу. Летом особо не любимые Зинаидой Ивановной гости за- ходили через окно, выходившее на бульвар, где стояла пеньком те- лефонная будка. Из окна виднелся Исаакиевский собор и напоминал всем своим величавым видом о вечном, о тщете бытовых перипетий. Новоиспечѐнная моя жена по условиям законного брака должна бы- ла быть прописана на моей жилплощади, но я с этим не торопился. Не по злобе. Просто из-за лени и бурной культурной жизни. Теперь до института, который возвышался на берегу Мойки, было ровно два шага. Вся культурная жизнь Петербурга была передо мной, как на ладони. Я с радостью осваивал пространство родного города и род- ной страны. Ездил на соревнования, зарабатывая этим спортивную стипендию на сто пятьдесят рублей в месяц, колесил по стране со съѐмочными группами киностудии Ленфильм, рискуя своей головой за лишнюю сотню-другую, объехал все предприятия города с лек- циями про здоровый образ жизни. Окончив институт, я поступил в аспирантуру института физкультуры, чтобы повысить свою зарплату инженера и поступить на работу в Театральный институт. Четыре года беспечного счастья закончились неожиданно. Родился сыночек по имени Тимофей. Пять лет мы не решались заводить ребѐнка по причине неразберихи в наших отношениях, во взглядах на жизнь, да и вообще. Но когда она забеременела, абортов делать больше не раз- решили. Ну, вот сыночек и родился. Прописан он с матерью оказался на тот момент у еѐ отца в комнате восемнадцати метров двухкомнат- ной коммунальной квартиры, куда его выселила его бывшая жена, а моя тогдашняя тѐща. Квартирка эта мне была уже хорошо знакома. Я часто ездил туда бить соседа тестя, который перед этим бил его. Са- ма жизнь новорождѐнного протекала в моей комнате на бульваре под бдительным оком Зинаиды Ивановны. Она не давала спокойно его мыть, стирать его пелѐнки, варить ему еду и кричать по ночам. Очень скоро встал вопрос поиска отдельной квартиры для достойно- го взращивания подрастающего поколения. Конечно, советские лю- ди мыкались ещѐ и в худших условия. 250

Сам я провѐл своѐ детство в подвалах. Но я хотел подняться на достойный человека уровень. Визит в профсоюзные комитеты тех предприятий, где мы с супругой работали как молодые специалисты, поставил все точки над «И». Оказалось, что очередь на жильѐ в Ле- нинграде превышает полмиллиона желающих, а темпы строительст- ва дают надежду получить жильѐ лет через двадцать. Оказалось, что эти сроки могут растянуться на всю жизнь. Я это предвидел и напра- вился в управление жилищно-кооперативного строительства, где за свои деньги можно было построить жильѐ. Не тут-то было. Там тоже были низкие темпы и недостаток кирпичей. Поэтому и туда ставили в очередь только особо нуждающихся. Тех, у кого жилое помещение было меньше шести метров на человека. И длилось бы ожидание пять-семь лет. Оставался единственный выход – погрузиться в про- цесс обмена жилплощади с нелегальной доплатой за лишние метры или качество. Можно было бы ещѐ бросить жену с ребѐнком, как сделали многие мои товарищи. И зажить лѐгкой и красивой жизнью обеспеченного холостяка. На алименты ребѐнку я бы, конечно, по- пал. Четверть официальной зарплаты. Но я был честным и любящим отцом. Я хотел видеть счастливые лица своего сына с его матерью. Начался пятилетний обменно-жилищный марафон. Лучшие годы жизни были положены на алтарь семейного счастья, строитель- ства красивого и уютного дома. Советский народ к середине семидесятых начал понемногу наглеть. Неудовлетворѐнные работой жилищных агентств по обме- ну, люди тусовались по вечерам в определѐнных местах и искали подходящие для обмена варианты сами, лишая государство пошли- ны с этой деятельности. Менты разгоняли такие толкучки, но люди всѐ равно рисковали. Рисковал и я. В лучшем случае я мог получить выговор по работе или исключение из аспирантуры. В худшем отси- деть в ментовке пятнадцать суток, выходя каждый день на работу остриженным наголо. Самые злачные обменные толкучки были на Маклина, на Светлане и у Львиного мостика. Туда-то я ходил пять лет по вечерам, когда был свободен от работы, тренировок и съѐмок в кино. Чаще всего я туда забегал до или после этих работ. Толкучка собиралась на пару часов, с шести до девяти вечера. Собирались там одни и те же люди, приценивались к своей жилплощади, искали вы- годные сделки. Вскоре я стал опытным маклером и вычислял пус- тышек мгновенно. Но всѐ-таки определяющим оказалось предельное 251

трудолюбие, когда не ленишься наклониться даже к фальшивке. Она может оказаться золотой. Первая удача меня поджидала у тестя, Петра Васильевича. Приехав по его зову на очередное избиение его пьяницы-соседа, я понял, что примирить мне их не удастся. Сосед бил тестя по идей- ным соображениям. За то, что тот полковник ОГПУ в отставке, по- губил его отца и миллионы таких же честных сограждан. Я предло- жил им разъехаться навсегда, разменяв их квартиру. Они оба выдви- нули немыслимые претензии, учитывая, что их квартирка находи- лась в убогой хрущобе на Новоизмайловском проспекте, вдали от метро и транспортных потоков. Но я принял их условия и взялся за размен. Одно обстоятельство было положительным – разъехаться было проще, чем съехаться в отдельную квартиру. Поэтому целая отдельная квартира стоила трѐх разных комнат в коммуналках. Спустя три месяца, соблазнѐнная мною, начальница обменно- го агентства на 16 линии Васильевского острова, украшенная неиз- менной халой на голове, предложила мне вариант, от которого мои клиенты не смогли отказаться. Тестю выпадала комната в центре на Фонтанке, д.121 кв.9 площадью 25 метров с балконом в трѐхкомнат- ной квартире с двумя милыми старушками. И это вместо 18-ти мет- ров в хрущобе?! Сосед поканал в 15 метров в Купчино, поближе к своей любовнице. А мне, то есть моей супруге с сыном выпала ком- натка 9 метров в трѐхкомнатной квартире № 32 на проспекте Вете- ранов, 105. Доплатил я 300 рублей, деньги по тем временам не ма- лые. Но деньги можно заработать, а комнату – никогда. Я предполагал обменять две комнаты на однокомнатную квартиру в центре, но знающие люди у Львиного мостика сочли этот вариант непростым. Тогда я решился свою комнату на бульваре по- менять с доплатой на однокомнатную квартиру, и уже с той одно- комнатной и комнатой найти приличную квартиру в центре. Реше- ние такого замысла растянулось на годы. Во-первых, из комнаты 19 метров меня не ставили на очередь в ЖСК. Слишком много у меня было площади. Шикарно оттопырился, парень. «Наши люди в бу- лочную на такси не ездят». Вторая проблема возникла с комнатой 9 метров, в которую по гуманным соображениям не прописывали же- ну с сыном. Чтобы не ущемить гражданские права, их можно было прописать только в комнату 18 метров. А кто же еѐ даст? А это не наше дело, заявляли в Исполкоме. Пришлось пойти на гражданский 252

подвиг – поменяться комнатами с женой и сыном. Так я уехал на проспект Ветеранов, а жена с сыном прописались на бульваре. Дом № 17 на бульваре Профсоюзов отличался незаурядной красотой фа- садов, высотой потолков и удобством планировки квартир. Ходили слухи, что его собирались расселять под предлогом ветхости и от- дать газодобытчикам. Но слухами полон город, а жизнь проходит быстро. И иногда – мимо тебя. Я разыскал свою подругу по институту Валю Осипову, кото- рая распределилась на завод в Колпино. Самой Вале мой замысел не подошѐл, а вот еѐ подруга Таня согласилась не раздумывая. У неѐ была льгота на постановку в очередь на ЖСК, но не было денег. Я предложил ей свою, то есть теперь уже жены с сыном, комнату на бульваре получить бесплатно, за услугу покупки на еѐ имя одноком- натной квартиры. Таня с радостью согласилась. Кинуть она могла меня элементарно. Через свою подругу Наташку Наумову я влез в доверие к инспектору ЖСК Лизе, и, всучив ей небольшой презент, поставил свою Таню на очередь в ЖСК. Ждать пять лет я не соби- рался. Очередной презент предназначался за то, что Лиза момен- тально нашла освободившуюся однокомнатную квартиру в постро- енном и сданном доме № 72 на Светлановском проспекте. Это было далеко, но быстро. Я внѐс две тысячи рублей за Таню и через не- сколько дней она стала полноправной обладательницей однокомнат- ной квартиры с телефоном на седьмом этаже девятиэтажного дома престижной серии Л-137. Таня спокойно могла послать меня по ши- роко распространѐнному на Руси адресу и спокойно жить в подарен- ной мною квартире всю оставшуюся жизнь. Но не сразу. В те време- на последующий обмен можно было совершать только спустя пол- года. Власти таким приѐмом боролись со спекуляцией квартирами. Полгода я жил в напряжении, плохо спал и постоянно дѐргался. Иногда звонил Тане, спрашивал как еѐ здоровье. Ведь она могла и умереть. А моя квартира? Мои треволнения никто не разделял. Всем было по фиг веники. И жене, и сыну. Жизнь полна повседневными заботами. Пока я учился в аспирантуре, проводил научные изыска- ния, преподавал в Театральном институте, тренировался и выступал в соревнованиях, снимался в БЛОКАДЕ и Тиле Уленшпигеле, Таня страстно обнималась в моей квартире со своим новым мужем. Сынок встал на ноги и сказал «МАМА». 253

Когда я позвонил Тане, напомнил ей, что прошло полгода и уже можно меняться, она протяжно сообщила мне в трубку, что они с мужем решили остаться в своей квартире, а деньги выплатить мне в рассрочку, лет за пять. Я потерял дар речи. Запрыгнув в такси я примчался на Светлановский и, обгоняя лифт, взлетел на седьмой этаж. Дверь я просто вырвал с французским замком и бросился на опешивших молодожѐнов. Зубодробильным ударом я уложил жени- ха и побежал за невестой по еѐ следам на улицу. Когда все выдох- лись, соглашение об обмене моей жилплощади было восстановлено. Через неделю мы оформили все документы и, получив ордера, рас- стались навсегда. Скажу по секрету, что через два года дом № 17 на бульваре расселили и Таня с мужем и ребѐнком получили двухком- натную квартиру на Васильевском острове. А мои мытарства только начались. Перед новосельем хотелось обновить квартирку. Сделать косметический ремонт. Ни мастеров, ни обоев, ни краски достать тогда, а тем более просто купить в магазинах было невозможно. Че- рез каких-то друзей отца достали не советские обои, мел для побелки и всякую всячину. Возле строительного магазина я нанял маляра, который мне показался приличным. Дав ему червонец аванса, я спо- койно уехал на работу. Красть в квартире было нечего и это успо- каивало душу. Через пару дней я поехал принимать работу. Стѐпа лежал на полу, как убитый. Под ним была разостлана газета. Руки мои опустились. Опустились и размозжили Стѐпе нос. Он вскочил и убежал. На другой день я уговорил приятеля из аспирантуры помочь мне за харчи и мы с ним и побелили потолки, и поклеили обои. Но- воселье было весѐлым. Из мебели удалось перевезти старые тахтуш- ки и сыночкину кровать чешского производства. Дружки-приятели, привыкшие заходить ко мне на бульвар, отводили глаза, произнося слова восторга и радости за мою обнову. Жена приготовила в духов- ке гуся, но на крутом повороте из кухни гусь у неѐ выскользнул и поплыл по полу. Воха приехал в гости, естественно, голодный. Це- ремониться не стали и, обдав гуся горячей водой, разорвали его на части. Стола ещѐ не было, поэтому накрыли на подоконнике. А ля фуршет. Подоконник был широкий, потому что дом кирпичный. После новоселья мы стали приспосабливаться к новой кварти- ре. Жена сидела с сыном, а я ездил на работу и заходил на обратном пути в магазины. Добывал пищу. Я не очень обратил внимание на тот 254

факт, что квартира была оформлена на жену, а я теперь был прописан на Ветеранов в, якобы, еѐ комнате. В один прекрасный день, вернув- шись с работы, я открыл форточку, чтобы проветрить кухню. Жена доставала селѐдку из банки, по случаю купленной мной в Океане. Она сообщила, что мама не рекомендует открывать форточки, так как ле- тит много пыли, которую потом придѐтся вытирать. На что я предло- жил еѐ маме командовать у себя дома. Я ещѐ не успел закрыть рот, как захлебнулся селѐдочным рассолом. Рассол фейерверком полетел по стенам с новыми обоями, по белѐному потолку, по моим новень- ким джинсам LEVI’S и проливным масляным дождѐм покрыл весь пол. Пол, между прочим, был из дубового паркета. Роковую ошибку я совершил, позарившись на комнату 9 мет- ров в трѐхкомнатной квартире на проспекте Ветеранов. Две смежные комнаты под 30 метров занимала энергичная бухгалтерша Алла со своей мамой и дочкой. Муж накрылся Алкиным медным тазом. Мне показалось простым и очевидным разменять всю квартиру, выменять соседке двухкомнатную, а мне комнату побольше. Но не тут-то бы- ло. Аллочка оказалось непростой штучкой. Получив от неѐ принци- пиальное согласие на обмен, я вложил всѐ своѐ время и деньги в по- иски различных вариантов. Этот 1975 год я запомнил на всю жизнь. А мог бы запомнить на две. Алка и не думала меняться. Ей было хо- рошо и в этой трѐхкомнатной квартире. Она, практически, жила там только своей семьѐй. Мужа она отселила, выделив ему именно эту комнатку. И тех несчастных одиночек, которых только и могли под- селить в эту комнату, Алка быстро сдавала ментам и они уносили ноги, куда глаза глядят. Я второй год обучался в аспирантуре ЛНИ- ИФК по педагогической специальности. Заработал денег на съѐмках «Романса о влюблѐнных» у Кончаловского и на «Стрелах Робин Гу- да» у Тарасова и мог вложить средства в доплату за большую жил- площадь. У Львиного мостика я подкупил двух тѐток, которые иска- ли для меня варианты. Вариантов было много и среди них очень приличные. И для меня, и для Алки. Но она отказывалась от любой двухкомнатной квартиры, неизменно возмущаясь тем, какие хоро- шие комнаты в этих вариантах должны будут достаться мне. Когда я это понял, то решил переехать всей семьѐй в эту комнату и пожить с Алкой как сосед. Чтобы ей жизнь мѐдом не казалась. Тем более, что в доме напротив жили наши, как я тогда думал, друзья с маленьким сыночком Антоном. К ним мы ходили в гости и коротали мучитель- 255

ное время коммунального жития. Но мѐдом жизнь не показалась мне. Каждый вечер, как только мы укладывали сыночка спать, Алка начинала греметь под нашей дверью кастрюлями, распевать песни и воспитывать свою препротивную кривляку. Как-то раз я не выдер- жал и гаркнул на Алку своим звероподобным рыком. Через пять ми- нут явился участковый мент с дружинниками и отвели меня в отде- ление, оформив «привод». На другой день Алка пришла к директору института и тот в еѐ присутствии приказал отчислить меня из аспи- рантуры. Мотив был понятен всем – хулиган не может носить гордое звание советского педагога. Жизнь выворачивалась наизнанку. Вот и сходили за хлебушком, рассуждал мужик, держа в руках отрезанные трамваем ноги. Спасла меня наша профкомовская мама – Катя Ер- шова. Она пришла ко мне домой на следующий день с представите- лями профкома, просидела до вечера и, когда Алка начала орать под дверью, записала всѐ на мой магнитофон. Директора института при- жали к стене правосудия. Ему проще было меня отчислить и сломать мне жизнь, чем ждать неприятностей от Алки по партийной линии. Но он сдался общественности. Катя Ершова, в прошлом чемпионка мира по баскетболу, кандидат педагогических наук, спасла мою карьеру. Просто из чувства справедливости. И когда, спустя много лет, я благодарил еѐ за этот поступок, она не могла припомнить эту историю. Мгновенно я нашѐл алкаша из огромной коммуналки на Фонтанке, 103 и, приплатив ему сотку, поменялся с ним. Такой по- лучился подарок Алке. Но не удивлюсь, если узнаю, что они поже- нились и счастливо прожили всю жизнь. Я мечтал, чтобы у нас было двое детей. Сыночек и доченька. Жена сопротивлялась, хотела гулять, ходить в театры и наслаждать- ся жизнью. Я зарабатывал достаточно денег, чтобы она могла сидеть дома с ребѐнком. Но ей было скучно. К тому же еѐ мать внушала ей такую стратегию, чтобы она была независима от мужа и работала, хотя бы на минимальную зарплату. А жила на его – большую. Тогда муж не сможет упрекнуть, что кормит жену. Так мы и жили, ели хлеб, а вино пили. Когда жена забеременела дочкой, врачи не реко- мендовали ей делать шестой аборт. В мае 1977 года 17 числа роди- лась доченька, Тима назвал сестру Олей Сизиковой, по имени люби- мой девочки в детском садике. Вскоре в нашем кооперативном доме уехала в Израиль очередная еврейская семья и, доплатив полторы тысячи рублей, мы переехали в двухкомнатную квартиру на девятом 256

этаже. Правда там текла крыша, которую я сам быстро починил. Те- перь жена с тѐщей насели на меня, чтобы обменял эту квартиру и комнату на трѐхкомнатную и успокоился. Купили мебель и зажили бы как люди. Но жить, как эти люди, я не хотел. Особенно за эти два года, которые приходилось каждый день ездить в новостройки и ви- деть это убожество. Летом 1978 я заработал деньги на съѐмках фильма «Д’Артаньян и три мушкетѐра». Большие деньги. Полторы тысячи. Близилась r финалу работа на «Сибириаде» Андрона Конча- ловского, который посулил мне солидный куш. Поэтому я искал ва- риант обмена с доплатой, но непременно в центр, в старый Петер- бург. Несколько вариантов в старых доходных домах с большими коммуналками были, но производили они убогое впечатление. Как- то по осени мы с сыночком поехали в зоопарк. Насмотревшись на макак и белых медведей, мы зашли в кафе полакомиться пломбиром. Кафе находилось в подвале дома 61/28 по проспекту Максима Горь- кого. На водосточной трубе возле входа в кафе болталось объявле- ние об обмене квартиры в этом доме. Такой пиратский способ раз- вешивания информации только входил в моду. Я потащил сыночка заглянуть в эту квартиру на четвѐртом этаже. Дом был выстроен в стиле «модерн». В квартире проживала семья профессора Машовец. Они хотели обменять эту квартиру и квартиру в новостройках на од- ну, но большую. И непременно в сталинских домах, и непременно на проспекте Шверника. Когда я вошѐл в их квартиру, я лишился дара речи. Огромное окно в дубовой раме выходило на парк и шпиль Пе- тропавловской крепости, высоченные потолки были сделаны из ду- бовых панелей, инкрустированный паркетный пол, витражные окна на парадной лестнице и в ванной комнате громадных размеров, а в углу одной из трѐх комнат красовался болотно-зелѐным мейсенским кафелем немецкого типа камин. Вот это я и искал всѐ свою жизнь. Плохо понимая, что от меня хотят хозяева, расспрашивая про имев- шуюся у меня жилплощадь, я вышел огорошенный бороться за свой дом на этой Земле. Когда в феврале 1978 я защитил диссертацию, мама со слеза- ми счастья и гордости за сына, подарила мне все свои сбережения на мебель. Она была инвалидом войны и имела право на приобретение импортной блатной мебели. Проникнув в этот клубок привилегиро- ванных дельцов, я купил финский гарнитур «Микадо» с обивкой бо- лотно-зелѐного цвета, под цвет камина в той сказочной, недосягае- 257

мой для меня квартире. Гарнитур, не распаковывая, я поставил в комнате, заломав еѐ на три четверти. Тѐща с женой смотрели на ме- ня, как на идиота. Но я начал свой последний и решительный бой. Первой меня опустила моя конкурентка, претендовавшая на ту же квартиру и оказавшаяся посредником, то есть новоиспечѐнным мак- лером. Я часто встречал еѐ у Львиного мостика и на Светлане. Она- то и сказал мне ту фразу, которую я, спустя много лет, услышу от своего сыночка. Выдвинув мне космические расценки на доплаты при промежуточных обменах и увидев моѐ удивлѐнное лицо, она привела меня в чувство, объяснив, что эта квартира видовая и антик- варная. Я постарался с ней больше не встречаться и действовать са- мостоятельно. Моя мама, на которую я очень рассчитывал, съез- жаться с невесткой и вкладывать в обмен свою двушку наотрез отка- залась. Тѐще я этого и сам не предлагал. Сломя голову, забросив ра- боту в Театральном институте, куда я распределился после оконча- ния аспирантуры, я бегал по обменным рынкам и составлял восьми- кратную мозаику промежуточных обменов с доплатой. Поздним зимним вечером, возвращаясь с работы на Ваське, от усталости при- корнув в трамвае № 40, я проснулся на «Светлане». Толпа уже рас- ходилась, но я заставил себя выйти и поспрашивать на удачу. Тут-то я и поймал золотую рыбку. Тѐтя средних лет с демоническим име- нем Алла разводилась с мужем-изменником и согласна была поме- няться со мной на мою двухкомнатную квартиру своей трѐхкомнат- ной, получив в придачу солидные деньги. Договорились, что я вы- плачу всю стоимость кооперативной двухкомнатной квартиры и до- плачу ей ещѐ тысячу рублей. При этом ещѐ нужно было уговорить еѐ мужа, а точнее его новую жену взять мою комнату на Фонтанке. Деньги и тогда кружили голову людям. Василий согласился. Алла жила на Комендатском аэродроме в квартире, о которой мечтал мой полковник в отставке, проживавший на проспекте Шверника в ста- линском доме. Его квартира оказалось той, которую видел в долгих зимних снах сын профессора Машовец и мечтавший съехаться со своим, дышащим на ладан отцом. То обстоятельство, что в антик- варной квартире профессора Машовца не было горячей воды и пло- хо работала канализация, подталкивало молодого сыночка профес- сора к обмену и облегчало мою победу в этой нечеловеческой борь- бе. Когда все участники этого обмена договорились и ударили по рукам, я вынужден был выехать в киноэкспедицию с кинокартиной 258

«Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона» в Пицунду и поставить смертельную схватку у Рейхенбахского водопада, получив совсем не лишний гонорар. Разные задержки и проволочки на съѐм- ках натягивали в струны мои больные нервы. Постоянные новости об отказе участников обмена поставили меня на грань инфаркта. И вот 30 октября 1979 года вся компания собралась в бюро обмена Ка- лининского района у Финляндского вокзала. Перед тем, как полу- чить ордера об обмене, я выдал всем участникам обещанные пачки денежных купюр. Если бы кто-то из них ушѐл в этот момент с день- гами, пенять мне бы было не на кого. Но люди все были приличные. Все получали свои ордера и выслушивали все условия обмена и те характеристики жилых помещений, которые будет иметь каждый участник обмена. Когда во всеуслышание чиновник объявил, что я в итоге обмена получаю трѐхкомнатную квартиру на проспекте М.Горького, 61/28, квартира 32 общей площадью 88 метров, с по- толками 4 метра, балконом в доме-памятнике 1904 года постройки все участники обмена притихли и задумались, не обманул ли я их. Чиновник при этом, как будто только что родился, удивился, что та- кую жилплощадь на четверых предоставлять не положено. Даже в случае обмена. Санитарная и социальная норма равняется девяти метрам на человека, следовательно, вам положено тридцать шесть метров жилого помещения. А у вас только комнат пятьдесят шесть метров. В воздухе повисла мѐртвая тишина. Тут я вспомнил, что полгода тому назад защитил диссертацию, а кандидатам наук поло- жено двадцать метров дополнительной площади. Это меняло дело. Все облегчѐнно вздохнули. Но чиновник потребовал предьявить до- кумент. Я попросил сделать перерыв и позволить мне позвонить с его телефона. Набрав номер секретаря Учѐного Совета Института физкультуры имени П.Ф. Лесгафта, я услышал еѐ звенящий радост- ный голос, возвестивший о том, что вчера из ВАК пришѐл мой дим- плом кандидата педагогических наук. Я бежал вдоль набережных Невы, я не мог сесть в такси от переполнявшего меня адреналина. Я получил ордер на свою сказочную, антикварную квартиру с камином и видом на ангела-хранителя Санкт-Петербурга, который и меня коснулся своим золотым и всещедрым крылом. Перевозили меня все аспиранты нашего Булкинского сектора. Распаковывали новую финскую мебель, под цвет камина, с удивле- нием рассматривали узоры дубового потолка и инкрустированного 259

пола. Мама принесла герань и плакала от радости, не веря своим гла- зам, не понимая, как еѐ сынок мог такое сотворить в стране хрущоб и коммуналок. Пап