Герман Гессе. "Игра в бисер"

Книга лауреата Нобелевской премии Германа Гессе «Игра в бисер» стала откровением для читателей всей планеты. Гессе создал страну, в которую попадают самые талантливые ученые и целеустремленные люди. Все институты этой страны подчинены Игре, собирающей в единое целое наиболее совершенные творения... больше
796
Просмотров
Книги > Творчество
Дата публикации: 2012-03-18
Страниц: 786


Герман Гессе Игра в бисер Доп. вычитка – Niche (проект вычитки книг на Альдебаране) Игра в бисер: Издательский Дом Мещерякова; 2007 ISBN 978-5-91045-035-0 Оригинал: HermannHesse, “Das Glasperlenspiel” Перевод: Соломон Константинович Апт Аннотация Книга лауреата Нобелевской премии Германа Гессе «Игра в бисер» стала откровением для читателей всей планеты. Гессе создал страну, в которую попадают самые талантливые ученые и целеустремленные люди. Все институты этой страны подчинены Игре, собирающей в единое целое наиболее совершенные творения человеческой мысли. Однако и здесь человеческий дух неспокоен…

Содержание Опыт общепонятного введения в ее 5 историю Жизнеописание магистра Игры Иозефа 54 Кнехта Призвание 54 Вальдцель 110 Студенческие годы 145 Два ордена 195 Миссия 241 Magister Ludi 282 На службе 323 Два полюса 367 Один разговор 403 Приготовления 451 Заявление 486 Легенда 525 Сочинения, оставшиеся от Иозефа Кнехта 608 Стихи школьных и студенческих лет 608 Жалоба 608 Уступка 609 Но втайне мы мечтаем… 610 Буквы 610 Читая одного старого философа 612 Последний умелец игры в бисер 613


По поводу одной токкаты Баха 614 Сон 615 Служение 619 Мыльные пузыри 620 После чтения «Summa Contra 621 Gentiles»[53] Ступени 622 Игра в бисер 623 Три жизнеописания 625 Кудесник 625 Исповедник 686 Индийское жизнеописание 732

Герман Гессе Игра в бисер Опыт жизнеописания магистра Игры Иозефа Кнехта с приложением оставшихся от него сочинений Паломникам в Страну Востока Опыт общепонятного введения в ее историю …non entia enim licet quodammodo levibusque hominibus facilius atque incuriosius verbis reddere quam entia, verumtamen pio diligentique rerum scriptori plane aliter res se habet: nihil tantum repugnat ne verbis illustretur, at nihil adeo necesse est ante hominum oculos proponere ut certas quasdam res, quas esse neque demonstrari neque probari potest, quae

contra eo ipso, quod pii diligentesque viri illas quasi ut entia tractant, enti nascendique facultati paululum appropinquant. ALBERTUS SECUNDUS tract. de cristall. spirit. ed. Clangor et Collof. lib. l, cap. 28. В рукописном переводе Иозефа Кнехта: …хотя то, чего не существует на свете, людям легкомысленным в чем-то даже легче и проще выражать словами, чем существующее, для благочестивого и добросовестного историка дело обстоит прямо противоположным образом: нет ничего, что меньше поддавалось бы слову и одновременно больше нуждалось бы в том, чтобы людям открывали на это глаза, чем кое-какие вещи, существование которых нельзя ни доказать, ни счесть вероятным, но которые именно благодаря тому, что благочестивые и добросовестные люди относятся к ним как к чему-то действительно существующему, чуть-чуть приближаются к возможности существовать и рождаться. Мы хотим запечатлеть в этой книге те немногие био- графические сведения, какие нам удалось добыть об Иозефе Кнехте, именуемом в архивах игры в бисер Ludi magister Josephus III.1 Мы прекрасно понимаем, 1 Мастер Игры Иозеф III (лат.)

что эта попытка в какой-то мере противоречит – во вся- ком случае, так кажется – царящим законам и обычаям духовной жизни. Ведь один из высших принципов на- шей духовной жизни – это как раз стирание индивиду- альности, как можно более полное подчинение отдель- ного лица иерархии Педагогического ведомства и на- ук. Да и принцип этот, по давней традиции, претворял- ся в жизнь так широко, что сегодня невероятно трудно, а в иных случаях и вообще невозможно откопать ка- кие-либо биографические и психологические подроб- ности относительно отдельных лиц, служивших этой иерархии самым выдающимся образом; в очень мно- гих случаях не удается установить даже имя. Таково уж свойство духовной жизни нашей Провинции: аноним- ность – идеал ее иерархической организации, которая к осуществлению этого идеала очень близка. Если мы тем не менее упорно пытались кое-что вы- яснить о жизни Ludi magistri Josephi III и набросать в общих чертах портрет его личности, то делали мы это не ради культа отдельных лиц и не из неповино- вения обычаям, как нам думается, а, напротив, толь- ко ради служения истине и науке. Давно известно: чем острее и неумолимее сформулирован тезис, тем на- стойчивее требует он антитезиса. Мы одобряем и чтим идею, лежащую в основе анонимности наших властей и нашей духовной жизни. Но, глядя на предысторию этой же духовной жизни, то есть на развитие игры в

бисер, мы не можем не видеть, что каждая ее фаза, каждая разработка, каждое новшество, каждый суще- ственный сдвиг, считать ли его прогрессивным или кон- сервативным, неукоснительно являют нам хоть и не своего единственного и настоящего автора, но зато са- мый четкий свой облик как раз в лице того, кто ввел это новшество, став орудием усовершенствования и трансформации. Впрочем, наше сегодняшнее понимание личности весьма отлично от того, что подразумевали под этим биографы и историки прежних времен. Для них, и осо- бенно для авторов тех эпох, которые явно тяготели к форме биографии, самым существенным в той или иной личности были, пожалуй, отклонение от нормы, враждебность ей, уникальность, часто даже патоло- гия, а сегодня мы говорим о выдающихся личностях вообще только тогда, когда перед нами люди, которым, независимо от всяких оригинальностей и странностей, удалось как можно полнее подчиниться общему поряд- ку, как можно совершеннее служить сверхличным за- дачам. Если присмотреться попристальней, то идеал этот был знаком уже древности: образ «мудреца» или «совершенного человека» у древних китайцев, напри- мер, или идеал сократовского учения о добродетели почти неотличимы от нашего идеала; да и некоторым крупным духовным корпорациям были знакомы сход- ные принципы, например римской церкви в эпохи ее

подъема, и иные величайшие ее фигуры, скажем свя- той Фома Аквинский, кажутся нам, наподобие ранне- греческих скульптур, скорее классическими предста- вителями каких-то типов, чем конкретными лицами. Однако во времена, предшествовавшие той реформа- ции духовной жизни, которая началась в XX веке и на- следниками которой мы являемся, этот неподдельный древний идеал был, видимо, почти целиком утрачен. Мы поражаемся, когда в биографиях тех времен нам подробно излагают, сколько было у героя сестер и бра- тьев и какие душевные раны и рубцы остались у него от прощания с детством, от возмужания, от борьбы за признание, от домогательств любви. Нас, нынешних, не интересуют ни патология, ни семейная история, ни половая жизнь, ни пищеварение, ни сон героя; даже его духовная предыстория, его воспитание при помо- щи любимых занятий, любимого чтения и так далее не представляют для нас особой важности. Для нас ге- рой и достоин особого интереса лишь тот, кто благо- даря природе и воспитанию дошел до почти полного растворения своей личности в ее иерархической функ- ции, не утратив, однако, того сильного, свежего обая- ния, в котором и состоят ценность и аромат индиви- дуума. И если между человеком и иерархией возника- ют конфликты, то именно эти конфликты и служат нам пробным камнем, показывающим величину личности. Не одобряя мятежника, которого желания и страсти до-

водят до разрыва с порядком, мы чтим память жертв – фигур воистину трагических. Когда дело идет о героях, об этих действительно образцовых людях, интерес к индивидууму, к имени, к внешнему облику и жесту кажется нам дозволенным и естественным, ибо и в самой совершенной иерархии, в самой безупречной организации мы видим вовсе не механизм, составленный из мертвых и в отдельности безразличных частей, а живое тело, образуемое частя- ми и живущее органами, каждый из которых, обладая своей самобытностью и своей свободой, участвует в чуде жизни. Стараясь поэтому раздобыть сведения о жизни мастера Игры Иозефа Кнехта, в первую очередь все, написанное им самим, мы получили в свое распо- ряжение ряд рукописей, которые, нам кажется, стоит прочесть. То, что мы собираемся сообщить о личности и жиз- ни Кнехта, многим членам Ордена, особенно занимаю- щимся Игрой, полностью или отчасти, конечно, извест- но, и хотя бы по этой причине наша книга адресована не только этому кругу и надеется найти благосклонных читателей также и вне его. Для того узкого круга нашей книге не понадобилось бы ни предисловия, ни комментария. Но, желая сде- лать жизнь и сочинения нашего героя достоянием чи- тающей публики и за пределами Ордена, мы берем на себя довольно трудную задачу предпослать книге в

расчете на менее подготовленных читателей неболь- шое популярное введение в суть и в историю игры в би- сер. Подчеркиваем, что предисловие это преследует только популяризаторские цели и совершенно не пре- тендует на прояснение обсуждаемых и внутри самого Ордена вопросов, связанных с проблемами Игры и ее историей. Для объективного освещения этой темы вре- мя еще далеко не пришло. Пусть не ждут, стало быть, от нас исчерпывающей истории и теории игры в бисер; даже более достойные и искусные, чем мы, авторы сделать это сегодня не в состоянии. Эта задача остается за более поздними временами, если источники и духовные предпосылки для ее решения не исчезнут дотоле. И уж подавно не будет это наше сочинение учебником игры в бисер, та- кого учебника никогда не напишут. Правила этой игры игр нельзя выучить иначе, чем обычным, предписан- ным путем, на который уходят годы, да ведь никто из посвященных и не заинтересован в том, чтобы прави- ла эти можно было выучить с большей легкостью. Эти правила, язык знаков и грамматика Игры, пред- ставляют собой некую разновидность высокоразвито- го тайного языка, в котором участвуют самые разные науки и искусства, но прежде всего математика и музы- ка (или музыковедение), и который способен выразить и соотнести содержание и выводы чуть ли не всех на- ук. Игра в бисер – это, таким образом, игра со всем со-

держанием и всеми ценностями нашей культуры, она играет ими примерно так, как во времена расцвета ис- кусств живописец играл красками своей палитры. Всем опытом, всеми высокими мыслями и произведениями искусства, рожденными человечеством в его творче- ские эпохи, всем, что последующие периоды ученого созерцания свели к понятиям и сделали интеллекту- альным достоянием, всей этой огромной массой ду- ховных ценностей умелец Игры играет как органист на органе, и совершенство этого органа трудно себе пред- ставить – его клавиши и педали охватывают весь ду- ховный космос, его регистры почти бесчисленны, тео- ретически игрой на этом инструменте можно воспроиз- вести все духовное содержание мира. А клавиши эти, педали и регистры установлены твердо, менять их чи- сло и порядок в попытках усовершенствования можно, собственно, только в теории: обогащение языка Игры вводом новых значений строжайше контролируется ее высшим руководством. Зато в пределах этой твердо установленной системы, или, пользуясь нашей мета- форой, в пределах сложной механики этого органа, от- дельному умельцу Игры открыт целый мир возможно- стей и комбинаций, и чтобы из тысячи строго проведен- ных партий хотя бы две походили друг на друга больше чем поверхностно – это почти за пределами возмож- ного. Даже если бы когда-нибудь два игрока случай- но взяли для игры в точности одинаковый небольшой

набор тем, то в зависимости от мышления, характера, настроения и виртуозности игроков обе эти партии вы- глядели и протекали бы совершенно по-разному. В сущности, только от усмотрения историка зависит то, к сколь далекому прошлому отнесет он начало и предысторию игры в бисер. Ведь, как у всякой великой идеи, у нее, собственно, нет начала, именно как идея Игра существовала всегда. Как идею, догадку и иде- ал мы находим ее прообраз во многих прошедших эпо- хах, например у Пифагора, затем в позднюю пору ан- тичной культуры, в эллинистическо-гностическом кру- гу, равным образом у древних китайцев, затем опять на вершинах арабско-мавританской духовной жизни, а потом след ее предыстории ведет через схоластику и гуманизм к математическим академиям XVII и XVIII ве- ков и дальше к философам-романтикам и рунам ма- гических мечтаний Новалиса. В основе всякого движе- ния духа к идеальной цели universitas litterarum, 2 вся- кой платоновской академии, всякого общения духов- ной элиты, всякой попытки сближения точных и гума- нитарных наук, всякой попытки примирения между ис- кусством и наукой или между наукой и религией лежа- ла все та же вечная идея, которая воплотилась для нас в игре в бисер. Таким умам, как Абеляр, как Лейбниц, как Гегель, несомненно, была знакома эта мечта – вы- 2 совокупность наук (лат.)

разить духовный универсум концентрическими систе- мами и соединить искусство с магической силой, свой- ственной формулировкам точных наук. В эпоху, когда музыка и математика переживали классический пери- од почти одновременно, обе дисциплины часто дружи- ли и оплодотворяли друг друга. А двумя столетиями раньше, у Николая Кузанского, мы находим положения из этой же сферы, например: «Ум перенимает форму потенциальности, чтобы все мерить модусом потенци- альности, и форму абсолютной необходимости, чтобы все мерить модусом единства и простоты, как то де- лает бог, и форму необходимости связи, чтобы мерить все с учетом его своеобразия, наконец, он перенима- ет форму детерминированной потенциальности, что- бы мерить все в отношении к его существованию. Но ум мерит и символически, путем сравнения, как тогда, когда он пользуется числом и геометрическими фигу- рами и ссылается на них как на подобия». Впрочем, не только эта мысль Николая Кузанского почти уже ука- зывает на нашу Игру, не только она одна соответству- ет и принадлежит направлению фантазии, напомина- ющему ее, Игры, умственные ходы; у него можно най- ти и много других подобных мест. Радость, доставля- емая ему математикой, его пристрастие пояснять бо- гословско-философские понятия на примере фигур и аксиом Евклидовой геометрии кажутся очень близкими психологии Игры, и даже его латынь – слова которой

иной раз просто выдуманы, хотя любой латинист пой- мет их правильно, – даже она напоминает порой воль- ную пластичность языка Игры. В не меньшей мере к предтечам Игры принадле- жит, как явствует уже из эпиграфа нашего сочинения, и Альбертус Секундус. Мы полагаем также, хотя не мо- жем подтвердить это цитатами, что идея Игры владе- ла и теми учеными музыкантами XVI, XVII и XVIII ве- ков, что клали в основу своих музыкальных компози- ций математические рассуждения. В древних литера- турах то и дело встречаются легенды о мудрых и маги- ческих играх, которые были в ходу у монахов, ученых и при гостеприимных княжеских дворах, например, в ви- де шахмат, где фигуры и поля имели, кроме обычных, еще и тайные значения. И общеизвестны ведь расска- зы, сказки и предания ранних периодов всех культур, приписывающие музыке, помимо чисто художествен- ной силы, власть над душами и народами, которая пре- вращает ее, музыку, не то в тайного правителя, не то в некий устав людей и их государств. От древнего Китая до сказаний греков сохраняет свою важность мысль об идеальной, небесной жизни людей под владыче- ством музыки. С этим культом музыки («меняясь вечно, смертным шлет привет музыки сфер таинственная си- ла» – Новалис) игра в бисер теснейшим образом свя- зана. Хотя идею Игры мы считаем вечной и потому всегда,

задолго до ее осуществления, жившей в мире и о себе заявлявшей, ее осуществление в известной нам фор- ме имеет свою историю, важнейшие этапы которой мы попытаемся кратко изложить. Начало духовного движения, приведшего, в частно- сти, к учреждению Ордена и к игре в бисер, относится к периоду истории, именуемому со времен основопо- лагающих исследований историка литературы Плиния Цигенхальса и по его почину «фельетонной эпохой». Такие ярлыки красивы, но опасны и всегда подбива- ют на несправедливость к какому-то прошлому состо- янию человечества; и фельетонная эпоха отнюдь не была ни бездуховной, ни даже духовно бедной. Но она, судя по Цигенхальсу, не знала, что ей делать со сво- ей духовностью, вернее, не сумела отвести духовно- сти подобающие ей место и роль в системе жизни и государства. По правде сказать, эпоху эту мы знаем очень плохо, хотя она и есть та почва, на которой вы- росло почти все, что характерно для нашей духовной жизни сегодня. Это была, по Цигенхальсу, в особенной мере «мещанская» и приверженная глубокому инди- видуализму эпоха, и если мы, чтобы передать ее ат- мосферу, приводим некоторые черты по описанию Ци- генхальса, то одно по крайней мере мы знаем уверен- но: что черты эти не выдуманы, не сильно преувеличе- ны или искажены, ибо большой ученый подтвердил их несметным множеством литературных и других доку-

ментов. Присоединяясь к этому ученому, единственно- му пока, кто удостоил фельетонную эпоху серьезного исследования, мы не будем забывать, что нет ничего глупее и легче, чем смотреть свысока на заблуждения или дурные обычаи далеких времен. В развитии духовной жизни Европы было с конца средневековья, кажется, две важные тенденции: осво- бождение мысли и веры от какого-либо авторитарно- го влияния, то есть борьба разума, чувствующего свою суверенность и зрелость, против господства Римской церкви, и – с другой стороны – тайные, но страстные поиски узаконения этой его свободы, поиски нового ав- торитета, вытекающего из него самого и ему адекват- ного. Обобщая, можно, пожалуй, сказать, что в целом эту часто удивительно противоречивую борьбу за две в принципе противоположные цели дух выиграл. Оправ- дывает ли выигрыш бесчисленные жертвы, вполне ли достаточен нынешний порядок духовной жизни и до- статочно ли долго будет он длиться, чтобы все страда- ния, судороги и ненормальности в судьбах множества «гениев», кончивших безумием или самоубийством, показались осмысленной жертвой, спрашивать нам не дозволено. История свершилась, а была ли она хоро- ша, не лучше ли было бы обойтись без нее, призна- ем ли мы за ней «смысл» – все это не имеет значе- ния. Итак, эти бои за «свободу» духа свершились и как раз в эту позднюю, фельетонную эпоху привели к то-

му, что дух действительно обрел неслыханную и невы- носимую уже для него самого свободу, преодолев цер- ковную опеку полностью, а государственную частич- но, но все еще не найдя настоящего закона, сформу- лированного и чтимого им самим, настоящего нового авторитета и законопорядка. Примеры унижения, про- дажности, добровольной капитуляции духа в то время, приводимые нам Цигенхальсом, отчасти и впрямь по- разительны. Признаёмся, мы не в состоянии дать однозначное определение изделий, по которым мы называем эту эпоху, то есть «фельетонов». Похоже, что они, как осо- бо любимая часть материалов периодической печати, производились миллионами штук, составляли главную пищу любознательных читателей, сообщали или, вер- нее, «болтали» о тысячах разных предметов, и похо- же, что наиболее умные фельетонисты часто потеша- лись над собственным трудом, во всяком случае, Ци- генхальс признается, что ему попадалось множество таких работ, которые он, поскольку иначе они были бы совершенно непонятны, склонен толковать как само- высмеивание их авторов. Вполне возможно, что в этих произведенных промышленным способом статьях та- ится масса иронии и самоиронии, для понимания ко- торой надо сперва найти ключ. Поставщики этой че- пухи частью принадлежали к редакциям газет, частью были «свободными» литераторами, порой даже слыли

писателями-художниками, но очень многие из них при- надлежали, кажется, и к ученому сословию, были да- же известными преподавателями высшей школы. Из- любленным содержанием таких сочинений были анек- доты из жизни знаменитых мужчин и женщин и их пе- реписка, озаглавлены они бывали, например, «Фрид- рих Ницше и дамская мода шестидесятых-семидеся- тых годов XIX века», или «Любимые блюда композито- ра Россини», или «Роль болонки в жизни великих кур- тизанок» и тому подобным образом. Популярны бы- ли также исторические экскурсы на темы, злободнев- ные для разговоров людей состоятельных, например: «Мечта об искусственном золоте в ходе веков» или «Попытки химико-физического воздействия на метео- рологические условия» и сотни подобных вещей. Чи- тая приводимые Цигенхальсом заголовки такого чтива, мы поражаемся не столько тому, что находились лю- ди, ежедневно его проглатывавшие, сколько тому, что авторы с именем, положением и хорошим образовани- ем помогали «обслуживать» этот гигантский спрос на ничтожную занимательность, – «обслуживать», поль- зуясь характерным словцом той поры, обозначавшим, кстати сказать, и тогдашнее отношение человека к ма- шине. Временами особенно популярны бывали опро- сы известных людей по актуальным проблемам, опро- сы, которым Цигенхальс посвящает отдельную главу и при которых, например, маститых химиков или вир-

туозов фортепианной игры заставляли высказывать- ся о политике, любимых актеров, танцовщиков, гимна- стов, летчиков или даже поэтов – о преимуществах и недостатках холостой жизни, о предполагаемых при- чинах финансовых кризисов и так далее. Важно было только связать известное имя с актуальной в данный миг темой; примеры, порой поразительнейшие, есть у Цигенхальса, он приводит их сотни. Наверно, повто- ряем, во всей этой деятельности присутствовала до- брая доля иронии, возможно, то была даже демони- ческая ирония, ирония отчаяния, нам очень трудно су- дить об этом; но широкие массы, видимо очень любив- шие чтение, принимали все эти странные вещи, несо- мненно, с доверчивой серьезностью. Меняла ли зна- менитая картина владельца, продавалась ли с молот- ка ценная рукопись, сгорал ли старинный замок, ока- зывался ли отпрыск древнего рода замешанным в ка- ком-нибудь скандале – из тысяч фельетонов читате- ли не только узнавали об этих фактах, но в тот же или на следующий день получали и уйму анекдотиче- ского, исторического, психологического, эротического и всякого прочего материала по данному поводу; над любым происшествием разливалось море писанины, и доставка, сортировка и изложение всех этих сведений непременно носили печать наспех и безответственно изготовленного товара широкого потребления. Впро- чем, к фельетону относились, нам кажется, и кое-какие

игры, к которым привлекалась сама читающая публика и благодаря которым ее пресыщенность научной ма- терией активизировалась, об этом говорится в длин- ном примечании Цигенхальса по поводу удивительной темы «Кроссворд». Тысячи людей, в большинстве сво- ем выполнявших тяжелую работу и живших тяжелой жизнью, склонялись в свободные часы над квадратами и крестами из букв, заполняя пробелы по определен- ным правилам. Поостережемся видеть только комич- ную или сумасшедшую сторону этого занятия и воздер- жимся от насмешек над ним. Те люди с их детскими головоломками и образовательными статьями вовсе не были ни простодушными младенцами, ни легкомы- сленными феаками, нет, они жили в постоянном страхе среди политических, экономических и моральных вол- нений и потрясений, вели ужасные войны, в том числе гражданские, и образовательные их игры были не про- сто бессмысленным ребячеством, а отвечали глубокой потребности закрыть глаза и убежать от нерешенных проблем и страшных предчувствий гибели в как мож- но более безобидный фиктивный мир. Они терпеливо учились водить автомобиль, играть в трудные карточ- ные игры и мечтательно погружались в решение кросс- вордов – ибо были почти беззащитны перед смертью, перед страхом, перед болью, перед голодом, не полу- чая уже ни утешения у церкви, ни наставительной по- мощи духа. Читая столько статей и слушая столько до-

кладов, они не давали себе ни времени, ни труда зака- литься от малодушия и побороть в себе страх смерти, они жили дрожа и не верили в завтрашний день. В ходу были и доклады, и об этой чуть более бла- городной разновидности фельетона мы тоже должны вкратце сказать. Помимо статей, и специалисты, и бан- диты духовного поприща предлагали обывателям то- го времени, еще очень цеплявшимся за лишенное сво- его прежнего смысла понятие «образование», также множество докладов, причем не просто в виде торже- ственных речей, по особым поводам, а в порядке бе- шеной конкуренции и в неимоверном количестве. Жи- тель города средних размеров или его жена могли при- близительно раз в неделю, а в больших городах мож- но было чуть ли не каждый вечер слушать доклады, теоретически освещавшие какую-нибудь тему – о про- изведениях искусства, писателях, ученых, исследова- телях, путешествиях по свету, – доклады, во время ко- торых слушатель играл чисто пассивную роль и кото- рые предполагали какое-то отношение слушателя к их содержанию, какую-то подготовку, какие-то элементар- ные знания, какую-то восприимчивость, хотя в боль- шинстве случаев их не было и в помине. Читались за- нимательные, темпераментные и остроумные докла- ды, например о Гёте, где он выходил в синем фраке из почтовых карет и соблазнял страсбургских или вец- ларских девушек, или доклады об арабской культуре,

в которых какое-то количество модных интеллектуаль- ных словечек перетряхивалось, как игральные кости в стакане, и каждый радовался, если одно из них с гре- хом пополам узнавал. Люди слушали доклады о пи- сателях, чьих произведений они никогда не читали и не собирались читать, смотрели картинки, попутно по- казываемые с помощью проекционного фонаря, и так же, как при чтении газетного фельетона, пробирались через море отдельных сведений, лишенных смысла в своей отрывочности и разрозненности. Короче говоря, уже приближалась ужасная девальвация слова, кото- рая сперва только тайно и в самых узких кругах вы- зывала то героически-аскетическое противодействие, что вскоре сделалось мощным и явным и стало нача- лом новой самодисциплины и достоинства духа. Неуверенность и неподлинность духовной жизни то- го времени, во многом другом отмеченного энергией и величием, мы, нынешние, объясняем как свидетель- ство ужаса, охватившего дух, когда он в конце эпо- хи вроде бы побед и процветания вдруг оказался ли- цом к лицу с пустотой: с большой материальной ну- ждой, с периодом политических и военных гроз, с вне- запным недоверием к себе самому, к собственной си- ле и собственному достоинству, более того – к соб- ственному существованию. Между тем на этот пери- од ощущения гибели пришлось еще много очень вы- соких достижений духа, в числе прочего начало того

музыковедения, благодарными наследниками которо- го являемся мы. Но любой отрезок прошлого поме- стить в мировую историю изящно и с толком нетрудно, а никакое настоящее время определить свое место в ней не способно, и потому тогда, при быстром падении духовных запросов и достижений до очень скромного уровня, как раз среди людей высокодуховных распро- странились ужасная неуверенность и отчаяние. Толь- ко что открыли (со времен Ницше об этом уже повсюду догадывались), что молодость и творческая пора на- шей культуры прошли, что наступили ее старость и су- мерки; и этим обстоятельством, которое вдруг все по- чувствовали, а многие резко сформулировали, люди стали объяснять множество устрашающих знамений времени: унылую механизацию жизни, глубокий упа- док нравственности, безверие народов, фальшь искус- ства. Зазвучала, как в одной чудесной китайской сказ- ке, «музыка гибели», как долгогремящий органный бас, раздавалась она десятки лет, разложением входила в школы, журналы, академии, тоской и душевной болез- нью – в большинство художников и обличителей совре- менности, которых еще следовало принимать всерьез, бушевала диким и дилетантским перепроизводством во всех искусствах. Были разные способы поведения перед лицом этого вторгшегося и уже не устранимого никаким волшебством врага. Можно было молча при- знать горькую правду и стоически сносить ее, это дела-

ли многие из лучших. Можно было пытаться отрицать ее ложью, и литературные глашатаи доктрины о гибе- ли культуры выставляли для этого немало уязвимых мест; кроме того, всякий, кто вступал в борьбу с этими грозящими пророками, находил отклик и пользовался влиянием у мещанина, ибо утверждение, что культура, которой ты, казалось, еще вчера обладал и которой так гордился, уже мертва, что образование, любимое ме- щанином, что любимое им искусство уже не настоящее образование и не настоящее искусство, – это утвер- ждение казалось ему не менее наглым и нестерпимым, чем внезапные инфляции и угрожавшие его капиталам революции. Кроме того, был еще циничный способ со- противляться этому великому ощущению гибели: лю- ди ходили танцевать и объявляли любые заботы о бу- дущем допотопной глупостью, они с чувством пели в своих фельетонах о близком конце искусства, науки, языка и, с каким-то самоубийственным сладострасти- ем констатируя в фельетонном мире, который сами же построили из бумаги, полную деморализацию духа, ин- фляцию понятий, делали вид, будто с циничным спо- койствием или вакхическим восторгом смотрят на то, как погибают не только искусство, дух, нравственность, честность, но даже Европа и «мир» вообще. Среди лю- дей добрых царил молчаливый и мрачный, среди дур- ных – язвительный пессимизм, и должна была спер- ва произойти ликвидация отжившего, какая-то пере-

стройка мира и морали политикой и войной, прежде чем и культура стала способна действительно посмо- треть на себя со стороны и занять новое место. Между тем в переходные десятилетия культура эта не была погружена в сон, а как раз в период сво- ей гибели и кажущейся капитуляции по вине художни- ков, профессоров и фельетонистов достигла в созна- нии отдельных людей тончайшей чуткости и острей- шей способности к самоконтролю. В самом расцвете эпохи фельетона повсюду были отдельные небольшие группы, полные решимости хранить верность духу и изо всех сил оберегать в эти годы ядро доброй тради- ции, дисциплины, методичности и интеллектуальной добросовестности. Насколько мы можем сегодня су- дить об этих явлениях, процесс самоконтроля, обра- зумления и сознательного сопротивления гибели про- текал главным образом в двух областях. Совесть уче- ных искала прибежища в исследованиях и методах об- учения истории музыки, ибо эта наука как раз тогда была на подъеме, и внутри «фельетонного» мира два ставших знаменитыми семинара разработали образ- цово чистую и добросовестную методику. И словно са- ма судьба вздумала поощрить эти усилия крошечной когорты храбрецов, в самые мрачные времена про- изошло то дивное чудо, которое было вообще-то слу- чайностью, но показалось божественным подтвержде- нием: нашлись одиннадцать рукописей Иоганна Себа-

стьяна Баха, принадлежавшие некогда его сыну Фри- деману! Вторым местом сопротивления порче было Братство паломников в Страну Востока, члены кото- рого занимались не столько воспитанием интеллекта, сколько воспитанием души, заботясь о благочестии и почтительности, – отсюда наша нынешняя форма ги- гиены духа и игры в бисер получила важные импульсы, особенно по части созерцания. Причастны были па- ломники в Страну Востока также к новому пониманию сущности нашей культуры и возможностей ее дальней- шей жизни – не столько благодаря научно-аналитиче- ским достижениям, сколько благодаря своей основан- ной на давних и тайных упражнениях способности ма- гического проникновения в отдаленные времена и со- стояния культуры. Были среди них, например, музы- канты и певцы, относительно которых утверждают, что они обладали способностью исполнять музыку преж- них эпох во всей ее старинной чистоте, играть, напри- мер, и петь музыку начала или середины XVII века в точности так, словно все позднейшие моды, утончения, виртуозные изыски еще неизвестны. Во времена, когда в музыкальной жизни царила страсть к динамике и аф- фектации и когда за исполнением и «трактовкой» ди- рижера почти забывали о самой музыке, это было не- что неслыханное; есть сведения, что, когда оркестр па- ломников в Страну Востока впервые публично испол- нил одну сюиту догенделевской эпохи без всяких уси-

лений и приглушений, с наивностью и чистотой другого времени и другого мира, часть слушателей осталась в полном недоумении, часть же насторожилась и поду- мала, что впервые в жизни слушает музыку. Один из членов Братства построил в его зале между Бремгар- теном и Морбио баховский орган, совершенно такой, какой заказал бы себе Иоганн Себастьян Бах, будь у него на это средства и возможности. По правилу, дей- ствовавшему в Братстве уже тогда, строитель этого ор- гана утаил свое имя и назвал себя Зильберманом – в честь своего предшественника, жившего в XVIII веке. Теперь мы подошли к источникам, из которых воз- никло наше сегодняшнее понимание культуры. Одним из важнейших была самая молодая наука, история му- зыки и музыкальная эстетика, затем – последовавший вскоре подъем математики, сюда прибавились капля бальзама из мудрости паломников в Страну Востока и, в теснейшей связи с таким новым восприятием и толкованием музыки, этот храбрый, столь же веселый, сколь и смиренный, взгляд на проблему возраста куль- тур. Нет нужды говорить здесь об этом много, эти ве- щи известны каждому. Важнейшим результатом этой новой точки зрения, вернее, этого нового включения в культурный процесс были полный отказ от создания произведений искусства, постепенное освобождение людей высокодуховных от мирских дел и – что не ме- нее важно и как венец всего этого – игра в бисер.

Величайшее влияние на основы Игры оказало про- исшедшее уже в начале XX века, еще в самый расцвет эпохи фельетона, углубление музыковедения. Мы, на- следники этой науки, считаем, что лучше знаем и в каком-то смысле даже лучше понимаем музыку вели- ких творческих веков, особенно XVII и XVIII, чем знали и понимали ее все прежние эпохи (в том числе даже эпоха классической музыки). Конечно, у нас, потомков, совершенно другое отношение к классической музы- ке, чем было у людей творческих эпох; наше проникну- тое духовностью и не всегда достаточно свободное от смиренной грусти уважение к настоящей музыке есть нечто совершенно иное, чем прелестный, наивный во- сторг перед музыкой, свойственный тем временам, ко- торым мы склонны завидовать как более счастливым, когда именно за этой их музыкой забываем условия и судьбы, ее порождавшие. Мы уже в течение несколь- ких поколений видим великое наследие того перио- да культуры, что лежит между концом средневековья и нашим временем, не в философии и поэтическом творчестве, как то было в течение почти всего XX века, а в математике и музыке. С тех пор как мы – по крайней мере в общем и целом – отказались от творческого со- ревнования с этими поколениями, с тех пор как мы по- кончили с тем культом главенства в музыке гармонии и чисто чувственной динамики, который, начиная при- мерно с Бетховена и ранней романтики, царил в тече-

ние двух веков, мы думаем, что видим на свой лад – конечно, на свой нетворческий, эпигонский, но почти- тельный лад! – картину унаследованной нами культу- ры чище и правильнее. У нас нет и в помине творче- ского буйства того времени, нам почти непонятно, как могли музыкальные стили в XV и XVI веках сохранять- ся так долго в неизменной чистоте, как вышло, что сре- ди огромной массы написанной тогда музыки нет, ка- жется, вообще ничего плохого, как случилось, что еще XVIII век, век начинающегося вырождения, блеснул не- долгим, но самоуверенным фейерверком стилей, мод и школ, – но в том, что мы называем сегодня классиче- ской музыкой, мы, думается, поняли и взяли за обра- зец тайну. дух, добродетель и благочестие тех поколе- ний. Сегодня мы, например, не очень высокого или да- же низкого мнения о богословии и церковной культуре XVIII века или о философии эпохи Просвещения, но в кантатах, «Страстях» и прелюдиях Баха мы видим по- следний взлет христианской культуры. Впрочем, отношение нашей культуры к музыке сле- дует еще одному древнейшему и почтеннейшему образцу, игра в бисер отдает ему дань глубокого ува- жения. В сказочном Китае «древних императоров», по- мнится нам, музыке отводилась в государстве и при дворе ведущая роль; благосостояние музыки поисти- не отождествляли с благосостоянием культуры, нрав- ственности, даже империи, и капельмейстеры долж-

ны были строго следить за сохранностью и чистотой «древних тональностей». Если музыка деградирова- ла, то это бывало верным признаком гибели правления и государства. И поэты рассказывали страшные сказ- ки о запретных, дьявольских и чуждых небу тонально- стях, например о тональности Цзин Чан и Цзин Цзэ, о «музыке гибели»: как только в императорском дворце раздались ее кощунственные звуки, потемнело небо, задрожали и рухнули стены, погибли владыка и цар- ство. Вместо многих других слов древних авторов при- ведем здесь несколько выписок из главы о музыке «Вё- сен и осеней» Люй Бувэя. «Истоки музыки – далеко в прошлом. Она возника- ет из меры и имеет корнем Великое единство. Вели- кое единство родит два полюса; два полюса родят си- лу темного и светлого. Когда в мире мир, когда все вещи пребывают в по- кое, когда все в своих действиях следуют за своими на- чальниками, тогда музыка поддается завершению. Ко- гда желания и страсти не идут неверными путями, то- гда музыка поддается усовершенствованию. У совер- шенной музыки есть свое основание. Она возникает из равновесия. Равновесие возникает из правильного, правильное возникает из смысла мира. Поэтому гово- рить о музыке можно только с человеком, который по- знал смысл мира. Музыка покоится на соответствии между небом и зе-

млей, на согласии мрачного и светлого. Гибнущие государства и созревшие для гибели лю- ди тоже, правда, не лишены музыки, но их музыка не радостна. Поэтому: чем бурнее музыка, тем грустнее становятся люди, тем больше опасность для страны, тем ниже падает правитель. Таким же путем пропада- ет и суть музыки. Все священные правители ценили в музыке ее ра- достность. Тираны Цзя и Чжоу Син любили бурную му- зыку. Они считали сильные звуки прекрасными, а воз- действие на большие толпы – интересным. Они стре- мились к новым и странным звучаниям, к звукам, кото- рых еще не слышало ни одно ухо; они старались пре- взойти друг друга и преступили меру и цель. Причиной гибели государства Чу было то, что там придумали волшебную музыку. Ведь такая музыка, хо- тя она достаточно бурная, в действительности удали- лась от сути музыки. Поскольку она удалилась от сути подлинной музыки, музыка эта не радостна. Если му- зыка не радостна, народ ропщет, и жизни причиняется вред. Все это получается оттого, что пренебрегают су- тью музыки и стремятся к бурным звучаниям. Поэтому музыка благоустроенного века спокойна и радостна, а правление ровно. Музыка неспокойного века взволнованна и яростна, а правление ошибочно. Музыка гибнущего государства сентиментальна и пе- чальна, а его правительство в опасности».

Положения этого китайца довольно ясно указывают нам истоки и подлинный, почти забытый смысл всякой музыки. Подобно пляске, да и любому искусству, музы- ка была в доисторические времена волшебством, од- ним из древних и законных средств магии. Коренясь в ритме (хлопанье в ладоши, топот, рубка леса, ран- ние стадии барабанного боя), она была мощным и ис- пытанным средством одинаково «настроить» множе- ство людей, дать одинаковый такт их дыханию, бие- нию сердца и состоянию духа, вдохновить их на моль- бу вечным силам, на танец, на состязание, на воен- ный поход, на священнодействие. И эта изначальная, чистая и первобытно-могучая сущность сохранялась в музыке гораздо дольше, чем в других искусствах, достаточно вспомнить многочисленные высказывания историков и поэтов о музыке, от греков до «Новеллы» Гёте. На практике ни маршевый шаг, ни танец никогда не теряли своего значения… Но вернемся к главной теме! Сейчас мы вкратце изложили самое необходимое о начале Игры. Возникла она, по-видимому, одновре- менно в Германии и в Англии, причем в обеих странах как занимательное упражнение в тех узких кругах му- зыковедов и музыкантов, которые работали и учились в новых музыкально-теоретических семинарах. И если сравнить начальное состояние Игры с позднейшим и нынешним, то это все равно что сравнить нотную за-

пись XIV века и ее примитивные знаки, между которы- ми нет еще даже тактовых черт, с партитурой XVIII, а то даже и XIX века, обескураживающе обильной со- кращенными обозначениями динамики, темпов, фра- зировки и так далее, из-за чего печатание таких парти- тур часто становится сложной технической проблемой. Игра была поначалу не чем иным, как остроумным упражнением памяти и комбинационных способностей в среде студентов и музыкантов, и играли в нее, как сказано выше, в Англии и Германии еще до того, как она была «изобретена» в Кёльнском высшем музы- кальном училище, где и получила свое название, кото- рое носит и ныне, столько поколений спустя, хотя дав- но уже не имеет никакого отношения к бисеру. Бисером вместо букв, цифр, нот и других графических знаков пользовался ее изобретатель, Бастиан Перро из Каль- ва, странноватый, но умный и общительно-человеко- любивый теоретик музыки. Перро, оставивший, кстати, статью о «Расцвете и упадке контрапункта», застал в кёльнском семинаре привычку играть в одну уже до- вольно сильно развитую учениками игру: они называ- ли друг другу, пользуясь аббревиатурами своей нау- ки, мотив или начало какого-нибудь классического со- чинения, на что партнер отвечал либо продолжением пьесы, либо, еще лучше, верхним или нижним голо- сом, контрастирующей противоположной темой и так далее. Это было упражнение для памяти и упражнение

в импровизации, подобные упражнения (хотя и не те- оретически, не с помощью формул, а практически, на клавесине, на лютне, на флейте или напевая) вполне могли проделывать когда-то усердные ученики, зани- мавшиеся музыкой и контрапунктом во времена Шюца, Пахельбеля 3 и Баха. Бастиан Перро, любитель ручного труда, своими руками сделавший множество клавикор- дов и роялей по образцу старинных, принадлежавший, весьма вероятно, к паломникам в Страну Востока и, по преданию, умевший играть на скрипке старинным, забытым с начала XIX века способом, сильно выпу- клым смычком с регулируемым натяжением волоса, – Перро соорудил себе, по примеру немудреных счетов для детей, раму с несколькими десятками проволоч- ных стержней, на которые он нанизал бисерины раз- ных размеров, форм и цветов. Стержни соответствова- ли нотным линейкам, бусины значениям нот и так да- лее, и таким образом он строил из бисера музыкаль- ные цитаты или придуманные темы, изменял, транс- понировал, развивал, варьировал их и сопоставлял их с другими. Эта штука, хотя с технической точки зре- ния и сущее баловство, понравилась ученикам, вызва- ла подражания и вошла в моду, в Англии тоже, и одно 3 Шюц, Генрих (1585–1672) – немецкий композитор, органист, педа- гог, предшественник Баха. Пахельбель, Иоганн (1653–1706) – немецкий композитор, известный органист. Оказал влияние на творчество Баха. – Прим. перев.

время музыкальные упражнения проигрывались таким примитивно-очаровательным способом. И как то часто бывает, так и в данном случае долговечное и важное установление оказалось обязано своим наименовани- ем случайности, пустяку. То, что вышло позднее из той семинарской игры и из унизанных бусинами стержней Перро, и ныне носит ставшее популярным название – «игра в бисер». Столетия два-три спустя Игра, кажется, перестала пользоваться такой любовью у изучающих музыку, но зато была перенята математиками, и характерной чер- той истории Игры долго оставалось то, что ей все- гда оказывала предпочтение, пользовалась ею и раз- вивала ее та наука, которая в данное время пережи- вала расцвет или возрождение. У математиков Игра достигла большой подвижности и способности к со- вершенствованию, как бы уже осознав себя самое и свои возможности, и произошло это параллельно с об- щим развитием тогдашнего сознания культуры, кото- рое, преодолев великий кризис, «со скромной гордо- стью, – как выражается Плиний Цигенхальс, – прими- рилось со своей ролью принадлежать поздней культу- ре, состоянию, примерно соответствующему поздней античности, эллинистическо-александрийской эпохе». Так говорит Цигенхальс. Мы же, заканчивая свой об- зор истории игры в бисер, констатируем: перейдя из музыкальных семинаров в математические (что совер-

шилось во Франции и в Англии, пожалуй, еще быстрей, чем в Германии), Игра развилась настолько, что смо- гла выражать особыми знаками и аббревиатурами ма- тематические процессы: игроки потчевали друг дру- га, обоюдно развивая их, этими отвлеченными фор- мулами, они проигрывали, демонстрировали друг дру- гу эволюции и возможности своей науки. Математи- ческо-астрономическая игра формул требовала боль- шой внимательности, бдительности и сосредоточенно- сти, среди математиков уже тогда репутация хорошего игрока стоила многого, она была равнозначна репута- ции хорошего математика. Игру периодически перенимали, то есть применя- ли к своей области, чуть ли не все науки; засвиде- тельствовано это относительно классической фило- логии и логики. Анализ музыкальных значений при- вел к тому, что музыкальные процессы стали выра- жать физико-математическими формулами. Немного позже этим методом начала пользоваться филология, измеряя структуры языка так же, как физика – явле- ния природы; потом это распространилось на изуче- ние изобразительных искусств, где давно уже благо- даря архитектуре существовала связь с математикой. И тогда между полученными этим путем абстрактны- ми формулами стали открываться все новые отноше- ния, аналогии и соответствия. Каждая наука, овладе- вая Игрой, создавала себе для этого условный язык

формул, аббревиатур и комбинационных возможно- стей; среди элиты высокодуховной молодежи везде были в ходу игры с рядами формул и диалогами в фор- мулах. Игра была не просто упражнением и не просто отдыхом, она олицетворяла гордую дисциплину ума, особенно математики играли в нее с аскетической и в то же время спортивной виртуозностью и педантич- ной строгостью, находя в ней наслаждение, облегчав- шее им отказ от мирских удовольствий и устремле- ний, который тогда уже взяли за правило люди высо- кого духа. В полное преодоление фельетонизма и в ту вновь пробудившуюся радость от изощренных ум- ственных упражнений, которой мы обязаны новой мо- нашески строгой дисциплиной ума, игра в бисер вне- сла большой вклад. Мир изменился. Духовную жизнь фельетонной эпохи можно сравнить с выродившимся растением, которое без пользы уходит в рост, а после- дующие поправки – со срезанием этого растения до са- мых корней. Молодые люди, желавшие теперь посвя- тить себя умственным занятиям, уже не подразумева- ли под этим порханье по высшим учебным заведени- ям, где знаменитые и болтливые, но неавторитетные профессора угощали их остатками былой образован- ности; учиться они должны были теперь так же упорно и даже еще упорнее и методичнее, чем некогда инже- неры в политехнических институтах. Они должны были идти крутой дорогой, очищая и развивая свой интел-

лект математикой и аристотелевско-схоластическими упражнениями, а кроме того, учась полностью отказы- ваться от всех благ, домогаться которых прежние по- коления ученых считали нужным: от быстрых и легких заработков, от славы и публичных почестей, от хва- лы в газетах, от браков с дочерьми банкиров и фабри- кантов, от житейской избалованности и роскоши. Пи- сатели с большими тиражами, Нобелевскими премия- ми и красивыми дачами, великие медики с орденами и слугами в ливреях, университетские деятели с богаты- ми супругами и блестящими салонами, химики, состоя- щие в наблюдательных советах промышленных акцио- нерных обществ, философы с целыми фабриками фе- льетонов, читающие увлекательные доклады в пере- полненных залах под аплодисменты и с преподнесе- нием цветов, – все эти фигуры исчезли и поныне не возвращались. Встречалось, правда, и теперь немало способных молодых людей, для которых эти фигуры служили завидными образцами, но пути к почестям, богатству, славе и роскоши уже не проходили теперь через аудитории, семинары и диссертации, низко пав- шие духовные поприща обанкротились в глазах мира и вновь обрели взамен покаянно-фанатическую предан- ность духу. Таланты, стремившиеся больше к прият- ной жизни и блеску, должны были повернуться спиной к оказавшейся не в чести духовности и обратиться к поприщам, к которым отошли благополучие и хорошие

заработки. Нас завело бы это чересчур далеко, если бы мы стали подробно описывать, каким образом дух после своего очищения добился признания и в государстве. Вскоре стало ясно, что духовной расхлябанности и бессовестности нескольких поколений оказалось до- статочно, чтобы причинить вполне ощутимый вред и практической жизни, что на всех более или менее вы- соких поприщах, в том числе и технических, умение и ответственность встречаются все реже и реже, и по- этому попечение о духовной жизни народа и государ- ства, в первую очередь все школьное дело, было по- степенно монополизировано людьми высокодуховны- ми; да и сегодня еще почти во всех странах Европы школа, если она не осталась под контролем Римской церкви, находится в руках тех анонимных орденов, ко- торые формируются из высокодуховной элиты. Как ни неприятны порой общественному мнению строгость и, так сказать, надменность этой касты, как ни бунтовали против нее отдельные лица, руководство ее еще не по- шатнулось, оно защищено и держится не только сво- ей безупречностью, своим отказом от всяких преиму- ществ и благ, кроме духовных, защищает его и давно уже ставшее всеобщим знание или смутное чувство, что эта строгая школа необходима для дальнейшего существования цивилизации. Люди знают или смутно чувствуют; если мышление утратит чистоту и бдитель-

ность, а почтение к духу потеряет силу, то вскоре пере- станут двигаться корабли и автомобили, не будет уже ни малейшего авторитета ни у счетной линейки инже- нера, ни у математики банка и биржи, и наступит ха- ос. Прошло, однако, довольно много времени, прежде чем пробило себе дорогу понимание того факта, что и внешняя сторона цивилизации, что и техника, промы- шленность, торговля и так далее тоже нуждаются в об- щей основе интеллектуальной нравственности и чест- ности. Чего, однако, еще не хватало Игре в то время, так это универсальности, способности подняться над специальностями. Астрономы, эллинисты, латинисты, схоласты, музыковеды играли по остроумным прави- лам в свои игры, но для каждой специальности, для каждой дисциплины и ее ответвлений у Игры был свой особый язык, свой особый мир правил. Прошло пол- века, прежде чем был сделан первый шаг для преодо- ления этих границ. Причина такой медленности бы- ла, несомненно, скорее нравственная, чем формаль- ная и техническая: средства для преодоления границ уже нашлись бы, но со строгой моралью этой новой ду- ховности была связана пуританская боязнь «ерунды», смешения дисциплин и категорий, глубокая и вполне правомерная боязнь впасть снова в грех баловства и фельетона. К осознанию ее возможностей и тем самым к спо-

собности развиваться универсально игру в бисер чуть ли не сразу подвел совершенно самостоятельно один человек, и этим прогрессом Игра была обязана опять- таки связи с музыкой. Один швейцарский музыковед, к тому же страстный любитель математики, дал Игре новый поворот и тем самым возможность высочайшего расцвета. Подлинное имя этого великого человека уже не поддается установлению, его время уже не знало в сфере духа культа отдельных лиц, в истории же он известен как Lusor (а также Joculator) Basiliensis.4 Хотя его изобретение, как всякое изобретение, и было, без- условно, личной его заслугой и благодатью, вызвано оно было отнюдь не только какой-то личной потребно- стью и целью, а некой более мощной движущей силой. В его время люди духа повсюду испытывали страстное желание найти возможность выразить новые ходы сво- их мыслей, тосковали о философии, о синтезе, преж- нее счастье чистой замкнутости в своей дисциплине казалось уже недостаточным, то там, то здесь кто-ни- будь из ученых прорывался за барьеры специальной науки и пытался пробиться к всеобщности, мечтали о новой азбуке, о новом языке знаков, который мог бы зафиксировать и передать новый духовный опыт. Осо- бенно ярко свидетельствует об этом сочинение одно- го парижского ученого тех лет, озаглавленное «Китай- 4 Базельский Игрок (Шутник) – (лат.)

ский призыв». Автор его, как Дон Кихот вызывавший насмешки, впрочем, в своей области, китайской фило- логии, маститый ученый, разбирает, какие опасности грозят науке и духовной культуре при всей их добро- совестности, если они откажутся от создания между- народного языка знаков, который, подобно китайской грамоте, позволил бы понятным для всех ученых мира способом графически выразить сложнейшие вещи без отрешения от личной изобретательности и фантазии. И важнейший шаг к исполнению этого требования сде- лал Joculator Basiliensis. Он открыл для игры в бисер принципы нового языка, языка знаков и формул, где математике и музыке принадлежали равные доли и где можно было, связав астрономические и музыкальные формулы, привести математику и музыку как бы к об- щему знаменателю. Хотя развитие на том отнюдь не кончилось, основу всему, что произошло в истории на- шей драгоценной Игры позднее, этот неизвестный из Базеля тогда положил. Игра в бисер, когда-то профессиональная забава то математиков, то филологов, то музыкантов, очаровы- вала теперь все больше и больше подлинных людей духа. Ею занялись многие старые академии, ложи и особенно древнейшее Братство паломников в Страну Востока. Некоторые католические ордена тоже почуя- ли тут духовную свежесть и пришли от нее в восторг; особенно в некоторых бенедиктинских обителях Игре

уделяли такое внимание, что уже тогда встал со всей остротой всплывавший порой и впоследствии вопрос: следует ли церкви и курии терпеть, поддерживать или запретить эту игру. После подвига базельца Игра быстро сделалась тем, чем она является и сегодня – воплощением духов- ности и артистизма, утонченным культом, unio mystica 5 всех разрозненных звеньев universitas litterarum. В на- шей жизни она взяла на себя роль отчасти искусства, отчасти спекулятивной философии, и во времена, на- пример, Плиния Цигенхальса ее нередко определяли термином, идущим еще от литературы фельетонной эпохи, когда он обозначал вожделенную цель предчув- ствовавшего кое-что духа, – термином «магический те- атр». Если техника, если объем материала Игры выро- сли с ее начальных пор бесконечно и если в части ин- теллектуальных требований к игрокам она стала вы- соким искусством и наукой, то все же во времена ба- зельца ей еще не хватало чего-то существенного. До- толе каждая ее партия была последовательным соеди- нением, группировкой и противопоставлением концен- трированных идей из многих умственных и эстетиче- ских сфер, быстрым воспоминанием о вневременных ценностях и формах, виртуозным коротким полетом по 5 Мистический союз (лат.)

царствам духа. Лишь значительно позднее в Игру по- степенно вошло понятие созерцания, взятое из духов- ного багажа педагогики, но главным образом из кру- га привычек и обычаев паломников в Страну Востока. Обнаружился тот недостаток, что фокусники от мне- моники, лишенные каких бы то ни было других досто- инств, могут виртуозно разыгрывать виртуозные и бле- стящие партии, ошарашивая партнеров быстрой сме- ной бесчисленных идей. Постепенно на эту виртуоз- ность наложили строгий запрет, и созерцание стало очень важной составной частью Игры, даже главным для зрителей и слушателей каждой партии. Это был поворот к религиозности. Задача заключалась уже не только в том, чтобы быстро, внимательно, с хорошей тренировкой памяти следовать умом за чередами идей и всей духовной мозаикой партии, возникло требова- ние более глубокой и душевной самоотдачи. После ка- ждого знака, оглашенного руководителем Игры, прохо- дило тихое, строгое размышление об этом знаке, о его содержании, происхождении, смысле, что заставляло каждого партнера ярко и живо представить себе зна- чения этого знака. Технику и опыт созерцания все чле- ны Ордена и игровых общин приносили из элитных школ, где искусству созерцания и медитации отдава- лось очень много сил. Это предотвратило вырождение иероглифов Игры в простые буквы. Дотоле, кстати сказать, игра в бисер, несмотря на ее

популярность среди ученых, оставалась делом сугубо частным. Играть в нее можно было одному, вдвоем, большой компанией, и особенно остроумные, хорошо построенные и удачные партии, случалось, записыва- лись, становились известны, вызывали восторги или критиковались в разных городах и краях. Но только те- перь Игра стала медленно приобретать новое назна- чение, став общественным праздником. Частная игра никому не заказана и сегодня, и усердствует в ней осо- бенно молодежь. Но сегодня при словах «игра в би- сер» каждый, пожалуй, подумает прежде всего о тор- жественных, публичных играх. Они проходят под руко- водством небольшого числа превосходных мастеров, возглавляемых в каждой стране так называемым Ludi magister, мастером Игры, при благоговейной сосредо- точенности приглашенных и напряженном внимании слушателей со всех концов мира; иные из этих игр длятся по нескольку дней или недель, и в течение тор- жеств такой игры все ее участники и слушатели жи- вут по строгим инструкциям, определяющим даже про- должительность сна, воздержной и самоотверженной жизнью абсолютного отрешения от мира, похожей на строго регламентированную, аскетическую жизнь, ка- кую вели участники радений святого Игнатия. К этому мало что можно прибавить. При чередую- щемся главенстве то одной, то другой науки или ис- кусства игра игр превратилась в некий универсальный

язык, дававший возможность игрокам выражать и со- относить разные значения в осмысленных знаках. Во все времена Игра находилась в тесной связи с музы- кой и протекала обычно по музыкальным или матема- тическим правилам. Одна, две, три темы устанавли- вались, исполнялись, варьировались, претерпевая со- вершенно такую же судьбу, как тема фуги или части концерта. Партия, например, могла исходить из той или иной астрономической конфигурации, или из темы какой-нибудь фуги Баха, или из какого-нибудь положе- ния Лейбница или упанишад,6 и, отправляясь от этой темы, можно было, в зависимости от намерений и спо- собностей игрока, либо продолжать и развивать пред- ложенную основную идею, либо обогащать ее выра- жение перекличкой с идеями, ей родственными. Если, например, новичок был способен провести с помощью знаков Игры параллель между классической музыкой и формулой какого-нибудь закона природы, то у знатока и мастера Игра свободно уходила от начальной темы в бескрайние комбинации. Долгое время определен- ная школа игроков особенно любила сопоставлять, ве- сти навстречу друг другу и наконец гармонически сво- дить вместе две враждебные темы или идеи, такие, например, как закон и свобода, индивидуум и коллек- 6 Упанишады (время создания VII–III вв. до н. э. – XIV–XV вв. н. э.) – за- ключительная часть вед, памятников древнеиндийской религиозно-фи- лософской литературы. – Прим. перев.

тив, причем большое значение придавалось тому, что- бы провести обе темы или тезы совершенно равноцен- но и беспристрастно, как можно чище приводя к синте- зу тезис и антитезис. Вообще партии с негативным или скептическим, дисгармоническим окончанием были, за некоторыми гениальными исключениями, непопуляр- ны и временами даже запрещены, и это было глубоко связано со смыслом, который приобрела для игроков в своем апогее Игра. Она означала изысканную, сим- волическую форму поисков совершенного, возвышен- ную алхимию, приближение к внутренне единому над всеми его ипостасями духу, а значит – к богу. Подоб- но тому, как религиозные мыслители прежних времен представляли себе жизнь тварей живых дорогой к богу и только в божественном единстве усматривали пол- ную завершенность многообразного мира явлений, – примерно так же фигуры и формулы Игры, строивши- еся, музицировавшие и философствовавшие на все- мирном, питаемом всеми искусствами и науками язы- ке, устремлялись, играя, к совершенству, к чистому бы- тию, к сбывшейся целиком действительности. «Реали- зовать» было у игроков любимым словом, и на свою деятельность они смотрели как на путь от становления к бытию, от возможного к реальному. Да позволят нам здесь еще раз напомнить вышеприведенные положе- ния Николая Кузанского. Кстати сказать, выражения из области христианско-

го богословия, если они были классически сформули- рованы и казались поэтому всеобщим культурным до- стоянием, тоже, конечно, вошли в систему условных знаков Игры, и какое-нибудь, например, из главных по- нятий веры, какое-нибудь место из Библии, какую-ни- будь цитату из сочинения отца церкви или из латинско- го литургического текста можно было так же легко и точно выразить и включить в партию, как какую-нибудь аксиому геометрии или мелодию Моцарта. Не будет, пожалуй, преувеличением, если мы осмелимся ска- зать, что для узкого круга настоящих игроков Игра бы- ла почти равнозначна богослужению, хотя от какой бы то ни было собственной теологии она воздерживалась. В борьбе за то, чтобы уцелеть в окружении недухов- ных сил, и игроки, и Римская церковь слишком зависе- ли друг от друга, чтобы допустить распрю между собой, хотя поводов для нее нашлось бы немало, ибо интел- лектуальная честность и искреннее стремление обеих сторон к острой, однозначной формулировке подбива- ли их на разрыв. До него, однако, дело не доходило. Рим довольствовался то более благожелательным, то более отрицательным отношением к Игре, тем более что и в монашеских братствах, и в высших слоях духо- венства высокоодаренные люди часто принадлежали к числу игроков. Да и сама Игра, с тех пор как появи- лись публичные игры и Ludi magister, находилась под защитой Ордена и Педагогического ведомства, всегда

предельно вежливых и рыцарски предупредительных в отношениях с Римом; папа Пий XV, еще в бытность кардиналом хороший и усердный игрок, став папой, не только, подобно своим предшественникам, навсе- гда простился с Игрой, но и попытался привлечь ее к суду, католикам вот-вот должны были запретить Игру. Но папа умер, прежде чем дело дошло до того, и широ- ко известная биография этого недюжинного человека изобразила его отношение к Игре глубокой страстью, одолеть которую он, как папа, мог только враждой. Официальный статус Игра, которой прежде свобод- но занимались отдельные лица и товарищества, хо- тя она давно уже пользовалась дружеской поддерж- кой Педагогического ведомства, – официальный ста- тус Игра получила сначала во Франции и Англии, дру- гие страны отстали ненадолго. В каждой стране были учреждены комиссии по Игре и высший руководитель со званием Ludi magister, и официальные игры, про- водившиеся под личным руководством магистра, пре- вратились в интеллектуальные празднества. Магистр, как все высшие деятели на поприще духа, оставался, конечно, анонимом; кроме нескольких близких людей, никто не знал его настоящего имени; только к услугам официальных, больших игр, за которые отвечал Ludi magister, были такие официальные и международные средства информации, как радио и тому подобные. Кроме руководства публичными играми, в обязанности

магистра входило поддерживать игроков и их школы, но прежде всего магистры должны были строжайше следить за дальнейшим развитием Игры. Только все- мирная, представлявшая все страны Комиссия могла ввести в Игру (сегодня это уже редкость) какие-то но- вые знаки и формулы, сделать то или иное дополне- ние к правилам, признать желательным или ненужным подключение новых областей. Если смотреть на Игру как на некий всемирный язык людей духа, то комис- сии стран под руководством магистров образуют в сво- ей совокупности академию, которая следит за соста- вом, развитием, чистотой этого языка. В каждой стра- не в распоряжении Комиссии находится архив Игры, то есть свод всех до сих пор проверенных и допущенных знаков и ключей, число которых давно уже значитель- но больше числа знаков древнекитайского письма. Во- обще-то достаточной для игрока подготовкой считает- ся выпускной экзамен высшей ученой школы, особен- но элитной, но негласно, как и раньше, предполагается незаурядное знание одной из ведущих наук или музы- ки. Стать когда-нибудь членом комиссии по Игре, а то и Ludi magister было мечтой каждого пятнадцатилетнего ученика элитной школы. Но уже среди докторантов че- столюбивое желание активно служить Игре и ее раз- витию всерьез сохраняла лишь крошечная часть. Зато все эти любители Игры прилежно упражнялись в тео- рии и медитации и во время больших игр составляли

тот центральный круг участников, который придает пу- бличным играм торжественный характер и предохра- няет их от вырождения в чисто показной акт. Для этих настоящих игроков и любителей Ludi magister – князь, первосвященник, почти божество. Но для каждого самостоятельного игрока, а для ма- гистра подавно, игра в бисер – это прежде всего музи- цирование в том же примерно смысле, что у Иозефа Кнехта, в одном его замечании о сущности классиче- ской музыки. «Мы считаем классическую музыку экстрактом и во- площением нашей культуры, потому что она – самый ясный, самый характерный, самый выразительный ее жест. В этой музыке мы владеем наследием антично- сти и христианства, духом веселого и храброго бла- гочестия, непревзойденной рыцарской нравственно- стью. Ведь, в конце концов, нравственность – это вся- кий классический жест культуры, это сжатый в жест образец человеческого поведения. В XVI–XVIII веках было создано много всяческой музыки, стили и выра- зительные средства были самые разные, но дух, вер- нее, нравственность везде одна и та же. Манера дер- жать себя, выражением которой является классиче- ская музыка, всегда одна и та же, она всегда осно- вана на одном и том же характере понимания жиз- ни и стремится к одному и тому же характеру превос- ходства над случайностью. Жест классической музыки

означает знание трагичности человечества, согласие с человеческой долей, храбрость, веселье! Грация ли генделевского или купереновского менуэта, возвышен- ная ли до ласкового жеста чувственность, как у мно- гих итальянцев или у Моцарта, или тихая, спокойная готовность умереть, как у Баха, – всегда в этом есть какое-то „наперекор“, какое-то презрение к смерти, ка- кая-то рыцарственность, какой-то отзвук сверхчелове- ческого смеха, бессмертной веселости. Пусть же зву- чит он и в нашей игре в бисер, да и во всей нашей жиз- ни, во всем, что мы делаем и испытываем». Эти слова были записаны одним учеником Кнехта. Ими мы и закончим свой очерк об игре в бисер.

Жизнеописание магистра Игры Иозефа Кнехта Призвание О происхождении Иозефа Кнехта нам ничего не из- вестно. Как многие другие ученики элитных школ, он либо рано потерял родителей, либо был вырван из не- благоприятной среды и усыновлен Педагогическим ве- домством. Во всяком случае, он не знал того конфлик- та между элитной школой и родительским домом, ко- торый многим его товарищам отяготил юные годы и за- труднил вступление в Орден и сплошь да рядом де- лает характер талантливого молодого человека тяже- лым и непокладистым. Кнехт принадлежит к счастлив- цам, словно бы рожденным и предназначенным для Касталии, для Ордена и для службы в Педагогическом ведомстве; и хотя проблематичность духовной жизни отнюдь не осталась ему неизвестна, трагизм, прису- щий всякой отданной духу жизни, ему все-таки дове- лось изведать без личной горечи. Да и посвятить лич- ности Иозефа Кнехта подробный очерк соблазнил нас, пожалуй, не столько сам этот трагизм, сколько та ти- хость, веселость, или, лучше сказать, лучистость, с ка-

кой он осуществлял свою судьбу, свое дарование, свое назначение. Как у всякого значительного человека, у него есть свой внутренний голос и свой amor fati;7 но его amor fati предстает нам свободным от мрачности и фанатизма. Впрочем, мы ведь не знаем сокровен- ного и не должны забывать, что писание истории при всей трезвости и при всем желании быть объективным все-таки остается сочинительством и ее третье изме- рение – вымысел. Так, если брать великие примеры, мы ведь совершенно не знаем, радостно или трудно жили на самом деле Иоганн Себастьян Бах или Воль- фганг Амадей Моцарт. Моцарт обладает для нас трога- тельной и вызывающей любовь прелестью раннего со- вершенства, Бах – возвышающим и утешающим душу смирением с неизбежностью страданий и смерти как с отчей волей бога, но ведь узнаем мы это вовсе не из их биографий и дошедших до нас фактов их частной жизни, а только из их творчества, из их музыки. Кроме того, к Баху, зная его биографию и создавая себе его образ на основании его музыки, мы невольно присо- вокупляем и его посмертную судьбу: в своем вообра- жении мы как бы заставляем его знать еще при жизни и с улыбкой молчать, что все его произведения сразу после его смерти были забыты, а рукописи погибли на свалке, что вместо него стал «великим Бахом» и пожи- 7 Любовь к своей участи, судьбе (лат.)

нал успех один из его сыновей, что затем, после возро- ждения, его творчество столкнулось с недоразумения- ми и варварством фельетонной эпохи и так далее. И точно так же склонны мы присочинять, примысливать к еще живому, находящемуся в расцвете здоровья и творческих сил Моцарту осведомленность о том, что он осенен рукой смерти, предчувствие окруженности смертью. Где налицо какие-то произведения, там исто- рик просто не может не соединить их с жизнью их твор- ца как две нерасторжимые половины некоего живого целого. Так поступаем мы с Моцартом или Бахом, и так же поступаем мы с Кнехтом, хотя он принадлежит на- шей, нетворческой по сути эпохе и «произведений» в понимании тех мастеров не оставил. Пытаясь описать жизнь Кнехта, мы тем самым пыта- емся как-то истолковать ее, и если для нас, как исто- риков, крайне огорчительно почти полное отсутствие действительно достоверных сведений о последней ча- сти этой жизни, то все же мужество для нашей затеи нам придало как раз то обстоятельство, что эта по- следняя часть жизни Кнехта стала легендой. Мы при- водим эту легенду и согласны с ней, даже если она – благочестивый вымысел. Так же, как о рождении и про- исхождении Кнехта, мы ничего не знаем и об его конце. Но у нас нет ни малейшего права предполагать, что ко- нец этот мог быть случайным. В построении его жизни, насколько она известна, нам видится ясная градация,

и если в своих предположениях об его конце мы охот- но присоединяемся к легенде и доверчиво приводим ее, то поступаем так потому, что все, о чем сообща- ет легенда, вполне соответствует, на наш взгляд, как последняя ступень этой жизни, ее предыдущим ступе- ням. Признаемся даже, что уход этой жизни в леген- ду кажется нам естественным и правильным, ведь не возникает же у нас никаких сомнений в том, что све- тило, ушедшее из нашего поля зрения и для нас «за- катившееся», продолжает существовать. Внутри мира, в котором мы, автор и читатель этих записок, живем, Иозеф Кнехт достиг наивысшего и совершил наивыс- шее: будучи как магистр Игры вождем и образцом для людей духовной культуры и духовных исканий, образ- цово распоряжался он, приумножая его, доставшим- ся ему духовным наследием, первосвященник храма, священного для любого из нас. Но поприща мастера, места на вершине нашей иерархии он не только достиг, не только занимал его – он его переступил, перерос, ушел от него в такое измерение, о котором мы можем только почтительно догадываться; и именно поэтому нам кажется вполне естественным и соответствующим его жизни тот факт, что и его биография переступила обычные измерения и в конце перешла в легенду. Мы соглашаемся с чудесностью этого факта и радуемся чуду, не пускаясь в его толкования. Но до тех пор, пока жизнь Кнехта исторична – а она до вполне определен-

ного дня исторична, – мы хотим обращаться с ней со- ответственно и старались поэтому передать все в точ- ности так, как оно предстало нам в ходе разысканий. Из его детства, то есть из периода до его поступле- ния в элитную школу, мы знаем только одно событие, но событие важное и символическое, ибо оно знамену- ет первый великий зов духа, к нему обращенный, пер- вый акт его призвания; и характерно, что первый этот зов донесся не со стороны науки, а со стороны музы- ки. Этим кусочком биографии, как почти всеми личны- ми воспоминаниями Кнехта, мы обязаны заметкам од- ного обучавшегося Игре ученика, верного почитателя, записавшего немало высказываний и рассказов свое- го великого учителя. Кнехту было тогда лет, видимо, двенадцать-трина- дцать, он учился в латинской школе в городке Бероль- фингене у отрогов Цабервальда, где, надо полагать, и родился. Он уже долгое время был стипендиатом шко- лы, и учительский совет, а особенно учитель музыки, уже дважды или трижды рекомендовал его высшему ведомству для приема в элитную школу, но он ничего об этом не знал и ни с элитой, ни подавно с мастера- ми из высшего Педагогического ведомства никогда не встречался. И вот учитель музыки сказал ему (Кнехт учился тогда игре на скрипке и лютне), что скоро, на- верно, для проверки преподавания музыки в их школе в Берольфинген приедет мастер музыки и что Иозефу

надо хорошенько поупражняться, чтобы не посрамить ни себя, ни своего учителя. Новость эта глубоко взвол- новала мальчика, ибо он, конечно, прекрасно знал, кто такой мастер музыки и что он не просто, как, например, дважды в году появляющиеся школьные инспекторы, прибывает из какой-то высшей сферы Педагогическо- го ведомства, а принадлежит к двенадцати полубо- гам, двенадцати высшим руководителям этого почтен- нейшего учреждения и является для всей страны выс- шей инстанцией во всех музыкальных делах. Сам ма- стер музыки, magister musicae, собственной персоной приедет, стало быть, в Берольфинген! На свете было только одно лицо, казавшееся мальчику Иозефу, мо- жет быть, еще более легендарным и таинственным, – мастер игры в бисер. Он заранее проникся огромным и робким благоговением перед этим мастером музы- ки, представляя себе его то царем, то волшебником, то одним из двенадцати апостолов или одним из ле- гендарных великих художников классических времен, каким-нибудь Михаэлем Преториусом, Клаудио Монте- верди, Иоганном Якобом Фробергером8 или Иоганном Себастьяном Бахом, – и с одинаково глубокими радо- 8 Преториус, Михаэль (1571–1621) – композитор, сочинитель церков- ной музыки, теоретик музыки. Монтеверди, Клаудио (1567–1643) – ита- льянский композитор, музыкальный драматург, во многом определивший пути развития оперного жанра. Фробергер, Иоганн Якоб (1616–1667) – немецкий композитор, сочинитель органной музыки. – Прим перев.

стью и страхом ждал он мига, когда появится это свети- ло. Подумать только: один из полубогов и архангелов, один из таинственных и всемогущих правителей духов- ного мира появится во плоти здесь, в городке и в латин- ской школе, он, Кнехт, увидит его; мастер, может быть, заговорит с ним, проэкзаменует его, побранит или по- хвалит – это было великое событие, своего рода чудо, редкое небесное явление; к тому же в этот город и в эту маленькую латинскую школу сам magister musicae приезжал, как уверяли учителя, впервые за много де- сятков лет. Мальчик на разные лады воображал себе предстоявшее; ему рисовались прежде всего большое публичное празднество и прием, подобный тому, какой он однажды видел при вступлении в должность ново- го бургомистра, – с духовым оркестром и флагами на улицах, может быть, даже с фейерверком, – и у това- рищей Кнехта были такие же ожидания и надежды. Его радость омрачалась только мыслью, что сам он, может быть, окажется рядом с этим великим человеком и, че- го доброго, страшно опозорит себя перед ним, великим знатоком, своей музыкой и своими ответами. Но страх этот был не только мучителен, он был и сладостен, и втайне, не признаваясь в том и себе, мальчик находил весь этот ожидаемый праздник с флагами и фейервер- ком далеко не таким прекрасным, волнующим, важным и все же на диво радостным, как то обстоятельство, что он, маленький Иозеф Кнехт, увидит этого человека

совсем рядом с собой, что тот, можно сказать, приедет в Берольфинген немножечко и из-за него, Кнехта, ведь приедет-то он инспектировать преподавание музыки, и учитель музыки явно считал возможным, что он про- экзаменует и его, Иозефа. Но, наверно, ах, скорее всего, до этого не дойдет, это ведь вряд ли возможно, у мастера найдутся, конеч- но, дела поважнее, чем игра на скрипке каких-то там малышей, увидеть и прослушать он захочет, конечно, только старших и самых успевающих учеников. С таки- ми мыслями ждал мальчик этого дня, и день этот при- шел и начался с разочарования; на улицах не играла музыка, на домах не висело ни флагов, ни венков, и надо было, как каждый день, собрать свои книжки и те- традки и пойти на обычные занятия, и даже в классной комнате не было ни малейшего намека на украшения и праздничность, все было, как каждый день. Начались занятия, на учителе был тот же будничный костюм, что и всегда, ни одной фразой, ни одним словом не упомя- нул он о великом почетном госте. Но на втором или на третьем уроке это все же свер- шилось: в дверь постучали, вошел служитель, поздо- ровался с преподавателем и объявил, что ученик Ио- зеф Кнехт должен через четверть часа явиться к учите- лю музыки, не преминув как следует причесаться и по- заботиться о чистоте рук и ногтей. Кнехт побледнел от страха, сам не свой вышел из школы, пошел в интер-

нат, положил свои книжки, умылся и причесался, дрожа взял футляр со скрипкой и тетрадь для упражнений и с комком в горле зашагал к музыкальным аудиториям в пристройке. Взволнованный однокашник встретил его на лестнице, указал на один из классов и сказал: – Подожди здесь, тебя вызовут. Ожидание было недолгим, но для него оно тянулось вечность. Никто его не стал вызывать, просто в ком- нату вошел человек, совсем старый, как ему показа- лось вначале, не очень высокого роста, седой, с краси- вым, ясным лицом и голубыми глазами, пронзительно- го взгляда которых можно было бы испугаться, не будь он не только пронзительным, но и веселым, в нем бы- ла какая-то не смеющаяся и не улыбающаяся, а тихо сияющая, спокойная веселость. Он протянул мальчику руку и кивнул ему, неторопливо сел на табурет перед старым учебным пианино и сказал: – Ты Иозеф Кнехт? Твой учитель, кажется, доволен тобой, по-моему, он любит тебя. Давай-ка немного по- музицируем вместе. Кнехт уже успел вынуть из футляра скрипку, старик взял «ля», мальчик настроил свой инструмент, затем вопросительно и робко взглянул на магистра. – Что бы ты хотел сыграть? – спросил мастер. Уче- ник онемел, он был переполнен благоговением перед стариком, он никогда не видел подобного человека. Помедлив, он взял свою нотную тетрадь и протянул ее

тому. – Нет, – сказал мастер, – я хочу, чтобы ты сыграл наизусть, и не упражнение, а что-нибудь простое, что ты знаешь наизусть, какую-нибудь песню, которая тебе нравится. Кнехт был смущен, его очаровали это лицо и эти глаза, он онемел, он очень стыдился своего смуще- ния, но сказать ничего не мог. Мастер не стал его то- ропить. Он взял одним пальцем несколько первых нот какой-то мелодии, вопросительно взглянул на мальчи- ка, тот кивнул и тотчас же с радостью подхватил мело- дию, это была одна из старинных песен, которые часто пелись в школе. – Еще раз! – сказал мастер. Кнехт повторил мелодию, и старик вел теперь вто- рой голос. На два голоса прозвучала теперь в малень- кой классной комнате старинная песня. – Еще раз! Кнехт стал играть, и мастер повел второй и третий голоса. На три голоса звучала в классе прекрасная ста- ринная песня. – Еще раз! И мастер повел три голоса. – Прекрасная песня! – тихо сказал мастер. – А те- перь сыграй ее в диапазоне альта! Кнехт повиновался, он стал играть, мастер задал ему первую ноту и повел три других голоса. И снова,

и снова старик говорил: «Еще раз!», и звучало это все веселее. Затем Кнехт играл мелодию в диапазоне те- нора, каждый раз под аккомпанемент двух-трех голо- сов. Много раз играли они эту песню, сговариваться уже не нужно было, и с каждым повторением песня как бы сама собой обогащалась украшениями и оттенка- ми. Голая комната, залитая радостным утренним све- том, празднично оглашалась музыкой. Через некоторое время старик остановился. – Хватит? – спросил он. Кнехт покачал головой и начал снова, мастер весе- ло вступил своими тремя голосами, и четыре голоса потянулись тонкими, четкими линиями, говоря друг с другом, опираясь один на другой, взаимно пересека- ясь, обводя друг друга веселыми изгибами и фигурами, и мальчик со стариком уже ни о чем больше не дума- ли, отдаваясь прекрасным дружным линиям и образу- емым ими при встречах фигурам, они музицировали, захваченные их сетью, и тихо покачивались в лад с ни- ми, повинуясь невидимому дирижеру. Наконец, когда мелодия снова кончилась, мастер повернул голову на- зад и спросил: – Тебе понравилось, Иозеф? Кнехт ответил ему благодарным и светящимся взглядом. Он сиял, но не смог вымолвить ни слова. – Знаешь ли ты уже, – спросил теперь мастер, – что такое фуга? Лицо Кнехта выразило сомнение. Он уже

слышал фуги, но на уроках это еще не проходили. – Хорошо, – сказал мастер, – тогда я тебе покажу. Лучше всего ты поймешь, если мы сами сочиним фугу. Итак, для фуги прежде всего нужна тема, и тему мы не станем долго искать, мы возьмем ее из нашей песни. Он сыграл короткую мелодию, кусочек из песни, вы- рванный из нее, без головы и хвоста, мотив прозву- чал диковинно. Он сыграл тему еще раз, и вот уже де- ло пошло дальше, уже последовало первое вступле- ние, второе превратило квинту в кварту, третье было повторением первого на октаву выше, а четвертое – второго, экспозиция закончилась клаузулой в тональ- ности доминанты. Вторая разработка свободнее пере- ходила в другие тональности, третья, с тяготением к субдоминанте, закончилась клаузулой в основном то- не. Мальчик смотрел на умные белые пальцы игравше- го, видел, как на его сосредоточенном лице тихо отра- жалась проведенная тема, глаза под полуопущенными веками оставались спокойны. Сердце мальчика кипе- ло почтением, любовью к мастеру, а уши его внимали фуге, ему казалось, что он впервые слушает музыку, за возникавшим перед ним произведением он чувствовал дух, отрадную гармонию закона и свободы, служения и владычества, покорялся и клялся посвятить себя это- му духу и этому мастеру, он видел в эти минуты себя и свою жизнь и весь мир ведомыми, выстроенными и объясненными духом музыки, и когда игра кончилась,

он смотрел, как тот, кого он чтил, волшебник и царь, все еще сидит, слегка склонившись над клавишами, с полуопущенными веками и тихо светящимся изнутри лицом, и не знал, ликовать ли ему от блаженства этих мгновений или плакать, оттого что они прошли. Тут ста- рик медленно встал с табурета, проницательно и в то же время непередаваемо приветливо взглянул на него ясными голубыми глазами и сказал: – Ничто не может так сблизить двух людей, как музи- цирование. Это прекрасное дело. Надеюсь, мы оста- немся друзьями, ты и я. Может быть, и ты научишься сочинять фуги, Иозеф. С этими словами он подал ему руку и удалился, а в дверях еще раз повернулся и попрощался взглядом и вежливым легким поклоном. Много лет спустя Кнехт рассказывал своему учени- ку: выйдя на улицу, он нашел город и мир преображен- ными куда больше, чем если бы их украсили флаги, венки, ленты и фейерверк. Он пережил акт призвания, который вполне можно назвать таинством: вдруг стал видим и призывно открылся идеальный мир, знакомый дотоле юной душе лишь понаслышке или по пылким мечтам. Мир этот существовал не только где-то вдале- ке, в прошлом или будущем, нет, он был рядом и был деятелен, но излучал свет, он посылал гонцов, апосто- лов, вестников, людей, как этот старик магистр, кото- рый, впрочем, как показалось Иозефу, не был, в сущ-

ности, так уж и стар. И из этого мира, через одного из этих достопочтенных гонцов, донесся и до него, ма- ленького ученика латинской школы, призывный оклик! Таково было значение для него этого события, и про- шло несколько недель, прежде чем он действительно понял и убедился, что магическому акту того священ- ного часа соответствовал и очень определенный акт в реальном мире, что призвание было не только отра- дой и зовом собственной его души и совести, но также даром и зовом земных властей. Ведь долго не могло оставаться тайной, что приезд мастера музыки не был ни случайностью, ни обычной инспекцией. Имя Кнехта давно уже, на основании отчетов его учителей, значи- лось в списках учеников, казавшихся достойными вос- питания в элитных школах или, во всяком случае, со- ответствующе рекомендованных высшему ведомству. Поскольку этого мальчика, Кнехта, не только хвалили за успехи в латыни и за приятный нрав, но еще особо рекомендовал и превозносил учитель музыки, магистр решил уделить во время одной из служебных поездок несколько часов Берольфингену и посмотреть на этого ученика. Не так важны были для магистра латынь и бе- глость пальцев (тут он полагался на школьные отмет- ки, изучению которых все-таки посвятил час-другой), как вопрос, способен ли этот мальчик по всей своей су- ти стать музыкантом в высоком смысле слова, спосо- бен ли он загореться, подчиниться какому-то порядку,

благоговеть, служить культу. Вообще-то учителя обык- новенных высших школ по праву отнюдь не разбрасы- вались рекомендациями в «элиту», но случаи покрови- тельства с более или менее нечистыми целями все-та- ки бывали, а нередко учитель и по ограниченности кру- гозора упорно рекомендовал какого-нибудь любимчи- ка, у которого, кроме прилежания, честолюбия да уме- ния ладить с учителями, почти никаких преимуществ не было. Именно этот тип был мастеру музыки особен- но противен, он прекрасно видел, сознает ли экзаме- нующийся, что сейчас дело идет о его будущем и ка- рьере, и горе ученику, который встречал его слишком ловко, слишком обдуманно и умно, такие не раз оказы- вались отвергнуты еще до начала экзамена. А ученик Кнехт старому мастеру понравился, очень понравился, тот, и продолжая поездку, с удовольстви- ем его вспоминал; не сделав никаких записей и за- меток о нем, он просто запомнил свежего, скромного мальчика и по возвращении собственноручно вписал его имя в список учеников, проэкзаменованных непо- средственно членом высшего ведомства и удостоен- ных приема. Об этом списке – в среде учеников он именовался «золотой книгой», но при случае его непочтительно на- зывали и «каталог карьеристов» – Иозефу доводилось в школе слышать всякие разговоры, и в самых разных тонах. Когда учитель упоминал этот список, хотя бы

лишь затем, чтобы в укор какому-нибудь ученику заме- тить, что такому бездельнику, как он, нечего, конечно, и думать попасть в него, в тоне педагога чувствовались торжественность, почтительность, да и напыщенность. А когда о «каталоге карьеристов» заговаривали учени- ки, то делали они это обычно в нагловатой манере и с несколько преувеличенным безразличием. Однажды Иозеф слышал, как какой-то ученик сказал: – Да плевать мне на этот дурацкий каталог карьери- стов! Стоящий парень в него не попадет, это уж точно. Туда учителя посылают только величайших зубрил и подхалимов. Странная пора последовала за тем прекрасным со- бытием. Он пока ничего не знал о том, что принад- лежит теперь к electi,9 к «flos juventutis»,10 как называ- ют в Ордене учеников элитных школ; он сперва ду- мать не думал о практических последствиях и замет- ном влиянии того события на его судьбу и быт, и, бу- дучи для своих учителей уже каким-то избранником, с которым предстоит вскоре проститься, сам он ощу- щал свое призвание почти только как акт внутренний. Но и так это был настоящий перелом в его жизни. Хо- тя проведенный с волшебником час исполнил или при- близил то, что он, Кнехт, душой уже чуял, именно этот 9 Избранные (лат.) 10 Цвет юношества (лат.)

час четко отделил вчерашний день от сегодняшнего, прошлое от нынешнего и будущего; так разбуженный не сомневается в том, что он бодрствует, даже если проснулся он в той же обстановке, какую видел во сне. Призвание открывается во многих видах и формах, но ядро и смысл этого события всегда одни и те же: душу пробуждает, преображает или укрепляет то, что вместо мечтаний и предчувствий, живших внутри тебя, вдруг слышишь призыв извне, видишь воплощение и вме- шательство действительности. Тут воплощением дей- ствительности была фигура мастера; знакомый дото- ле лишь как далекий, внушающий почтение полубоже- ственный образ, мастер музыки, архангел высочайше- го из небес, появился во плоти, глядел всезнающими голубыми глазами, сидел на табуретке за школьным пианино, музицировал с Иозефом, почти без слов по- казал ему, что такое музыка, благословил его и снова исчез. Думать о том, что может из этого последовать и получиться, Кнехт был пока совсем неспособен, слиш- ком занимал и переполнял его непосредственный, вну- тренний отзвук случившегося. Как молодое растение, развивавшееся до сих пор тихо и медленно, вдруг на- чинает сильнее дышать и расти, словно в какой-то миг чуда оно осознало закон своего строения и теперь ис- кренне стремится его исполнить, так начал мальчик, после того как его коснулась рука волшебника, быстро и страстно собирать и напрягать свои силы, он почув-

ствовал себя изменившимся, почувствовал, как растет, почувствовал новые трения и новое согласие между собою и миром, в иные часы он справлялся теперь в музыке, латыни, математике с такими задачами, до ко- торых его возрасту и его товарищам было еще дале- ко, и чувствовал себя при этом способным к любому свершению, а в иные часы все забывал и мечтал с новой для него нежностью и увлеченностью, слушал шум ветра или дождя, глядел на цветок или на теку- щую речную воду, ничего не понимая, обо всем дога- дываясь, отдаваясь симпатии, любопытству, желанию понять, уносясь от собственного «я» к другому, к ми- ру, к тайне и таинству, к мучительно-прекрасной игре явлений. Так, в полной чистоте, начинаясь внутри и вырастая до взаимоутверждающей встречи внутреннего и внеш- него, вершилось призвание у Иозефа Кнехта; он про- шел все его ступени, изведал все его отрады и стра- хи. Без таких помех, как внезапное разглашение тайны или какая-нибудь нескромность, вершился благород- ный процесс, типичная история юности всякого благо- родного духа и его предыстория; гармонично и равно- мерно росли, пробиваясь друг к другу, внутреннее и внешнее. Когда в конце этой эволюции ученик осознал свое положение и свою внешнюю судьбу, когда он уви- дел, что учителя обращаются с ним как с коллегой, да- же как с почетным гостем, который вот-вот отбудет, что

соученики наполовину восхищаются им или завидуют ему, наполовину же избегают его, даже в чем-то подо- зревают, а иные недоброжелатели высмеивают и нена- видят, что прежние друзья все больше и больше отда- ляются и покидают его, – к тому времени этот же про- цесс отдаления и обособления давно уже совершил- ся внутри его, внутри, в собственном ощущении: учи- теля постепенно превратились из начальства в това- рищей, а бывшие друзья – в отставших попутчиков; он уже не чувствовал себя в школе и в городе среди своих и на своем месте, все это было пропитано теперь тай- ной смертью, флюидом нереальности, изжитости, ста- ло чем-то временным, какой-то изношенной и уже не- складной одеждой. И этот отрыв от прежде гармонич- ной и любимой отчизны, этот разрыв с уже чуждым и не соответствующим ему укладом, эта прерываемая ча- сами блаженства и сияющей гордости жизнь отозван- ного и прощающегося стали для него под конец мукой, почти невыносимой тяготой и болью, ибо все и вся по- кидали его, а он не был уверен, что не сам покидает все это, что не сам виноват в этом омертвении, в этой отчужденности милого, привычного мира, что причина их – не его честолюбие, самомнение, гордыня, невер- ность и неспособность любить. Среди мук, сопряжен- ных с настоящим призванием, эти – самые горькие. Кто отмечен призванием, получает тем самым не только некий дар и приказ, он берет на себя и что-то вроде

вины – так солдат, которого вызывают из строя его то- варищей и производят в офицеры, достоин этого по- вышения тем больше, чем дороже платит за него чув- ством вины, даже нечистой совестью перед товарища- ми. Кнехту, однако, было суждено пройти через это без помех и в полной невинности: когда педагогический со- вет сообщил ему наконец об отличии, выпавшем на его долю, и о скором его зачислении в элитную школу, он в первый миг был этим совершенно ошеломлен, хотя уже в следующий миг новость эта показалась ему дав- но известной и долгожданной. Лишь теперь он вспо- мнил, что уже несколько недель за спиной у него время от времени раздавались брошенные в насмешку сло- ва «electus» или «элитный мальчик». Он слышал их, но только наполовину, и никогда не воспринимал их ина- че, чем издевку. Не «electus», чувствовал он, хотели ему крикнуть, а «ты, что в своей гордыне считаешь се- бя electus'ом!». Порой он тяжко страдал от этих взры- вов отчужденности между собой и товарищами, но он и правда никогда не счел бы себя electus'ом: призвание он осознал не как повышение в чине, а только как вну- треннее предупреждение и поощрение. И все же: раз- ве он, несмотря ни на что, не знал этого, не предчув- ствовал всегда, не ощущал сотни раз? И вот оно созре- ло, его восторги подтвердились и узаконились, невы- носимо старую и ставшую тесной одежду можно было

сбросить, его уже ждала новая. Со вступлением в элиту жизнь Кнехта пошла на дру- гом уровне, это был первый и решающий шаг в его развитии. Отнюдь не у всех учеников элитных школ официальное вступление в элиту совпадает с внутрен- ним ощущением призвания. Это милость или, выража- ясь банально, счастливый случай. У тех, кому он вы- падает на долю, есть преимущество в жизни, как есть оно у тех, кто по воле случая одарен особенно счаст- ливыми физическими и душевными качествами. Боль- шинство учеников, да чуть ли не все, смотрят, прав- да, на свое избрание как на великое счастье, как на награду, которой они гордятся, и очень многие из них прежде и в самом деле страстно желали этой награ- ды. Но переход от обычной местной школы в школы Касталии дается потом большинству избранных труд- нее, чем они полагали, и многим приносит неожидан- ные разочарования. Переход этот оказывается очень тяжелой ломкой прежде всего для тех учеников, кото- рые были счастливы и любимы в родительском доме, и поэтому, особенно в два первых элитных года, проис- ходит немало обратных переводов, причина которых не недостаток таланта и прилежания, а неспособность учеников примириться с интернатской жизнью и пре- жде всего с мыслью, что теперь придется все боль- ше ослаблять связи с семьей и родиной и наконец не знать и не признавать никакой другой принадлежности,

кроме принадлежности к Ордену. Встречаются и уче- ники, для которых главное при вступлении в элиту – это, наоборот, избавиться от отчего дома и от опосты- левшей школы; освободившись от строгого отца или от неприятного учителя, они на первых порах, правда, облегченно вздыхают, но ожидают от этого перевода таких больших и невозможных перемен во всей своей жизни, что вскоре разочаровываются. Да и педанты, настоящие честолюбцы и примерные ученики в Каста- лии не всегда удерживались; не то чтобы им не дава- лось учение, но в элите важны были не только учение и отметки по предметам, там ставились и задачи вос- питательно-эстетические, перед которыми иной пасо- вал. Впрочем, система четырех больших элитных школ со множеством подотделов и ответвлений давала про- стор разнообразным талантам, и усердный математик или филолог, если у него действительно были данные для того, чтобы стать ученым, мог не опасаться недо- статка, например, музыкальных и философских спо- собностей. Порой в Касталии усиливалась даже тен- денция к культу чистых, трезвых специальных наук, и поборники ее не только критически-насмешливо отно- сились к «фантастам», то есть к людям музыки и ис- кусства, но иногда прямо-таки запрещали и преследо- вали внутри своего круга все, связанное с искусством, особенно игру в бисер. Поскольку вся известная нам жизнь Кнехта прошла

в Касталии, той укромнейшей и приветливейшей обла- сти нашей горной страны, которую раньше часто назы- вали также, пользуясь термином писателя Гёте, «Пе- дагогической провинцией», мы, рискуя наскучить чита- телю давно известным, еще раз вкратце опишем эту знаменитую Касталию и структуру ее школ. Школы эти, для краткости именуемые элитными, представляют со- бой мудрую и гибкую систему отсева, через которую руководство (так называемый «учебный совет» с два- дцатью советниками – десятью от Педагогического ве- домства и десятью от Ордена) пропускает таланты, отобранные им во всех частях и школах страны для пополнения Ордена и для всех важных постов на по- прище воспитания и обучения. В нашей стране много- численные нормальные школы, гимназии и так далее, гуманитарные или естественно-технические, являются для девяноста с лишним процентов учащейся моло- дежи школами подготовки к так называемым свобод- ным профессиям, они заканчиваются экзаменом на зрелость для высшей школы, и там, в высшей школе, проходится потом определенный курс по каждой спе- циальности. Это нормальный, любому известный ход обучения, эти школы ставят более или менее строгие требования и по возможности отсеивают неспособных. Но наряду или над этими школами существует систе- ма элитных школ, куда для пробы принимают лишь са- мых выдающихся по их способностям и характеру уче-

ников. Доступ туда открывается не через экзамен, та- ких учеников определяют и рекомендуют администра- ции их учителя по своему усмотрению. Какому-нибудь, например, одиннадцати-двенадцатилетнему мальчику его учитель в один прекрасный день говорит, что в сле- дующем полугодии тот может поступить в одну из ка- стальских школ и должен проверить, чувствует ли он в себе призвание и тягу к этому. Если по истечении сро- ка, который дается, чтобы подумать, ученик отвечает «да», для чего требуется и безоговорочное согласие обоих родителей, одна из элитных школ принимает его на пробу. Заведующие и старшие учителя этих элитных школ (а не, скажем, университетские преподаватели) составляют Педагогическое ведомство, управляющее всем обучением и всеми духовными организациями в стране. Кто стал учеником элитной школы, тому, если он не провалится по какому-нибудь предмету и его не переведут в обычную школу, уже не надо обучаться че- му-то ради заработка, ибо из элитных учеников соста- вляются «Орден» и вся иерархическая лестница уче- ных чинов, от школьного учителя до высочайших по- стов – двенадцати директоров, или «мастеров», и Ludi magister, мастера Игры. Обычно последний курс элит- ной школы заканчивается в возрасте двадцати двух – двадцати пяти лет приемом в Орден. С этого момен- та в распоряжении бывших элитных учеников находят- ся все учебные заведения и исследовательские инсти-

туты Ордена, резервированные для них элитные выс- шие училища, библиотеки, архивы, лаборатории и так далее с большим штатом учителей, а также учрежде- ния игры в бисер. Кто в школьные годы проявляет осо- бые способности к какому-нибудь предмету, будь то языки, философия, математика или еще что-либо, то- го уже на высших ступенях элитной школы определя- ют на курс, который даст наилучшую пищу его даро- ванию; большинство этих учеников делаются препо- давателями-предметниками открытых школ и высших учебных заведений и, даже покинув Касталию, остают- ся пожизненно членами Ордена, то есть строго соблю- дают дистанцию между собой и «нормальными» (по- лучившими образование не в элите), не имеют права – разве что выйдут из Ордена – становиться «свободны- ми» специалистами: врачами, адвокатами, техниками и так далее, и всю жизнь подчиняются правилам Ор- дена, в которые среди прочих входят отсутствие соб- ственности и безбрачие; народ полунасмешливо-по- лупочтительно называет их «мандаринами». Так на- ходит окончательное свое назначение подавляющее большинство бывших элитных учеников. И совсем не- большое число, цвет касталийских школ, избранные из избранных, посвящают себя свободным исследова- ниям неограниченной длительности, прилежно-созер- цательной духовной жизни. Некоторые высокоодарен- ные выпускники, из-за нервного характера или по дру-

гим причинам, например из-за какого-нибудь физиче- ского недостатка, не способные ни учительствовать, ни занимать ответственные посты в высших или низших сферах Педагогического ведомства, всю жизнь про- должают что-либо изучать, исследовать или коллекци- онировать на положении его пенсионеров, их вклад в общее дело заключается преимущественно в ученых трудах. Некоторых назначают советниками при комис- сиях по составлению словарей, при архивах, библио- теках и так далее; иные пользуются своей ученостью по принципу l'art pour l'art,11 многие из них посвятили жизнь очень изысканным и часто странным работам – например, тот Lodovicus crudelis,12 что ценой тридца- тилетнего труда перевел на греческий и на санскрит все сохранившиеся древнеегипетские тексты, или тот странноватый Chattus Calvensis II,13 что оставил четы- ре рукописных фолианта о «латинском произношении в высших учебных заведениях южной Италии конца XII века». Труд этот был задуман как первая часть «Исто- рии латинского произношения XII–XVI веков», но, не- смотря на тысячу рукописных листов, остался фраг- ментом и не был никем продолжен. Понятно, что над чисто учеными трудами этого рода подшучивают, опре- 11 Искусство для искусства (франц.) 12 Людовик Жестокий (лат.) 13 Хатт II из Кальва (лат.)

делить фактическую их ценность для будущего науки и для всего народа никак нельзя. Между тем наука, точ- но так же, как в прежние времена искусство, нуждает- ся в некоем просторном пастбище, и порой исследова- тель какой-нибудь темы, никого, кроме него, не интере- сующей, накапливает знания, которые служат его кол- легам-современникам таким же ценным подспорьем, как словарь или архив. По мере возможности ученые труды типа упомянутых и печатались. Истинным уче- ным предоставляли чуть ли не полную свободу зани- маться своими исследованиями и играми и не смуща- лись тем, что иные их работы явно не приносили на- роду и обществу никакой прямой пользы, а людям не- ученым должны были казаться баловством и роскоше- ством. Кое над кем из этих ученых посмеивались из-за характера их исследований, но никого никогда не осу- ждали и уж подавно не лишали никаких привилегий. То, что в народе их уважали, а не только терпели, хо- тя ходило множество анекдотов о них, связано было с жертвой, которой оплачивали ученые свою духовную свободу. У них было много радостей, они были скром- но обеспечены пищей, одеждой и жильем, к их услу- гам были великолепные библиотеки, коллекции, лабо- ратории, но зато они не только отказывались от мно- гих благ, от брака и семьи, но и жили как монашеская братия, в отрыве от мирской суеты, не знали ни соб- ственности, ни званий, ни наград и должны были в ма-

териальном отношении довольствоваться очень про- стой жизнью. Если кто хотел растратить все отпущен- ное ему время на расшифровку одной-единственной древней надписи, ему давали на это полную свободу и даже оказывали содействие; но если он притязал на приятную жизнь, на изящную одежду, на деньги или на звания, он натыкался на непререкаемые запреты, и тот, для кого эти желания были важны, обычно еще в молодые годы возвращался в «мир», делался препо- давателем на жалованье, или частным учителем, или журналистом, или женился, или искал тем или иным образом жизни на свой вкус. Когда Иозеф Кнехт прощался с Берольфингеном, провожал его на вокзал учитель музыки. Расставаться с ним мальчику было больно, и сердце у него заныло от чувства одиночества и неуверенности, когда, уда- лившись, исчезла за горизонтом светлая ступенчатая башня старого замка. Многие ученики отправлялись в это первое путешествие с куда более сильными чув- ствами, в отчаянии и в слезах. Иозеф сердцем был уже больше там, чем здесь, он перенес это легко. Да и пу- тешествие было недолгим. Его определили в эшгольцскую школу. Картинки с ви- дами этой школы он уже и раньше видел в кабинете своего ректора. Эшгольц был самым большим и мо- лодым школьным поселком Касталии со сплошь новы- ми постройками, находился вдали от городов и пред-

ставлял собой небольшое, похожее на деревню селе- ние, окруженное подступавшими к нему вплотную де- ревьями; за ними, ровно и привольно раскинувшись, стояли здания школы, они замыкали просторный пря- моугольный двор, в центре которого пять стройных, исполинских деревьев, расположенных как пятерка на игральной кости, вздымали ввысь свои темные ство- лы. Огромная эта площадь частично была покрыта га- зоном, частично песком и прерывалась только двумя большими плавательными бассейнами с проточной во- дой, к которым спускались широкие пологие ступени. У входа на эту солнечную площадь стоял главный кор- пус школы, единственное здесь высокое здание с дву- мя крылами и пятиколонными портиками – по одному на каждом крыле. Все остальные постройки, наглухо замыкавшие с трех сторон двор, были совсем низкие, плоские и без украшений, они делились только на рав- новеликие отсеки, каждый из которых выходил на пло- щадь аркадой и лестницей в несколько ступенек, и в большинстве аркад стояли горшки с цветами. По кастальскому обычаю мальчик не был по прибы- тии встречен служителем, который повел бы его к рек- тору или в учительский совет, нет, его встретил один из товарищей, красивый, рослый мальчик в синей полот- няной одежде, который протянул ему руку и сказал: – Я Оскар, старший в корпусе «Эллада», где ты бу- дешь жить, и мне поручено приветствовать тебя и вве-

сти в курс дела. В школе тебя ждут только завтра, мы успеем все немного осмотреть, ты быстро разберешь- ся. Прошу тебя также на первых порах, пока не обжи- вешься, считать меня своим другом и ментором, а так- же защитником, если к тебе будут приставать товари- щи; некоторые ведь думают, что новичков непременно нужно помучить. Ничего страшного не случится, это я обещаю. Сейчас я провожу тебя в наш корпус и пока- жу, где ты будешь жить. Так, в согласии с традицией, приветствовал нович- ка Оскар, назначенный правлением корпуса в мен- торы Иозефу и действительно старавшийся играть свою роль хорошо; ведь роль эта почти всегда доста- вляет удовольствие старшим, и если пятнадцатилет- ний старается очаровать тринадцатилетнего товари- щеской доброжелательностью и легким покровитель- ством, то это ведь, пожалуй, ему всегда удается. В пер- вые дни ментор Иозефа обращался с ним совершен- но как с гостем, от которого хотят, чтобы он, если ему завтра же придется уехать, увез с собой хорошее впе- чатление от дома и от хозяина. Иозеф был отведен в спальню, которую ему предстояло делить с двумя дру- гими мальчиками, угощен печеньем и стаканом фрук- тового сока; ему был показан корпус «Эллада», один из жилых отсеков большого прямоугольника, было по- казано, где вешать во время гимнастических упраж- нений на воздухе полотенце и в каком углу держать

горшки с цветами, если у него есть такое желание; он был еще засветло отведен к кастеляну в прачечную, где ему подобрали синий полотняный костюм. Иозеф с первой минуты почувствовал себя здесь непринужден- но и с удовольствием подхватил предложенный Оска- ром тон; он не показывал ни малейшего смущения, хо- тя тот, старший и уже давно освоившийся в Касталии, был, конечно, в его глазах полубогом. Иозефу нрави- лись даже легкое бахвальство и позерство Оскара – например, когда тот вплетал в свою речь замыслова- тую греческую цитату, чтобы тотчас вежливо спохва- титься, что новичку-то ведь этого еще не понять, ну ко- нечно, да никто и не требует от него понимания! Вообще же для Кнехта не было в интернатской жиз- ни ничего нового, он приспособился к ней без труда. У нас нет сведений о каких-либо важных событиях, при- ходящихся на его эшгольцские годы; ужасный пожар в здании школы был, безусловно, уже не при нем. Его отметки, насколько их удалось обнаружить, показыва- ют по музыке и латыни самые высокие баллы, а по ма- тематике и греческому держались чуть выше хороше- го среднего уровня, в «домовом журнале» попадают- ся записи о нем типа таких: «ingenium valde capex, stu- dia non angusta, mores probantur» или «ingenium felix et profectuum avidissimum, moribus placet officiosis».14 Ка- 14 «Ум очень восприимчивый, в занятиях не узок, благонравен». «Ум счастливый и очень жаждущий преуспеть, нрава любезного» (лат.)

ким наказаниям подвергался он в Эшгольце, устано- вить уже нельзя, журнал, где регистрировались нака- зания, сгорел вместе со многим другим во время пожа- ра. Один соученик, говорят, уверял позднее, что за че- тыре эшгольцских года Кнехт был наказан один-един- ственный раз (неучастием в еженедельном походе) за то, что наотрез отказался выдать товарища, сделав- шего что-то запретное. Анекдот этот звучит правдопо- добно, Кнехт, несомненно, был всегда хорошим това- рищем и никогда не подлизывался к начальству; но что то наказание действительно было за четыре года единственным – это все-таки, пожалуй, маловероятно. Поскольку мы так бедны свидетельствами о первой поре пребывания Кнехта в элитной школе, приведем одно место из его позднейших лекций об игре в би- сер. Правда, собственноручных записей Кнехта, отно- сящихся к этим лекциям, которые он читал начинаю- щим, у нас нет, но один ученик застенографировал их в его устном изложении. Говоря об аналогии и ассоциа- циях в Игре, Кнехт различает среди последних «закон- ные», то есть общепонятные, и «частные», или субъ- ективные, ассоциации. Там сказано: «Чтобы привести пример этих частных ассоциаций, которые не теряют своей частной ценности оттого, что в Игре они без- условно запрещены, расскажу вам об одной из таких ассоциаций времен моего собственного ученичества. Мне было лет четырнадцать, дело было ранней вес-

ной, в феврале или марте, один соученик предложил мне как-то во второй половине дня пойти с ним наре- зать веток бузины, он хотел использовать их как тру- бы для маленькой водяной мельницы, которую строил. Итак, мы отправились в путь, и в мире – или в моей ду- ше – стоял тогда, надо думать, какой-то особенно пре- красный день, ибо он остался у меня в памяти и свя- зан с одним маленьким событием. Земля была влаж- ная, но снег сошел, у водостоков она уже вовсю зе- ленела, почки и только что появившиеся сережки уже окутали голые кусты дымкой, и воздух был душист, он был напоен запахом, полным жизни и полным проти- воречий, пахло влажной землей, гнилым листом и мо- лодыми ростками, казалось, что вот-вот послышится запах фиалок, хотя их еще не было. Мы подошли к ку- стам бузины, на них были крошечные почки, но листьев еще не было, и когда я срезал ветку, в нос мне ударил горьковато-сладкий запах, который как бы вобрал в се- бя, сложил вместе и усилил все другие весенние запа- хи. Я был совершенно оглушен, я нюхал свой нож, ню- хал свою руку, нюхал ветку; это ее сок пахнул так прон- зительно и неотразимо. Мы не заговаривали об этом, но товарищ мой тоже долго и задумчиво нюхал свою трубку, ему тоже что-то говорил этот запах. Что ж, у каждого события своя магия, и на сей раз мое собы- тие состояло в том, что наступающая весна, которую я, бродя по раскисшему лугу, слыша запахи земли и по-

чек, уже остро и радостно почувствовал, теперь, в фор- тиссимо запаха бузины, сгустилась, усилилась, стала чувственно воспринимаемым символом, очарованием. Даже если бы это маленькое событие на том и кончи- лось, я, пожалуй, никогда бы уже не забыл этого запа- ха; нет, каждая новая встреча с ним, наверно, до самой старости будила бы во мне воспоминание о том пер- вом разе, когда я осознал этот аромат. Но тут приба- вилось и нечто другое. В ту пору я нашел у своего учи- теля фортепианной игры старый альбом нот, сильно меня привлекший, это был альбом песен Франца Шу- берта. Я полистал его, когда мне как-то пришлось до- вольно долго ждать учителя, и по моей просьбе он дал мне его на несколько дней. В свободные часы я цели- ком отдавался блаженству открытия, до той поры я не знал ни одной вещи Шуберта и был тогда совершенно им очарован. И вот в день того похода за бузиной или на следующий я открыл весеннюю песню Шуберта „Die linden Lьfte sind erwacht“,15 и первые аккорды фортепи- анного аккомпанемента ошеломили меня как какое-то узнавание: эти аккорды пахли в точности так же, как та молодая бузина, так же горьковато-сладко, так же сильно и густо, так же были полны ранней весны! С той минуты ассоциация «ранняя весна» – «запах бузины» – «шубертовский аккорд» стала для меня устойчивой и 15 «Проснулся нежный ветерок» (нем.)

абсолютно законной, при звуках этого аккорда я тотчас же непременно слышу тот терпкий запах, и все вместе означает: «ранняя весна». Для меня в этой частной ас- социации есть что-то прекрасное, с чем я ни за что не расстался бы. Но ассоциация эта, неизменное оживле- ние двух чувственных ощущений при мысли «ранняя весна», – мое частное дело. Ассоциацию эту можно, конечно, рассказать, как я и описал вам ее сейчас. Но ее нельзя передать. Я могу сделать свою ассоциацию понятной вам. но я не могу сделать так, чтобы хоть у одного из вас моя частная ассоциация тоже стала не- преложным знаком, механизмом, неукоснительно реа- гирующим на вызов и срабатывающим всегда одина- ково». Один из соучеников Кнехта, ставший позднее пер- вым архивариусом Игры, рассказывал, что Кнехт был мальчик нрава в общем тихо-веселого, во время музи- цирования у него бывал порой на диво задумчивый или блаженный вид, пылкость и страстность он обнаружи- вал чрезвычайно редко, главным образом при ритми- ческой игре в мяч, которую очень любил. Несколько раз, однако, этот приветливый здоровый мальчик обра- щал на себя внимание и вызывал насмешки или да- же тревогу, так было в нескольких случаях отчисления учеников, в начальных элитных школах часто необхо- димого. Когда впервые один его одноклассник, не явив- шийся ни на занятия, ни на игры, не появился и на дру-

гой день и пошли толки, что тот вовсе не болен, а от- числен, уехал и не вернется, Кнехт был будто бы не просто печален, а несколько дней словно бы не в себе. Позже, на много лет позже, он сам будто бы высказал- ся об этом так: «Когда какого-нибудь ученика отсыла- ли обратно из Эшгольца и он покидал нас, я каждый раз воспринимал это как чью-то смерть. Если бы меня спросили, в чем причина моей печали, я сказал бы, что она в сочувствии бедняге, загубившему свое будущее легкомыслием и ленью, и еще в страхе, страхе, что и со мной, чего доброго, случится такое. Лишь пережив несколько подобных случаев и уже, в сущности, не ве- ря, что эта же участь может постичь и меня, я стал смо- треть на вещи немного шире. Теперь я воспринимал исключение того или иного electus'a не только как не- счастье и наказание, я ведь знал теперь, что во мно- гих случаях сами отчисленные рады вернуться домой. Я чувствовал теперь, что дело тут не только в суде и наказании, жертвой которых может стать человек лег- комысленный, но что „мир“, внешний мир, из которо- го все мы, electi, когда-то пришли, перестал существо- вать совсем не в той мере, как мне это казалось, что для многих он был, наоборот, великой, полной притя- гательной силы реальностью, которая их манила и на- конец отозвала. И, может быть, ею он был не только для единиц, а для всех, может быть, вовсе не следова- ло считать тех, кого этот далекий мир так притягивал,

слабыми и неполноценными; может быть, кажущийся провал, который они потерпели, вовсе не был ни кра- хом, ни неудачей, а был прыжком и поступком, и, мо- жет быть, это, наоборот, мы, похвально остававшиеся в Эшгольце, проявляли слабость и трусость». Мы уви- дим, что несколько позднее эти мысли очень живо за- нимали его. Большой радостью было для него каждое свидание с мастером музыки. Не реже чем раз в два-три меся- ца, приезжая в Эшгольц, тот посещал и контролиро- вал уроки музыки и водил дружбу с тамошним учите- лем, чьим гостем нередко бывал в течение несколь- ких дней. Однажды он сам руководил последними ре- петициями вечерни Монтеверди. Но прежде всего он наблюдал за наиболее способными к музыке учени- ками, и Кнехт принадлежал к тем, кого он удостаивал своей отеческой дружбы. Иногда он просиживал с ним в каком-нибудь классе час-другой за пианино, разби- рая произведения своих любимых музыкантов или ка- кой-нибудь классический образец старинной компози- ции. «Не было подчас ничего более праздничного, а то и более веселого, чем построить с мастером канон или послушать, как доводит он до абсурда канон пло- хо построенный, иногда трудно было сдержать слезы, а иногда некуда было деваться от смеха. Позанимав- шись час с ним вдвоем, ты чувствовал себя так, как чувствуешь себя после купанья или массажа».

Когда эшгольцское ученичество Кнехта подходило к концу – вместе с десятком других учеников своей сту- пени он должен был поступить в школу ступенью вы- ше, – ректор по обыкновению произнес перед этими кандидатами речь, где еще раз обрисовал выпускни- кам цели и законы касталийских школ и как бы от име- ни Ордена наметил им путь, в конце которого они са- ми получат право вступить в Орден. Эта торжествен- ная речь входит в программу праздника, устраивае- мого школой выпускникам, праздника, когда учителя и соученики обращаются с ними как с гостями. Всегда в этот день проходят тщательно подготовленные кон- церты, на сей раз это была одна большая кантата XVII века, и сам мастер музыки прибыл послушать ее. По- сле речи ректора, на пути в празднично украшенную столовую, Кнехт подошел к мастеру с вопросом. – Ректор, – сказал он, – описал нам порядок, суще- ствующий вне Касталии, в обычных школах и высших учебных заведениях. Он сказал, что тамошние ученики посвящают себя в своих университетах «свободным» профессиям. Это, если я правильно понял его, боль- шей частью профессии, которых мы здесь, в Касталии, вообще не знаем. Как же это понимать? Почему эти профессии называют «свободными»? И почему имен- но нам, касталийцам, они заказаны? Magister musicae отвел юношу в сторону и остано- вился под одним из исполинских деревьев. Почти лу-

кавая улыбка собрала морщины у его глаз, когда он стал отвечать: – Ты зовешься «Кнехт»,16 дорогой мой, может быть, поэтому слово «свободный» полно для тебя волшеб- ства. Но не принимай его слишком всерьез в данном случае! Когда о свободных профессиях говорят нека- сталийцы, слово это звучит, пожалуй, очень серьезно и даже патетично. Но мы вкладываем в него ирониче- ский смысл. Свобода с этими профессиями сопряже- на постольку, поскольку учащийся выбирает себе про- фессию сам. Это дает некую видимость свободы, хотя в большинстве случаев выбор делает не столько уче- ник, сколько его семья, и иной отец скорее откусит се- бе язык, чем действительно предоставит сыну свобод- ный выбор. Но, может быть, это клевета; откажемся от этого довода! Свобода, значит, пусть остается, но она ограничивается одним-единственным актом выбо- ра профессии. После этого свободе конец. Уже на сту- денческой скамье врач, юрист, техник втиснут в очень жесткий учебный курс, который заканчивается рядом экзаменов. Выдержав их, он получает свидетельство и может теперь, снова обладая кажущейся свободой, работать по своей профессии. Но тем самым он дела- ется рабом низменных сил, он зависит от успеха, от денег, от своего честолюбия, от своей жажды славы, 16 Knecht (нем.) – слуга, холоп.

от своей угодности или неугодности людям. Он дол- жен проходить через конкурсы, должен зарабатывать деньги, он участвует в беспощадной борьбе каст, се- мей, партий, газет. За это он получает свободу стать удачливым и состоятельным человеком и быть объек- том ненависти неудачников или наоборот. С учеником элитной школы и впоследствии членом Ордена дело обстоит во всех отношениях противоположным обра- зом. Он не «избирает» профессию. Он не думает, что способен судить о своих талантах лучше, чем учите- ля. Он становится внутри иерархии всегда на то ме- сто и принимает то назначение, которое выбирают ему вышестоящие, – если не считать, что, наоборот, свой- ства, способности и ошибки ученика вынуждают учи- телей ставить его на то или иное место. В пределах же этой кажущейся несвободы каждый electus поль- зуется после первых своих курсов величайшей, какую только можно представить себе, свободой. Если чело- век «свободной» профессии должен для приобретения той или иной квалификации пройти узкий и жесткий курс с жесткими экзаменами, то у electus'a, как толь- ко он начинает заниматься самостоятельно, свобода заходит так далеко, что множество людей всю жизнь занимается по собственному выбору самыми перифе- рийными и часто почти нелепыми проблемами, и ни- кто им в этом не мешает, лишь бы они не опускались в нравственном отношении. Способный быть учителем

используется как учитель, воспитателем – как воспита- тель, переводчиком – как переводчик, каждый как бы сам находит место, где он может служить и быть свобо- ден, служа. Притом он навсегда избавлен от той «сво- боды» профессии, которая означает такое страшное рабство. Он знать не знает стремления к деньгам, сла- ве, чинам, не знает ни партий, ни разлада между чело- веком и должностью, между личным и общественным, ни зависимости от успеха. Вот видишь, сын мой, – ко- гда говорят о свободных профессиях, то в слове «сво- бодный» есть доля шутки. Расставание с Эшгольцем было заметным рубежом в жизни Кнехта. Если до сих пор он жил в счастливом детстве, в гармонии полного готовности, почти бездум- ного подчинения, то теперь начался период борьбы, развития и проблем. Ему было около семнадцати лет, когда ему и ряду его однокашников объявили о скором переводе в школу более высокой ступени и на какое-то короткое время для избранных не стало вопроса бо- лее важного и чаще обсуждаемого, чем вопрос о ме- сте, куда каждого из них пересадят. По традиции ме- сто это называли каждому лишь перед самым отъез- дом, а в промежутке между праздником выпуска и отъ- ездом были каникулы. Во время этих каникул произо- шло одно прекрасное и важное для Кнехта событие: мастер музыки предложил Кнехту проделать пеший по- ход к нему и погостить у него несколько дней. Это бы-

ла большая и редкая честь. С одним из своих товари- щей-выпускников – ибо Кнехт числился еще в Эшголь- це, а ученикам этой ступени путешествовать в одиноч- ку не разрешалось – он отправился ранним утром в сторону леса и гор, и, выйдя после трех часов подъема в лесной тени на открытую круглую вершину, они уви- дели внизу свой уже маленький и легкообозримый Эш- гольц, узнать который можно было издалека по темной массе пяти исполинских деревьев, по прямоугольнику газона с зеркалами прудов, с высоким зданием шко- лы, службами, деревушкой, со знаменитой ясеневой рощей.17 Оба остановились и поглядели вниз; многие из нас помнят этот прелестный вид, он тогда не очень отличался от нынешнего, ибо после большого пожара здания были отстроены заново почти без изменений, а из высоких деревьев три пережили пожар. Юноши уви- дели внизу свою школу, которая несколько лет была их отчизной и с которой им предстояло скоро расстаться, и у обоих защемило сердце от этого зрелища. – Мне кажется, я никогда по-настоящему не видел, как это красиво, – сказал спутник Иозефа. – Ну да это, наверно, потому, что я в первый раз смотрю на все как на что-то, с чем я должен проститься и расстаться. – В том-то и дело, – сказал Кнехт, – ты прав, у ме- ня такое же чувство. Но хотя мы и уйдем отсюда, мы 17 Эшгольц (Eschholz – нем.) означает в переводе «ясеневый лес».

ведь, по сути, по-настоящему Эшгольц все-таки не по- кинем. По-настоящему покинули его лишь те, что ушли навсегда, тот Отто, например, который умел сочинять такие чудесные шуточные стихи на латыни, или наш Шарлемань, который умел так долго плавать под во- дой, и другие. Они действительно расстались и рас- прощались. Я давно уже не думал о них, а сейчас они мне вспоминаются. Хочешь – смейся, но в этих отступ- никах есть что-то, внушающее мне уважение, как есть что-то великое в ангеле-отщепенце Люцифере. Они, может быть, поступили неверно, они, даже вне всяких сомнений, поступили неверно, и все же: они как-то по- ступили, они что-то совершили, они отважились сде- лать прыжок, для этого нужна храбрость. У нас же бы- ло прилежание, было терпение, был разум, но сделать мы ничего не сделали, прыжка мы не совершили! – Не знаю, – ответил товарищ, – многие из них ниче- го не делали и ни на что не отваживались, а просто би- ли баклуши, пока их не выставили. Но, может быть, я не вполне понимаю тебя. Что ты подразумеваешь под прыжком? – Под этим я подразумеваю способность освобо- диться, решиться всерьез, вот именно – прыжок! Я не мечтаю о том, чтобы сделать прыжок в свою прежнюю отчизну и в свою прежнюю жизнь, меня к ней не тянет, я ее почти забыл. Мечтаю я о том, чтобы когда-нибудь, когда придет час и это будет необходимо, тоже суметь

освободиться и прыгнуть, только не назад, в меньшее, а вперед – и на большую высоту. – Ну, к этому у нас и идет. Эшгольц был ступенью, следующая будет выше, а потом нас ждет Орден. – Да, но я имел в виду не это. Пойдем дальше, amice,18 шагать – славное дело, я снова развеселюсь. А то мы совсем загрустили. В этом настроении и этих словах, переданных нам тем однокашником, уже заявляет о себе бурная эпоха кнехтовской юности. Два дня пробыли они в пути, прежде чем пришли в тогдашнюю резиденцию мастера музыки – располо- женный высоко в горах Монтепорт, где мастер как раз вел в бывшем монастыре курс для дирижеров. Това- рища поместили в доме для гостей, а Кнехт получил келейку в жилище магистра. Не успел он распаковать свой походный мешок и умыться, как вошел хозяин. Почтенный старик подал юноше руку, опустился с лег- ким вздохом на стул, закрыл на несколько мгновений глаза, как то делал, когда очень уставал, и, приветливо взглянув на Кнехта, сказал: – Прости меня, я не очень хороший хозяин. Ты толь- ко что пришел и, конечно, устал с дороги, да и я, чест- но говоря, устал, мой день несколько перегружен, – но если тебя еще не клонит ко сну, я хотел бы сразу же по- 18 друг (лат.)

звать тебя на часок к себе. Можешь пробыть здесь два дня, и своего спутника тоже можешь пригласить завтра ко мне к обеду, но много времени я уделить тебе, к со- жалению, не смогу, поэтому нам надо как-то выкроить те несколько часов, которые мне нужны для тебя. На- чнем, стало быть, сейчас же, хорошо? Он привел Кнехта в большую сводчатую келью, где не было никакой утвари, кроме старого пианино и двух стульев. На них они и сели. – Скоро ты перейдешь в другую ступень, – сказал мастер. – Там ты узнаешь много нового, в том числе не- мало славных вещей, да и к игре в бисер тоже, навер- но, скоро подступишься. Все это прекрасно и важно, но всего важнее одно: ты будешь учиться медитации. С виду-то размышлять учатся все, но не всегда это про- веришь. От тебя я хочу, чтобы размышлять ты учился по-настоящему хорошо, так же хорошо, как учился му- зыке; все остальное тогда приложится. Поэтому пер- вые два-три урока я хочу дать тебе сам. Давай попро- буем сегодня, завтра и послезавтра по часу поразмыш- лять, причем о музыке. Сейчас ты получишь стакан мо- лока, чтобы тебе не мешали жажда и голод, а ужин нам подадут позднее. В дверь постучали, и стакан молока был принесен. – Пей медленно, совсем медленно, – сказал ма- гистр, – не торопись и не разговаривай. Как нельзя медленнее пил Кнехт прохладное моло-

ко, высокочтимый хозяин сидел напротив, снова за- крыв глаза, лицо его казалось довольно старым, но приветливым, оно было полно покоя, он улыбался про себя, словно погрузился в собственные мысли, как по- гружает уставший ноги в воду. От него исходило спо- койствие. Кнехт почувствовал это и сам успокоился. Но вот магистр повернулся на стуле и положил ру- ки на клавиши. Он сыграл какую-то тему и, варьируя, стал ее развивать, то была, по-видимому, пьеса ко- го-то из итальянских мастеров. Он велел гостю пред- ставить себе течение этой музыки как танец, как непре- рывный ряд упражнений на равновесие, как череду ма- леньких и больших шагов в стороны от оси симметрии и не обращать внимания ни на что, кроме образуемой этими шагами фигуры. Он сыграл эти такты снова, за- думался, сыграл еще раз и, положив руки на колени, затих с полузакрытыми глазами на стуле, застыл, по- вторяя эту музыку про себя и разглядывая. Ученик то- же внутренне слушал ее, он видел перед собой фраг- менты нотного стана, видел, как что-то движется, что- то шагает, танцует и повисает, и пытался распознать и прочесть это движение, как кривую полета птицы. Все путалось и терялось, он начинал сначала, на какой-то миг сосредоточенность ушла от него, он был в пусто- те, он смущенно оглянулся, увидел бледно маячившее в сумраке тихо-отрешенное лицо мастера, вернулся назад в то мысленное пространство, из которого вы-

скользнул, снова услышал, как в нем звучит музыка, увидел, как она в нем шагает, увидел, как она записы- вает линию своего движения, и задумчиво глядел на танец невидимых… Ему показалось, что прошло много времени, ко- гда он снова выскользнул из того пространства, снова ощутил стул под собой, каменный, покрытый циновка- ми пол, потускневший сумеречный свет за окнами. По- чувствовав, что кто-то на него смотрит, он поднял гла- за и перехватил взгляд мастера, который вниматель- но за ним наблюдал. Едва заметно кивнув ему, мастер одним пальцем сыграл пианиссимо последнюю вариа- цию той итальянской пьесы и поднялся. – Посиди, – сказал он, – я вернусь. Еще раз отыщи в себе эту музыку, обращая внимание на ее фигуру. Но не насилуй себя, это всего лишь игра. Если ты уснешь за этим занятием, тоже не беда. Он вышел, его ждало еще одно дело, не выполнен- ное за этот забитый делами день, дело не легкое и не приятное, не такое, какого он пожелал бы себе. Среди учеников дирижерского курса был один одаренный, но тщеславный и заносчивый человек, с которым он дол- жен был поговорить, которому должен был, чтобы по- кончить с его дурными привычками, доказать его не- правоту, показать свою заботу, но и свое превосход- ство, свою любовь, но и свою власть. Он вздохнул. Нет, не было на свете окончательного порядка, не уда-

валось окончательно устранить познанные заблужде- ния! Снова и снова приходилось бороться все с теми же ошибками, выпалывать все ту же сорную траву! Та- лант без характера, виртуозность без иерархии, царив- шие когда-то, в фельетонный век, в музыкальной жиз- ни, искорененные и изжитые затем в эпоху музыкаль- ного возрождения, – вот уже опять они зеленели и пус- кали ростки. Вернувшись, чтобы поужинать с Иозефом, он нашел его притихшим, но радостным, уже совсем не усталым. – Это было прекрасно, – мечтательно сказал маль- чик. – Музыка совершенно исчезла для меня сейчас, она преобразовалась. – Пусть она продолжает звучать в тебе, – сказал ма- стер и отвел его в маленькую комнату, где их уже ждал стол с хлебом и фруктами. Они поели, и мастер при- гласил его побывать завтра на занятиях дирижерского курса. Отведя гостя в его келью, он перед уходом ска- зал ему: – Ты кое-что увидел при медитации, музыка пред- стала тебе фигурой. Попробуй изобразить ее, если бу- дет охота. В келье Кнехт нашел на столе бумагу и карандаши и, прежде чем лег, попробовал нарисовать фигуру, в которую превратилась для него теперь эта музыка. Он провел линию и от нее в стороны и наискось через рит- мические интервалы несколько коротких линий; это не-

много напоминало расположение листьев на ветке де- рева. Получившееся не удовлетворило его», но ему за- хотелось попробовать еще и еще раз, и под конец он, играя, согнул эту линию в круг, от которого разошлись лучами другие линий – примерно так, как цветы в вен- ке. Затем он лег и вскоре уснул. Во сне он снова ока- зался на том куполе холма над лесами, где вчера от- дыхал с товарищем, и увидел внизу милый Эшгольц, и, когда он стал глядеть вниз, прямоугольник школьных зданий растянулся в овал, а потом в круг, в венок, и ве- нок начал медленно вращаться, вращался с возраста- ющей скоростью, завращался наконец донельзя стре- мительно и, разорвавшись, рассыпался сверкающими звездами. Проснувшись, он об этом уже забыл, но, когда позд- нее, во время утренней прогулки, мастер спросил его, снилось ли ему что-нибудь, у него было такое чувство, словно во сне с ним случилось что-то скверное или волнующее, он задумался, вспомнил сон, рассказал его и удивился его безобидности. Мастер слушал вни- мательно. – Надо ли обращать внимание на сны? – спросил Иозеф. – Можно ли их толковать? Мастер посмотрел ему в глаза и сказал коротко: – На все надо обращать внимание, ибо все мож- но толковать. – Но через несколько шагов он отечески спросил: – В какую школу тебе больше всего хотелось

бы поступить? Теперь Иозеф покраснел. Быстро и тихо он сказал: – Пожалуй, в Вальдцель. Мастер кивнул. – Я думал об этом. Ты же знаешь старое изречение: Gignit au-tem artificiosam… Все еще краснея, Кнехт продолжил известное любо- му ученику изречение: Gignit autem artificiosam lusorum gentem Cella Silvestris. В переводе: А Вальдцель родит семью искусников, играющих в бисер. Старик ласково взглянул на него. – Наверно, это и есть твой путь, Иозеф. Ты знаешь, что не все согласны с Игрой. Говорят, что она про- сто заменитель искусств, а игроки просто беллетри- сты, что их нельзя считать людьми по-настоящему ду- ховными, что они всего-навсего свободно фантазиру- ющие художники-дилетанты. Ты увидишь, что тут со- ответствует истине. Может быть, по своим представле- ниям об Игре ты ждешь от нее большего, чем она даст тебе, а может быть, и наоборот. То, что Игра сопряже- на с опасностями, несомненно. Потому-то мы и любим ее, в безопасный путь посылают только слабых. Но ни- когда не забывай того, что я столько раз говорил тебе: наше назначение – правильно понять противополож- ности, то есть сперва как противоположности, а потом как полюсы некоего единства. Так же обстоит дело и с

игрой в бисер. Художнические натуры влюблены в эту игру, потому что в ней можно фантазировать; строгие специалисты презирают ее – да и многие музыканты тоже, – потому что у нее нет той степени строгости в са- мом предмете, какой могут достигнуть отдельные нау- ки. Что ж, ты узнаешь эти противоположности и со вре- менем обнаружишь, что это противоположности субъ- ектов, а не объектов, что, например, фантазирующий художник избегает чистой математики или логики не потому, что что-то знает о ней и мог бы сказать, а пото- му, что инстинктивно склоняется в какую-то другую сто- рону. По таким инстинктивным и сильным склонностям и антипатиям ты можешь безошибочно распознать ду- шу мелкую. На самом деле, то есть в большой душе и высоком уме, этих страстей нет. Каждый из нас лишь человек, лишь попытка, лишь нечто куда-то движуще- еся. Но двигаться он должен туда, где находится со- вершенство, он должен стремиться к центру, а не к пе- риферии. Запомни: можно быть строгим логиком или грамматиком и при этом быть полным фантазии и му- зыки. Можно быть музыкантом или заниматься игрой в бисер и при этом проявлять величайшую преданность закону и порядку. Человек, которого мы имеем в виду и который нам нужен, стать которым – наша цель, мог бы в любой день сменить свою науку или свое искус- ство на любые другие, у него в игре в бисер засверкала бы самая кристальная логика, а в грамматике – самая

творческая фантазия. Такими и надо нам быть, надо, чтобы нас можно было в любой час поставить на дру- гой пост и это не вызывало бы у нас ни сопротивления, ни смущения. – Пожалуй, я понял, – сказал Кнехт. – Но разве те, кому свойственны такие сильные пристрастия и анти- патии, не обладают просто более страстной натурой, а другие просто более спокойной и мягкой? – Кажется, что это так, но это не так, – засмеялся ма- стер. – Чтобы все уметь и всему отдать должное, ну- жен, конечно, не недостаток душевной силы, увлечен- ности и тепла, а избыток. То, что ты называешь стра- стью, – это не сила Души, а трение между душой и внешним миром. Там, где царит страстность, нет из- быточной силы желания и стремления, просто сила эта направлена на какую-то обособленную и неверную цель, отсюда напряженность и духота в атмосфере. Кто направляет высшую силу желания в центр, к истин- ному бытию, к совершенству, тот кажется более спо- койным, чем человек страстный, потому что пламя его горения не всегда видно, потому что он, например, не кричит и не размахивает руками при диспуте. Но я го- ворю тебе: он должен пылать и гореть! – Ах, если бы можно было обрести знание! – вос- кликнул Кнехт. – Если бы было какое-нибудь учение, что-то, во что можно поверить. Везде одно противо- речит другому, одно проходит мимо другого, нигде нет

уверенности. Все можно толковать и так, и этак. Всю мировую историю можно рассматривать как развитие и прогресс, и с таким же успехом можно не видеть в ней ничего, кроме упадка и бессмыслицы. Неужели нет истины? Неужели нет настоящего, имеющего законную силу учения? Мастер ни разу не слышал, чтобы Иозеф говорил так горячо. Пройдя еще несколько шагов, он сказал: – Истина есть, дорогой мой! Но «учения», которого ты жаждешь, абсолютного, дарующего совершенную и единственную мудрость, – такого учения нет. Да и стре- миться надо тебе, друг мой, вовсе не к какому-то со- вершенному учению, а к совершенствованию себя са- мого. Божество в тебе, а не в понятиях и книгах. Исти- ной живут, ее не преподают. Приготовься к битвам, Ио- зеф Кнехт, я вижу, они уже начались. Впервые видя в эти дни любимого магистра в его повседневных трудах, Иозеф восхищался им, хотя мог углядеть лишь малую часть сделанного им за день. Но больше всего расположил его к себе мастер тем, что принял в нем такое участие, что пригласил его к себе, что этот обремененный трудами и часто такой усталый человек выкраивал какие-то часы для него, и не толь- ко часы. Если введение в медитацию оставило в нем такое глубокое и стойкое впечатление, то дело тут бы- ло, как он позднее рассудил, не в какой-то особенно тонкой или самобытной технике, а только в личности

мастера, в его примере. Другие учителя Кнехта, у ко- торых он проходил курс медитации в следующем году, давали больше указаний и более точные наставления, проверяли строже, задавали больше вопросов, дела- ли больше поправок. Мастер музыки, уверенный в сво- ей власти над этим юношей, не говорил почти ничего и не учил почти ничему, он, в сущности, только задавал темы и вел за собой собственным примером. Кнехт на- блюдал, как его учитель, часто казавшийся очень ста- рым и утомленным, полузакрыв глаза, погружался в себя, а затем опять оказывался способен глядеть ти- хо, проникновенно, весело и приветливо, – и не было для Кнехта более убедительного свидетельства пути к истокам, пути от беспокойства к покою. Все, что мастер мог сказать словами, Кнехт узнавал между прочим, во время коротких прогулок или за едой. Мы знаем, что тогда же Кнехт получил у магистра и какие-то первые намеки и указания насчет игры в бисер, но никаких подлинных слов до нас не дошло. Большое впечатление произвела на него забота его хо- зяина о том, чтобы спутник Иозефа не чувствовал себя всего лишь придатком. Ничего, кажется, этот человек не упускал из виду. Краткое пребывание в Монтепорте, три урока меди- тации, присутствие на дирижерских занятиях, несколь- ко разговоров с мастером имели для Кнехта большое значение; для своего короткого вмешательства ма-

гистр безошибочно выбрал наиболее благоприятный момент. Главной целью его приглашения было прио- хотить юношу к медитации, но не менее важно было это приглашение само по себе, как отличие, как знак того, что за ним следят и чего-то от него ждут: это была вторая ступень призвания. Ему позволили заглянуть во внутреннюю сферу; если один из двенадцати мастеров так приближал к себе ученика этой ступени, то означа- ло это не только личное благоволение. Всякий посту- пок мастера был всегда больше, чем нечто личное. На прощание оба ученика получили по маленькому подарку: Иозеф – тетрадь с двумя хоральными прелю- диями Баха, товарищ его – изящное, карманного фор- мата издание Горация. Прощаясь с Кнехтом, мастер сказал ему: – Через несколько дней ты узнаешь, в какую шко- лу зачислен. Приезжать туда я буду реже, чем в Эш- гольц, но и там нам, наверно, удастся видеться, если я буду здоров. При желании можешь мне раз в год пи- сать, особенно о ходе твоих занятий музыкой. Крити- ковать своих учителей тебе не запрещается, но усерд- ствовать в этом не стоит. Тебя ждет многое, я наде- юсь, что ты покажешь себя с лучшей стороны. Наша Касталия не должна быть простой элитой, она должна быть прежде всего иерархией, зданием, где только це- лое дает смысл каждому камню. Выхода из этого це- лого нет, и тот, кто поднимается выше и получает зада-

чи более значительные, не делается свободнее, он бе- рет на себя только все большую ответственность. До свидания, юный мой друг, твое пребывание здесь бы- ло для меня радостью. Кнехт и его товарищ двинулись обратно, в пути они были веселее и разговорчивее, чем когда шли сюда, несколько дней в другой обстановке оживили их, сде- лали свободнее от Эшгольца и тамошнего прощаль- ного настроения, удвоили их жадность до перемен и будущего. На иных привалах в лесу или над крутым ущельем в окрестностях Монтепорта они вынимали из мешков свои деревянные флейты и играли на два го- лоса по нескольку песен. А когда снова вышли на ту вершину над Эшгольцем с видом на школу и деревья, разговор, который они в тот раз здесь вели, показался обоим давно канувшим в прошлое, все вещи уже при- обрели новый облик; они не сказали ни слова, немного стыдясь чувств и слов, которые так быстро устарели и стали бессодержательны. О своих назначениях они узнали в Эшгольце на сле- дующий же день. Кнехта назначили в Вальдцель.

Вальдцель «А Вальдцель родит семью искусников, играющих в бисер», – гласит старинное изречение об этой знаме- нитой школе. Из всех касталийских школ второй и тре- тьей ступени она была наиболее художественной, то есть если в других школах совершенно отчетливо пре- обладала какая-то определенная наука, в Кейпергей- ме, например, классическая филология, в Порте – ари- стотелевская и схоластическая логика, в Планвасте – математика, то в Вальдцеле, наоборот, искони поддер- живалась тенденция к универсальности и к сближению между наукой и искусствами, а высшим воплощением этих тенденций была игра в бисер. Правда, и здесь, как во всех школах, она отнюдь не преподавалась офици- ально и как обязательный предмет; но зато частные занятия вальдцельских учеников были посвящены по- чти исключительно ей, а кроме того, городок Вальд- цель был ведь местом официальной Игры и ее учре- ждений; здесь находились знаменитый зал для торже- ственных игр, гигантский архив Игры с его служащи- ми и библиотеками, а также резиденция Ludi magister. И хотя эти институты существовали совершенно само- стоятельно и организационно школа никак с ними не объединялась, в ней все-таки царил дух этих институ-

тов и что-то от обрядности больших публичных игр бы- ло в самой здешней атмосфере. Городок очень гордил- ся тем, что приютил не только школу, но и Игру; про- сто учеников жители называли «студентами», а уча- щихся и гостей школы Игры – «лузерами». 19 Кстати сказать, вальдцельская школа была самой маленькой из всех касталийских школ, число учеников здесь по- чти никогда не превышало шестидесяти, и это обсто- ятельство тоже, конечно, придавало ей какой-то осо- бый аристократизм, какую-то кастовость, какую-то эли- тарность внутри элиты; да и правда, из этой почтен- ной школы выходило в последние десятилетия много магистров и вышли все умельцы игры в бисер. Впро- чем, эта блестящая репутация Вальдцеля отнюдь не была бесспорной: кое-где держались и такого мнения, что вальдцельцы – напыщенные эстеты, избалован- ные принцы и не годятся ни на что, кроме игры в бисер; порой во многих других школах бывали в ходу доволь- но злые и горькие суждения о вальдцельцах, но ведь резкость этих шуток и критических замечаний как раз и показывает, что основания для ревности и зависти были. В общем, перевод в Вальдцель означал некое отличие; Иозеф Кнехт тоже знал это, и, не будучи че- столюбив в вульгарном смысле, он все же принял это отличие с радостной гордостью. 19 испорченное «lusores» (игроки (лат.))

Вместе со многими товарищами он пришел в Вальд- цель пешком; полный готовности и высокого ожидания, он прошел через южные ворота и сразу был очаро- ван и покорен побуревшим от древности городком и широко раскинувшейся бывшей цистерцианской оби- телью, где помещалась школа. Еще не переоблачив- шись, сразу же после завтрака, поданного вновь при- бывшим в вестибюле, он в одиночестве отправился от- крывать свою новую отчизну, нашел тропинку, прохо- дившую по остаткам прежней городской стены над ре- кой, постоял на сводчатом мосту и послушал шум воды у мельничной запруды, спустился мимо кладбища по липовой аллее, увидел и узнал за высокой живой из- городью vicus lusorum, особый городок игроков: празд- ничный зал, архив, учебные залы, дома для гостей и учителей. Увидев, как из одного из этих домов вышел человек в одежде игрока, он подумал, что это один из легендарных lusores, может быть, сам magister Ludi. Он со всей силой почувствовал очарование этой атмосфе- ры, все здесь казалось старым, почтенным, насыщен- ным и освященным традицией, здесь ты был заметно ближе к центру, чем в Эшгольце. А возвращаясь из вот- чины Игры, он почувствовал и другие чары, менее, мо- жет быть, почтенные, но не менее волнующие. Это был городок, кусочек непосвященного мира с житейской су- етой, с собаками и детьми, с запахами торговли и ре- месел, с бородатыми горожанами и толстыми женщи-

нами в дверях лавок, с играющими и орущими детьми, насмешливо глядящими девушками. Многое напомни- ло ему далекую старину, Берольфинген, он думал, что все это уже совсем забыл. Теперь глубокие пласты его души откликались на все это – на виды, на звуки, на запахи. Здесь ждал его, кажется, мир менее тихий, но более пестрый и более богатый, чем эшгольцский. Школа, правда, была на первых порах точным по- вторением прежней, хотя и прибавилось несколько но- вых учебных предметов. Действительно, нового здесь не было ничего, кроме упражнений в медитации, да и о них-то ему уже дал первое представление мастер му- зыки. Он с удовольствием принялся размышлять, видя в этом на первых порах всего-навсего отдохновенную игру. Лишь немного позднее – мы упомянем об этом – суждено ему было познать на опыте ее настоящую и высокую ценность. Возглавлял вадьдцельскую шко- лу один оригинальный человек, которого побаивались, Отто Цбинден, лет ему было тогда уже под шестьде- сят; его красивым и страстным почерком сделаны мно- гие записи об ученике Иозефе Кнехте, нами просмо- тренные. Но любопытство у юноши вызывали снача- ла не столько учителя, сколько товарищи по учению. С двумя из них – тому есть много свидетельств – он часто общался. Один. с которым он подружился в первые же месяцы, Карло Ферромонте (достигший впоследствии, как заместитель мастера музыки, второго по важности

чина в Ведомстве), был одного возраста с Кнехтом; мы обязаны ему, среди прочего, работой по истории сти- лей музыки для лютни в XVI веке. В школе его назы- вали «рисоедом» и ценили как приятного товарища по играм; его дружба с Иозефом началась с разговоров о музыке и привела к многолетним совместным заняти- ям и упражнениям, о которых мы отчасти осведомлены благодаря редким, но содержательным письмам Кнех- та к мастеру музыки, В первом из этих писем Кнехт на- зывает Ферромонте «специалистом и знатоком музы- ки с богатой орнаментикой, с украшениями, трелями и т. д.», он играл с ним Куперена, Пёрселла20 и других мастеров рубежа XVII–XVIII веков. В одном из писем Кнехт подробно говорит об этих упражнениях и этой музыке, «где в иных пьесах знак украшения стоит чуть ли не над каждой нотой». «Если ты несколько часов подряд, – продолжает он, – только и делал, что высту- кивал сплошные групетто, трели и морденты, пальцы у тебя словно заряжены электричеством». В музыке он и правда делал большие успехи, на вто- ром или третьем вальдцельском году он довольно сво- бодно играл с листа нотное письмо, ключи, сокраще- ния, басовые знаки всех веков и стилей, обжившись 20 Куперен, Франсуа (1668–1733) – французский композитор, клавеси- нист, органист. Пёрселл, Генри (ок. 1659–1695) – английский композитор, один из создателей национального стиля, писал многоголосные хоровые культовые (гимны и др.) и светские (песни) произведения. – Прим. перев.

в царстве западноевропейской музыки, до нас дошед- шей, тем особым образом, когда на музыку смотришь как на ремесло и, чтобы проникнуть в ее дух, не гну- шаешься возни с ее чувственной и технической сторо- ной. Именно усердие в усвоении ее чувственной сто- роны, стремление распознать за слуховыми ощущени- ями разных музыкальных стилей их дух удивительно долго удерживали его от того, чтобы заняться вводным курсом к игре в бисер. Позднее он как-то сказал в сво- их лекциях: «Кто знает музыку только в экстрактах, вы- дистиллированных из нее Игрой, тот, может быть, хо- роший игрок, но никакой не музыкант, да и не исто- рик, пожалуй. Музыка состоит не только из тех чисто духовных контуров и фигур, которые мы из нее извле- кли, во все века она была в первую очередь радостью от чувственных впечатлений, от дыхания, от отбива- ния такта, от оттенков, трений и возбуждений, возника- ющих, когда смешиваются голоса, сливаются инстру- менты. Конечно, дух – это главное, и конечно, изобре- тение новых инструментов и изменение старых, вве- дение новых тональностей, новых правил или запре- тов, касающихся построения и гармонии, – это всегда только жест, только нечто внешнее, такое же внешнее, как костюмы и моды народов; но эти внешние и чув- ственные признаки надо со всей силой почувствовать, ощутить на вкус, чтобы понять через них эпохи и сти- ли. Музыку творят руками и пальцами, ртом, легкими,

не одним только мозгом, и кто умеет читать ноты, но не владеет как следует ни одним инструментом, тот пусть помалкивает о музыке. Историю музыки тоже ни- как нельзя понять только через абстрактную историю стилей, и, например, эпохи упадка музыки остались бы совершенно непонятны, если бы мы каждый раз не обнаруживали в них перевеса чувственной и количе- ственной стороны над духовной». Одно время казалось, что Кнехт решил стать исклю- чительно музыкантом; все факультативные предметы он ради музыки так запустил, что к концу первого семе- стра заведующий призвал его к ответу по этому пово- ду. Ученик Кнехт, не сробев, упорно ссылался на права учеников. Он будто бы сказал заведующему: – Если бы я не успевал по какому-нибудь обязатель- ному предмету, вы были бы вправе бранить меня, но я не дал вам для этого основания. Я же вправе посвя- щать музыке три или даже четыре четверти времени, которым мне разрешено располагать по своему усмо- трению. Так и в уставе сказано. Заведующий Цбинден был достаточно умен, чтобы не настаивать на своем, но, конечно, запомнил этого ученика и, говорят, долгое время обращался с ним хо- лодно-строго. Больше года, лет, видимо, около полутора, продол- жался этот своеобразный период ученической жизни Кнехта: нормальные, но не блестящие отметки и ти-

хая и – судя по эпизоду с заведующим – не лишенная упрямства отстраненность, отсутствие заметных дру- жеских привязанностей, зато эта необыкновенная рья- ность в музицировании и уклонение почти от всех не- обязательных предметов, в том числе от Игры. В неко- торых чертах этого юношеского портрета видны, несо- мненно, приметы возмужалости; с противоположным полом он в этот период общался, наверно, лишь слу- чайно и был, по-видимому, – как многие эшгольцские школьники, если у них не имелось дома сестер, – до- вольно робок и недоверчив. Читал он много, особен- но немецких философов – Лейбница, Канта и роман- тиков, из которых его сильнее всех привлекал Гегель. Теперь надо несколько подробнее упомянуть о том другом соученике, что сыграл решающую роль в вальдцельской жизни Кнехта, о вольнослушателе Пли- нио Дезиньори. Он был вольнослушателем, то есть учился в элитных школах на правах гостя, без наме- рения остаться в педагогической провинции надолго и вступить в Орден. Такие вольнослушатели всегда по- являлись, хотя и в небольшом числе, ибо Педагоги- ческое ведомство, естественно, никогда не придавало значения подготовке учеников, которые по окончании элитной школы собирались вернуться в родительский дом и в «мир». Между тем в стране было несколько старых, снискавших перед Касталией во времена ее основания большие заслуги патрицианских семей, где

существовал не совсем и поныне ушедший обычай от- давать сыновей, при наличии у них достаточных для этого способностей, в элитные школы, чтобы они вос- питывались там на положении гостей; право на это в таких семьях стало традиционным. Подчиняясь в лю- бом отношении тем же правилам, что и прочие элит- ные ученики, эти вольнослушатели составляли все же исключение в их среде – хотя бы потому, что, в отли- чие от них, не отрывались с каждым годом все боль- ше от родины и семьи, а проводили дома все канику- лы и, сохраняя тамошние нравы и образ мыслей, оста- вались среди однокашников гостями и чужими людь- ми. Их ждали родной дом, мирская карьера, профес- сия и женитьба, и только считанные разы случалось так, что, проникшись духом педагогической провинции, такой гость, с согласия семьи, в конце концов оставал- ся в Касталии и вступал в Орден. Зато многие извест- ные в истории нашей страны политики были в юности касталийскими вольнослушателями и во времена, ко- гда общественное мнение по тем или иным причинам критически противостояло элитным школам и Ордену, энергично вступались за них. Таким вольнослушателем и был Плинио Дезиньори, с которым встретился в Вальдцеле его младший соуче- ник Иозеф Кнехт. Это был юноша высокоодаренный, особенно блиставший в речах и спорах, горячий, не- сколько беспокойный человек, который доставлял за-

ведующему Цбиндену немало хлопот, ибо, не вызывая как ученик нареканий, он отнюдь не старался забыть свое исключительное положение вольнослушателя и выделяться как можно меньше, а открыто и запальчи- во заявлял о своих некасталийских и мирских убежде- ниях. Между этими двумя учениками не могло не воз- никнуть особых отношений: оба они были высокоода- ренными людьми, оба ощущали свое призвание, это роднило их, хотя во всем остальном они были противо- положны друг другу. Нужен был необыкновенно прони- цательный и искусный педагог, чтобы понять суть воз- никшей тут задачи и по правилам диалектики все вре- мя добиваться синтеза между противоположностями и поверх их. У заведующего Цбиндена хватило бы на это таланта и воли, он был не из тех учителей, которым ге- нии мешают, но в данном случае ему недоставало важ- нейшей предпосылки – доверия обоих учеников. Пли- нио, которому нравилась роль аутсайдера и револю- ционера, был в отношении заведующего всегда очень настороже; а с Кнехтом произошла, к сожалению, упо- мянутая размолвка из-за его факультативных занятий, он тоже не стал бы обращаться к Цбиндену за советом. Но существовал, к счастью, мастер музыки. К нему-то и обратился Кнехт с просьбой о помощи и совете, и му- дрый старый музыкант, взявшись за это дело серьез- но, повел игру мастерски, как мы увидим. Благодаря вмешательству мастера опаснейший соблазн в жизни

юного Кнехта превратился в почетную задачу, и тот по- казал, что она ему по плечу. Внутренняя история этой дружбы-вражды между Иозефом и Плинио, или этой музыки с двумя темами, или этой диалектической игры между двумя душами, была приблизительно такова. Обратил на себя внимание партнера и привлек его к себе, разумеется, сперва Дезиньори. Он был не толь- ко старше, он был не только красивым, пылким и крас- норечивым юношей, прежде всего прочего он был кем- то «извне», некасталийцем, кем-то из «мира», чело- веком, у которого есть отец и мать, дяди, тетки, бра- тья, сестры, кем-то, для кого Касталия со всеми ее законами, традициями, идеалами – лишь этап, отре- зок пути, временное пристанище. Для этой белой во- роны Касталия не была миром, для него Вальдцель был школой, как всякая другая, для него возвращение в «мир» не было позором и наказанием, его ждал не Орден, его ждали карьера, брак, политика, словом, та «реальная жизнь», о которой каждому касталийцу тай- но хотелось узнать побольше, ибо «мир» был для ка- сталийца тем же, чем он когда-то был для покаянни- ка и монаха – чем-то хоть и неполноценным, хоть и за- претным, но тем не менее чем-то таинственным, со- блазнительным, завлекательным. А Плинио и не де- лал тайны из своей принадлежности к «миру», он от- нюдь не стыдился ее, он гордился ею. С горячностью, наполовину еще ребяческой и наигранной, наполови-

ну, однако, уже сознательной и программной, он под- черкивал свою инородность и не упускал случая проти- вопоставить свои мирские понятия и нормы касталий- ским, показать, что первые лучше, правильнее, есте- ственней, человечней. Вовсю оперируя при этом «при- родой» и «здравым смыслом», который он противопо- ставлял начетническому, далекому от жизни духу шко- лы, он не скупился на острые и громкие слова, но у не- го хватало ума и вкуса не довольствоваться грубыми провокациями и как-то соблюдать принятые в Вальд- целе формы дискуссии. Он защищал «мир» и наив- ную жизнь от «надменно-схоластической духовности Касталии», но показывал, что в состоянии делать это оружием противника; он отнюдь не хотел быть челове- ком вне культуры, который вслепую топчет цветы в са- ду духовности. Не раз уже бывал Иозеф Кнехт молчаливым, но вни- мательным слушателем, затерявшимся в группке уче- ников, в центре которой ораторствовал Дезиньори. С любопытством, удивлением и страхом слушал он из уст этого оратора речи, где уничтожающе критикова- лось все, что пользовалось авторитетом и было свя- щенно в Касталии, где все, во что он сам верил, под- вергалось сомнению, ставилось под вопрос или выста- влялось смешным. Он замечал, правда, что далеко не все слушатели принимали эти речи всерьез, иные слу- шали явно лишь для потехи, как слушают какого-ни-

будь ярмарочного краснобая, часто ему доводилось слышать и возражения, в которых нападки Плинио вы- шучивались или серьезно опровергались. Но всегда вокруг этого Плинио собирались какие-нибудь товари- щи, всегда он бывал в центре и неизменно, независи- мо от наличия в данный миг оппонента, излучал при- тягательную силу и как бы вводил в соблазн. И то же, что испытывали другие, собираясь вокруг этого бойко- го оратора и слушая с удивлением или со смехом его тирады, испытывал и Иозеф; несмотря на испуг, да- же страх, который у него вызывали такие речи, он чув- ствовал, что они как-то жутковато привлекают его, и не только потому, что они были забавны, нет, они, ка- залось, и всерьез как-то касались его. Не то чтобы он в душе соглашался со смелым оратором, но появля- лись сомнения, о существовании или возможности ко- торых достаточно было лишь знать, чтобы страдать от них. Сперва страдание это мучительным не было, были только задетость и беспокойство, было чувство, в котором смешивались сильное влечение и нечистая совесть. Должен был прийти и действительно пришел час, когда Дезиньори заметил среди своих слушателей од- ного, для кого его слова были не просто увлекатель- ным или предосудительным развлечением, не просто удовлетворением потребности поспорить, – молчали- вого светловолосого мальчика, красивого и изящного,

но на вид несколько робкого, который действительно покраснел и отвечал смущенно-односложно, когда он приветливо заговорил с ним. Этот мальчик явно уже давно ходил за ним, подумал Плинио и решил теперь вознаградить его дружеским жестом и покорить окон- чательно: он пригласил его зайти к себе в комнату. Не так-то легко было подступиться к этому робкому и за- стенчивому мальчику. К удивлению Плинио, оказалось, что тот избегал разговора с ним и отвечать не хотел, а приглашения не принял; это уже задело старшего, и с того дня он стал домогаться расположения молча- ливого Иозефа, сначала, пожалуй, только из самолю- бия, потом всерьез, ибо почуял, что они небезразлич- ны один другому – то ли как друзья, то ли как враги в будущем. Снова и снова видел он, как появлялся Ио- зеф вблизи него, и чувствовал, как тот сосредоточенно слушает, но снова и снова шел этот нелюдим на попят- ный, как только он к нему подступался. Такое поведение имело свои причины. Иозеф давно чувствовал, что в этом, столь непохожем на него чело- веке его ждет что-то важное, быть может, что-то пре- красное, какое-то прояснение, возможно даже, иску- шение и опасность, во всяком случае, что-то такое, что нужно преодолеть. О первых ростках сомнения и кри- тического духа, посеянных в нем речами Плинио, он рассказал своему другу Ферромонте, но тот не обратил на это особого внимания, он объявил Плинио зазнай-

кой и воображалой и тотчас же снова погрузился в свои музыкальные упражнения. Какое-то чувство говорило Иозефу, что заведующий – та инстанция, куда ему сле- довало бы податься со своими сомнениями и трево- гами; но после упомянутого маленького столкновения у него уже не было сердечного и непредубежденного отношения к Цбиндену: он боялся, что тот не поймет его, и еще больше боялся, что разговор о мятежнике Плинио заведующий воспримет, чего доброго, как не- кий донос. В этой растерянности, становившейся из-за попыток дружеского сближения со стороны Плинио все мучительнее, он обратился наконец к своему покрови- телю и доброму гению с очень длинным письмом, ко- торое до нас дошло. Там среди прочего он писал: «Мне еще неясно, единомышленника или только собеседни- ка надеется обрести во мне Плинио. Надеюсь на вто- рое, ведь заставить меня стать на его точку зрения зна- чило бы подбить меня на измену и погубить мою жизнь, которая уже неотделима от Касталии, у меня нет за ее пределами ни родителей, ни друзей, к которым я мог бы вернуться, если бы у меня действительно воз- никло такое желание. Но даже если непочтительные речи Плинио не имеют целью кого-либо переубедить или на кого-либо повлиять, они все равно смущают меня. Буду с Вами, глубокоуважаемый мастер, совсем откровенен; в образе мыслей Плинио есть что-то, на что я не могу просто ответить „нет“, он взывает к како-

му-то голосу во мне, порой очень склонному признать его правоту. Возможно, это голос природы, и он резко противоречит моему воспитанию и привычному у нас взгляду на вещи. Если Плинио называет наших учите- лей и наставников кастой жрецов, а нас, учеников, – их покорной, кастрированной паствой, то это, конечно, грубость и преувеличение, но какая-то доля правды в его словах все-таки, может быть, есть, иначе ведь они меня так не тревожили бы. Плинио говорит порой уди- вительные и обескураживающие вещи. Например, что игра в бисер – это возврат к фельетонной эпохе, безот- ветственное баловство с буквами, на которые мы раз- ложили языки разных искусств и наук; что она состоит из сплошных ассоциаций и играет сплошными анало- гиями. Или что доказательством малоценности всего нашего духовного склада служит наше смиренное бес- плодие. Мы, например, анализируем, говорит он, зако- ны и технику всех стилей и эпох музыки, а сами ника- кой новой музыки не создаем. Мы читаем и комменти- руем, говорит он, Пиндара или Гёте, но сами стыдим- ся писать стихи. Это упреки, смеяться над которыми я не могу. А они еще не самые страшные, не те, что ранят меня больше всего. Страшно бывает, когда он, например, говорит, что мы, касталийцы, ведем жизнь комнатных певчих птиц, не зарабатывая себе на хлеб, не зная жизненных трудностей и борьбы, не имея и не желая иметь ни малейшего понятия о той части чело-

вечества, на чьем труде и на чьей нищете основано наше роскошное существование». Заключалось пись- мо такими словами: «Я, может быть, злоупотребил Ва- шей дружеской добротой, Reverendissime,21 и я готов к тому, что Вы меня отчитаете. Отчитайте меня, накажи- те, я буду только благодарен. Но в совете я крайне ну- ждаюсь. Теперешнее состояние я могу еще некоторое время выдержать. Но выйти из него к чему-то настоя- щему и плодотворному я не могу, для этого я слишком слаб и неопытен, и, что, может быть, хуже всего, не мо- гу довериться господину заведующему, разве что Вы мне прикажете. Поэтому я и обременил Вас тем, что меня очень тревожит». Для нас было бы чрезвычайно ценно располагать и письменным, черным по белому, ответом мастера на этот призыв о помощи. Но ответ его последовал уст- но. Вскоре после кнехтовского письма magister musicae сам прибыл в Вальдцель, чтобы руководить экзаме- ном по музыке, и в дни пребывания там проявил боль- шую заботу о своем молодом друге. Мы знаем об этом из позднейших рассказов Кнехта. Поблажки ма- стер ему не дал. Он начал с того, что тщательно про- верил школьные отметки Кнехта и особенно его фа- культативные занятия и, найдя их слишком односто- ронними, согласился с вальдцельским заведующим и 21 Досточтимый (лат.)

настоял на том, чтобы Кнехт признал это перед заве- дующим. Насчет отношения Кнехта к Дезиньори он дал точные указания и не уехал, пока и этот вопрос не был обсужден с заведующим Цбинденом. Следствием все- го этого было не только поразительное, незабываемое для всех присутствовавших состязание между Дези- ньори и Кнехтом, но и совершенно новые отношения между Кнехтом и заведующим. Отношения эти не ста- ли задушевными и таинственными, как с мастером му- зыки, но прояснились и утратили напряженность. Роль, выпавшая теперь Кнехту, определила его жизнь на долгое время. Ему было разрешено принять дружбу Дезиньори, открыть себя его влиянию и его ата- кам без вмешательства или опеки со стороны учите- лей. Задача же, поставленная перед ним его менто- ром, состояла в том, чтобы защитить Касталию от ее критиков и поднять столкновение взглядов на самый высокий уровень; это значило среди прочего, что Ио- зефу следовало хорошенько усвоить и ясно предста- влять себе основы царившего в Касталии и Ордене по- рядка. Словесные битвы между двумя друзьями-про- тивниками стали вскоре знамениты, от охотников их послушать отбоя не было. Агрессивный и иронический тон Дезиньори стал тоньше, его формулировки – стро- же и ответственнее, его критика – объективнее. До сих пор Плинио имел преимущества в этой борьбе; он был пришельцем из «мира», владел его опытом, его мето-

дами, его тактикой нападения, даже долей его непоко- лебимости, из разговоров со взрослыми дома он знал все, что «мир» мог сказать против Касталии. Теперь реплики Кнехта вынуждали его понять, что, довольно хорошо, лучше любого касталийца, зная «мир», он во- все не знал Касталию и ее дух так же хорошо, как те, кто был здесь у себя дома и для кого Касталия была отечеством и судьбой. Он стал понимать, а постепен- но и признавать, что он здесь гость, а не коренной жи- тель и что не только в «миру», но и здесь, в педаго- гической провинции, существуют вековой опыт и само собой разумеющиеся вещи, что и здесь есть своя тра- диция, даже «природа», которую он знал лишь отча- сти и которая теперь через своего представителя Иозе- фа Кнехта заявляла о своем праве на уважение. Кнехт же, чтобы справиться со своей ролью апологета, выну- жден был путем учения, медитации и самодисципли- ны все яснее и проникновеннее усваивать и осозна- вать то, что он защищал. В красноречии превосходство оставалось за Дезиньори – кроме природных пылкости и честолюбия, ему помогала тут какая-то светская сно- ровка, он умел, даже проигрывая, думать о слушателях и обеспечивать себе достойное или хотя бы остроум- ное отступление, тогда как Кнехт, если противник заго- нял его в угол, мог сказать, например: «Об этом мне еще нужно будет подумать, Плинио. Подожди несколь- ко дней, я тебе об этом напомню».

Хотя их отношения приобрели достойную форму и для участников и слушателей диспутов стали даже неотъемлемым элементом тогдашней вальдцельской школьной жизни, для самого Кнехта эта коллизия не упростилась. Высокая мера доверия, оказанного ему, и ответственность, возложенная на него, помогали ему справляться с задачей, и то, что выполнял он ее без видимого вреда для себя, свидетельствует о силе и до- брокачественности его натуры. Но втайне ему прихо- дилось много страдать. Питая приязнь к Плинио, он пи- тал ее не только к этому обаятельному, остроумному, красноречивому, знающему свет однокашнику, но в не меньшей мере и к тому неведомому «миру», который представлял его друг и противник, миру, который он, Кнехт, узнавал или чувствовал в его облике, словах, жестах, так называемому реальному миру, где были нежные матери и дети, голодающие и приюты для бед- ных, газеты и предвыборная борьба, тому примитив- ному и в то же время хитроумному миру, куда возвра- щался на каждые каникулы Плинио, чтобы навестить родителей, сестер и братьев, ухаживать за девушками, присутствовать на собраниях рабочих или быть гостем в фешенебельных клубах, тогда как Кнехт оставался в Касталии, ходил в походы и плавал с товарищами, разучивал ричеркары Фробергера или читал Гегеля. Для Иозефа не подлежало сомнению, что его место – в Касталии и он по праву ведет касталийскую жизнь,

жизнь без семьи, без каких-либо сказочных развлече- ний, жизнь без газет, но жизнь без нужды и без голо- да, – кстати сказать, и Плинио, так настойчиво корив- ший элитных учеников за то, что они живут трутнями, никогда до сих пор не голодал и не зарабатывал се- бе на хлеб сам. Нет, мир Плинио не был лучше и пра- вильнее. Но он был, он существовал на свете, суще- ствовал, как Кнехт знал из всемирной истории, всегда и всегда был похож на сегодняшний, и многие народы никакого другого мира не знали, понятия не имели ни об элитных школах, ни о педагогической провинции, ни об Ордене, ни о мастерах, ни об игре в бисер. Пода- вляющее большинство людей на всей земле жило ина- че, чем жили в Касталии, проще, примитивнее, опас- нее, незащищеннее, беспорядочнее. И этот примитив- ный мир был дан каждому от рождения, что-то от него ты чувствовал в собственном сердце, какое-то любо- пытство к нему, какую-то тоску о нем, какое-то сочув- ствие ему. Быть к нему справедливым, сохранить за ним какое-то право гражданства в собственном серд- це, но все-таки не вернуться в него – вот в чем состо- яла задача. Ибо рядом с ним и над ним существовал второй мир, касталийский, духовный, мир искусствен- ный, более упорядоченный, более защищенный, но ну- ждавшийся в постоянном надзоре и упражнении, мир иерархии. Служить ему, не пороча тот, другой мир и уж подавно не презирая его, но и не поглядывая на

него со смутными желаниями или тоской, – вот как, по-видимому, было правильно. Ведь маленький каста- лийский мир служил другому, большому миру, он да- вал ему учителей, книги, методы, он заботился о чисто- те его духовной деятельности и нравственности, и он, как школа и как убежище, был открыт тому небольшо- му числу людей, которым назначено было, казалось, посвятить свою жизнь духу и истине. Почему же двум этим мирам не дано было жить в гармонии и братстве рядом друг с другом и друг в друге, почему нельзя бы- ло пестовать и соединять в себе оба? Один из редких приездов мастера музыки пришел- ся однажды на ту пору, когда утомленный и изнурен- ный своей задачей Иозеф с трудом сохранял душев- ное равновесие. Мастер мог понять это по некоторым намекам юноши, но гораздо яснее почувствовал это по его усталому виду, по его беспокойным глазам и ка- кой-то несобранности. Он задал несколько пытливых вопросов, заметил уклончивость и скованность уче- ника, перестал спрашивать и, серьезно встревожив- шись, пригласил Кнехта в класс, якобы чтобы пока- зать ему одно маленькое музыкальное открытие. Ве- лев ему принести и настроить клавикорды, он втянул Кнехта в рассуждения о возникновении сонатной фор- мы, благодаря чему ученик в какой-то мере забыл о своих заботах и, увлекшись, стал ненапряженно и бла- годарно слушать его слова и его игру. Магистр терпе-

ливо и неторопливо приводил его в то состояние готов- ности и восприимчивости, отсутствием которого был огорчен. И когда это удалось, когда мастер, закончив беседу, сыграл в заключение одну из сонат Габриели, 22 он встал и, медленно прохаживаясь по маленькой ком- нате, заговорил: – Много лет назад эта соната одно время очень зани- мала меня. Это было еще в студенческие годы, еще до того, как меня назначили учителем, а позднее масте- ром музыки. У меня было тогда честолюбивое желание представить историю сонаты в новом разрезе, но вдруг пришла пора, когда я не только застрял на месте, но и все больше стал сомневаться в том, что все эти исто- рико-музыковедческие исследования вообще предста- вляют какую-то ценность, что они действительно нечто большее, чем пустая забава для праздных людей, ми- шурный, умственный, искусственный заменитель на- стоящей, живой жизни. Словом, я должен был пере- жить один из тех кризисов, когда всякое учение, всякое умственное усилие, всякая умственность вообще ста- новятся для нас сомнительны и обесцениваются и ко- гда мы готовы позавидовать любому крестьянину, ра- ботающему на пашне, любой гуляющей вечерком па- 22 Габриели – итальянские композиторы; Андреи (1520–1586) и его пле- мянник Джованни (ок. 1557–1612), представители венецианской полифо- нической школы. Органисты собора Сан-Марко в Венеции. – Прим. пе- рев.

рочке, даже любой птице, поющей на ветке, любой ци- каде, звенящей в летней траве, ибо нам кажется, что они живут самой естественной, самой полной и счаст- ливой жизнью, а об их нуждах, о трудностях, опасно- стях и страданиях мы ведь ничего не знаем. Короче, я, можно сказать, потерял равновесие, состояние это бы- ло малоприятное, даже довольно-таки тяжкое. Я при- думывал самые удивительные способы бегства и осво- бождения, я подумывал о том, чтобы уйти в мир музы- кантом и играть на свадьбах, и если бы, как то бывает в старых романах, появился иностранный вербовщик и предложил мне надеть военную форму и отправить- ся с любым войском на любую войну, я бы пошел. Сло- вом, все было так, как часто бывает в таких случаях: я потерял себя настолько, что уже не мог справиться с этим сам и нуждался в помощи. Он на мгновение остановился и молча усмехнулся. Затем продолжал: – Конечно, у меня был ученый наставник, как пола- гается, и, конечно, было бы разумно и правильно с ним посоветоваться, это была просто моя обязанность. Но уж так ведется, Иозеф: когда ты в трудном положении, когда ты сбился с пути и больше всего нуждаешься в том, чтобы тебя поправили, именно тогда тебе мень- ше всего хочется вернуться на прежний путь и попра- вить дело обычным способом. Мой наставник был не- доволен моим последним отчетом за четверть, отчет

вызвал у него серьезные нарекания, но я думал, что нахожусь на пути к новым открытиям или взглядам, и немного обиделся на него за его замечания. Словом, мне не хотелось идти к нему, не хотелось каяться и признать, что он прав. Своим товарищам я тоже не хо- тел довериться, но поблизости был один оригинал, ко- торого я знал только в лицо и понаслышке, один санс- критолог по прозвищу «Йог». И вот в минуту, когда мое состояние стало для меня почти нестерпимым, я по- шел к этому человеку, чья одинокая и несколько стран- ная фигура вызывала у меня усмешки и тайное восхи- щение. Я пришел в его келью, хотел обратиться к не- му, но застал его погруженным в себя, в ритуальной индийской позе, пробиться к нему нельзя было, он ви- тал, тихо улыбаясь, в каком-то совершенно другом ми- ре, и мне ничего не осталось, как остановиться у двери и подождать, когда он очнется. Ждать пришлось очень долго, час и еще два часа, я наконец устал и опустил- ся на пол; я сидел там, прислонившись к стене, и все ждал. Наконец я увидел, как он понемногу просыпает- ся, он шевельнул головой, расправил плечи, медлен- но развел скрещенные ноги, и, когда он уже вставал, взгляд его упал на меня. «Что тебе нужно?» – спросил он. Я поднялся и, не подумав, не зная толком, что го- ворю, сказал: «Это из-за сонат Андреа Габриели». Он окончательно встал, усадил меня на свой единствен- ный стул, сам сел на край стола и спросил: «Габриели?

Что же он натворил своими сонатами?» Я стал расска- зывать ему, что со мной случилось, исповедоваться в своих сомнениях. Со скрупулезностью, показавшейся мне педантичной, он принялся расспрашивать о моей жизни, о занятиях творчеством Габриели и сонатой, он хотел знать, когда я встаю, как долго читаю, много ли музицирую, в какие часы ем и ложусь спать. Я дове- рился, даже навязался ему, поэтому я обязан был тер- петь его вопросы и отвечать на них, но они смущали меня, они все безжалостнее входили в подробности, анализировалась вся моя умственная и нравственная жизнь за последние недели и месяцы. Затем он вдруг замолчал, этот Йог, и, когда я так и не понял, в чем де- ло, пожал плечами и сказал: «Неужели ты сам не ви- дишь, где твоя ошибка?» Нет, я не видел. И тут он по- разительно точно перечислил все, что у меня выспро- сил, вплоть до первых признаков утомления, отвраще- ния и умственного застоя, и доказал мне, что такое мо- гло случиться только с тем, кто слишком свободно и бездумно предавался занятиям, и что утраченный кон- троль над собой и своими силами мне давно пора бы- ло восстановить с чужой помощью. Если уж я позво- лил себе отказаться от регулярных упражнений в ме- дитации, то мне следовало, доказал он мне, по край- ней мере при первых же скверных симптомах, вспо- мнить об этом упущении и восполнить его. И он был совершенно прав. Я не только давно уже забросил ме-

дитацию из-за нехватки времени, всегдашней лени и чрезмерной рассеянности, из-за чрезмерного усердия в занятиях и возбуждения, но мало-помалу перестал даже сознавать греховность этого постоянного манки- рования – и вот теперь, когда я дошел почти до полно- го отчаяния, мне должен был напомнить об этом кто-то другой! И потом мне действительно стоило очень боль- шого труда подтянуться – я должен был возвратиться к школьным, самым начальным упражнениям в медита- ции, чтобы постепенно восстановить хотя бы способ- ность сосредоточиваться и погружаться в себя. Магистр закончил свою прогулку по комнате легким вздохом и такими словами: – Вот что было тогда со мной, и говорить об этом мне и сегодня немного стыдно. Но так и есть, Иозеф: чем большего мы требуем от себя или чем большего требу- ет от нас та или иная задача, тем чаще должны мы чер- пать силы в медитации, во все новом и новом прими- рении ума и души. И – я мог бы привести немало при- меров тому – чем сильнее захватывает нас какая-ни- будь задача, то волнуя и возбуждая нас, то утомляя и подавляя, тем чаще забываем мы об этом источнике сил, как порой, целиком уйдя в умственный труд, забы- ваем о своем теле и об уходе за ним. Все действитель- но великие деятели мировой истории либо умели раз- мышлять, либо безотчетно знали путь туда, куда нас ведет медитация. Все другие, даже самые талантли-

вые и сильные, терпели в конце концов крах, потому что их задача, или их честолюбивая мечта, овладева- ла ими, превращала их в одержимых до такой степе- ни, что они теряли способность отрываться и отмеже- вываться от злобы дня. Ну да ты это знаешь, этому учат ведь при первых же упражнениях. Это непрелож- ная истина. Насколько она непреложна, видишь толь- ко тогда, когда вдруг собьешься с пути. Этот рассказ так подействовал на Иозефа, что он по- чувствовал грозившую ему опасность и усердно занял- ся упражнениями. Глубокое впечатление произвело на него то, что мастер впервые приоткрыл ему свою со- всем частную жизнь, свою студенческую юность; Кнех- ту впервые стало ясно, что и полубог, мастер, тоже был когда-то молодым и сбивался с пути. Он с благодар- ностью чувствовал, какое доверие оказал ему много- чтимый своим признанием. Можно было заблуждать- ся, делать ошибки, нарушать предписания, но можно было все-таки справиться с этим, найти свою дорогу и в конце концов стать мастером. Он преодолел кризис. В те два-три вальдцельских года, что длилась друж- ба между Плинио и Иозефом, школа относилась к этой воинственной дружбе как к драме, в которой каждый, от заведующего до самого младшего ученика, так или иначе участвовал. Два мира, два принципа воплоти- лись в Кнехте и Дезиньори, каждый возвышал другого, любой диспут становился торжественным и предста-

вительным состязанием, касавшимся всех. И если ка- ждая поездка домой на каникулы, каждое прикоснове- ние к родной почве давали новые силы Плинио, то Ио- зеф черпал новые силы в каждом размышлении, в ка- ждой прочитанной книге, в каждом упражнении на со- средоточение мыслей, в каждой встрече с магистром музыки, все более сживаясь с ролью представителя и адвоката Касталии. Некогда, еще ребенком, он пере- жил свое первое призвание. Теперь он узнал второе, и эти годы выковали, вычеканили из него совершенного касталийца. Давно пройдя начальный курс игры в би- сер, он теперь уже, на каникулах и под контролем ка- кого-нибудь руководителя игр, начал набрасывать соб- ственные партии. И здесь он открыл один из самых обильных источников радости и внутренней разрядки; со времени его ненасытных упражнений на клавеси- не и клавикордах с Карло Ферромонте ничто не было для него так благотворно, ничто так не освежало его, не укрепляло, не наполняло силой и счастьем, как эти первые проникновения в звездный мир игры в бисер. Именно к этим годам относятся те стихи юного Иозе- фа Кнехта, что сохранились в списке, сделанном Фер- ромонте; возможно, что стихов было больше, чем до- шло до нас, и надо полагать, что и эти стихотворе- ния, самые ранние из которых возникли еще до зна- комства Кнехта с Игрой, тоже помогли ему выполнить свою роль и пережить те критические годы. Любой чи-

татель обнаружит в этих частью искусных, частью же явно наскоро набросанных стихах следы глубокого по- трясения и кризиса, через который прошел тогда Кнехт под влиянием Плинио. Во многих строчках звучит глу- бокое беспокойство, принципиальное сомнение в се- бе и смысле своего существования, и только в сти- хотворении «Игра в бисер» слышна наконец, кажет- ся, смиренная самоотверженность. Кстати сказать, из- вестной уступкой миру Плинио, определенным бунтом против каких-то внутрикасталийских законов был уже сам факт, что он писал эти стихи и даже показывал их, случалось, товарищам. Ведь если Касталия вообще отказалась от создания произведений искусства (да- же музыкальное творчество знают и терпят там лишь в форме стилистически строгих упражнений по ком- позиции), то стихотворство считалось и вовсе уже не- возможным, смешным и предосудительным занятием. Игрой, следовательно, досужей забавой эти стихи на- звать никак нельзя: нужен был сильный напор, чтобы началось это творчество, и требовалось какое-то упря- мое мужество, чтобы написать эти строки и за них от- вечать. Есть сведения, что и Плинио Дезиньори претерпел под влиянием своего противника заметную эволюцию, причем не только в том смысле, что облагородились его методы боя. В ходе дружеских и воинственных бе- сед тех школьных лет он видел, как его партнер, не-

укоснительно развиваясь, превращался в образцового касталийца, в лице его друга перед ним все явствен- нее и живее представал дух этой провинции, и если он, Плинио, до известной степени заразил и взбудоражил Кнехта атмосферой своего мира, то и сам он дышал касталийским воздухом и поддавался его очарованию и влиянию. Однажды на последнем году своего пребы- вания в школе, после двухчасового диспута об идеа- лах монашества и их опасностях, проведенного ими в присутствии старшего класса Игры, он пригласил Ио- зефа прогуляться и во время этой прогулки сделал ему одно признание, которое мы приводим по письму Фер- ромонте: – Я, конечно, давно знаю, Иозеф, что ты вовсе не правоверный игрок и не касталийский святой, чью роль ты так великолепно играешь. Каждый из нас занимает, борясь, уязвимую позицию, ведь каждый знает, что то, против чего он борется, имеет право на существова- ние и свои бесспорные достоинства. Ты стоишь на сто- роне культуры духа, я – на стороне естественной жиз- ни. В нашей борьбе ты научился распознавать опас- ности естественной жизни и брать их на прицел; твоя обязанность – показывать, как естественная, наивная жизнь без духовной дисциплины непременно стано- вится пучиной порока, ведет к животному состоянию и еще дальше вспять. А я обязан снова и снова напо- минать о том, как рискованна, опасна и, наконец, бес-

плодна жизнь, которая зиждется на чистом духе. Пре- красно, каждый защищает то, в первенство чего он ве- рит, ты – дух, я – природу. Но не обижайся, иногда мне кажется, будто ты и впрямь наивно принимаешь меня за какого-то врага вашей касталийской жизни, за чело- века, для которого ваши занятия, упражнения и игры, в сущности, ерунда, хотя он почему-либо и участвует в них до поры до времени. Ах, дорогой мой, как же ты ошибаешься, если действительно так думаешь! При- знаюсь тебе, я испытываю совершенно дурацкую лю- бовь к вашей иерархии, она меня часто восхищает и манит, как само счастье. Признаюсь тебе также, что не- сколько месяцев назад, гостя дома у родителей, я про- вел нелегкий разговор с отцом и добился от него раз- решения остаться касталийцем и вступить в Орден – на тот случай, если, закончив школу, я этого пожелаю и так решу; и я был счастлив, когда он наконец дал свое согласие. Так вот, я не воспользуюсь им, это я с недавних пор знаю. О нет, охота у меня не пропала! Но я все яснее и яснее вижу: для меня, если бы я остал- ся у вас, это означало бы бегство, пристойное бегство, может быть, даже благородное, но все-таки бегство. Я вернусь и буду мирянином. Но мирянином, который останется благодарен вашей Касталии, который будет и впредь делать многие ваши упражнения и каждый год участвовать в торжествах большой Игры. С глубоким волнением поведал Кнехт это признание

своему другу Ферромонте. И тот в упомянутом пись- ме прибавляет к этому рассказу такие слова: «Для ме- ня, музыканта, это признание Плинио, к которому я не всегда бывал справедлив, было как бы музыкальным событием. На моих глазах противоположность „мир и дух“, или противоположность „Плинио и Иозеф“, выро- сла из борьбы двух непримиримых принципов в некий концерт». Когда Плинио закончил свой четырехлетний курс и должен был вернуться домой, он принес заведующе- му письмо отца, приглашавшего к себе на каникулы Иозефа Кнехта. Это было нечто необычное. Отпуска для поездок и пребывания вне педагогической провин- ции практиковались, правда, прежде всего с познава- тельной целью, не так уж редко, но все же они были исключениями и предоставлялись лишь старшим и хо- рошо зарекомендовавшим себя студентам, но никак не ученикам. Тем не менее заведующий Цбинден счел это приглашение, поскольку пришло оно из такого по- чтенного дома и от такого уважаемого человека, до- статочно важным, чтобы не отклонять его самочинно, а передать в комитет Педагогического ведомства, ко- торое вскоре ответило лаконичным отказом. Друзьям пришлось попрощаться друг с другом. – Позднее мы попытаемся пригласить тебя снова, – сказал Плинио, – когда-нибудь, глядишь, и удастся. Ты должен познакомиться с моим домом и с моими род-

ными и убедиться, что мы тоже люди, а не какой-то там светский сброд и дельцы. Мне будет тебя очень недо- ставать. А ты, Иозеф, постарайся скорее возвыситься в этой мудреной Касталии; тебе очень к лицу быть зве- ном в иерархии, но больше, по-моему, начальником, чем слугой, несмотря на твою фамилию. Я предсказы- ваю тебе великое будущее, ты когда-нибудь станешь магистром и войдешь в число самых сиятельных. Иозеф грустно посмотрел на него. – Что ж, смейся! – сказал он, борясь с волнением прощания. – Я не так честолюбив, как ты, и если я когда-нибудь достигну какого-нибудь чина, ты к тому времени давно уже будешь президентом или бургоми- стром, профессором или членом Федерального сове- та. Не поминай злом нас и Касталию, Плинио, не за- бывай нас совсем! У вас ведь там тоже есть, наверно, люди, чьи знания о Касталии не ограничиваются изби- тыми анекдотами о нас. Они пожали друг другу руки, и Плинио уехал. В по- следний вальдцельский год Иозефа вокруг него стало очень тихо, его утомительное пребывание на виду в роли как бы общественного лица вдруг кончилось, Ка- сталия больше не нуждалась в защитнике. Свое сво- бодное время он отдавал в этот год главным образом игре в бисер, все больше его привлекавшей. Тетрад- ка относящихся к той поре записей о значении и тео- рии Игры начинается фразой: «Вся совокупность жиз-

ни, как физической, так и духовной, представляет со- бой некое динамическое явление, из которого игра в бисер выхватывает, по сути, лишь эстетическую сторо- ну, и выхватывает преимущественно в виде каких-то ритмических процессов».

Студенческие годы Иозефу Кнехту было теперь года двадцать четыре. С уходом из Вальдцеля кончилась его школьная пора и начались годы свободного изучения наук; если не счи- тать мирных эшгольцских лет, они были, пожалуй, са- мыми радостными и счастливыми в его жизни. И прав- да, всегда, снова и снова, есть что-то чудесное и тро- гательно прекрасное в вольности, с какой отдается же- ланию открывать и завоевывать юноша, впервые дви- жущийся без школьного гнета к бесконечным горизон- там духа, еще не терявший никаких иллюзий, еще не сомневавшийся ни в собственной способности к бес- конечной самоотдаче, ни в безграничности духовного мира. Как раз для талантов кнехтовского типа, которых не заставляет рано сосредоточиться на каком-то спе- циальном предмете какая-то одна способность, талан- тов, по сути своей устремленных к целостности, к син- тезу и универсальности, эта весна свободы в занятиях нередко бывает порой огромного счастья, чуть ли не опьянения; без предшествовавшей дисциплины элит- ной школы, без душевной гигиены упражнений в меди- тации и без мягкого контроля Педагогического ведом- ства эта свобода представляла бы для таких талантов большую опасность и была бы для многих роковой,

какой и становилась для несметного множества высо- ких дарований во времена, когда еще не существовало нашего нынешнего уклада, в докасталийские века. В высших учебных заведениях той доисторической поры в иные времена было просто полным-полно фаустов- ских натур, несшихся на всех парусах в открытое мо- ре наук и академической свободы и терпевших всяче- ские кораблекрушения из-за необузданного дилетант- ства; сам Фауст – классический пример гениального дилетантства и его трагизма. В Касталии же духовная свобода студентов бесконечно шире, чем она быва- ла когда-либо в университетах прежних эпох, ибо воз- можности для занятий у нас гораздо богаче, кроме то- го, в Касталии ни на кого не влияют и не давят ника- кие материальные соображения, честолюбие, трусли- вость, бедность родителей, виды на заработок и ка- рьеру и так далее. В академиях, семинарах, библио- теках, архивах, лабораториях педагогической провин- ции все студенты по своему происхождению и по своим видам на будущее равноправны; ступень в иерархии определяется только задатками и качествами ума и ха- рактера учащихся. Зато большинства свобод, соблаз- нов и опасностей материального и духовного свойства, жертвой которых в мирских университетах оказывают- ся многие одаренные люди, в Касталии не существует; и здесь хватает еще всяких опасностей, всякого демо- низма и ослеплений – где человеческое бытие свобод-

но от них? – но все-таки от многих возможностей сбить- ся с пути, разочароваться и погибнуть касталийский студент застрахован. С ним не может случиться такого, что он запьет, что растратит свои молодые годы на ба- хвальство или заговорщицкую деятельность, как иные поколения студентов в древности, не может он в один прекрасный день сделать открытие, что школьный ат- тестат зрелости выдали ему по ошибке, не может обна- ружить уже студентом невосполнимые пробелы в на- чальном образовании; от этих непорядков касталий- ский уклад его защищает. Опасность расточить себя на женщин или на спортивные излишества тоже не очень- то велика. Что касается женщин, то касталийский сту- дент не знает ни брака с его соблазнами и опасностя- ми, ни ханжества прошедших эпох, либо принуждав- шего студента к половому воздержанию, либо толкав- шего его к более или менее продажным или распут- ным особам. Поскольку брака для касталийцев не су- ществует, не существует и нацеленной на брак морали любви. Поскольку для касталийцев не существует де- нег и почти не существует собственности, продажной любви тоже не существует. В педагогической провин- ции дочери местных жителей обычно выходят замуж не слишком рано, и в годы до брака студент или уче- ный кажется им особенно подходящим любовником; он не интересуется происхождением и состоянием возлю- бленной, привык считать умственные способности по

меньшей мере равными житейским, обладает, как пра- вило, фантазией и юмором и должен, поскольку денег у него нет, платить самоотверженностью больше дру- гих. В Касталии возлюбленная студента не задается вопросом: женится ли он на мне? Нет, он не женится на ней. Правда, бывало и такое – нет-нет да случа- лось, хотя и редко, что элитный студент возвращался путем женитьбы в широкий мир, отказываясь от Каста- лии и от принадлежности к Ордену. Но в истории школ и Ордена эти несколько случаев отступничества игра- ют роль не более чем курьезов. Степень свободы и самоопределения во всех обла- стях знания и научных исследований, предоставляе- мая элитному ученику после окончания подготовитель- ной школы, действительно очень высока. Ограничива- ется эта свобода, если способности и интересы сту- дента с самого начала не сужают ее, только его обязан- ностью представлять каждое полугодие план занятий, выполнение которого мягко контролирует Ведомство. Для разносторонне одаренных людей с разносторон- ними интересами – а Кнехт принадлежал к ним – есть в первых студенческих годах благодаря этой очень ши- рокой свободе что-то на редкость заманчивое и восхи- тительное. Именно этим студентам с разносторонни- ми интересами, если они вовсе уж не разбалтывают- ся, Ведомство предоставляет почти райскую свободу; учащийся может знакомиться с любыми науками, со-

четать самые разные области занятий, влюбляться в шесть или восемь наук одновременно или с самого на- чала держаться узкого выбора; кроме соблюдения об- щих, действующих в Провинции и Ордене правил мо- рали, от него не требуют ничего, кроме – раз в год – свидетельства о прослушанных им лекциях, о прочи- танных книгах и о его работе в тех или иных институ- тах. Более тщательная проверка его успехов начина- ется лишь тогда, когда он становится слушателем спе- циальных курсов и семинаров, в том числе курсов и семинаров Игры и консерватории; здесь, правда, са- мо собой разумеется, каждый студент должен держать официальные экзамены и выполнять задания руково- дителя семинара. Но никто не тащит его силой на эти курсы, ему вольно семестрами и годами сидеть себе в библиотеках да слушать лекции. Эти студенты, дол- го не связывающие себя какой-то отдельной областью знания, тем самым откладывают, спору нет, свое всту- пление в Орден, но их странствия по всевозможным наукам и видам занятий встречают самое терпимое отношение, даже поощряются. Помимо нравственно- го поведения, от них не требуют ничего, кроме того, чтобы каждый год они представляли так называемое «жизнеописание». Этому старинному обычаю, над ко- торым часто подтрунивают, обязаны мы тремя жизне- описаниями, сочиненными Кнехтом в студенческие го- ды. В отличие от возникших в Вальдцеле стихов, речь

тут идет, стало быть, не о добровольном и неофици- альном, даже тайном и более или менее запретном виде литературной деятельности, а о нормальном и официальном. Уже в древнейшие времена педагоги- ческой провинции вошло в обычай требовать от млад- ших, то есть еще не принятых в Орден, студентов пода- чи от поры до поры особого вида сочинения, или сти- листического упражнения, так называемого жизнеопи- сания, то есть вымышленной, перенесенной в любое прошлое автобиографии. Задачей учащегося было пе- ренестись в обстановку и культуру, в духовный климат какой-нибудь прошедшей эпохи и придумать себе под- ходящую жизнь в ней; в зависимости от времени и мо- ды предпочтение отдавалось то императорскому Ри- му, то Франции XVII или Италии XV века, то периклов- ским Афинам или моцартовской Австрии, а у филоло- гов стало обычаем писать романы своей жизни язы- ком и стилем той страны и того времени, где проис- ходило их действие; получались порой весьма вирту- озные жизнеописания в канцелярском стиле папско- го Рима XII–XIII веков, на монашеской латыни, на ита- льянском языке «Ста новелл»,23 на французском Мон- теня, на барочном немецком Лебедя Боберфельдско- го.24 В этой свободной и шутливой форме продолжал 23 Памятник итальянской литературы XIII–XIV веков. – Прим. перев. 24 Прозвище немецкого поэта Мартина Опица (1597–1639) – Прим. пе- рев

жить здесь остаток древней азиатской веры в возро- ждение и переселение душ; для всех учителей и уче- ников была привычна мысль, что теперешней их жиз- ни предшествовали прежние жизни – в другом теле, в другие времена, при других условиях. Это было, ко- нечно, не верой в строгом смысле и подавно не уче- нием; это было упражнением, игрой фантазии, попыт- кой представить себе собственное «я» в измененных ситуациях и окружении. При этом, так же, как на мно- гих семинарах по критике стиля, а часто и при игре в бисер, упражнялись в осторожном проникновении в культуры, эпохи и страны прошлого, учились смотреть на себя как на маску, как на временное обличье не- коей энтелехии. Обычай сочинять такие жизнеописа- ния имел свою прелесть и свои преимущества, иначе он вряд ли бы сохранялся так долго. Кстати сказать, не так уж и мало было студентов, более или менее веривших не только в идею перевоплощения, но и в правдивость своих собственных выдуманных жизнео- писаний. Ведь эти воображаемые прошлые жизни бы- ли, как правило, конечно, не только стилистическими упражнениями и историческими исследованиями, но и картинами желаемого, воображаемыми автопортрета- ми: авторы большинства жизнеописаний наделяли се- бя тем костюмом и тем характером, предстать и осу- ществиться в котором было их желанием и идеалом. К тому же эти жизнеописания – неплохая педагогическая

находка – были законной отдушиной для поэтических устремлений юного возраста. Хотя настоящее, серьез- ное поэтическое творчество на протяжении нескольких поколений осуждалось и заменялось отчасти науками, отчасти игрой в бисер, тяга молодости к художествен- ной изобразительности все же не унималась; в жизне- описаниях, нередко разраставшихся до маленьких ро- манов, она находила дозволенное поле деятельности. Иной автор делал при этом и первые шаги в область самопознания. Кстати, часто случалось – и у препода- вателей это обычно встречало доброжелательное по- нимание, – что студенты пользовались своими жизнео- писаниями для выражения критических и революцион- ных суждений о нынешнем мире и о Касталии. Кроме того, именно в тот период, когда студент пользовался наибольшей свободой и не подлежал строгому контро- лю, эти сочинения бывали для преподавателей очень интересны, ибо давали часто поразительно ясную ин- формацию о нравственном состоянии авторов. От Иозефа Кнехта осталось три таких жизнеописа- ния, мы приведем их дословно, считая их самой, может быть, ценной частью нашей книги. Написал ли он толь- ко эти три биографии, не пропало ли какое-нибудь жиз- неописание – на этот счет возможны разные предпо- ложения. С определенностью мы знаем только, что по- сле подачи его третьего, «индийского» жизнеописания канцелярия Педагогического ведомства настоятельно

рекомендовала Кнехту перенести очередную биогра- фию в какую-нибудь исторически более близкую и бо- гаче документированную эпоху, а также больше забо- титься об исторических деталях. Из рассказов и пи- сем мы знаем, что после этого он действительно стал собирать материал для биографии, приуроченной к XVIII веку. В ней он хотел предстать швабским богосло- вом, позднее сменившим церковную службу на музы- ку, учившимся у Иоганна Альбрехта Бенгеля, дружив- шим с Этингером и некоторое время гостившим в сек- те Цинцендорфа.25 Мы знаем, что тогда он прочел, де- лая выписки, массу старой, частью побочной литера- туры о структуре церкви, о пиетизме и Цинцендорфе, о литургии и церковной музыке Мы знаем также, что в фигуру прелата-мага Этингера он был поистине влю- блен, к фигуре магистра Бенгеля питал настоящую лю- бовь и глубокое уважение – он специально заказал фо- тографию с его портрета и одно время держал ее на письменном столе – и честно старался отдать долж- ное Цинцендорфу, который его в равной мере интере- совал и отталкивал от себя. В результате он бросил эту работу, довольный тем, чему в ходе ее научился, но 25 Бенгель, Иоганн Альбрехт (1687–1752) – немецкий религиозный де- ятель и ученый пиетистского направления. Этингер, Фридрих Кристиан (1702–1782) – немецкий теолог-мистик пиетистского направления. Цин- цендорф, Николаус Людвиг (1700–1760) – немецкий пиетистский теолог и поэт. – Прим. перев.

заявил, что не способен сделать из этого жизнеописа- ние, ибо слишком увлекся частными вопросами и со- биранием подробностей Это заявление дает нам пол- ное право видеть в тех трех доведенных до конца био- графиях скорее исповеди благородной и поэтической натуры, нежели работы ученого, о чем упоминаем от- нюдь не в обиду им. Для Кнехта к свободе самостоятельно выбирающе- го предмет занятий ученика прибавилась еще одна свобода и вольность. Ведь раньше он был не только воспитанником, как все, не только подчинялся строгой учебной дисциплине, жесткому режиму дня, не толь- ко находился под контролем и пристальным наблюде- нием учителей и терпел все трудности, выпадающие на долю элитного ученика. Наряду со всем этим и по- мимо этого на нем из-за его отношений с Плинио ви- села роль, лежала ответственность, которая, с одной стороны, предельно возбуждала его душу и ум, с дру- гой – угнетала их, роль активная и представительская, ответственность, в сущности, не по силам и не по го- дам, которую он, подвергаясь часто опасности, выдер- живал только благодаря избытку силы воли и таланта и с которой без мощной подмоги издалека, без масте- ра музыки, вообще бы не справился. На исходе его не- обычных вальдцельских лет мы видим Кнехта, пример- но двадцатичетырехлетнего, правда, не по возрасту зрелым и несколько переутомленным, но, как ни уди-

вительно, без признаков каких-либо вредных послед- ствий. Но скольких сил стоила ему, до чего изводила его эта обременительная роль, мы, даже при отсут- ствии прямых свидетельств, можем судить по тому, как воспользовался он в первые годы, выйдя из-под надзо- ра школ, завоеванной и, конечно, часто вожделенной свободой. Кнехт, стоявший в последнюю пору своего ученичества на таком видном месте и в какой-то мере уже принадлежавший общественности, сразу же и пол- ностью от нее отстранился; когда пытаешься просле- дить тогдашнюю его жизнь, кажется, что больше всего ему хотелось стать невидимкой, любое окружение, лю- бое общество было ему обременительно, любая фор- ма существования была для него недостаточно уеди- ненной. На длинные и пылкие письма Дезиньори он сперва отвечал коротко и без охоты, а потом и вовсе перестал отвечать. Знаменитый ученик Кнехт исчез и не показывался; только в Вальдцеле продолжала цве- сти его слава, постепенно превращаясь в легенду. По названным причинам он в начале студенческих лет избегал Вальдцеля, что и вызвало временный от- каз от старших и высших курсов игры в бисер. Тем не менее – хотя поверхностный наблюдатель мог бы отметить тогда поразительно небрежное отношение Кнехта к Игре – мы знаем, что весь капризный на вид и бессвязный, во всяком случае, довольно необычный ход его свободных занятий находился тогда, наоборот,

под влиянием Игры и привел снова к ней и к служению ей. Мы остановимся на этом подробнее, ибо черта эта характерна; свободой занятий Иозеф Кнехт восполь- зовался самым поразительным, самым своенравным образом, воспользовался потрясающе, юношески-ге- ниально. В свои вальдцельские годы он, как то было принято, прошел официальное введение в Игру и по- вторительный курс; затем, в течение последнего учеб- ного года, уже тогда слывя в кругу друзей хорошим игроком, он с такой увлеченностью поддался притяга- тельной силе игры игр, что, закончив еще один курс, был еще учеником принят в число игроков второй сту- пени, а это отличие довольно редкое. Одному из товарищей по официальному повтори- тельному курсу, своему другу и впоследствии помощ- нику Фрицу Тегуляриусу, он несколько лет спустя опи- сал один случай, не только решивший, что ему сужде- но стать умельцем Игры, но и сильно повлиявший на ход его занятий. Письмо сохранилось, вот это место: «Позволь мне напомнить тебе один день и одну игру той поры, когда мы оба, состоя в одной группе, так усердно трудились над планами своих первых партий. Наш руководитель дал нам несколько отправных точек и предложил на выбор множество тем; мы как раз би- лись над каверзным переходом от астрономии, мате- матики и физики к языкознанию и историческим нау- кам, а руководитель наш был великий мастер ставить

нам, ретивым новичкам, ловушки и заманивать нас на скользкий путь недопустимых абстракций и аналогий, он подсовывал нам всякий занятный этимологический и компаративистский вздор и забавлялся, если кто-ни- будь из нас попадался на удочку. Мы до изнеможения считали долготы греческих слогов, чтобы потом сра- зу потерять почву под ногами, когда нас вдруг стави- ли перед возможностью, даже необходимостью тони- ческого, а не метрического скандирования, и так да- лее. Он делал свое дело по форме блестяще и впол- не корректно, хотя и в манере, которая была мне не- приятна. Он заводил нас в тупики и подбивал на оши- бочные спекуляции, спору нет, с доброй целью пока- зать нам возможные опасности, но немного и с тем, чтобы высмеять нас, глупых мальчишек, и как раз са- мым ретивым влить побольше скепсиса в их востор- ги. Однако именно при нем и во время одного из его замысловатых розыгрышей, когда мы на ощупь и роб- ко пытались набросать какую-нибудь более или менее приемлемую партию, меня вдруг поразили и до глуби- ны души потрясли смысл и величие нашей Игры. Ана- томируя какую-то связанную с историей языка пробле- му, мы как бы видели вблизи высший взлет и расцвет языка, мы проходили с ним за несколько минут путь, на который ему потребовались века, и меня ошеломи- ло это зрелище бренности: вот у нас на глазах дости- гает расцвета такой сложный, старый, почтенный, ме-

дленно строившийся многими поколениями организм, и в расцвете этом есть уже зародыш упадка, и вся эта разумная постройка начинает оседать, портиться, ру- шиться, – и одновременно я с радостным ужасом вдруг остро ощутил, что все-таки упадок и смерть этого язы- ка не прошли втуне, что его юность, его расцвет, его гибель сохранились в нашей памяти, в знании о нем и о его истории и что в знаках и формулах науки, а также в тайных кодах Игры он продолжает жить и мо- жет быть восстановлен в любое время. Я вдруг понял, что в языке или хотя бы в духе Игры все имеет дей- ствительно значение всеобщее, что каждый символ и каждая комбинация символов ведут не туда-то или ту- да-то, не к отдельным примерам, экспериментам и до- казательствам, а к центру, к тайне и нутру мира, к из- начальному знанию. Каждый переход от минора к ма- жору в сонате, каждая эволюция мифа или культа, ка- ждая классическая художническая формулировка, по- нял я в истинно медитативном озарении того мига, – это не что иное, как прямой путь внутрь тайны мира, где между раскачиваниями взад и вперед, между вдо- хом и выдохом, между небом и землей, между Инь и Ян вечно вершится святое дело. К тому времени я пе- ревидал уже немало хорошо построенных и хорошо проведенных партий и не раз уже испытывал великий подъем и радость открытий; но до того случая я сно- ва и снова склонен был сомневаться в ценности и важ-

ности самой Игры. Ведь, в конце концов, всякая хоро- шо решенная математическая задача доставляет ум- ственное наслаждение, всякая хорошая музыка, когда слушаешь и уж подавно когда играешь ее, возвышает и наполняет величием душу, а всякое сосредоточенное размышление успокаивает сердце и делает его созвуч- ным вселенной; но ведь именно поэтому, может быть, игра в бисер, говорили мне мои сомнения, – это толь- ко формальное искусство, остроумная техника, ловкая комбинация, и тогда лучше не играть в эту игру, а за- ниматься чистой математикой и хорошей музыкой. А теперь до меня впервые дошел внутренний голос са- мой Игры, ее смысл, голос этот достиг и пронял ме- ня, и с того часа я верю, что наша царственная Игра – это действительно lingua sacra, священный и боже- ственный язык. Ты, конечно, вспомнишь, ведь ты сам заметил тогда, что во мне произошла перемена и ме- ня достиг некий зов. Сравнить его я могу лишь с тем незабываемым зовом, что преобразил и возвысил мое сердце и мою жизнь, когда меня, мальчика, проэкзаме- новал и призвал в Касталию магистр музыки. Ты все заметил, я тогда прекрасно это почувствовал, хотя ты и не проронил ни слова; не будем об этом ничего боль- ше говорить и сегодня. Но у меня есть просьба к тебе, и, чтобы объяснить ее, я должен сказать тебе то, че- го никто не знает, и пусть не знает, а именно: что те- перешняя разбросанность моих занятий – не каприз,

что в основе ее лежит, напротив, вполне определенный план. Ты помнишь, хотя бы в общих чертах, то упраж- нение в игре, которое мы тогда, учась на третьем кур- се, строили с помощью руководителя, то, в ходе кото- рого я услыхал этот голос и почувствовал, что призван стать lusor'ом. Так вот, эту учебную партию – она начи- налась ритмическим анализом темы фуги, а в середи- не было изречение, приписываемое Кун-цзы, 26 – всю эту партию, от начала и до конца, я теперь изучаю, то есть пробиваюсь через каждый ее пассаж, переводя его с языка Игры обратно на язык подлинника, язык математики, орнаментики, китайский, греческий и т. д. Я хочу хоть раз в жизни профессионально изучить и воспроизвести все содержание одной партии; с первой частью я уже покончил, и понадобилось мне на это два года. Уйдет, конечно, еще немало лет. Но раз уж у нас в Касталии существует знаменитая свобода занятий, я хочу воспользоваться ею именно так. Доводы против этого мне известны. Большинство наших учителей ска- зало бы: мы веками придумывали и совершенствовали игру в бисер как универсальный язык и метод для вы- ражения и приведений к общей мере всех интеллекту- альных и художественных ценностей и понятий. А те- перь появляешься ты и хочешь проверить, верно ли это! У тебя уйдет на это вся жизнь, и ты в этом раска- 26 Или Конфуцию, китайскому философу VI V вв до н. э. – Прим. перев.

ешься. Так вот, вся жизнь на это у меня не уйдет, и на- деюсь, что раскаиваться мне тоже не придется. А те- перь просьба: поскольку ты сейчас работаешь в архи- ве Игры, а мне по особым причинам хотелось бы еще довольно долго не показываться в Вальдцеле, прошу тебя время от времени отвечать на мои вопросы, то есть сообщать мне в несокращенной форме офици- альные коды и знаки тех или иных тем, хранящихся в архиве. Рассчитываю на тебя и на то, что буду в твоем распоряжении, если смогу оказать тебе какие-либо от- ветные услуги». Пожалуй, здесь следует привести и другое место из писем Кнехта, относящееся к игре в бисер, хотя со- ответствующее письмо, адресованное мастеру музы- ки, было написано минимум год или два года спустя. «Я полагаю, – пишет Кнехт своему покровителю, – что можно довольно хорошо, даже виртуозно играть в би- сер, быть даже, чего доброго, способным magister Ludi, не догадываясь об истинной тайне Игры и ее конечном смысле. Возможно даже, что именно тот, кто догады- вается или знает о них, делается, став умельцем игры в бисер или ее руководителем, опаснее для Игры, чем не догадывающиеся и не знающие. Ведь внутренняя сторона Игры, ее эзотерика, метит, как всякая эзотери- ка, в единство всего на свете, в те глубины, где само- довлеюще царит лишь вечное дыхание, вечная чере- да вдохов и выдохов. Кто до конца внутренне пережил

смысл Игры, тот уже, в сущности, не игрок, он отрешен от многообразия, и ему не в радость изобретать, кон- струировать и комбинировать, ибо ему знакома совсем другая услада и радость. Поскольку мне кажется, что я близок к смыслу Игры, для меня и для других будет лучше, если я не сделаю ее своей профессией, а це- ликом отдамся музыке». Мастер музыки, обычно очень скупой на письма, был явно встревожен этим признанием и ответил на него дружеским предостережением: «Хорошо, что ты хоть не требуешь от мастера Игры, чтобы он был „эзо- териком“ в твоем понимании, ибо надеюсь, что ты ска- зал это без иронии. Тот мастер Игры или учитель, кото- рый пекся бы прежде всего о близости к „сокровенному смыслу“, был бы очень плохим учителем. Я, например, признаться, за всю жизнь не сказал своим ученикам ни слова о „смысле“ музыки; если он есть, то он во мне не нуждается. Зато я всегда придавал большое значе- ние тому, чтобы мои ученики хорошенько считали вось- мые и шестнадцатые. Будешь ли ты учителем, ученым или музыкантом, благоговей перед „смыслом“, но не думай, что его можно преподать. Из-за своих потуг пре- подать „смысл“ философы истории загубили половину мировой истории, положили начало фельетонной эпо- хе и повинны в потоках пролитой крови. И если бы я должен был знакомить учеников, например, с Гомером или с греческими трагиками, я не пытался бы внушать

им, что поэзия – это проявление божественного нача- ла, а постарался бы открыть им доступ к поэзии че- рез точное знание ее языковых и ритмических средств. Дело учителя и ученого – изучать такие средства, бе- речь традиции, соблюдать чистоту методов, а не вы- зывать и не форсировать те неописуемые ощущения, которые достаются в удел избранным, кстати сказать, страдальцам и жертвам». Больше нигде в кнехтовской корреспонденции тех лет, и вообще-то, кажется, небольшой или частично пропавшей, ни игра в бисер, ни ее «эзотерическая» концепция не упоминаются; в большей и лучше всего сохранившейся части этой переписки – письмах к Фер- ромонте и от него – речь идет, во всяком случае, почти исключительно о проблемах музыки и ее стилистиче- ского анализа. Таким образом, в странном зигзаге, котором шли занятия Кнехта, зигзаге, который был не чем иным, как точным воспроизведением и многолетним разбо- ром одной-единственной партии, проявлялись, мы ви- дим, очень определенные воля и смысл. Чтобы усво- ить содержание одной этой партии, которую они ко- гда-то, учениками, сочинили для упражнения за не- сколько дней и прочесть которую на языке Игры мож- но было за четверть часа, он тратил год за годом, си- дя в аудиториях и библиотеках, изучая Фробергера и Алессандро Скарлатти, фуги и сонатную форму, повто-

ряя математику, уча китайский язык, штудируя систе- му хладниевых фигур27 и фойстелевскую теорию со- ответствия между гаммой цветов и музыкальными то- нальностями. Спрашивается, почему он выбрал этот трудный, своенравный и прежде всего одинокий путь, ведь его конечной целью (вне Касталии сказали бы: избранной профессией) была, несомненно, игра в би- сер. Поступи он, поначалу практикантом и без обяза- тельств, в какой-нибудь институт vicus lusorum, посел- ка игроков в Вальдцеле, все относящиеся к Игре спе- циальные штудии были бы ему облегчены, он в любую минуту мог бы получить совет и справку по всем част- ным вопросам, а кроме того, отдавался бы своему де- лу среди товарищей и сподвижников, вместо того что- бы мучиться одному и часто как бы в добровольном изгнании. Что ж, он шел своим путем. Он, полагаем мы, избегал появляться в Вальдцеле, не только чтобы вы- травить из памяти у себя и у других роль, которую он играл там учеником, но и чтобы снова не оказаться в сходной роли среди игроков. Ибо, предчувствуя с тех пор что-то вроде судьбы, что-то вроде предназначе- ния руководить и представительствовать, он всячески 27 Скарлатти, Алессандро (1660–1725) – итальянский композитор, ро- доначальник и крупнейший представитель неаполитанской оперной шко- лы. Хладниевы фигуры, или фигуры Хладны – названы по имени немец- кого физика, основателя экспериментальной акустики, Эрнста Флорен- са Фридриха Хладни (1756–1827), который исследовал формы колеба- ния различных тел. – Прим. перев.

старался перехитрить эту навязывавшуюся ему судь- бу. Он заранее чувствовал ответственность, чувство- вал ее уже теперь перед вальдцельскими однокашни- ками, которые им восторгались и которых он избегал, и особенно перед Тегуляриусом, инстинктивно зная, что тот пойдет за него в огонь и воду. Поэтому он искал укромности и покоя, а эта судьба гнала его вперед и на люди. Так примерно мы представляем себе его тогдаш- нее внутреннее состояние. Но была еще одна важная причина, отпугивавшая Кнехта от обычного курса выс- ших учебных заведений Игры и делавшая его аутсай- дером, а именно – неутолимая пытливость, лежавшая в основе его давних сомнений в Игре. Еще бы, он из- ведал, почувствовал на вкус, что в Игру действитель- но можно играть в высшем и священном смысле, но он видел также, что большинство игроков и учеников, да и часть руководителей и учителей были игроками во- все не в этом высоком, священном смысле, что в язы- ке Игры они видели не lingua sacra, а просто остроум- ный вид стенографии и что на Игру они смотрели как на интересную или забавную специальность, как на ин- теллектуальный спорт или соревнование честолюбий. Больше того, он, как показывает его письмо к масте- ру музыки, догадывался уже, что качество игрока не всегда, может быть, определяется поисками конечно- го смысла, что Игра нуждается и в популярности, буду- чи и техникой, и наукой, и общественным установлени-

ем. Словом, были сомнения, был разлад, Игра стала жизненно важным вопросом, стала на время величай- шей проблемой его жизни, и он отнюдь не хотел, чтобы доброжелательные духовные пастыри облегчали ему борьбу или, снисходительно улыбаясь, преуменьшали ее значение и отвлекали его от нее. Конечно, из десятков тысяч уже сыгранных и из мил- лионов возможных партий он мог бы взять в основу своих занятий любую. Зная это, он выбрал тот случай- ный план партии, составленный им вместе с товари- щами по курсу. Это была игра, за которой он впервые проникся смыслом всех игр в бисер и понял, что при- зван стать игроком. Запись той партии, сделанную им по общепринятой стенографической системе, он носил с собой в эти годы постоянно. Знаками, кодами, ши- фрами и аббревиатурами языка Игры здесь были за- писаны формула астрономической математики, прин- цип построения старинной сонаты, изречение Кун-цзы и так далее. Читатель, не знающий языка Игры, мо- жет представить себе такую запись несколько похожей на запись шахматной партии, только значение фигур и возможностей их взаимоотношений и взаимовоздей- ствия тут во много раз больше, и каждой фигуре, ка- ждой позиции, каждому ходу надо придать фактиче- ское содержание, символически обозначенное именно этим ходом, этой конфигурацией, и так далее. Задачей Кнехта в студенческие годы было не только подроб-

нейше изучить содержавшийся в записи партии мате- риал, все упомянутые там принципы, произведения и системы, не только пройти в ходе учения путь через разные культуры, науки, языки, искусства, века; еще он ставил перед собой задачу, никому из его учителей не- ведомую: тщательно проверить на этих объектах са- ми системы и выразительные возможности искусства игры в бисер. Результат, забегая вперед, был таков: он обнаружил кое-где пробелы, кое-где недостатки, но в целом наша Игра выдержала, видимо, его придирчивое испытание, иначе он в конце концов не вернулся бы к ней. Если бы мы писали очерк по истории культуры, то иные места и иные сцены, связанные со студенчески- ми годами Кнехта, конечно, стоило бы описать особо. Он предпочитал, насколько это бывало осуществимо, такие места, где можно было работать одному или вме- сте с очень немногими, и к некоторым из этих мест со- хранял благодарную привязанность. Часто бывал он в Монтепорте, то как гость мастера музыки, то как участник семинара по истории музыки. Дважды видим мы его в Гирсланде, резиденции правления Ордена, участником «большого упражнения», двенадцатиднев- ного поста с медитацией. С особой радостью, даже нежностью рассказывал он позднее своим близким о Бамбуковой Роще, прелестной обители, где он изучал

«Ицзин».28 Здесь он не только познал и пережил не- что решающе важное, здесь, по какому-то наитию, ве- домый каким-то дивным предчувствием, он нашел так- же единственное в своем роде окружение и необык- новенного человека, так называемого Старшего Бра- та, создателя и жителя китайской обители Бамбуковая Роща. Нам кажется целесообразным описать несколь- ко подробней этот замечательный эпизод его студен- ческих лет. Изучение китайского языка и классики Кнехт начал в знаменитом восточноазиатском училище, уже мно- го поколений входившем в Санкт-Урбан, школьный по- селок филологов-классиков. Быстро преуспев там в чтении и письме, подружившись с некоторыми рабо- тавшими там китайцами и выучив наизусть несколь- ко песен из «Шицзин»,29 он на втором году своего пре- бывания в училище начал все больше интересовать- ся «Ицзин», «Книгой перемен». Китайцы хоть и дава- ли по его настоянию всякие справки, но не могли про- честь вводный курс, и когда Кнехт стал то и дело повто- рять свою просьбу, чтобы ему нашли учителя для осно- вательных занятий «Ицзин», ему рассказали о Стар- 28 «Ицзин» («Книга перемен») – памятник китайской литературы I тыся- челетия до н. э. – Прим. перев. 29 «Шицзин» («Книга песен») – памятник китайской литературы. Содер- жит 305 песен и стихов, созданных в XI–VI вв. до н. э., отбор и редакция приписываются Конфуцию. – Прим. перев.

шем Брате и его отшельничестве. Заметив, что сво- им интересом к «Книге перемен» он, Кнехт, задева- ет область, от которой в училище отмахиваются, он стал осторожней в расспросах, а когда потом попытал- ся разузнать что-либо о легендарном Старшем Бра- те, от него, Кнехта, не ускользнуло, что этот отшельник пользуется, правда, известным уважением, даже сла- вой, но славой скорее чудаковатого чужака, чем уче- ного. Почувствовав, что тут никто ему не поможет, он как можно скорее закончил какую-то начатую семинар- скую работу и удалился. Пешком отправился он в ме- ста, где заложил некогда свою Бамбуковую Рощу этот таинственный отшельник, то ли мудрец и учитель, то ли дурак. Узнать о нем он сумел приблизительно сле- дующее: двадцать пять лет назад этот человек был самым многообещающим студентом китайского отде- ления, казалось, что он рожден для этих занятий, что они – его призвание, он превосходил лучших учителей, будь то китайцы по рождению или европейцы, в техни- ке письма кисточкой и расшифровки древних рукопи- сей, но как-то странно выделялся усердием, с каким старался стать китайцем и по внешности. При обра- щении к вышестоящим, от руководителя семинара до магистров, он, в отличие от всех студентов, упорно не пользовался ни званием, ни, как то полагалось, место- имением второго лица множественного числа, а назы- вал всех «мой старший брат», что наконец и приста-

ло как кличка к нему самому. Особенно тщательно за- нимался он гадальной игрой книги «Ицзин», мастерски владея традиционным стеблем тысячелистника. Наря- ду с древними комментариями к этой гадальной кни- ге любимым его сочинением была книга Чжуан-цзы. 30 Видимо, уже тогда на китайском отделении училища чувствовался тот рационалистический и скорее анти- мистический, как бы строго конфуцианский дух, кото- рый ощутил и Кнехт, ибо однажды Старший Брат поки- нул этот институт, где его рады были бы оставить как специалиста, и отправился в путь, взяв с собой кисточ- ку, коробочку с тушью и две-три книги. Достигнув юга страны, он гостил то там, то тут у членов Ордена, искал и нашел подходящее место для задуманного им уеди- ненного жилья, получил после упорных письменных и устных прошений как от мирских властей, так и от Ор- дена право поселиться на этой земле и возделывать ее и с тех пор жил там идиллической жизнью в строго древнекитайском вкусе, то высмеиваемый как чудак, то почитаемый как какой-то святой, в ладу с собою и с миром, проводя дни в размышлении и за переписы- ванием старинных свитков, если не был занят уходом за бамбуковой рощей, защищавшей его любовно раз- битый китайский садик от северного ветра. 30 Чжуан-цзы (около 369–286 гг до н. э.) – древнекитайский философ, его трактат «Чжуан-цзы», написанный в форме притч, новелл и диалогов, направлен против конфуцианства. – Прим. перев.

Туда-то и держал путь Иозеф Кнехт, часто делая пе- редышки и восхищаясь далью, воздушно засиневшей перед ним с юга, за перевалами, любуясь солнечными террасами виноградников, бурыми каменными уступа- ми, по которым шмыгали ящерицы, степенными кашта- новыми рощами – всей этой пряной смесью юга с вы- сокогорьем. Было далеко за полдень, когда он достиг Бамбуковой Рощи; войдя в нее, он с удивлением уви- дел китайский домик посреди диковинного сада, в де- ревянном желобе журчал родник, вода, сбегая по галь- ке стока, наполняла поблизости сложенный из камней и обросший по щелям густой зеленью бассейн, где в тихой, прозрачной воде плавали золотые рыбки. Мир- но и тихо колыхались флаги бамбука над стройными, крепкими шестами, газон пестрел каменными плитами с надписями в классическом стиле. Худощавый чело- век, одетый в серо-желтое полотно, в очках на выжида- тельно глядевших голубых глазах, поднялся от клум- бы, над которой сидел на корточках, медленно подо- шел к посетителю, не хмуро, но с той несколько не- уклюжей робостью, что свойственна иногда людям за- мкнутым, и вопросительно посмотрел на Кнехта, ожи- дая, что тот скажет. Кнехт не без смущения произнес китайскую фразу, приготовленную им для приветствия: – Молодой ученик осмеливается засвидетельство- вать свое почтение Старшему Брату. – Благовоспитанный гость – в радость, – сказал

Старший Брат, – я всегда готов угостить молодого кол- легу чашкой чая и приятно побеседовать с ним, най- дется для него и ночлег, если это ему угодно. Кнехт сделал «котао» – низкий китайский поклон – и поблагодарил, его провели в домик и угостили чаем, затем ему были показаны сад, камни с надписями, во- доем, золотые рыбки, чей возраст был ему назван. До ужина сидели они под колышущимся бамбуком, обме- нивались любезностями, стихами песен и изречения- ми классиков, смотрели на цветы и наслаждались ро- зовыми сумерками, гаснувшими над линией гор. По- том они вернулись в дом, Старший Брат достал хлеб и фрукты, испек на крошечном очаге по превосходной лепешке для себя и для гостя, и, когда они поели, сту- дент был спрошен о цели его визита, спрошен по-не- мецки, и гость по-немецки же рассказал, как попал сю- да и чего хочет – а именно остаться здесь на то время, на какое Старший Брат разрешит быть его учеником. – Мы поговорим об этом завтра, – сказал отшельник и предложил гостю постель. Утром Кнехт сел у воды с золотыми рыбками и стал глядеть вниз, в маленький прохладный мир темноты и света и волшебно играю- щих красок, где в зеленоватой синеве и чернильной те- мени покачивались золотые тела и время от времени, как раз тогда, когда весь мир казался заколдованным, попавшим под чары дремоты, навеки уснувшим, вдруг каким-то мягким, плавным и все-таки пугающим движе-

нием метали в сонную темноту хрустальные и золотые молнии. Он глядел вниз, все глубже и глубже погружа- ясь в себя, больше мечтая, чем созерцая, и не заме- тил, как Старший Брат тихо вышел из дома, остановил- ся и долго смотрел на погруженного в себя гостя. Когда Кнехт наконец очнулся и поднялся, того уже не было рядом, но вскоре из дома донесся его приглашавший к чаю голос. Они обменялись короткими приветствиями, стали пить чай, сидели и слушали звеневшую в утрен- ней тишине струйку родника, мелодию вечности. Затем отшельник встал, принялся хлопотать в несимметрич- но построенной комнате, изредка поглядывая на Кнех- та вприщур, и вдруг спросил: – Ты готов обуться и уйти отсюда? Кнехт помедлил, потом сказал: – Если надо, готов. – А если окажется, что ты здесь ненадолго оста- нешься, готов ли ты слушаться и вести себя так же ти- хо, как золотая рыбка? Студент снова отвечал утвердительно. – Это хорошо, – сказал Старший Брат. – Сейчас я раскину палочки и спрошу оракулов. Кнехт сидел и, держась тихо, «как золотая рыбка», глядел с благоговением и любопытством, а тот извлек из деревянного, похожего на колчан кубка горсть пало- чек; это были стебли тысячелистника, он вниматель- но пересчитал их, сунул часть обратно в сосуд, отло-

жил один стебель, разделил остальные на две рав- ные горстки, оставил одну в левой руке, чуткими кон- чиками пальцев правой вынул несколько палочек из другой горстки, пересчитал их, отложил в сторону, по- сле чего осталось совсем мало стеблей, которые он и зажал двумя пальцами левой руки. Уменьшив таким образом по ритуальному счет у одну горсть до несколь- ких стеблей, он проделал эту же процедуру с другой. Отсчитанные стебли он отложил, снова перебрал, од- ну за другой, обе горсти, пересчитал, зажимая двумя пальцами, оставшееся, и все это пальцы его проде- лывали с привычным проворством, это походило на тайную, подчиненную строгим правилам и после ты- сячи упражнений виртуозно сыгранную игру, где глав- ное – ловкость. После того как он сыграл несколько раз, осталось три горстки, из числа их стеблей он вы- вел знак, который и нанес на листок бумаги остроко- нечной кисточкой. Теперь весь этот сложный процесс начался сначала, палочки были разделены на две рав- ные горстки, их снова считали, откладывали, зажима- ли между пальцами, пока наконец опять не осталось три горстки, в результате чего появился второй знак. Приплясывая, с тихим сухим стуком ударялись стебли друг о друга, меняли места, разлучались, ложились по новому счету, палочки двигались ритмически, с таин- ственной уверенностью. В завершение каждого тура рука записывала очередной знак, и наконец положи-

тельные и отрицательные знаки выстроились друг над другом шестью рядами. Стебли были собраны и тща- тельно уложены в сосуд, маг сидел теперь на полу на камышовой циновке и долго молча разглядывал ли- сток с итогом своего гаданья. – Это знак Мон, – сказал он. – Название этого знака «глупость молодости». Вверху гора, внизу вода, вверху Дзен, внизу Кан. У подножья горы бьет родник, символ молодости. А ответ такой: Глупость молодости добивается успеха Не я ищу молодого глупца Молодой глупец ищет меня При первом гадании я отвечу Спрашивать много раз – это назойливость Если он будет назойлив, отвечать не стану Упорство на пользу Кнехт не дышал, так было напряжено его внимание. В наступившей тишине он непроизвольно вздохнул с облегчением. Спрашивать он не осмелился. Но пола- гал, что понял: пришел молодой глупец, ему разреше- но остаться. Он был все еще заворожен тонкой игрой двигавшихся, как марионетки, пальцев и палочек, за которой так долго следил и которая, хотя смысла ее не- льзя было угадать, казалась такой убедительно осмы- сленной, а результат ее взял уже над ним власть. Ора- кул высказался, решив дело в его пользу.

Мы не стали бы так подробно описывать этот эпи- зод, если бы сам Кнехт не рассказывал его часто и не без удовольствия друзьям и ученикам. Возвращаем- ся к нашему объективному изложению событий. Кнехт провел в Бамбуковой Роще несколько месяцев и на- учился орудовать стеблями тысячелистника почти с таким же совершенством, как его учитель. Тот еже- дневно по часу упражнялся с ним в счете палочек, зна- комил его с грамматикой и символикой гадального язы- ка, заставлял его упражняться в писании и заучивании наизусть шестидесяти четырех знаков, читал ему ста- рые комментарии, рассказывал в особенно удачные дни какую-нибудь из историй «Чжуан-цзы». Еще уче- ник научился возделывать сад, мыть кисточки, расти- рать тушь, готовить суп и чай, собирать хворост, сле- дить за погодой и пользоваться китайским календа- рем. Однако редкие его попытки вовлечь в их скупые беседы также игру в бисер и музыку были совершен- но напрасны. То они встречали как бы глухоту, то пре- секались снисходительной улыбкой или каким-нибудь изречением вроде: «Густые тучи, дождя не жди» или «Благородный беспорочен». Но когда Кнехт выписал из Монтепорта маленькие клавикорды и стал играть на них по часу в день, это возражений не вызвало Одна- жды Кнехт признался учителю, что хочет умудриться включить в Игру систему «Ицзин». Старший Брат рас- смеялся.

– Что ж, попробуй! – воскликнул он. – Посмотришь сам. Вместить в мир бамбуковую рощицу можно. Но удастся ли садовнику вместить весь мир в свою бам- буковую рощу, это, по-моему, сомнительно. Довольно об этом. Упомянем только, что через не- сколько лет, когда Кнехт стал уже очень уважаемым ли- цом в Вальдцеле, он пригласил Старшего Брата про- честь там какой-то курс, но тот не ответил. Впоследствии Иозеф Кнехт называл месяцы, прожи- тые им в Бамбуковой Роще, не только особенно счаст- ливой порой, но часто и «началом своего пробужде- ния», ибо с той поры в его высказываниях часто встре- чается образ пробуждения – в сходном, хотя и не со- всем том же смысле, какой он прежде вкладывал в образ призвания. «Пробуждение», надо думать, долж- но означать какое-то познание самого себя и своего места в касталийском и человеческом мире, но нам кажется, что акцент все больше смещался к самопо- знанию – в том смысле, что с «началом пробужде- ния» Кнехт все больше приближался к пониманию сво- его особого, беспримерного положения и назначения, а понятия и категории устоявшейся общей и специаль- но касталийской иерархии становились для него все более относительными. Пребыванием в Бамбуковой Роще занятия китаисти- кой далеко не кончились, они продолжались и потом, причем особенно бился Кнехт над изучением древней

китайской музыки. У старых китайских авторов он вез- де натыкался на похвалы музыке как одной из перво- основ всяческого порядка, всяческой нравственности, красоты и здоровья, а Кнехту такой широкий и нрав- ственный подход к музыке был благодаря мастеру му- зыки, который мог служить прямо-таки его олицетворе- нием, издавна хорошо знаком. Никогда не отказываясь от общего плана своих занятий, известного нам из то- го письма Фрицу Тегуляриусу, он широко и энергично наступал там, где угадывал что-то существенное для себя, то есть где путь «пробуждения», на который он вступил, вел его, как ему казалось, вперед. Один из положительных результатов его обучения у Старшего Брата состоял в том, что с тех пор он преодолел свой страх перед Вальдцелем, он теперь ежегодно участво- вал там в каком-нибудь высшем курсе и, неожидан- но для себя став лицом, на которое в vicus lusorum смотрели с интересом и уважением, принадлежал к тому центральному и самому чувствительному органу всей сферы Игры, к той безымянной группе заслужен- ных игроков, в чьих руках всегда, в сущности, находит- ся судьба или по меньшей мере направление и стиль Игры. Собираясь главным образом в нескольких уе- диненных, тихих комнатах архива, эта группа игроков, где попадались, но отнюдь не преобладали служащие игорных учреждений, занималась критическим разбо- ром партий, боролась за включение в Игру того или

иного нового материала или за его невключение, вела дебаты в пользу или против каких-то постоянно меняв- шихся вкусов, связанных с формой, с внешними прие- мами, со спортивным элементом Игры; каждый здеш- ний завсегдатай был виртуозом Игры, каждый как не- льзя лучше знал таланты и особые свойства каждого, это напоминало кулуары какого-нибудь министерства или какой-нибудь аристократический клуб, где встре- чаются и знакомятся друг с другом властители и ав- торитеты завтрашнего и послезавтрашнего дня. Здесь царил приглушенный, изысканный тон, здесь все бы- ли честолюбивы, не показывая этого, внимательны и критичны донельзя. В этой элите молодежи из vicus lusorum многие в Касталии, да и кое-кто за ее пре- делами, видели последний расцвет касталийской тра- диции, верх обособленно-аристократической духовно- сти, и не один юноша годами честолюбиво мечтал о том, чтобы когда-нибудь войти в этот круг. Для других этот отборный круг претендентов на высшие посты в иерархии Игры был, наоборот, чем-то ненавистным и растленным, кликой заносчивых бездельников, остро- умных шалунов-гениев, не знающих жизни и действи- тельности, претенциозной и по сути паразитической компанией зазнаек и карьеристов, чье призвание и чей смысл жизни – баловство, бесплодное самоупоение духа. Кнехт к обеим оценкам относился спокойно; ему бы-

ло безразлично, превозносит ли его студенческая мол- ва как оригинала или поносит как выскочку и карьери- ста. Важны были ему только его занятия, целиком те- перь связанные с областью Игры. Важен был ему, кро- ме этого, только, может быть, один вопрос: действи- тельно ли Игра – самое высшее, что есть в Касталии, и стоит ли отдавать ей жизнь. Ведь с проникновением во все более сокровенные тайны законов Игры и ее возможностей, по мере того как он осваивался в запу- танных закоулках архива и сложного внутреннего ми- ра игровой символики, его сомнения вовсе не умолка- ли, он уже знал по своему опыту, что вера и сомне- ние неразрывны, что они обуславливают друг друга, как вдох и выдох, и с его успехами во всех областях микрокосма Игры росла, конечно, и его зоркость, его чувствительность ко всем проблематичным ее сторо- нам. На какое-то время идиллия в Бамбуковой Роще, может быть, успокоила его или сбила с толку, пример Старшего Брата показал ему, что выходы из всех этих проблем как-никак существовали; можно было, напри- мер, сделаться, как он, китайцем, замкнуться за огра- дой сада и довольствоваться скромным, но не таким уж плохим видом совершенства. Можно было также, пожалуй, стать пифагорейцем или монахом и схолас- том – но это был паллиатив, лишь для немногих воз- можный и позволительный отказ от универсальности, отказ от сегодняшнего и завтрашнего дня ради чего-то

совершенного, но прошедшего, это был утонченный вид бегства, и Кнехт вовремя почувствовал, что это не его путь. Но каков был его путь? Кроме больших спо- собностей к музыке и к игре в бисер, он чувствовал в себе и другие силы, какую-то внутреннюю незави- симость, какое-то высокое своенравие, которое, прав- да, вовсе не запрещало и не мешало ему служить, но все-таки требовало, чтобы он служил лишь само- му высшему владыке. И эта сила, эта независимость, это своенравие были не только чертой его душевно- го склада, они были действенно обращены не только внутрь, но и наружу. Уже в школьные годы, особенно в период своего соперничества с Плинио Дезиньори, Иозеф Кнехт часто замечал, что многие ровесники, а еще больше младшие однокашники не только любят его и ищут дружбы с ним, но склонны подчиняться ему, просить у него совета, поддаваться его влиянию, и это ощущение с тех пор не раз повторялось. У него была очень приятная сторона, у этого ощущения, оно льсти- ло честолюбию и укрепляло чувство собственного до- стоинства. Но была у него и совсем другая сторона, мрачная, ужасная, ибо даже в склонности смотреть на этих жаждавших совета, руководства и примера одно- кашников свысока, видеть их слабость, недостаток у них упорства и достоинства, а уж тем более в появляв- шемся иной раз тайном желании сделать их (хотя бы мысленно) покорными рабами было что-то запретное

и мерзкое. Кроме того, во время соперничества с Пли- нио он изведал, какой ответственностью, каким напря- жением и какой внутренней нагрузкой надо платить за всякое блестящее и почетное положение; он знал так- же, как бывает обременен мастер музыки своей ро- лью. Было прекрасно и чем-то соблазнительно обла- дать властью над людьми и блистать перед другими, но было в этом также что-то демоническое и опасное, и мировая история состояла ведь из непрерывного ряда властителей, вождей, заправил и главнокомандующих, которые, за крайне редкими исключениями, славно на- чинали и плохо кончали, ибо все они, хотя бы на сло- вах, стремились к власти ради доброго дела, а потом власть опьяняла их и сводила с ума, и они любили ее ради нее самой. Ту, дарованную ему природой власть следовало освятить и сделать полезной, поставив ее на службу иерархии; это было ему всегда совершенно ясно. Но где находилось то место, на котором его силы могли бы сослужить свою службу наилучшим, наибо- лее плодотворным образом? Способность привлекать к себе других, особенно младших, и оказывать на них большее или меньшее влияние представляла бы цен- ность для офицера или политика, но здесь, в Касталии, ей не было приложения, здесь эти способности могли пригодиться, собственно, только учителю и воспитате- лю, а как раз к этой деятельности Кнехта не тянуло. Если бы все шло только по его желанию, он предпочел

бы всякой другой жизни жизнь независимого ученого – или умельца Игры. Но тут перед ним вставал старый, мучительный вопрос: была ли эта Игра действитель- но выше всего, была ли она действительно царицей в духовном царстве? Не была ли она, несмотря ни на что, в конечном счете только игрой? Действительно ли стоила она того, чтобы целиком ей отдаться, служить ей всю жизнь? Когда-то, несколько поколений назад, эта знаменитая Игра началась как некая замена искус- ства, и постепенно, для многих во всяком случае, она становилась своего рода религией, давая возможность сосредоточиться, возвыситься и проникнуться молит- венным благоговением высокоразвитому уму. Мы ви- дим, спор, который шел в Кнехте, был старым спором между эстетическим и этическим началом. Ни разу не высказанный полностью, но и никогда полностью не умолкавший вопрос был тот же, что так смутно и гроз- но нет-нет да вставал в его вальдцельских ученических стихах – он относился не только к игре в бисер, он от- носился к Касталии вообще. Как раз в ту пору, когда его очень угнетали эти про- блемы и во сне он часто вел диспуты с Дезиньори, он однажды, проходя по одному из просторных дво- ров вальдцельского городка Игры, услыхал, как сза- ди его окликнул по имени чей-то голос, показавшийся ему знакомым, хотя он и не узнал его сразу. Обернув- шись, он увидел рослого молодого человека с усика-

ми, который бросился к нему. Это был Плинио, и под наплывом воспоминаний и нежности Кнехт горячо при- ветствовал его. Они договорились встретиться вече- ром. Плинио, давно закончивший курс в мирских выс- ших учебных заведениях, приехал на короткие канику- лы послушать какой-то курс Игры, как и несколько лет назад. Вечерняя встреча, однако, вскоре смутила обо- их друзей. Плинио был здесь вольнослушателем, ди- летантом со стороны, которого терпели, который слу- шал свой курс, правда, с большим рвением, но курс как-никак для посторонних и для любителей, дистан- ция была слишком велика; он сидел перед специали- стом и посвященным, который при всем своем береж- ном и внимательном отношении к связанным с Игрой интересам друга невольно заставлял его чувствовать, что здесь он не коллега, а младенец, резвящийся на периферии науки, которую другой знает насквозь. Ста- раясь увести разговор от Игры, Кнехт попросил Плинио рассказать ему о своей службе, о своей работе, о сво- ей жизни там, в миру. И тут Иозеф оказался отсталым человеком, младенцем, задающим наивные вопросы и бережно поучаемым. Плинио был юрист, добивался политического влияния, собирался обручиться с доче- рью одного партийного вождя, он говорил языком, по- нятным Иозефу лишь наполовину, многие повторявши- еся выражения казались ему пустым звуком, во всяком случае, были для него лишены содержания. Тем не ме-

нее можно было заметить, что там, в своем мире, Пли- нио что-то значил, знал, что к чему, и ставил перед со- бой честолюбивые цели. Но два мира, когда-то, десять лет назад, в лице этих двух юношей с любопытством и не без симпатии соприкасавшиеся и ощупывавшие друг друга, разъединились теперь и разобщились вко- нец. Нельзя было не признать, что этот светский чело- век и политик сохранял какую-то привязанность к Ка- сталии, если уже второй раз жертвовал своими кани- кулами ради Игры; но, в сущности, думал Иозеф, это выглядело так же, как если бы он. Кнехт, вторгся вдруг в сферу деятельности Плинио и любопытным гостем появился на каком-нибудь судебном заседании, на фа- брике или в благотворительном учреждении. Разоча- рованы были оба. Кнехт нашел, что его бывший друг стал грубей и поверхностнее, а Дезиньори нашел, что его прежний товарищ довольно-таки высокомерен в своей замкнутой духовности и посвященности, он пре- вратился, как показалось Плинио, поистине в «чистый дух», упоенный собою и своим спортом. Между тем они не жалели усилий, и Дезиньори не уставал рассказы- вать о своих занятиях и экзаменах, о поездках в Ан- глию и на юг, о политических собраниях, о парламенте. Один раз он обронил фразу, прозвучавшую как угроза или предостережение, он сказал: – Скоро, вот увидишь, наступят неспокойные време- на, может быть, войны, и вполне возможно, что вся ва-

ша касталийская жизнь будет снова всерьез поставле- на под вопрос. Иозеф отнесся к этому не очень серьезно, он только спросил: – А ты, Плинио? Ты будешь за Касталию или против нее? – Ах, – сказал Плинио с натужным смешком, – ме- ня вряд ли станут спрашивать о моем мнении. Вооб- ще-то я, конечно, за то, чтобы Касталия существовала по-прежнему, иначе я не был бы здесь, Но при всей скромности ваших материальных запросов Касталия обходится стране каждый год в кругленькую сумму. – Да, – засмеялся Иозеф, – сумма эта, я слышал, со- ставляет около десятой части того, что ежегодно рас- ходовала наша страна в век войн на оружие и боепри- пасы. Они встречались еще несколько раз, и чем ближе подходил отъезд Плинио, тем больше усердствовали они в любезностях друг перед другом. Оба, однако, по- чувствовали облегчение, когда эти две или три недели истекли и Плинио уехал. Мастером Игры был тогда Томас фон дер Траве, знаменитый, поездивший по свету и повидавший мир человек, учтивый и любезно-предупредительный с ка- ждым, кто к нему приближался, но бдительно, пря- мо-таки аскетически строгий во всем, что касалось Игры, великий труженик, о чем не подозревали те, кто

знал его только с репрезентативной стороны, видя его, например, в праздничной мантии руководителя боль- ших игр или на приеме иностранных делегаций. О нем говаривали, будто он равнодушный, даже холодный рационалист, находящийся с музами лишь в вежливых отношениях, и среди юных и восторженных любите- лей Игры о нем можно было услышать отзывы скорее отрицательные – неверные отзывы, ибо, хотя он не был энтузиастом и во время больших публичных игр обычно избегал касаться больших и острых тем, его блестяще построенные, формально непревзойденные партии показывают знатокам, как он был близок к глу- бинным проблемам мира Игры. Однажды magister Ludi велел позвать к себе Иозе- фа Кнехта, он принял его в своем жилье, в домаш- ней одежде, и спросил, сможет ли и согласен ли Кнехт приходить к нему в ближайшие дни всегда в это же время на полчаса. Кнехт никогда еще не был у него один, он удивился этому приглашению. На сей раз ма- стер показал ему объемистую рукопись, предложение, поступившее от одного органиста, одно из бесчислен- ных предложений, разбор которых входит в обязан- ности высшего управления Игры. Сводятся они боль- шей частью к ходатайствам о приеме в архив нового материала: кто-то, например, особенно тщательно из- учил историю мадригала и открыл в развитии стиля кривую, которой он дает музыкальное и математиче-

ское выражение, чтобы она вошла в лексикон Игры. Кто-то исследовал латынь Юлия Цезаря с точки зре- ния ее ритмических свойств и нашел здесь поразитель- ные соответствия с результатом хорошо известных ис- следований интервалов в византийском церковном пе- нии. Или еще раз какой-нибудь фантазер изобрел но- вую кабалистику для нотного письма XV века, не го- воря уж о неистовых письмах бесноватых эксперимен- таторов, которые умудряются делать поразительней- шие выводы, например, из сравнения гороскопов Гёте и Спинозы и часто прилагают очень красивые и убеди- тельные на вид многокрасочные геометрические чер- тежи. Кнехт с интересом занялся сегодняшним проек- том, ведь у него самого уже не раз возникали предло- жения такого рода, хотя он и не подавал их; каждый активный игрок мечтает ведь о постоянном расшире- нии сферы Игры, пока она не охватит весь мир, боль- ше того – он постоянно совершает это расширение мы- сленно и в своих частных тренировочных партиях, же- лая, чтобы те дополнения, которые кажутся ему при этом удачными, превратились из частных в официаль- ные. Ведь в том-то и состоит подлинная изысканность частной игры изощренных игроков, что выразительны- ми, назывными и формообразующими средствами за- конов Игры они владеют достаточно свободно, чтобы наряду с объективными и историческими значениями включать в любую партию совершенно индивидуаль-

ные и уникальные представления. Один уважаемый ботаник сказал как-то по этому поводу забавную фра- зу: «При игре в бисер должно быть возможно все, да- же, например, чтобы какое-нибудь растение беседова- ло по-латыни с самим Линнеем». Кнехт помог магистру разобраться в предложенной схеме; полчаса протекли быстро, на другой день он явился точно в назначенное время и в течение двух не- дель приходил так ежедневно, чтобы поработать пол- часа наедине с мастером. В первые же дни Кнехт за- метил, что тот заставляет его тщательно разбирать до конца и совсем никудышные предложения, негодность которых видна была с первого взгляда; удивившись, что у мастера находится время на это, он постепенно понял, что дело тут вовсе не в том, чтобы оказать ма- стеру услугу и немного разгрузить его, что эта работа, хоть и необходимая сама по себе, была прежде все- го возможностью тщательно и в деликатнейшей фор- ме испытать его самого, молодого адепта. С ним что- то происходило, что-то напоминавшее ту пору его дет- ства, когда появился мастер музыки; он вдруг заме- тил это и по обращению с ним товарищей, оно ста- ло более робким, более отстраненным, иногда ирони- чески-почтительным; что-то готовилось, он чувствовал это, только все было не так радостно, как тогда. В конце последней их встречи мастер сказал сво- им высоковатым, вежливым голосом, со свойственной

ему четкостью, без всякой торжественности: – Довольно, завтра можешь не приходить, наше де- ло пока закончено, вскоре, правда, мне придется сно- ва побеспокоить тебя. Большое спасибо за твое со- трудничество, оно было для меня ценно. Кстати ска- зать, я считаю, что тебе следовало бы теперь подать прошение о приеме в Орден; препятствий ты не встре- тишь, я уже уведомил правление. Ты ведь согласен? – Затем, вставая, прибавил: – Кстати, вот еще что: воз- можно, что и ты тоже, как большинство хороших игро- ков в молодости, склонен иногда пользоваться нашей Игрой как неким инструментом для философствова- ния. Сами по себе мои слова тебя от этого не излечат, но все же я скажу. Философствовать надо только за- конными способами, способами философии. А наша Игра – не философия и не религия, это особая дис- циплина, по своему характеру она родственна больше всего искусству, это искусство sui generis.31 Помня это, продвинешься дальше, чем если поймешь это лишь после сотни неудач. Философ Кант – его теперь ма- ло знают, но это был великий ум – теологическое фи- лософствование называл «волшебным фонарем хи- мер». Превращать в это нашу Игру мы не вправе. Иозеф был поражен, и это последнее напутствие он чуть не пропустил мимо ушей от сдерживаемого вол- 31 своего рода (лат.)

нения. Молнией мелькнуло у него в голове: эти сло- ва означали конец его свободы, окончание его студен- ческой поры, прием в Орден и скорое вступление в иерархию. Поблагодарив с низким поклоном, он тот- час отправился в вальдцельскую канцелярию Ордена, где и в самом деле нашел свое имя в списке подлежа- щих приему. Довольно хорошо уже, как все студенты его ступени, зная правила Ордена, он вспомнил, что каждому члену Ордена, занимающему должность вы- сокого ранга, дано полномочие совершать церемонию приема. Он поэтому попросил, чтобы ее совершил ма- стер музыки, получил удостоверение и короткий отпуск и на следующий день поехал к своему покровителю и другу в Монтепорт. Он застал почтенного старика не совсем здоровым, но был встречен с радостью. – Ты пришел как нельзя более кстати, – сказал ста- рик. – Еще немного, и у меня уже не было бы права принять тебя в Орден как юного брата. Я собираюсь уйти со своей должности, моя отставка уже утвержде- на. Сама церемония была проста. На следующий день мастер музыки пригласил, как того требовал устав, двух членов Ордена в свидетели, а Кнехту до этого было предложено для медитации одно из положений орденского устава. Оно гласило: «Если высокая ин- станция призывает тебя на какую-нибудь должность, знай: каждая ступень вверх по лестнице должностей

– это шаг не к свободе, а к связанности. Чем выше должность, тем глубже связанность. Чем больше мо- гущество должности, тем строже служба. Чем силь- нее личность, тем предосудительней произвол». Со- брались в музыкальной келье магистра, той самой, где Кнехт впервые познакомился с искусством размышле- ния; мастер предложил соискателю сыграть ради тор- жественности этого часа какую-нибудь хоральную пре- людию Баха, затем один из свидетелей прочел сокра- щенный вариант статьи устава, а сам мастер музыки задал ритуальные вопросы и принял присягу у свое- го молодого друга. Он даровал ему еще час, они сиде- ли в саду, и мастер давал ему дружеские наставления насчет того, в каком смысле надо усвоить эту статью устава и жить по ней. – Хорошо, – сказал он, – что, как раз когда я ухо- жу, ты закроешь брешь, это как если бы у меня был сын, который может меня заменить. – И увидев, что ли- цо Иозефа опечалилось, прибавил: – Ну, не огорчай- ся, я ведь не горюю. Я изрядно устал и предвкушаю досуг, которым еще хочу насладиться и который, наде- юсь, ты будешь коротать со мной довольно часто. И ко- гда мы увидимся в следующий раз, обращайся ко мне на «ты». Я не мог предложить тебе это, пока занимал такую должность. Он отпустил его с мягкой улыбкой, которую Иозеф знал вот уже двадцать лет.

Кнехт быстро вернулся в Вальдцель, его отпустили оттуда всего на три дня. Как только он возвратился, его вызвали к магистру Игры, который принял его с това- рищеской приветливостью и поздравил с вступлением в Орден. – Чтобы нам стать совсем коллегами и товарищами по работе, – продолжал он, – тебе надо только занять определенное место в нашей структуре. Кнехт немного испугался. Значит, он должен был по- терять свободу. – Ах, – сказал он робко, – надеюсь, мне найдут ка- кое-нибудь скромное место. Впрочем, признаюсь вам, я надеялся, что смогу еще некоторое время занимать- ся свободно. Магистр с умной, слегка иронической улыбкой при- стально посмотрел ему в глаза. – Некоторое время, говоришь, но как долго? Кнехт растерянно улыбнулся. – Право, не знаю. – Так я и думал, – согласился мастер, – ты говоришь еще студенческим языком и думаешь еще студенче- скими категориями, Иозеф Кнехт, и это в порядке ве- щей, но уже очень скоро это не будет в порядке вещей, ибо ты нужен нам. Ты знаешь, что и позднее, даже на- ходясь на высших должностях нашего Ведомства, ты сможешь время от времени получать отпуск для науч- ных занятий, если сумеешь убедить Ведомство в цен-

ности таковых; мой предшественник и учитель, напри- мер, будучи уже магистром Игры и стариком, испросил отпуск на целый год для занятий в лондонском архи- ве. Но получил он отпуск не на «некоторое время», а на определенное число месяцев, недель, дней. Это ты должен иметь в виду впредь. А теперь я хочу сделать тебе одно предложение: нам нужен надежный человек, которого еще не знали бы вне нашего круга, для одной особой миссии. Речь шла вот о каком поручении: бенедиктинский монастырь Мариафельс, один из старейших в стране очагов образованности, поддерживавший с Касталией дружеские отношения и вот уже несколько десятиле- тий особенно приверженный к игре в бисер, попросил прислать туда на какой-то срок молодого учителя, что- бы тот прочел вводный курс Игры и позанимался с не- сколькими успевающими учениками, и выбор магистра пал на Кнехта. Поэтому он так осторожно экзаменовал его, поэтому ускорил его прием в Орден.

Два ордена Во многом теперешнее его положение напоминало его пребывание в латинской школе после визита ма- стера музыки. Что призвание в Мариафельс означает особое отличие и важный первый шаг по ступеням ие- рархии, Иозефу вряд ли пришло бы в голову; но, по- скольку теперь глаз у него был, как-никак, более наме- тан, чем тогда, он ясно видел это по поведению и отно- шению к себе своих сокурсников. Если с каких-то пор он принадлежал к самому узкому кругу внутри элиты игроков, то теперь он был выделен из всех этим не- обычным заданием как человек, за которым следит на- чальство и которого оно хочет использовать. Вчераш- ние товарищи и попутчики не то чтобы отстранились от него или стали с ним нелюбезны, для такой пере- мены в этом высокоаристократическом кругу все были слишком благовоспитанны; но какая-то дистанция все же возникла: вчерашний товарищ мог стать послезав- тра начальником, а такие оттенки и тонкости взаимо- отношений круг этот с величайшей чувствительностью отмечал и умел выразить. Исключение составлял Фриц Тегуляриус, которого можно, пожалуй, наряду с Ферромонте, назвать самым верным в жизни Иозефа Кнехта другом. Предназначен-

ный по своим дарованиям к высшему, но ущемленный недостатком здоровья, равновесия и уверенности в се- бе, он был одного с Кнехтом возраста, и, значит, ко- гда того приняли в Орден, Тегуляриусу было года трид- цать четыре; впервые встретились они около десяти лет назад слушателями одного из курсов Игры, и Кнехт уже тогда почувствовал, как тянет к нему этого тихо- го и немного печального юношу. Со свойственным ему уже тогда, хотя он и не сознавал того, чутьем на людей он уловил и характер этой любви; она была готовой к безоговорочной преданности и покорности дружбой, поклонением, проникнутым почти религиозной востор- женностью, но скрадываемым, сдерживаемым и вну- тренним благородством, и вещим чувством внутренне- го трагизма. Не оправившись тогда еще от истории с Дезиньори, сделавшей его до недоверчивости осмо- трительным, Кнехт строго и последовательно держал Тегуляриуса на расстоянии, хотя и его самого тянуло к этому интересному и необычному человеку. Для иллю- страции приведем страницу из секретных служебных заметок Кнехта, которые он несколько лет спустя вел исключительно для сведения высшей инстанции. Там говорится: «Тегуляриус. В личной дружбе с референтом. Не раз отличался во время учения в Кейпергейме, хороший филолог-классик, глубокий интерес к философии, за-

нимался Лейбницем, Больцано,32 позднее Платоном. Самый способный и самый блестящий игрок, какого я знаю. Сама судьба велела бы ему быть магистром Игры, если бы не его характер, из-за слабого здоро- вья совершенно не подходящий для этого. Т. нельзя занимать руководящие, представительные или органи- заторские должности, это было бы несчастьем для не- го и для дела. Физические его недостатки проявляют- ся в депрессивных состояниях, периодах бессонницы и невралгии, психологические – временами в мелан- холии, острой потребности в одиночестве, страхе пе- ред обязанностью и ответственностью, возможно, и в мыслях о самоубийстве. Подверженный таким серьез- ным опасностям, он благодаря медитации и большой самодисциплине держится так стойко и храбро, что, как правило, окружающие понятия не имеют о тяжести его страданий и замечают лишь его большую робость и замкнутость. Если Т. и не годится, следовательно, для высших постов, то в vicus lusorum он настоящая жем- чужина, ничем не заменимое сокровище. Техникой на- шей Игры он владеет так, как большой музыкант сво- им инструментом, он безошибочно улавливает тончай- шие оттенки, да и учитель он, каких мало. На старших и высших повторных курсах – тратить его силы на млад- шие мне слишком жаль – я без него просто пропал бы; 32 Больцано, Бернард (1781–1848) – чешский математик и фило- соф-идеалист. – Прим. перев.

как анализирует он пробные партии начинающих, не обескураживая их, как раскусывает их уловки, безоши- бочно распознавая и обнажая все подражательное или показное, как находит и демонстрирует, словно безу- пречные анатомические препараты, источники ошибок в хорошо обоснованной, но еще неуверенной и непра- вильно построенной партии – все это бесподобно. Эта неподкупная зоркость при анализе и исправлении оши- бок прежде всего и обеспечивает ему уважение уче- ников и коллег, которое иначе было бы сильно поко- леблено его неуверенным, неровным, застенчиво-роб- ким поведением. Сказанное мною о беспримерной ге- ниальности Т. как игрока я хотел бы проиллюстриро- вать одним примером. В первую пору моей дружбы с ним, когда по части техники мы оба уже мало чему мо- гли научиться на курсах, он как-то в час особенного до- верия познакомил меня с партиями, которые он тогда строил. Найдя их с первого взгляда не только блестя- ще придуманными, но и какими-то свежими и ориги- нальными по стилю, я попросил дать мне записанные схемы для изучения и увидел в этих композициях, под- линных поэтических произведениях, нечто столь уди- вительное и самобытное, что считаю себя не вправе умолчать здесь об этом. Партии эти были маленькими драмами почти чисто монологической структуры и от- ражали личную, столь же незащищенную, сколь и ге- ниальную, духовную жизнь автора как совершенный

автопортрет. Мало того, что здесь диалектически со- гласовывались и спорили разные темы и группы тем, на которых строилась партия и последовательность, а также противопоставления которых были очень остро- умны, – здесь, кроме того, синтез и гармонизация про- тивоположных голосов не доводились в обычной, клас- сической манере до конца, нет, эта гармонизация пре- терпевала целый ряд преломлений, она каждый раз, словно устав и отчаявшись, останавливалась перед разрешением и замирала в сомнении и вопросе. Бла- годаря этому его партии не только приобретали волну- ющий хроматизм, на который, насколько я знаю, пре- жде никто не отваживался, все эти партии становились еще и выражением трагического сомнения и покорно- сти, образной констатацией сомнительности всякого умственного усилия. При этом и по своей духовности, и по игротехнической каллиграфии, и по законченности они были так необыкновенно прекрасны, что над ними хотелось расплакаться. Каждая из этих партий стреми- лась к разрешению так искренне и серьезно, а под ко- нец отказывалась от него с такой благородной само- отверженностью, что была как бы совершенной элеги- ей на неотъемлемую от всего прекрасного бренность и на неотъемлемую в конечном счете от всех высоких духовных целей сомнительность… Далее, на тот слу- чай, если Тегуляриус переживет меня или срок моих полномочий, рекомендую его как крайне хрупкую, ред-

чайшую, но находящуюся в опасности драгоценность. Ему надо предоставить очень большую свободу, с ним надо советоваться по всем важным вопросам Игры. Но никогда не надо поручать учеников его единоличному руководству». Этот замечательный человек стал с годами дей- ствительно другом Кнехта. Он был трогательно предан Кнехту, в котором, кроме ума, его восхищала какая-то властность, и многое из того, что мы знаем о Кнехте, сообщено им. В узком кругу молодых игроков он был, пожалуй, единственным, кто не завидовал своему дру- гу из-за доверенного тому задания, и единственным, для кого отъезд Кнехта на неопределенное время был глубокой, почти невыносимой болью и потерей. Сам Иозеф, как только он преодолел известный ис- пуг от внезапной утраты своей любимой свободы, ощу- щал это новое состояние с радостью, ему хотелось отправиться в путь, хотелось деятельности, ему был любопытен незнакомый мир, куда его посылали. Кста- ти сказать, молодого члена Ордена отправили в Ма- риафельс не сразу; сначала его на три недели поса- дили в «полицию». Так именовалось у студентов то маленькое отделение в аппарате Педагогического ве- домства, которое можно было бы назвать, скажем, его политическим департаментом или его министерством иностранных дел, если бы это не были очень уж гром- кие названия для такой малости. Здесь его учили пра-

вилам поведения членов Ордена при выезде во внеш- ний мир, и лично господин Дюбуа, начальник данно- го учреждения, уделял Иозефу по часу чуть ли не ка- ждый день. Этому добросовестному службисту каза- лось рискованным посылать на такой зарубежный пост еще не зарекомендовавшего себя и совершенно не знающего мира человека; не скрывая, что он не одо- бряет решения мастера Игры, господин Дюбуа вдвой- не старался любезно просветить молодого члена Ор- дена насчет опасностей мира и способов успешно про- тивостоять таковым. И отеческая добросовестность начальника так удачно сошлась с готовностью моло- дого человека учиться, что в эти часы, когда он зна- комился с правилами поведения в мире, Иозеф Кнехт по-настоящему понравился своему учителю и тот на- конец успокоился и отпустил его для исполнения воз- ложенной на него миссии с полным доверием. Он по- пытался даже, больше из доброжелательства, чем из политических соображений, дать ему некое задание еще и от себя. Будучи одним из немногих «политиков» Провинции, господин Дюбуа тем самым уже принадле- жал к той очень немногочисленной группе служащих, чьи мысли и занятия были большей частью посвяще- ны государственно-правовому и экономическому бла- гополучию Касталии, ее отношениям с внешним миром и ее зависимости от него. Подавляющее большинство касталийцев, причем служащие не в меньшей мере,

чем ученые и учащиеся, жили в своей педагогической провинции и в своем Ордене как в каком-то устойчи- вом, вечном и естественном мире, о котором они, прав- да, знали, что он существовал не всегда, что он одна- жды возник, возник не сразу и в жестоких боях во вре- мена величайших бедствий, возник в конце воинствен- ной эпохи, с одной стороны, благодаря аскетическо-ге- роическому сознанию и усилию людей духа, с другой – благодаря глубокой потребности усталых, истекавших кровью и одичавших народов в порядке, норме, разу- ме, законе и мере. Они знали это и знали, что функ- ция всех на свете орденов и «провинций» – не стре- миться править и соревноваться, но зато гарантиро- вать постоянство и прочность духовных основ всех мер и законов. А что этот порядок вещей вовсе не есть не- что само собой разумеющееся, что он предполагает какую-то гармонию между миром и духом, которую все- гда можно снова нарушить, что, в общем-то, мировая история отнюдь не стремится к желательному, разум- ному и прекрасному, отнюдь не благоприятствует все- му этому, а все это разве что в порядке исключения иногда терпит, – этого они не знали, и скрытую про- блематичность своего касталийского бытия почти все касталийцы, в сущности, игнорировали, предоставляя заботиться о ней тем немногим политическим умам, одним из которых как раз и был начальник отделения Дюбуа. У него-то, у Дюбуа, завоевав его доверие, и по-

лучил Кнехт первые сведения о политических основах Касталии, сведения, которые сначала показались ему, как и большинству его собратьев по Ордену, довольно нудными и неинтересными, затем, однако, напомнили ему замечание Дезиньори о возможной угрозе Каста- лии, а заодно и весь давно, казалось, изжитый и забы- тый горький осадок его юношеских споров с Плинио, и потом вдруг стали для него крайне важны и сделались ступенью на пути его пробуждения. В конце их последней встречи Дюбуа сказал ему: – Думаю, что теперь могу отпустить тебя. Ты будешь строго держаться задания, данного тебе почтенным магистром Игры, а также правил поведения, преподан- ных тебе здесь нами. Я был рад оказать тебе помощь; ты увидишь, что три недели, на которые мы задержа- ли тебя здесь, не прошли впустую. И на тот случай, если ты когда-нибудь пожелаешь доказать мне свое удовлетворение моей информацией и нашим знаком- ством, я укажу тебе, как это сделать. Ты отправляешь- ся в бенедиктинский монастырь, и, прожив там неко- торое время, заслужив доверие святых отцов, ты, на- верно, услышишь и политические разговоры и почув- ствуешь политические настроения в кругу этих почтен- ных людей и их гостей. Если бы ты иной раз сообщал мне об этом, я был бы благодарен тебе. Пойми меня правильно: ты вовсе не должен считать себя каким-то шпионом или злоупотреблять доверием святых отцов.

Ты не должен сообщать мне ничего, что не велит тебе сообщать твоя совесть. Ручаюсь, что всякую информа- цию мы принимаем к сведению и пускаем в ход только в интересах нашего Ордена и Касталии. Мы не насто- ящие политики, и у нас нет никакой власти, но и мы за- висим от мира, который нуждается в нас или нас тер- пит. При случае нам бывает полезно знать, что в мо- настырь заезжал тот или иной государственный дея- тель, или что папу считают больным, или что в спис- ке будущих кардиналов появятся новые претенденты. Мы можем обойтись без твоих сообщений, у нас есть и другие источники, но лишний источничек не помеша- ет. Ступай, можешь сегодня не отвечать на мое пред- ложение ни «да», ни «нет». Не пекись ни о чем, кроме как о том, чтобы прежде всего хорошо выполнить свое официальное задание и не посрамить нас перед свя- тыми отцами. Желаю тебе доброго пути. В «Книге перемен», с которой, совершив церемонию с палочками, справился Кнехт, он напал на знак Лю, что значит «странник», с суждением: «Удача благодаря малости. Страннику на пользу настойчивость». Он на- шел шестерку на втором месте и отыскал в книге тол- кование: Странник приходит под кров. Его достояние с ним Он добивается настойчивости молодого слуги.

Прощание было бодрым, только последний разго- вор с Тегуляриусом оказался для обоих тяжким испы- танием. Фриц взял себя в руки и как бы застыл в на- рочитой холодности; для него вместе с другом уходи- ло самое лучшее, чем он обладал. Натура Кнехта не допускала такой страстной и особенно такой исключи- тельной привязанности к кому-либо из друзей, на ху- дой конец он мог обойтись и без друга и мог без тру- да обращать луч своей симпатии к новым предметам и людям. Решающей утратой это расставание для него не было; но уже тогда он, вероятно, знал своего друга достаточно хорошо, чтобы понимать, каким испытани- ем и потрясением была для того эта разлука, и о нем, друге, тревожиться. Он уже часто размышлял об этой дружбе, однажды даже говорил о ней с мастером му- зыки и до известной степени научился объективиро- вать собственные ощущения и чувства и относиться к ним критически. Он сознавал, что пленял его и внушал ему глубокую привязанность не столько и, во всяком случае, не только большой талант Тегуляриуса, сколь- ко именно соединение этого таланта с такими тяжки- ми недостатками, с такой большой хрупкостью, и что в односторонности и исключительности любви, питае- мой к нему Тегуляриусом, есть не только прекрасная, но и опасная прелесть, соблазн заставить более бед- ного силами, но не любовью друга почувствовать ино-

гда, что тот в его, Кнехта, власти. В этой дружбе он до конца считал своим долгом величайшую самодисци- плину и сдержанность. Как ни был мил ему Тегуляриус, он не приобрел бы глубокого значения в жизни Кнех- та, если бы дружба с этим хрупким человеком, все- гда находившимся под обаянием гораздо более силь- ного и уверенного друга, не открыла ему глаза на при- тягательную силу и власть над людьми, ему дарован- ную. Он почувствовал, что какая-то доля этой способ- ности привлекать других и влиять на них входит важ- ным слагаемым в талант учителя и воспитателя, но что способность эта чревата опасностями и наклады- вает ответственность. Тегуляриус был ведь только од- ним из многих. Кнехт чувствовал на себе немало иска- тельных взглядов. Одновременно он в последний год все явственнее и отчетливее ощущал крайне напря- женную атмосферу, в которой он жил в деревне игро- ков. Он принадлежал там к официально не признан- ному, но очень четко ограниченному кругу или сосло- вию, к строго отобранным кандидатам и репетиторам Игры, к кругу, из которого кое-кого, правда, привлека- ли к вспомогательной службе при магистре, при архи- вариусе или при курсах Игры, но никого не назначали ни на низшие, ни на средние чиновничьи или препо- давательские посты; они были резервом для замеще- ния руководящих должностей. Здесь знали друг друга очень хорошо, донельзя хорошо, здесь почти не было

заблуждений насчет чьих-либо способностей, характе- ра и заслуг. И именно потому, что среди этих репети- торов по курсу Игры и соискателей высших чинов ка- ждый был недюжинной, достойной внимания величи- ной, каждый по своим заслугам, знаниям, аттестации представлял собой нечто первоклассное, именно по- этому те черты и оттенки характера, которые сулили претенденту руководящее положение и преуспевание, играли особенно большую роль и пользовались осо- бым вниманием. Любые преимущества или недостатки по части честолюбия, хороших манер, роста или прият- ной наружности, любые преимущества или недостатки по части обаяния, любезности, воздействия на млад- ших или на начальство имели здесь большой вес и мо- гли оказаться в соревновании решающими. Если, на- пример, Фриц Тегуляриус принадлежал к этому кругу лишь как посторонний, как гость, как кто-то, чье при- сутствие терпят, и, явно не обладая задатками власти- теля, пребывал как бы только на периферии этого кру- га, то Кнехт находился в самой его середине. Распо- лагали к нему молодежь и создавали ему поклонни- ков его свежесть и совсем еще юношеская привлека- тельность, с виду недоступная страстям, неподкупная и в то же время по-детски безответственная, какая-то поэтому невинная. А приятным начальству делала его другая сторона этой невинности: почти полное отсут- ствие у него честолюбия и карьеризма.

В последнее время такое воздействие его личности, сперва ее воздействие на тех, кто стоял ниже, а потом постепенно и ее воздействие на вышестоящих, дошло до сознания молодого человека, и, оглядываясь назад уже с этой позиции пробудившегося, он находил, что с детства проходят через его жизнь и формируют ее две линии: искательная дружба, которой дарили его ровес- ники и младшие соученики, и доброжелательное вни- мание, с каким относилось к нему начальство. Бывали исключения, как ректор Цбинден, но бывали зато и та- кие награды, как покровительство мастера музыки, а в последнее время господина Дюбуа и магистра Игры. Все было совершенно ясно, и тем не менее Кнехт ни- когда не видел и не признавал этого в полном объ- еме. Ему было явно на роду написано как бы автомати- чески, без усилий везде попадать в число избранных, находить восхищенных друзей и высокопоставленных покровителей, ему не было дано право осесть в те- ни у основания иерархии, а было суждено постоянно приближаться к ее вершине и яркому свету, которым та озарялась. Ему предстояло не подчиняться, не ве- сти жизнь вольного ученого, а повелевать. То обстоя- тельство, что он заметил все это позже, чем другие, находившиеся в сходном положении, давало ему эту неописуемую дополнительную долю обаяния, эту нот- ку невинности. А почему он заметил это так поздно и с таким даже неудовольствием? Потому что всего это-

го он вовсе не добивался и не хотел, потому что не испытывал потребности властвовать, не считал прият- ным приказывать, потому что гораздо больше желал созерцательной жизни, чем деятельной, и был бы рад еще много лет, а то и всю жизнь оставаться непримет- ным студентом, любопытным и благоговейным палом- ником святынь прошлого, кафедральных соборов му- зыки, садов и лесов мифологий, языков и идей. Теперь, увидев себя неумолимо вытолкнутым в vita activa, 33 он гораздо сильней, чем дотоле, почувствовал напря- женность домогательства, соревнования, честолюбия в своем окружении, почувствовал, что его невинность находится под угрозой и что сберечь ее не удастся. Он понял, что должен теперь пожелать того, сказать «да» тому, что было ему без его желания определено и назначено, должен, чтобы преодолеть чувство узни- чества и тоску по утраченной свободе последних деся- ти лет, а поскольку внутренне он был еще не совсем к этому расположен, то теперешний отъезд из Вальдце- ля и из Провинции и путешествие в «мир» он воспри- нял как спасение. В течение многих веков своего существования мо- настырь и учебно-воспитательное заведение Мариа- фельс соопределял и сопретерпевал историю Евро- пы, он знавал времена расцвета, упадка, возрожде- 33 деятельную жизнь (лат.)

ния, нового прозябания и, бывало, блистал и славил- ся на разных поприщах. Быв некогда цитаделью схо- ластической учености и искусства диспута, обладая и сегодня огромной библиотекой по средневековому бо- гословию, Мариафельс после полосы застоя и скуки приобрел новый блеск, на сей раз благодаря своему культу музыки, своему прославленному хору, благода- ря сочиняемым и исполняемым братией мессам и ора- ториям; с тех пор он все еще сохранял прекрасную му- зыкальную традицию, владел несколькими ореховыми ларями музыкальных рукописей и лучшим в стране ор- ганом. Затем в жизни монастыря настал политический период; он тоже оставил определенные навыки и тра- дицию. Во времена страшного военного одичания Ма- риафельс не раз становился островком сознательно- сти и разума, где осторожно искали друг друга, нащу- пывая пути к соглашению, лучшие умы враждовавших сторон, и однажды – это была последняя вершина его истории – Мариафельс стал местом рождения дого- вора о мире, на какой-то срок утолившего жажду из- мученных народов. Когда затем началось новое вре- мя и была основана Касталия, монастырь занял вы- жидательную, даже отрицательную позицию, возмож- но, не без указания Рима на этот счет. Ходатайство Пе- дагогического ведомства об оказании гостеприимства одному ученому, желавшему поработать в схоласти- ческой библиотеке монастыря, было вежливо откло-

нено, как и приглашение прислать представителя на конференцию по истории музыки. Лишь со времен на- стоятеля Пия, который уже в пожилом возрасте живо заинтересовался Игрой, завязались какие-то контакты и установились не то чтобы очень близкие, но друже- ственные отношения. Обменивались книгами, оказы- вали друг другу гостеприимство; покровитель Кнехта, мастер музыки, тоже провел в молодые годы несколь- ко недель в Мариафельсе, он снимал там копии с руко- писных нот и играл на знаменитом органе. Кнехт знал это и был рад побывать в месте, о котором ему иногда с удовольствием рассказывал его досточтимый патрон. Приняли его, сверх ожидания, с почетом и любезно- стью, почти смутившими его. Но ведь и впервые по- сылала Касталия в распоряжение монастыря на не- определенный срок учителя Игры из элиты. У Дюбуа он научился смотреть на себя, особенно на первых по- рах своей миссии, не как на личность, а только как на представителя Касталии, принимать всякие любезно- сти или возможную отчужденность и отвечать на них исключительно как ее посланец; это помогло ему пре- одолеть первоначальную скованность. Справился он и с первоначальным чувством чужбины, со страхом и тихой взволнованностью первых ночей, в которые ему почти не удавалось уснуть, и, поскольку настоятель Гервасий выказывал ему свое добродушное располо- жение, Кнехт вскоре почувствовал себя в этом новом

окружении вполне хорошо. Его радовали величие и но- визна местности, суровой горной местности с отвесны- ми скалами и сочными пастбищами среди них, полны- ми прекрасных стад; ему были отрадны мощь и про- сторность старых построек, дышавших историей мно- гих веков, ему были по душе красота и уютная просто- та его жилья, двух комнат в верхнем этаже длинного флигеля для гостей, ему нравились разведывательные походы по внушительному маленькому государству с двумя церквами, обходными галереями, архивом, би- блиотекой, покоями настоятеля, со множеством дво- ров, с обширными хлевами, полными откормленного скота, с бьющими фонтанами, огромными сводчатыми подвалами для вина и для фруктов, с двумя трапез- ными, знаменитым залом для собраний, ухоженными садами, а также мастерскими живших при монастыре полумирян – бондаря, сапожника, портного, кузнеца – и другими, составлявшими вокруг главного двора не- большую деревню. Уже он получил доступ в библио- теку, уже органист показал ему великолепный орган и разрешил играть на нем, и очень манили его ларцы с нотами, где, как он знал, хранилось изрядное количе- ство неопубликованных, а частью и вовсе еще неиз- вестных музыкальных рукописей. Начала его служебной деятельности в монастыре ждали, казалось, без особого нетерпения, прошло не только много дней, но и много недель, прежде чем

хозяева серьезно коснулись действительной цели его пребывания здесь. Правда, с первого же дня некото- рые монахи, и особенно сам настоятель, с удоволь- ствием беседовали с Иозефом об Игре, но о препода- вании или о какой-либо другой систематической дея- тельности речи не заходило. Да и вообще в повадке, укладе жизни, в общении святых отцов между собой Кнехт заметил какой-то незнакомый ему дотоле темп, какую-то почтенную медлительность, какую-то терпе- ливую и добродушную неторопливость, свойственную, казалось, всем этим господам, даже тем, кто вооб- ще-то флегматичностью не отличался. Таков был дух их ордена, таково было тысячелетнее дыхание древ- ней, привилегированной. сотни раз проверенной в уда- чах и неудачах общины и системы, к которой они были причастны так, как причастна каждая пчела к судьбе и жизни своего улья, спя его сном. страдая его страдани- ем, дрожа его дрожью. По сравнению с касталийским этот бенедиктинский уклад жизни казался на первый взгляд менее одухотворенным, менее динамичным и строгим, менее деятельным, зато более спокойным и независимым, более древним и более проверенным, тут царили, казалось, дух и смысл, давно уже став- шие снова самой природой. С любопытством и боль- шим интересом, даже с большим восхищением подда- вался Кнехт влиянию этой монастырской жизни, кото- рая во времена, когда Касталии еще и в помине не бы-

ло, уже почти не отличалась от нынешней, исчисляясь уже тогда полуторатысячелетием, и которая так отве- чала созерцательной стороне его натуры. Он был го- стем, его почитали, почитали сверх ожидания и непо- мерно, но он ясно чувствовал: это было формой и обы- чаем и не относилось ни к нему лично, ни к духу Ка- сталии или игры в бисер, это была величественная ве- жливость старой великой державы в отношении новой. Подготовлен к этому он был лишь отчасти и вскоре, не- смотря на всю приятность своей жизни в Мариафель- се, почувствовал себя так неуверенно, что попросил у своего начальства более точных указаний насчет того, как ему вести себя. Магистр Игры собственноручно на- писал ему несколько строк. «Не жалей времени, – гово- рилось в них, – изучая тамошнюю жизнь. Пользуйся ка- ждым днем, учись, постарайся понравиться и стать по- лезным, насколько это возможно там, но не навязывай- ся, никогда не кажись менее терпеливым, менее досу- жим, чем твои хозяева. Даже если они хоть целый год будут обращаться с тобой так, словно ты первый день гостишь у них в доме, спокойно соглашайся с этим и веди себя так, будто и лишние два года или десять лет не имеют для тебя никакого значения. Отнесись к это- му как к состязанию в терпении. Тщательно занимайся медитацией! Если твоя праздность тебе надоест, отво- ди ежедневно несколько часов, не больше четырех, на какую-нибудь регулярную работу, например на изуче-

ние или копирование рукописей. Но не создавай впе- чатления, что ты работаешь, находи время для каждо- го, кто захочет с тобой поболтать». Кнехт последовал этому совету и вскоре почувство- вал себя свободнее. До сих пор он слишком много ду- мал о курсе для любителей Игры, ибо таково было на- именование его миссии, а отцы-монахи обращались с ним скорее как с посланцем дружественной державы, которого надо держать в хорошем настроении. А когда настоятель Гервасий вспомнил наконец об этом кур- се и привел к нему для начала нескольких отцов, кото- рые уже прошли самое первое введение в искусство Игры и обучение которых он должен был продолжать, то, к его удивлению и поначалу глубокому разочарова- нию, оказалось, что это гостеприимное место облада- ло лишь очень поверхностной и дилетантской культу- рой благородной Игры и что здесь, по-видимому, до- вольствовались весьма скромной мерой необходимых для Игры знаний. А вслед за этим он медленно понял и другое – что послали его сюда вовсе не ради искусства Игры и не для заботы о процветании такового в мона- стыре. Задача немного натаскать в азах этих баловав- шихся Игрой отцов и доставить им радость скромного спортивного достижения была легка, слишком легка, и с ней шутя справился бы любой другой кандидат Игры, далеко еще не доросший до элиты. Значит, курс этот не был истинной целью его миссии. Он начал понимать,

что прислали его сюда не столько учить, сколько учить- ся. Впрочем, как раз тогда, когда он, как ему думалось, уразумел это, его авторитет в монастыре вдруг вырос, благодаря чему выросла и его уверенность в себе, ибо, несмотря на все приятные стороны своей миссии, он уже порой смотрел на свою жизнь здесь как на ссылку. Однажды в беседе с настоятелем он случайно обро- нил какой-то намек на китайскую книгу «Ицзин»; на- стоятель насторожился, задал несколько вопросов и не мог скрыть своей радости, обнаружив, что его гость так поразительно силен в китайском и сведущ в «Кни- ге перемен». Настоятель питал слабость к «Ицзин», и, хотя он не понимал по-китайски и его знание этой га- дальной книги и других китайских секретов отличалось той же наивной поверхностностью, какою тогдашние обитатели этого монастыря удовлетворялись, видимо, почти во всех научных занятиях, нельзя было не за- метить, что этот умный и по сравнению со своим го- стем такой опытный и бывалый человек действитель- но близок к духу древнекитайской государственной и житейской мудрости. Завязался непривычно оживлен- ный разговор, впервые вышедший за рамки царившей до тех пор между хозяином и гостем вежливой сдер- жанности и приведший к тому, что Кнехта попросили дважды в неделю читать достопочтенному настоятелю лекции по «Ицзин».

По мере того как его отношения с хозяином-насто- ятелем становились, таким образом, все более живы- ми и деятельными, по мере того как крепла его де- ловая дружба с органистом и маленькое религиозное государство, где он жил, становилось постепенно все ближе знакомым ему, начало исполняться и обещание оракула, запрошенного им перед отъездом из Каста- лии. Ему, страннику, несущему с собой «свое достоя- ние», предвещали не только «приход под кров», но и «настойчивость молодого слуги». Тот факт, что пред- сказание сбывалось, странник вправе был счесть до- брым знаком, знаком того, что «его достояние» дей- ствительно «с ним», что и вдали от школ, учителей, покровителей и помощников, вдали от родной, питаю- щей и помогающей атмосферы Касталии он несет в се- бе тот дух и те силы, которые ведут его к деятельной и полноценной жизни. Предвещанный «молодой слу- га» приблизился к нему в образе послушника по имени Антон, и хотя в жизни Иозефа Кнехта сам этот моло- дой человек не сыграл никакой роли, он все же оказал- ся тогда, в ту начальную, странно-противоречивую по- ру пребывания в монастыре, неким указанием, неким провозвестником нового и большего, неким глашата- ем будущих событий. Антон, молчаливый, но пылкий и смышленый на вид юноша, уже почти созревший, что- бы принять монашество, встречался с нашим игроком, чье появление и искусство были для него окутаны тай-

ной, довольно часто, хотя вообще-то группка послуш- ников, жившая в отдельном флигеле, куда гость досту- па не имел, оставалась ему почти незнакомой и явно не подпускалась к нему. Участвовать в курсе Игры по- слушникам не разрешалось. Но этот Антон несколько раз в неделю выполнял подсобную работу в библио- теке; здесь и встретился с ним Кнехт, как-то раз завя- зался разговор, и Кнехт стал все больше замечать, что этот молодой человек с выразительными темными гла- зами под черными, густыми бровями относится к нему с той восторженной, услужливой и почтительной любо- вью юнцов и учеников, с которой он встречался уже до- статочно часто и которую давно, хотя ему всегда хоте- лось от нее уклониться, признал живым и важным эле- ментом в жизни Ордена. Здесь, в монастыре, он решил быть вдвойне сдержанным; он считал, что злоупотре- бил бы гостеприимством, если бы стал оказывать вли- яние на этого еще подлежавшего религиозному вос- питанию юношу; известна была ему также царившая здесь строгая заповедь целомудрия, и ему казалось, что из-за нее всякая мальчишеская влюбленность мо- жет принять еще более опасный характер. Во всяком случае, ему нельзя было давать никаких поводов для нареканий, и вел он себя соответственно этому. В библиотеке же, единственном месте, где он часто встречался с этим Антоном, Кнехт познакомился еще с одним человеком, которого поначалу почти не заме-

чал из-за его невзрачной внешности, а со временем узнал поближе и с благодарной почтительностью по- любил на всю жизнь, как еще разве что старого масте- ра музыки. Это был отец Иаков, самый значительный, пожалуй, историк бенедиктинского ордена, худой, ста- рообразный человек лет тогда шестидесяти. с ястре- биной головой на тонкой жилистой шее. с лицом, в ко- тором, если смотреть спереди, было, особенно из-за уклончивости его взгляда, что-то безжизненное и по- тухшее, но чей профиль со смелой линией лба, глубо- ким выемом переносицы, четко выточенным крючко- ватым носом и коротковатым, но располагающе чисто очерченным подбородком выдавал личность яркую и своенравную. Этот тихий, старый человек, способный, впрочем, как выяснилось при более близком знаком- стве, быть весьма темпераментным, располагал соб- ственным, всегда заваленным книгами, рукописями и географическими каргами столом для занятий в ма- ленькой внутренней комнате библиотеки и был в этом владевшем бесценными книгами монастыре, кажется, единственным действительно серьезно работающим ученым. Кстати сказать, на отца Иакова внимание Ио- зефа Кнехта нечаянно обратил именно Антон. Кнехт заметил, что на ту внутреннюю комнату библиотеки, где стоял письменный стол этого ученого, все смотре- ли почти как на частный кабинет и что немногие чита- тели библиотеки входили в нее лишь при крайней ну-

жде, да и то на цыпочках, тихонько и почтительно, хо- тя работавший там патер отнюдь не производил впе- чатление человека, помешать которому так уж легко. Конечно, Кнехт тоже сразу взял себе за правило та- кую же деликатность, и уже потому этот трудолюбивый старик оставался вне его поля зрения. Однажды отец Иаков попросил Антона принести ему какие-то книги, и, когда Антон возвращался из той внутренней комна- ты. Кнехт заметил, что он задержался в дверях и огля- нулся на погруженного в работу патера с выражени- ем восторженной почтительности, смешанной с той по- чти нежной предупредительностью и готовностью по- мочь, какую порой вызывает у доброкачественной мо- лодости немощная и незащищенная старость. Сперва Кнехт порадовался этому зрелищу, которое, будучи и само по себе прекрасным, показывало, что у Антона восторг перед старшими и обожаемыми вовсе не свя- зан ни с какой плотской влюбленностью. В следующий миг у него мелькнула мысль скорее ироническая, кото- рой он почти устыдился, а именно: как же убого обсто- ит дело с ученостью в этом заведении, если на един- ственного здесь серьезно работающего ученого моло- дежь смотрит как на какое-то диковинное существо. Тем не менее этот почти нежный, полный почтительно- го обожания взгляд, брошенный Антоном на старика, открыл Кнехту глаза на ученого патера, и, посматривая теперь на этого человека, Иозеф разглядел его рим-

ский профиль и постепенно обнаружил в отце Иако- ве черты, свидетельствовавшие, казалось, о необык- новенном уме и характере. Что тот историк и считает- ся самым большим знатоком истории бенедиктинцев, было уже известно Кнехту. Однажды патер заговорил с ним; у него не бы- ло ни следа той раздольной, подчеркнуто доброже- лательной, подчеркнуто благодушной и чуть покрови- тельственной интонации, которая казалась присущей здешнему стилю. Он пригласил Иозефа зайти после вечерни к нему в комнату. – В моем лице, – сказал он тихим и почти робким го- лосом, но с на диво четкими ударениями, – вы, правда, не найдете ни знатока истории Касталии, ни подавно умельца игры в бисер, но, поскольку наши столь раз- ные ордены, кажется, все больше сближаются, мне не хочется оставаться в стороне, а хочется извлечь и для себя кое-какие выгоды из вашего пребывания здесь. Он говорил совершенно серьезно, но его тихий го- лос и старое умное лицо придавали его сверхучти- вым словам ту удивительно колеблющуюся между се- рьезностью и иронией, подобострастием и тихой на- смешкой, пафосом и игрой многозначительность, ко- торую можно почувствовать, глядя, например, на пол- ную учтивости и терпения игру бесконечных поклонов при встрече двух святых или двух владык церкви. Эта хорошо знакомая ему по китайцам смесь превосход-

ства и насмешки, мудрости и своенравной церемонно- сти была для Иозефа Кнехта отрадна, до его созна- ния дошло, что этого тона – магистр Игры Томас тоже владел им мастерски – он уже долгое время не слы- шал; с радостью и благодарностью принял он пригла- шение. Подойдя вечером к уединенному жилью патера в конце тихого флигеля и соображая, в какую дверь по- стучать, он услыхал, к своему удивлению, фортепиан- ную музыку. Он прислушался, это была соната Пёрсел- ла, ее играли непритязательно и без виртуозности, но со строгим соблюдением такта и чисто; проникновен- но и приветливо несла к нему свои нежные трезвучия чистая, проникновенно радостная музыка, напоминая ему то время в Вальдцеле, когда он со своим другом Ферромонте играл пьесы этого рода на разных инстру- ментах. С наслаждением слушая, он дождался конца сонаты, она звучала в тихом, сумрачном коридоре так одиноко и отрешенно от мира, так отважно и невинно, так по-детски и одновременно так уверенно, как всякая хорошая музыка среди неосвобожденной немоты ми- ра. Он постучал в дверь, отец Иаков крикнул: «Войди- те!» – и приветствовал его со скромным достоинством, на маленьком пианино горели еще две свечи. Да, от- вечал отец Иаков на вопрос Кнехта, он играет каждый вечер по получасу, а то и по целому часу, он заканчи- вает свою ежедневную работу с наступлением темно- ты и в часы перед сном старается не читать и не пи-

сать. Они говорили о музыке, о Пёрселле, о Генделе, о древней музыкальной культуре бенедиктинцев, по- истине неравнодушного к искусству ордена, большой интерес к истории которого проявил Кнехт. Разговор оживился и затронул сотни вопросов, исторические по- знания старика казались действительно необыкновен- ными, но он не отрицал, что история Касталии, каста- лийской мысли и тамошнего ордена не очень занимала и интересовала его, да и не скрывал своего критиче- ского отношения к этой Касталии, чей «орден» считал подражанием христианским конгрегациям, и подража- нием, по сути, кощунственным, поскольку в фундамен- те касталийского ордена не было ни религии, ни бо- га, ни церкви. Почтительно выслушивая эту критику, Кнехт все-таки заметил, что о религии, боге и церкви могут существовать и существовали, кроме бенедик- тинских и римско-католических, другие представления, которым нельзя отказать ни в чистоте побуждений, ни в глубоком влиянии на духовную жизнь. – Верно, – сказал Иаков. – Вы имеете в виду, сре- ди прочего, протестантов. Они не сумели сохранить религию и церковь, но они иногда проявляли боль- шую храбрость, и среди них встречались образцовые люди. Было несколько лет в моей жизни, когда я из- учал преимущественно разные попытки примирения между враждебными христианскими вероисповедани- ями и церквами, особенно в конце семнадцатого –

начале восемнадцатого века, когда о воссоединении враждующих братьев радели такие люди, как фило- соф и математик Лейбниц и затем этот чудаковатый граф Цинцендорф. Вообще восемнадцатый век, хотя дух его кажется подчас поверхностным и дилетант- ским, с точки зрения духовной истории поразительно интересен и двусмыслен, и как раз протестанты то- го времени часто меня занимали. Я открыл там круп- ного филолога, учителя и педагога, швабского пиети- ста, кстати сказать, человека, чье нравственное воз- действие ясно прослеживается затем на протяжении полных двухсот лет… Но мы тут затрагиваем другую область, вернемся к вопросу о законности и историче- ской миссии настоящих орденов… – Ах, нет, – воскликнул Иозеф Кнехт, – пожалуйста, остановитесь на этом учителе, о котором вы заговори- ли, кажется, я могу угадать, кто это. – Так угадайте. – Сперва я подумал о Франке 34 из Галле, но ведь это должен быть шваб, и тут не придумаешь никого, кроме Иоганна Альбрехта Бенгеля. Раздался смех, и лицо ученого просияло. – Вы поражаете меня, дорогой мой, – воскликнул он с живостью, – я действительно имел в виду Бенгеля. Откуда вы знаете о нем? Или, может быть, в вашей 34 Франке, Август Герман (1663–1727) – теолог-пиетист XVII–XVIII ве- ков. – Прим. перев.

удивительной Провинции это нечто само собой разу- меющееся – знать такие отдаленные и забытые собы- тия и имена? Уверяю вас, опроси вы всех отцов на- шего монастыря, и наставников, и наставляемых, да и еще двух последних поколений в придачу, оказалось бы, что никто не знает этого имени. – Да и в Касталии оно тоже знакомо немногим, пожа- луй, кроме меня и двух моих друзей, его не знает ни- кто. Я как-то занимался восемнадцатым веком и сфе- рой пиетизма, только для одной частной цели, и тогда я натолкнулся на нескольких швабских богословов, ко- торые вызвали у меня почтительное восхищение, и в числе их особенно этот Бенгель, он показался мне то- гда идеалом учителя и наставника молодежи. Я был так увлечен этим человеком, что однажды даже попро- сил переснять из какой-то старой книги и повесил над своим письменным столом его портрет. Патер все еще смеялся. – Мы встретились под каким-то необыкновенным знаком, – сказал он. – Странно ведь уже то, что и вы, и я натолкнулись в своих занятиях на этого всеми забытого человека. Еще более, может быть, странно, что этому швабскому протестанту удалось оказать воз- действие на бенедиктинского патера и на касталийско- го умельца Игры почти одновременно. Кстати сказать, ваша игра в бисер представляется мне искусством, для которого нужна богатая фантазия, и меня удивля-

ет, что такой строго-рассудительный человек, как Бен- гель, мог вас привлечь. Теперь и Кнехт весело засмеялся. – Ну, – сказал он, – если вы вспомните многолет- нюю работу Бенгеля по изучению «Откровения Иоан- на» и его систему толкования пророчеств этой книги, вы должны будете признать, что и полная противопо- ложность трезвости тоже была не совсем чужда наше- му другу. – Верно, – радостно согласился патер. – А как вы объясняете такие противоречия? – Если вы разрешите мне пошутить, то я скажу: чего Бенгелю не хватало и чего он, не зная о том, страст- но желал и искал, так это игры в бисер. Я ведь причи- сляю его к тайным предтечам и родоначальникам на- шей Игры. Иаков, к которому снова вернулась серьезность, сказал: – Мне кажется, это немного смело – притягивать для вашей родословной именно Бенгеля. Как же вы это до- кажете? – Это была шутка, но шутка, за которую можно по- стоять. Еще в молодости, до начала своей большой работы над Библией, Бенгель как-то поделился с дру- зьями замыслом дать в энциклопедическом труде свод всех знаний своего времени, симметрично и обозримо выстроив их вокруг какого-то центра. А это и есть то

самое, что делает игра в бисер. – Это энциклопедическая идея, с которой носился весь восемнадцатый век! – воскликнул патер. – Да, она, – сказал Иозеф, – но Бенгель стремился не просто поставить рядом разные области знания и исследований, он стремился к их взаимопроникнове- нию, к органическому порядку, он искал общий знаме- натель. А это одна из основополагающих идей Игры. Скажу больше: обладай Бенгель системой, подобной нашей Игре, он, вероятно, не убивал бы столько сил на пересчет пророческих чисел и возвещение антихри- ста и Тысячелетнего царства. Для разных дарований, которые он соединял в себе, Бенгелю никак не уда- валось найти желанное направление к общей цели, и, например, его математическое дарование во вза- имодействии с его филологическим остроумием по- родило ту удивительную, полупедантскую-полуфанта- стическую «Систему времен», которая занимала его столько лет. – Хорошо, что вы не историк, – сказал Иаков, – вы действительно склонны фантазировать. Но я пони- маю, что вы хотите сказать; педант я только в своей специальности. Вышел плодотворный разговор, они узнали друг друга, как-то сблизились. Ученый усмотрел нечто боль- шее, чем случайность, или по крайней мере случай- ность особого рода, в том, что они оба – он на своей бе-

недиктинской, молодой человек – на своей касталий- ской почве – сделали одно и то же открытие, обнару- жили этого бедного монастырского учителя из Вюртем- берга, этого столь же мягкосердечного, сколь и твер- докаменного, столь же мечтательного, сколь и трез- вого человека; что-то должно было связывать их обо- их, если на них оказал такое сильное действие один и тот же неказистый магнит. И с того начавшегося со- натой Пёрселла вечера это связующее «что-то» дей- ствительно существовало. Иаков наслаждался обще- нием с таким вышколенным и в то же время ничуть не закосневшим умом, это удовольствие доводилось ему не так уж часто испытывать, а для Кнехта общество историка и начавшееся теперь ученичество у него ста- ли новой ступенью на том пути пробуждения, которым он считал свою жизнь. Скажем кратко: благодаря па- теру он познакомился с историей, с закономерностя- ми и противоречиями изучения и писания истории, а в последующие годы научился, кроме того, смотреть на современность и на собственную жизнь как на истори- ческую действительность. Разговоры их часто перерастали в настоящие дис- путы, атаки и оправдания; вначале, впрочем, задири- стость проявлял больше отец Иаков. Чем больше он узнавал ум своего молодого друга, тем досаднее бы- ло ему, что этот подававший такие надежды молодой человек вырос без дисциплины религиозного воспи-

тания, в мнимой дисциплине интеллектуально-эстети- ческой духовности. Все, что он порицал в мышлении Кнехта, он приписывал этому «модному» касталийско- му духу, его далекости от действительности, его склон- ности к несерьезной абстракции. А когда Кнехт пора- жал его неиспорченными, родственными его собствен- ным мыслям взглядами и мнениями, он торжествовал оттого, что здоровая натура его молодого друга оказа- ла такое сильное сопротивление касталийскому вос- питанию. Критику по адресу Касталии Иозеф прини- мал очень спокойно, а когда полагал, что старик захо- дит в своей горячности слишком уж далеко, хладно- кровно его осаживал. Впрочем, среди уничижительных замечаний патера о Касталии случались и такие, с ко- торыми Иозеф вынужден бывал отчасти соглашаться, и в одном пункте он за время пребывания в Мариа- фельсе основательно переучился. Дело касалось от- ношения касталийской духовности к мировой истории, того, что патер называл «полным отсутствием чувства истории». – Вы, математики и умельцы Игры, – говаривал он, – создали себе какую-то дистиллированную миро- вую историю, состоящую только из духовной истории и истории культуры, у вашей истории нет крови и нет действительности; вы всё до тонкости знаете об упад- ке латинского синтаксиса во втором или третьем ве- ке и понятия не имеете об Александре, Цезаре или об

Иисусе Христе. Вы обращаетесь с мировой историей как математик с математикой, где есть только законы и формулы, но нет действительности, нет ни добра, ни зла, нет времени, нет ни «вчера», ни «завтра», а есть вечное, плоское математическое настоящее. – Но как заниматься историей, если не вносить в нее порядок? – спрашивал Иозеф. – Конечно, в историю надо вносить порядок, – буше- вал Иаков. – Каждая наука – это, в числе прочего, упо- рядочение, упрощение, переваривание неудобовари- мого для ума. Мы полагаем, что обнаружили в истории какие-то законы, и стараемся учитывать их при позна- нии исторической правды. Так же, например, и анатом не ждет, расчленяя тело, каких-то сюрпризов, а нахо- дит в существовании под эпидермисом мира органов, мышц, связок и костей подтверждение заранее извест- ной ему схемы. Но если анатом видит только свою схе- му и пренебрегает при этом неповторимой, индивиду- альной реальностью своего объекта, тогда он кастали- ец, умелец Игры, и применяет математику к неподходя- щему объекту. По мне, тот, кто созерцает историю, пус- кай делает это с трогательнейшей детской верой в упо- рядочивающую силу нашего ума и наших методов, но пусть он, кроме того, уважает непонятную правду, ре- альность, неповторимость происходящего. Занимать- ся историей, дорогой мой, – это не забава и не безот- ветственная игра. Заниматься историей уже означает

знать, что стремишься тем самым к чему-то невозмож- ному и все-таки необходимому и крайне важному. За- ниматься историей – значит погружаться в хаос и все же сохранять веру в порядок и смысл. Это очень се- рьезная задача, молодой человек, и, быть может, тра- гическая. Из высказываний патера, которые Кнехт передавал тогда своим друзьям в письмах, приведем как харак- терное еще одно. «Для молодежи великие люди – это изюминки в пи- роге мировой истории, да они и неотъемлемы, конеч- но, от самой ее сущности, и совсем не так просто и не так легко, как то кажется, отличить действительно ве- ликих от мнимовеликих. Когда мы имеем дело с мни- мовеликими, иллюзию величия создает исторический момент и способность угадать его и за него ухватиться; есть также немало историков и биографов, не говоря уж о журналистах, которым это угадывание и понима- ние исторического момента, иначе говоря – сиюминут- ный успех, уже представляется признаком величия. Ка- прал, становящийся в два счета диктатором, или курти- занка, умудряющаяся некоторое время управлять хо- рошим или дурным настроением какого-нибудь вла- стителя мира, – любимые фигуры таких историков. А юнцы-идеалисты любят, наоборот, больше всего траги- ческих неудачников, мучеников, явившихся чуть рань- ше или чуть позже, чем надо бы. Для меня – а я пре-

жде всего историк нашего бенедиктинского ордена – самое притягательное, самое поразительное и наибо- лее достойное изучения в мировой истории – не лица, не ловкие ходы, не тот или иной успех или та или иная гибель, нет, моя любовь и мое ненасытное любопыт- ство направлены на такие явления, как наша конгрега- ция, на те очень долговечные организации, где пыта- ются собирать, воспитывать и переделывать людей на основе их умственных и душевных качеств, воспитани- ем, а не евгеникой, с помощью духа, а не с помощью крови превращая их в аристократию, способную и слу- жить, и властвовать. В истории греков меня пленяли не звездная несметность героев и не назойливый гомон на агоре, а такие попытки, как те, что предпринимались пифагорейцами или платоновской академией, у китай- цев ни одно явление не занимало меня так, как долго- вечность конфуцианской системы, а в нашей европей- ской истории перворазрядными историческими ценно- стями представляются мне прежде всего христианская церковь, а также служащие ей и входящие в нее ор- дены. Что порой везет какому-нибудь авантюристу и он завоевывает или основывает империю, которая су- ществует потом двадцать или пятьдесят, а то даже и сто лет, или что какой-нибудь благонамеренный идеа- лист-король или император стремится подчас к более пристойной политике или пытается осуществить ме- чты по части культуры, что тот или иной народ или ка-

кой-нибудь другой коллектив умудрился под сильным нажимом создать или вытерпеть что-то неслыханное – все это мне давно не так интересно, как тот факт, что снова и снова делались попытки создания таких струк- тур, как наш орден, и что иные плоды этих попыток со- хранялись тысячу и две тысячи лет. О самой святой церкви говорить не хочу, она для нас, верующих, об- суждению не подлежит. Но что такие конгрегации, как бенедиктинская, доминиканская, позднее иезуитская и так далее, просуществовали по нескольку веков и по- сле всех этих веков, несмотря на всякие перемены, на всякое вырождение, приспособленчество и насилие, сохраняют еще свое лицо, свой голос, свою повадку, свою индивидуальную душу, это для меня самый заме- чательный и самый почтенный феномен истории». Кнехт восхищался патером, даже когда тот бывал зол и несправедлив. При этом он тогда еще понятия не имел о том, кто был отец Иаков на самом деле, он ви- дел в нем только глубокого и гениального ученого, но не знал, что патер был, кроме того, человеком, который сам сознательно участвовал в мировой истории и по- могал творить ее, ведущим политиком своей конгрега- ции и знатоком политической истории и современной политики, к которому отовсюду обращались за инфор- мацией, советом и посредничеством. Около двух лет, до своего первого отпуска, Кнехт общался с патером исключительно как с ученым, зная только одну, обра-

щенную к себе сторону его жизни, деятельности, репу- тации и влияния. Этот ученый муж умел молчать, даже имея дело с друзьями, и его монастырские собратья тоже умели молчать лучше, чем того мог ожидать от них Иозеф. По прошествии двух примерно лет Кнехт настолько свыкся с жизнью в монастыре, насколько это вообще возможно для гостя и постороннего человека. Он по- могал органисту скромно продолжать великую, почтен- но-старинную традицию в его небольшом мотетном хо- ре. Он нашел кое-что в монастырском музыкальном архиве и послал несколько копий старых произведе- ний в Вальдцель и прежде всего в Монтепорт. Он со- здал небольшой начальный класс Игры, к усердней- шим ученикам которого принадлежал теперь и тот мо- лодой послушник Антон. Он обучил настоятеля Герва- сия хоть и не китайскому языку, но манипулированию стеблями тысячелистника и лучшему методу размы- шления над изречениями гадальной книги; настоятель очень привязался к нему и давно оставил свои перво- начальные попытки пристрастить гостя к вину. Посла- ния, в которых он каждые полгода отвечал на офици- альный запрос мастера Игры о том, довольны ли в Ма- риафельсе Иозефом Кнехтом, были сущими дифирам- бами. Внимательнее, чем в эти послания, вникали в Касталии в перечни лекций и отметок по кнехтовскому курсу Игры; находя тамошний уровень скромным, бы-

ли довольны тем, как приспосабливался учитель к это- му уровню и вообще к обычаям и духу монастыря. Но больше всего были довольны и даже поражены каста- лийские власти, хотя и не показывали этого своему по- сланцу, частым, доверительным, просто даже друже- ским общением Кнехта со знаменитым отцом Иаковом. Общение это принесло всяческие плоды, о которых, или хотя бы о том из них, что был всего приятнее Кнехту, мы позволим себе, несколько забегая вперед, сейчас рассказать. Он созревал медленно, медлен- но, он прорастал так же выжидательно и недоверчи- во, как семена деревьев высокогорья, посеянные на тучной низменности: перенесшись в жирную землю и мягкий климат, семена эти несут в себе как наследство сдержанность и недоверие, с которыми росли их пред- ки, медленность роста принадлежит к их наследствен- ным свойствам. Привыкнув недоверчиво контролиро- вать любую возможность влияния на него, умный ста- рик лишь нерешительно и понемногу позволял укоре- няться в себе всему тому, что доходило до него че- рез его молодого друга, через его коллегу с противо- положного полюса, от касталийского духа. Постепен- но, однако, оно все-таки пускало ростки, и из всего хо- рошего, что выпало на долю Кнехта в его монастыр- ские годы, самым лучшим и самым драгоценным для него были эти скупые, нерешительно выраставшие по- сле безнадежной с виду первой поры доверие и откры-

тость опытного старика, его медленно возникавшее и еще медленнее проявлявшееся уважение к его моло- дому почитателю не только как к индивидууму, но и к тому, что было в нем специфически касталийским. Шаг за шагом, как бы только слушая и учась, молодой человек подвел патера, употреблявшего прежде сло- ва «касталийский» или «умелец Игры» лишь с ирони- ческой интонацией, даже явно как ругательства, к при- знанию, сперва снисходительному и наконец почти- тельному признанию, и этого склада ума, и этого орде- на, и этой попытки создать аристократию духа. Патер перестал порочить молодость Ордена, который в свои двести с небольшим лет и правда отставал от бенедик- тинского на полтора тысячелетия, он перестал видеть в игре в бисер лишь эстетическое щегольство, пере- стал отрицать возможность дружбы и союза двух столь разновозрастных орденов в будущем. О том, что в этом частичном смягчении патера, казавшемся Иозефу его чисто личной удачей, касталийское начальство видело вершину его мариафельской миссии, он еще доволь- но долго не подозревал. Время от времени он безре- зультатно задумывался о том, какова, собственно, его роль в монастыре, приносит ли он, собственно, здесь какую-то пользу, не представляет ли собой в конце кон- цов его назначение на это место, – назначение, казав- шееся поначалу повышением и наградой и вызывав- шее зависть соперников, – скорее бесславную синеку-

ру, отгон в тупик. Учиться, конечно, можно было вез- де, так почему же нельзя было здесь? Но в касталий- ском понимании этот монастырь, за вычетом только от- ца Иакова, не был рассадником и образцом учености, и Кнехт толком не знал, не начал ли он в своей изоля- ции среди почти сплошь невзыскательных дилетантов уже обрастать мхом и деградировать в Игре. Помога- ли ему, однако, при этой неуверенности отсутствие у него карьеризма и уже тогда довольно сильный в нем amor fati. В общем-то его жизнь на положении гостя и скромного учителя-предметника в этом патриархаль- ном монастырском мирке была, пожалуй, приятнее, чем последняя вальдцельская пора в кругу честолюб- цев, и если бы судьба навсегда оставила его на этом маленьком колониальном посту, он кое-что, правда, попытался бы изменить в своей здешней жизни, попы- тался бы, например, залучить сюда кого-нибудь из дру- зей или хотя бы выхлопотать себе ежегодный длитель- ный отпуск для поездок в Касталию, – но в остальном был бы этим доволен. Читатель данного биографиче- ского очерка ждет, вероятно, отчета о другой стороне монастырского эпизода в жизни Кнехта – о религиоз- ной. Мы осмелимся лишь осторожно намекнуть на это. Что в Мариафельсе Кнехт тесно соприкоснулся с ре- лигией, с ежедневно практикуемым христианством, – это не только вероятно, это даже отчетливо видно по многим его позднейшим высказываниям и по его пове-

дению в дальнейшем; но вопрос, стал ли и в какой ме- ре стал он там христианином, мы должны оставить от- крытым, эта область нашему исследованию недоступ- на. Помимо обычного в Касталии уважения к религии, в Кнехте была какая-то почтительность, которую мож- но, пожалуй, назвать благочестивой, и еще в школьные годы, особенно занимаясь церковной музыкой, он по- лучил довольно хорошее представление о христиан- ском учении и его классических формах, больше все- го были ему знакомы таинство обедни и обряд торже- ственной мессы. Не без удивления и почтительности встретился он теперь у бенедиктинцев с религией, зна- комой ему раньше лишь теоретически и исторически, как с еще живой, он неоднократно участвовал в бого- служениях, и после ознакомления с некоторыми тру- дами отца Иакова, да и под воздействием разговоров с ним, Кнехту окончательно открылся этот феномен хри- стианства, которое столько раз за века отставало от современности, устаревало, окостеневало и все-таки снова и снова вспоминало о своих источниках и обно- влялось с их помощью, опять оставляя позади себя все, что было современным и одерживало победы вче- ра. Не оказывал он серьезного сопротивления и выска- зывавшейся ему не раз в тех беседах мысли, что, воз- можно, и касталийская культура есть лишь секуляризо- ванная и преходящая, побочная и поздняя форма хри- стианско-европейской культуры и будет когда-нибудь

снова впитана ею и отменена. Даже если это так, ска- зал он однажды патеру, ему-то, Кнехту, суждены место и служба внутри касталийской, а не внутри бенедик- тинской системы, там должен он сотрудничать и при- носить пользу, не заботясь о том, притязает ли систе- ма, звеном которой он является, на вечное или толь- ко на долгое существование; переход в другую веру он счел бы лишь не совсем достойной формой бегства. Ведь и тот досточтимый Иоганн Альбрехт Бенгель слу- жил в свое время маленькой и бренной церкви, ничего при этом не упуская в служении вечному. Благочестие, то есть служение с верой и верность до готовности от- дать жизнь, возможно в любом вероучении и на любой ступени, и единственный критерий искренности и цен- ности всякого личного благочестия – такое служение и такая верность. Когда Кнехт прожил у бенедиктинцев уже около двух лет, в обители как-то появился гость, которого тщатель- но держали от него в отдалении, не давая им даже про- сто познакомиться. Это возбудило любопытство Иозе- фа, он стал наблюдать за незнакомцем, пробывшим, впрочем, в монастыре всего несколько дней, и пришел к самым разным предположениям. Одежду духовно- го лица, которую носил незнакомец, Кнехт счел маски- ровкой. С настоятелем и особенно с отцом Иаковом этот неизвестный долго совещался при закрытых две- рях, он часто получал и часто отправлял срочные сооб-

щения. Зная хотя бы понаслышке о политических свя- зях и традициях монастыря, Кнехт решил, что гость – высокопоставленный политик с секретной миссией или инкогнито путешествующий правитель; и, разбираясь в своих впечатлениях, он вспомнил, что и в прошлые месяцы появлялись, бывало, какие-то гости, которые теперь, задним числом, тоже казались таинственными и важными. При этом ему пришли на ум начальник «по- лиции», любезный господин Дюбуа. и его просьба на- блюдать в монастыре именно за такими происшестви- ями. и, хотя Кнехт все еще не чувствовал ни желания, ни призвания посылать такого рода отчеты. ему стало совестно, что он давно не писал этому доброжелатель- ному человеку и, вероятно, разочаровал его. Он напи- сал ему длинное письмо, попытался объяснить свое молчание и, чтобы придать письму хоть какую-то со- держательность, рассказал кое-что о своем общении с отцом Иаковом. Ему было невдомек, как вниматель- но будут читать это письмо и кто только не будет его читать.

Миссия Первое пребывание Кнехта в монастыре длилось два года; в то время, о котором сейчас идет речь, ему шел тридцать седьмой год. В конце этого периода жиз- ни в Мариафельсе, месяца через два после того, как он отправил длинное письмо Дюбуа, Кнехта однажды утром позвали в приемную настоятеля. Думая, что это- му общительному человеку захотелось потолковать на китайские темы, он явился без промедления. Гервасий бросился ему навстречу с каким-то письмом в руке. – Меня сподобили чести обратиться к вам с пору- чением, многоуважаемый, – воскликну л он с обыч- ным своим покровительственным благодушием и сра- зу взял тот дразняще-иронический тон, который уста- новился для выражения не совсем еще ясных друже- ских отношений между церковным и касталийским ор- денами и был задан, собственно, отцом Иаковом. – На- до, впрочем, отдать должное вашему магистру Игры! Он мастер писать письма! Мне он написал по-латыни, бог весть почему; ведь когда вы, касталийцы, что-ни- будь делаете, никогда не знаешь, что у вас на уме – вежливость или насмешка, почесть или нравоучение. Так вот, мне этот достопочтенный dominus35 написал 35 господин (лат.)

по-латыни, причем на такой латыни, на которую сей- час во всем нашем ордене никто не способен, кроме разве что отца Иакова. Это латынь как бы непосред- ственно цицероновской школы и все же сдобренная хорошо взвешенной щепоткой церковной латыни, о ко- торой опять-таки, конечно, не знаешь, пущена ли она в ход наивно, как приманка для нас, попов, или иро- нически или возникла просто из неукротимой потреб- ности в игре, стилизации и украшательстве. Итак, до- сточтимый пишет мне: там находят желательным уви- деть вас и обнять, а также установить, до какой степе- ни испортило вашу нравственность и ваш стиль долгое пребывание среди нас, полу варваров. Короче, если я верно понял и истолковал этот объемистый литератур- ный шедевр, вам предоставляется отпуск, и меня про- сят отправить моего гостя на неопределенный срок в Вальдцель, но не навсегда, нет, ваше скорое возвра- щение, если таковое угодно нам, безусловно входит в намерение тамошнего начальства. Простите, далеко не все тонкости этого послания я сумел по достоинству оценить, да этого, наверно, и не ждал от меня магистр Томас. А это письмецо я должен передать вам, ступай- те и подумайте, поедете ли вы и когда. Вас будет нам недоставать, и, если ваше отсутствие окажется слиш- ком долгим, мы не преминем снова затребовать вас у вашего начальства. В письме, врученном Кнехту, его от имени админи-

страции кратко уведомляли, что ему предоставляет- ся отпуск для отдыха и для беседы с начальством и что его ждут в Вальдцеле в ближайшее время. Завер- шение текущего курса Игры для начинающих он мо- жет, если только настоятель категорически не возразит против этого, не ставить себе в обязанность. Прежний мастер музыки передает ему привет. При чтении этой строки Иозеф оторопел и задумался: как через автора письма, магистра Игры, мог быть передан этот привет, и без того не очень уместный в официальном посла- нии? Наверно, состоялась какая-нибудь конференция главной администрации с участием и прежних масте- ров. Что ж, до заседаний и намерений Педагогическо- го ведомства ему не было дела; но его необыкновенно тронул этот привет, он звучал как-то удивительно по- товарищески Какому бы вопросу ни была посвящена та конференция, привет доказывал, что начальство го- ворило на ней и об Иозефе Кнехте. Предстоит ли ему что-то новое? Отзовут ли его? И будет ли это повыше- нием или шагом назад? Но письмо сообщало только об отпуске. Да, отпуску этому он был искренне рад, он готов был уехать хоть завтра. Но ведь он должен был по крайней мере попрощаться со своими учениками и дать им какие-то указания. Антона очень огорчит его отъезд. И некоторых патеров он тоже обязан был посе- тить на прощание. Тут он подумал об Иакове и, почти к своему удивлению, почувствовал легкую боль, волне-

ние, которое сказало ему, что к Мариафельсу он привя- зан больше, чем подозревал сам. Здесь ему недоста- вало многою, к чему он привык и чем дорожил, и в те- чение двух лет расстояние и разлука делали Касталию все более прекрасной в его представлении; но в эту минуту он ясно увидел: то, чем он обладал в лице отца Иакова, незаменимо, и этого ему будет в Касталии не- доставать. И яснее, чем до сих пор, отдал он себе от- чет в том, что он здесь испытал и чему научился, и ра- дость охватила его при мысли о поездке в Вальдцель, о встречах, об игре в бисер, о каникулах, и радость эта была бы меньше без уверенности, что он вернется в Мариафельс. С внезапной решимостью отправившись к патеру, Кнехт рассказал тому, что его отзывают в отпуск, и о том, как он сам удивился, обнаружив за своей радо- стью по поводу встречи с домом и радость по пово- ду предстоящего затем возвращения в Мариафельс, и что, поскольку эта вторая радость связана прежде всего с ним, многочтимым патером, он, Иозеф, на- брался храбрости обратиться к нему с великой прось- бой, чтобы тот по его, Кнехта, возвращении немно- го поучил его, хотя бы по часу или по два в неделю. Иаков, отнекиваясь, засмеялся и снова отпустил не- сколько изысканно-насмешливых комплиментов бес- примерно многосторонней касталийской образованно- сти, перед которой такой простой чернец, как он, мо-

жет, мол, только умолкнуть в немом восторге, качая го- ловой от удивления; но Иозеф сразу заметил, что от- казывается тот не всерьез, и, когда он пожимал патеру руку на прощание, Иаков ласково сказал ему, чтобы он не беспокоился насчет своей просьбы, что он, Иаков, с радостью сделает все, что в его силах, и тепло про- стился с ним. Радостно поехал он домой на каникулы, уверенный в глубине души, что его пребывание в монастыре не прошло напрасно. При отъезде он почувствовал было себя снова подростком, но быстро понял, что он уже не подросток, да и не юноша; понял он это по чувству не- ловкости и внутреннего сопротивления, появлявшему- ся у него всякий раз, когда ему хотелось отозваться на ребяческое ощущение каникулярной вольготности ка- ким-нибудь жестом, возгласом, озорством. Нет, то, что когда-то было бы естественной отдушиной – ликующе крикнуть что-нибудь птицам на дереве, громко затя- нуть походную песню, сделать несколько ритмических движений, – уже не получалось, это вышло бы натя- нуто, наигранно, показалось бы глупым ребячеством. Он ощутил, что он мужчина, еще молодой по своим чувствам и по своим силам, но уже не способный це- ликом отдаться мгновению и настроению, уже не сво- бодный, а настороженный, озабоченный, связанный – чем? Службой? Задачей представлять у монахов свою страну и свой Орден? Нет, внезапно взглянув сейчас на

себя, он увидел, что непонятным образом врос и вжил- ся в сам Орден, в саму иерархию, понял, что это от- ветственность, озабоченность чем-то всеобщим и выс- шим придавали иному юнцу немолодой, а иному ста- рику молодой вид, держали тебя, подпирали и одно- временно отнимали у тебя свободу, как кол, к которому привязывают молодое деревце, лишали тебя невинно- сти, хотя они-то как раз и требовали от тебя все более ясной чистоты. В Монтепорте он навестил прежнего мастера музы- ки, который сам некогда в молодости гостил в Мари- афельсе, изучая бенедиктинскую музыку, и теперь о многом его расспрашивал. Кнехт нашел старика не- много, правда, притихшим и отрешенным, но более крепким и веселым, чем при последней встрече, уста- лость сошла с его лица, он стал не моложе, а краси- вее и тоньше, с тех пор как ушел на покой. Кнехт от- метил, что он спросил его об органе, о нотных шкафах и о хоровом пении в Мариафельсе, поинтересовался также, стоит ли еще дерево в монастырском дворе, но ни к тамошней его деятельности, ни к курсу Игры, ни к цели его отпуска не проявил ни малейшею любопыт- ства. Перед тем, однако, как Иозеф отправился даль- ше, старик дал ему ценное напутствие. – Я слышал, – сказал он как бы шутливым тоном, – что ты стал чем-то вроде дипломата. Поприще вооб- ще-то не самое лучшее, но, кажется, тобой довольны.

У тебя, может быть, свой взгляд на это. Но если твое честолюбие не в том, чтобы навсегда остаться на этом поприще, то будь осторожен, Иозеф; мне кажется, тебя хотят поймать. Отбивайся, у тебя есть на это право… Нет, не спрашивай не скажу больше ни слова. Сам уви- дишь. Несмотря на это предостережение, которое он но- сил в себе, словно занозу. Кнехт, прибыв в Вальдцель, радовался свиданию с родиной как никогда раньше; ему казалось, что Вальдцель не только его родина и лучшее место на свете, но что городок стал еще кра- сивее и интереснее в его отсутствие или что он, Кнехт, смотрел на все другими, более зоркими глазами. И не только по отношению к здешним воротам, башням, де- ревьям и реке, дворам и залам, фигурам и знакомым издавна лицам, нет, во время своего отпуска он и по отношению к духу Вальдцеля, к Ордену и к игре в би- сер чувствовал в себе эту повышенную восприимчи- вость, эту возросшую благодарную отзывчивость вер- нувшегося домой, поездившего по белу свету, созрев- шего и поумневшего человека. «Мне кажется, – ска- зал он своему другу Тегуляриусу в конце восторженной похвалы Вальдцелю и Касталии, – мне кажется, буд- то все здешние годы я провел во сне, счастливо, прав- да, но как бы неосознанно, и будто теперь я проснулся и вижу все наяву, четко и ясно. Подумать только, что два года чужбины могут так обострить зрение!» Он на-

слаждался своим отпуском, как праздником, особенно играми и дискуссиями с товарищами в кругу элиты по- селка игроков, встречами с друзьями, вальдцельским genius loci.36 Расцвело, впрочем, это радужное и счаст- ливое настроение лишь после первого визита к масте- ру Игры, до того к радости Иозефа еще примешива- лась какая-то робость. Magister Ludi задал меньше вопросов, чем Кнехт ожидал; о начальном курсе Игры и занятиях Иозефа в музыкальном архиве он лишь мельком упомянул, зато об отце Иакове готов был слушать сколько угодно и, то и дело о нем заговаривая, ловил каждое слово Иозефа об этом человеке. О том, что им и его миссией у бене- диктинцев довольны, даже очень довольны, Кнехт мог заключить не только по большой любезности мастера, но еще больше, пожалуй, по поведению господина Дю- буа, к которому сразу же направил его магистр. – Ты сделал свое дело отлично, – сказал тог и с ти- хим смешком прибавил: – Меня и впрямь обмануло то- гда чутье, когда я не советовал посылать тебя в мона- стырь. То, что, кроме настоятеля, ты расположил к се- бе и заставил подобреть к Касталии еще и великого от- ца Иакова, – это много, это больше того, на что кто-ли- бо смел надеяться. Два дня спустя мастер Игры пригласил его на обед 36 дух места (лат.)

вместе с Дюбуа и тогдашним заведующим вальдцель- ской элитной школой, преемником Цбиндена, а во вре- мя послеобеденной беседы появились неожиданно но- вый мастер музыки и архивариус Ордена, еще два, стало быть, представителя высшего ведомства, и один из них увел его с собой в гостиницу для долгого раз- говора. Впервые явным для всех образом выдвинув Кнехта в узкий круг кандидатов на высокие должно- сти, это приглашение воздвигло между ним и рядо- выми элиты ощутимый вскоре барьер, который пробу- дившийся остро чувствовал. Пока ему, впрочем, дали четырехнедельный отпуск и служебное удостоверение для гостиниц Провинции. Хотя на него не наложили ни- каких обязательств, даже не вменили в обязанность отмечаться по прибытии куда-либо, он мог заметить, что сверху за ним следят, ибо, когда он делал визи- ты и совершал поездки, например в Кейпергейм, Гирс- ланд и в Восточноазиатский институт, он тотчас же по- лучал приглашение от местных высоких инстанций, в эти несколько недель он фактически познакомился со всем правлением Ордена и большинством магистров и руководителей учебных заведений. Если бы не та- кие очень официальные приглашения и знакомства, то эти поездки были бы для Кнехта каким-то возвращени- ем в мир его вольных студенческих лет. Он ограничи- вал себя в разъездах прежде всего из-за Тегуляриуса, которого огорчал любой перерыв в их общении, но и

из-за Игры тоже, ибо ему очень важно было участво- вать и испытать себя в новейших упражнениях и по- становках проблем, а тут Тегуляриус оказывал ему не- оценимые услуги. Другой его близкий друг, Ферромон- те, принадлежал к окружению нового мастера музыки, и повидаться с ним Кнехту удалось за это время толь- ко два раза; он застал его поглощенным и счастливым работой, перед ним открылась некая великая задача по истории музыки, связанная с греческой музыкой и ее дальнейшей жизнью в плясках и народных песнях Балканских стран; он очень словоохотливо рассказал Иозефу о своих последних работах и разысканиях; они были посвящены эпохе постепенного упадка барочной музыки приблизительно с конца XVIII века и проникно- вению нового музыкального материала из славянской народной музыки. Но большую часть этих праздничных каникул Кнехт провел в Вальдцеле и за игрой в бисер, повторяя с Фрицем Тегуляриусом его заметки по специальному курсу для лучших студентов, прочитанному магистром в последние два семестра, и снова после двухлетней разлуки вживаясь изо всех сил в тот благородный мир Игры, чье волшебство казалось ему таким же неотде- лимым и неотъемлемым от его жизни, как волшебство музыки. Лишь в последние дни отпуска magister Ludi снова заговорил о мариафельской миссии Иозефа и о его за-

даче на ближайшее будущее. Сперва как бы неприну- жденно болтая, затем становясь все серьезнее и дело- витее, он рассказал ему об одном плане администра- ции, которому большинство магистров, а также госпо- дин Дюбуа придают очень большое значение, а имен- но о намерении учредить постоянное представитель- ство Касталии при папском престоле в Риме. Настал или вот-вот настанет исторический момент, объяснил мастер Томас в своей приятной манере, со свойствен- ной ему отточенностью формулировок, навести мост через давнюю пропасть между Римом и Орденом, в предстоящих опасностях они столкнутся, вне всякого сомнения, с общим врагом, будут товарищами по судь- бе и естественными союзниками, да и не может долго сохраняться прежнее, недостойное в сущности, поло- жение, когда две мировые державы, чья историческая задача – сохранять и утверждать духовность и мир, жи- ли бок о бок почти как чужие друг другу. Римская цер- ковь, несмотря на тяжкие потери, выдержала потрясе- ния и кризисы последней военной эпохи, обновилась и очистилась в них, а тогдашние светские очаги нау- ки и образованности сгинули с гибелью культуры вооб- ще; на их-то развалинах и возникли Орден и касталий- ская идея. Хотя бы уже поэтому и хотя бы из-за ее по- чтенного возраста первенство надо уступить церкви, это старшая, более благородная, испытанная в более многочисленных и мощных бурях держава. Пока речь

идет о том, чтобы и у римлян пробудить и утвердить сознание родства обеих держав и их взаимозависимо- сти во всех возможных впредь кризисах. (Тут Кнехт подумал: «Вот как, они хотят, значит, по- слать меня в Рим и, чего доброго, навсегда!» – и, памя- туя предостережение бывшего мастера музыки, вну- тренне сразу же приготовился к обороне.) Мастер Томас продолжал: важный шаг в этом про- цессе, к которому давно уже стремится касталийская сторона, был сделан мариафельской миссией Кнехта. Миссия эта, вообще-то лишь некая попытка, некий ни к чему не обязывающий жест вежливости, была без задних мыслей затеяна благодаря приглашению отту- да, иначе для нее выбрали бы, разумеется, не како- го-то там несведущего в политике умельца Игры, а ка- кого-нибудь, например, молодого служащего из подчи- ненных господина Дюбуа. Но эта попытка, эта малень- кая невинная миссия дала неожиданно хороший ре- зультат, благодаря ей ведущий ум нынешнего католи- цизма, отец Иаков, познакомился с касталийской ду- ховностью несколько ближе и получил об этой духов- ности, которую он до сих пор начисто отвергал, более благоприятное представление. Иозефа Кнехта благо- дарят за сыгранную им тут роль. В этом-то и состо- ят смысл и успех его миссии, и на этой основе надо рассматривать и продолжать не только всяческие по- пытки сближения, но и особенно деятельность Кнех-

та. Ему дали отпуск, который может быть еще немно- го продлен, с ним поговорили и познакомили его с большинством членов высшей администрации, руко- водство выразило свое доверие Кнехту и поручило ему, мастеру Игры, отправить Кнехта с особым делом и более широкими полномочиями обратно в Мариа- фельс, где ему, к счастью, обеспечен радушный прием. Он сделал паузу, как бы предоставляя слушавшему возможность что-тo спросить, но тот только вежливым жестом выразил покорность и дал понять, что внима- тельно слушает и ждет поручения. Поручение, которое я должен тебе передать, – про- должал магистр, таково. Мы собираемся раньше или позже учредить постоянное представительство наше- го Ордена при Ватикане, возможно на основе взаимно- сти. Мы, как младшие, готовы вести себя в отношениях с Римом хоть и не раболепно, но очень почтительно, мы с радостью удовлетворимся вторым местом и усту- пим ему первое. Может быть – ни я, ни господин Дюбуа не знаем этого, – папа примет наше предложение уже сегодня, но чего мы должны избежать во что бы то ни стало, так это отказа оттуда. Теперь у нас есть доступ к человеку, чей голос имеет огромный вес в Риме, – к отцу Иакову. И тебе поручается вернуться в бенедик- тинский монастырь, жить там, как прежде, заниматься научными изысканиями, вести невинный курс Игры и направить все свое внимание и все свои силы на то,

чтобы медленно расположить к нам отца Иакова и до- биться, чтобы он пообещал тебе замолвить за нас сло- вечко в Риме. На этот раз, стало быть, конечная цель твоей миссии точно определена. Сколько времени по- надобится тебе на ее достижение, это второстепенный вопрос; мы думаем, что уйдет минимум еще год, а мо- жет быть, и два года, и больше. Ты ведь знаешь бене- диктинские темпы и научился приноровляться к ним. Ни в коем случае нельзя создавать впечатление нетер- пения и поспешности, разговор о деле должен назреть как бы сам собой, не правда ли? Я надеюсь, что ты согласен с этим заданием, и прошу тебя любые свои возражения высказать откровенно. Если хочешь, дам тебе несколько дней на размышление. Кнехт, которого после многих предшествовавших разговоров это задание не удивило, сказал, что време- ни на раздумье ему не нужно, он покорно принял пору- чение, но прибавил: – Вы знаете, что миссия такого рода удается лучше всего тогда, когда облеченный ею не должен бороть- ся со своим внутренним сопротивлением. Само зада- ние у меня сопротивления не вызывает, я понимаю его важность и надеюсь справиться с ним. Немного пуга- ет и угнетает меня мое будущее; сделайте милость, магистр, выслушайте мое чисто личное, эгоистическое желание и признание. Моя специальность – Игра, как вы знаете, из-за того что меня послали к патерам, я

потерял полных два года занятий и, ничему новому не научившись, утратил свое мастерство, теперь к этим двум годам прибавится по меньшей мере еще год, а то и больше. Мне не хочется отставать за этот срок еще сильнее. Поэтому я прошу предоставлять мне почаще короткие отпуска для поездок в Вальдцель и постоян- но транслировать доклады и специальные упражнения вашего семинара для лучших игроков. – Охотно разрешаю, – воскликнул мастер как бы уже завершившим разговор тоном, но тут Кнехт возвысил голос и сказал о другом своем опасении – что его в случае успеха в Мариафельсе пошлют в Рим или еще как-нибудь используют на дипломатическом поприще. – А эта перспектива, – заключил он, – подавляла и сковывала бы меня и мои усилия в монастыре. Ибо мне очень не хочется, чтобы меня ссылали на дипло- матическую службу надолго. Магистр нахмурился и укоризненно поднял палец. – Ты говоришь о ссылке, это очень неудачное сло- во, никто не думал ссылать тебя, скорее думали о на- граде, о повышении. Я не уполномочен давать тебе ка- кую-либо информацию или какие-либо обещания от- носительно того, как тебя позднее используют. Но по- нять твои опасения более или менее могу и, наверно, сумею помочь тебе, если твой страх и впрямь оправ- дается. Слушай же; ты обладаешь определенным да- ром нравиться и быть любимым, злопыхатель мог бы

назвать тебя чуть ли не обольстителем; наверно, этот твой дар и побуждает администрацию вторично по- слать тебя в монастырь. Но не злоупотребляй этим да- ром, Иозеф, и не старайся набить цену своим дости- жениям. Если тебе повезет с отцом Иаковом, это бу- дет для тебя подходящий момент обратиться к адми- нистрации с личной просьбой. Сегодня, по-моему, еще не пришло для этого время. Дай мне знать, когда бу- дешь готов отправиться. Иозеф принял эти слова молча, больше вняв скры- той за ними доброжелательности, чем порицанию, и вскоре уехал назад в Мариафельс. Там он почувствовал всю благотворность уверенно- сти, которую дает четко очерченное задание. Задание это было вдобавок важное и почетное и в одном отно- шении совпадало с сокровенными желаниями испол- нителя: как можно больше сблизиться с отцом Иаковом и добиться тесной дружбы с ним. Да и в том, что к его новой миссии относятся здесь, в монастыре, серьез- но и что сам он повышен в ранге, убедил его несколь- ко изменившийся тон монастырских высокопоставлен- ных лиц, особенно настоятеля; тон этот был не менее любезен, но на какую-то заметную долю более почти- телен, чем прежде. Иозеф уже не был молодым, нечи- новным гостем, с которым ведут себя предупредитель- но ввиду его происхождения и из доброжелательности к нему лично, с ним вели себя теперь скорее как с вы-

соким касталийским чиновником, как с полномочным послом, пожалуй. Не будучи уже невинным в подобных вещах, он сделал из этого свои выводы. В поведении, впрочем, отца Иакова он перемен не заметил: теплота и радость, с какой тот приветство- вал его и, не дожидаясь никаких намеков и просьб, на- помнил ему о намеченной совместной работе, глубо- ко тронули Кнехта. Его деятельность и распорядок дня приняли теперь совершенно иной, чем до отпуска, вид. В кругу его дел и обязанностей курс игры в бисер за- нимал на сей раз далеко не первое место, а об изы- сканиях в музыкальном архиве и о товарищеском со- трудничестве с органистом речи уже и вовсе не было. На первом месте стояли теперь занятия у отца Иакова, занятия по многим сразу историческим дисциплинам, ибо патер знакомил своего привилегированного учени- ка не только с предысторией и древней историей бене- диктинского ордена, но и с источниковедением ранне- го средневековья, а кроме того, в отведенные для это- го часы читал с ним какого-нибудь старого летописца в подлиннике. Отцу Иакову понравилось, что Кнехт при- стал к нему с просьбой допустить к их занятиям и моло- дого Антона, но патеру не составило труда убедить Ио- зефа в том, что при всей своей доброй воле любой тре- тий существенно помешает этому способу очень инди- видуального обучения, и потому Антона, который ни- чего не знал о ходатайстве Кнехта, пригласили толь-

ко участвовать в чтении летописей, что было для того великим счастьем. Для молодого монаха, о чьей даль- нейшей жизни у нас нет сведений, эти часы были, не- сомненно, наградой, наслаждением и поощрением вы- сочайшего рода; на правах слушателя и новобранца он мог немного приобщиться к работе и беседам двух самых духовно чистых людей, двух самых оригиналь- ных умов своего времени. Ответная услуга Кнехта па- теру состояла в систематическом, следовавшем все- гда за лекциями по эпиграфике и источниковедению ознакомлении его с историей и структурой Касталии, а также с ведущими идеями игры в бисер, и тут уче- ник превращался в учителя, а уважаемый учитель – во внимательного слушателя и критика, чьи вопросы ча- сто бывали довольно каверзны. Его недоверие к каста- лийскому мышлению в целом всегда оставалось бди- тельным; не находя в этом мышлении никакой религи- озной основы, он сомневался в том, что оно способ- но и достойно воспитать тип человека, которого стоит действительно принимать всерьез, хотя в лице Кнехта перед ним был такой благородный плод этого воспи- тания. Даже когда благодаря урокам и примеру Кнех- та давно уже произошло – насколько это было вообще возможно – некое обращение отца Иакова и он дав- но уже готов был поддержать сближение Касталии с Римом, окончательно это недоверие так и не утихло. Заметки Кнехта полны ярких, записанных под свежим

впечатлением примеров тому, один из которых мы при- ведем. Патер: Вы, касталийцы, великие ученые и эстеты, вы измеряете вес гласных в старом стихотворении и соотносите его формулу с формулой орбиты какой-ни- будь планеты. Это восхитительно, но это игра. Да ведь и ваши величайшие тайны и символ – тоже игра, игра в бисер. Признаю, вы пытаетесь возвысить эту краси- вую игру, превратить ее во что-то вроде таинства или хотя бы в средство, с помощью которого можно было бы вознестись душой. Но таинства не возникают из та- ких усилий, игра остается игрой. Иозеф: Вы считаете, патер, что нам недостает бого- словской основы? Патер: О богословии не будем и говорить, от это- го вы слишком еще далеки. С вас хватило бы и ка- ких-то более простых основ, например антропологии, подлинной науки и подлинного знания о человеке. Вы его не знаете – человека, не знаете ни его животно- го начала, ни его богоподобия. Вы знаете только ка- сталийца, касту, оригинальную попытку вырастить ка- кой-то особый вид. Кнехту чрезвычайно повезло, ведь для выполнения его задачи расположить патера к Касталии и убедить его в ценности союза с ней эти часы открывали самый благоприятный и самый широкий простор. Создалась ситуация, до такой степени соответствовавшая всему,

о чем можно было только мечтать, что уже вскоре Ио- зеф испытывал какие-то угрызения совести, ибо нахо- дил что-то постыдное и недостойное в той безоглядной доверчивости, с какой сидел напротив него или прогу- ливался с ним по галерее этот уважаемый человек, бу- дучи объектом и целью тайных политических намере- ний и махинаций. Кнехт недолго сносил бы это поло- жение молча, он раздумывал только о том, какую фор- му придать своей демаскировке, когда старик, к его из- умлению, опередил его. – Дорогой друг, – сказал он однажды как бы не- взначай, – мы нашли действительно весьма приятный и, надеюсь, плодотворный вдобавок способ общения. Оба вида деятельности, которые я всю жизнь любил больше всего, – учиться и учить – нашли в часы нашей совместной работы прекрасное новое сочетание, и для меня это произошло как раз вовремя, ибо я начинаю стареть и просто не мог бы представить себе лучшего лечения и отдыха, чем наши часы. Что касается меня, значит, то я, во всяком случае, от нашего общения в выигрыше. Но я не уверен, что и вы, друг мой, и осо- бенно те, кем вы посланы и у кого состоите на службе, выиграете от этого столько, сколько, может быть, наде- етесь выиграть. Я хочу, чтобы не было никаких разоча- рований в дальнейшем и не возникало никаких неяс- ностей между нами, поэтому позвольте старому прак- тику задать вам один вопрос. О вашем пребывании в

нашей скромной обители, как оно ни приятно мне, я, конечно, уже не раз задумывался. До последнего вре- мени, точнее, до вашего недавнего отпуска, я находил, что цель вашего пребывания у нас не совсем ясна и вам самому. Верно ли мое наблюдение? И когда Кнехт ответил утвердительно, он продолжал: – Прекрасно. А после вашего возвращения из отпус- ка произошла какая-то перемена. Теперь вы уже не задумываетесь и не беспокоитесь насчет цели вашего пребывания здесь, а знаете ее. Так? Прекрасно, зна- чит, я не ошибся. Возможно, я не ошибусь и относи- тельно цели вашего пребывания здесь. У вас есть ди- пломатическое поручение, и оно не касается ни наше- го монастыря, ни нашего настоятеля, а касается ме- ня… Видите, от вашей тайны остается не так уж мно- го. Чтобы окончательно прояснить положение, я де- лаю последний шаг и советую вам сообщить мне и все остальное. Так в чем состоит ваше поручение? Кнехт, вскочив, стоял перед ним в удивлении, сму- щении, почти замешательстве. – Вы правы, – воскликнул он, – но, облегчая мою ду- шу, вы и посрамляете меня тем, что опередили меня. Я уже размышлял о том, как придать нашим отношениям ту ясность, которую вы сейчас так быстро установили. Счастье еще, что моя просьба поучить меня и наш до- говор насчет моего знакомства с вашей наукой прихо- дятся на время перед моим отпуском, а то ведь и прав-

да можно было бы подумать, что все это – дипломатия с моей стороны и наши занятия – только предлог! Старик дружески успокоил его. – Я хотел только одного – помочь нам обоим сделать шаг вперед. Чистота ваших намерений не нуждается ни в каких заверениях. Если я просто опередил вас и сделал только то, что казалось нужным и вам, значит, все в порядке. О сути задания Кнехта, которую тот теперь сообщил ему, он сказал: – Ваши касталийские господа – не то чтобы гениаль- ные, но в общем-то вполне приемлемые дипломаты, и к тому же им везет. Ваше задание я спокойно обду- маю, и мое решение будет отчасти зависеть от того, на- сколько вам удастся ввести меня в круг касталийских настроений и идей и сделать их понятными мне. Не бу- дем торопиться! Видя, что Кнехт все еще немного смущен, он с рез- ким смешком сказал: – Если хотите, можете расценивать мой образ дей- ствий как своего рода урок. Мы – два дипломата, а общение дипломатов – это всегда борьба, даже если она принимает дружественные формы. В нашей борь- бе временный перевес был не на моей стороне, закон действий ускользал от меня. Вы знали больше, чем я. Теперь, значит, положение стало равным. Этот ход увенчался успехом, следовательно, он был правилен.

Если Кнехту казалось ценным и важным завоевать патера для целей касталийской администрации, то еще куда более важным представлялось ему как мож- но большему у того научиться и быть в свою очередь этому ученому и могущественному человеку надеж- ным проводником в касталийский мир. Из-за многого завидовали Кнехту иные его друзья и ученики, ведь, когда дело касается людей недюжинных, завидуют не только их внутренней широте и энергии, но и их мнимо- му счастью, их мнимой избранности судьбой. Меньший видит в большем то, что он как раз и способен видеть, а в карьере и возвышении Иозефа Кнехта есть дей- ствительно, если посмотреть со стороны, какая-то не- обыкновенная блистательность, быстрота, как бы лег- кость; о том времени его жизни хочется, пожалуй, и правда сказать: ему улыбнулось счастье. Мы тоже не будем пытаться объяснять это «счастье» рационально или нравоучительно, как причинное следствие внеш- них обстоятельств или как некую награду за его особую добродетель. Ни к рациональности, ни к нравственно- сти счастье не имеет никакого отношения, оно есть нечто по сути своей магическое, принадлежащее ран- ней, юношеской ступени человечества. Наивный, ода- ренный феями, избалованный богами счастливец – это не объект для рационального, а значит, и биографиче- ского подхода, это символ, и находится он за преде- лами всего индивидуального и исторического. Тем не

менее есть выдающиеся люди, от жизни которых не- льзя мысленно отделить «счастье», даже если оно со- стоит только в том, что они и подобающая им задача находят друг друга и действительно встречаются исто- рически и биографически, что они родились на свет не слишком рано и не слишком поздно; и Кнехт принад- лежит, кажется, к ним. Поэтому жизнь его, по крайней мере на каком-то отрезке, производит такое впечатле- ние, будто все желательное свалилось на него как бы само собой. Не станем ни отрицать, ни сводить на нет это впечатление, а разумно объяснить его мы могли бы лишь биографическим методом, который нам чужд, да и в Касталии нежелателен и недозволен, а именно: по- чти без конца вдаваясь в подробности самого личного и частного свойства, касаясь здоровья и болезни, ко- лебаний и виражей в жизнеощущении и чувстве соб- ственного достоинства. Мы убеждены, что такой, с по- рога отвергаемый нами род биографии выявил бы нам полное равновесие между его «счастьем» и его стра- даниями и все-таки дал бы искаженную картину его личности и его жизни. Хватит отклоняться от темы. Мы говорили о том, что многие из знавших Кнехта или хотя бы только слыхав- ших о нем ему завидовали. Но ничто, пожалуй, в его жизни не казалось людям поменьше таким завидным, как его отношения со старым патером-бенедиктинцем, при которых он одновременно учился и учил, брал и

давал, покорялся и покорял, дружил и тесно сотрудни- чал. Да и сам Кнехт не был ни одной своей победой со времен Старшего Брата и Бамбуковой Рощи так счаст- лив, как этой, ни одна не вселяла в него такого, как эта, чувства, что его одновременно наградили и посра- мили, одарили и подхлестнули. Его позднейшие люби- мые ученики все до единого упоминают о том, с ка- кой охотой и радостью заговаривал он об отце Иако- ве. У него Кнехт научился чему-то, чему он вряд ли бы смог научиться в тогдашней Касталии; он не только по- лучил общую картину методов и средств научно-исто- рического исследования и первый опыт их примене- ния, он, что гораздо больше, открыл для себя, ощу- тил историю не как область знания, а как действитель- ность, как жизнь, а это значит – соответственно пре- вращать, возводить в историю собственную, индиви- дуальную жизнь. Этому у просто ученого он научиться не смог бы. Иаков был не только, помимо всякой уче- ности, созерцателем и мудрецом. Он, кроме того, жил и творил; местом, на которое поставила его судьба, он не пользовался для того, чтобы греться в уюте созер- цательности, а открывал свой кабинет ветрам мира и впускал в свое сердце нужды и предчувствия эпохи, он участвовал в событиях своего времени, разделял вину и ответственность за них, имея дело не только с обзо- ром, систематизацией и толкованием давно минувше- го и не только с идеями, но не меньше с упрямством

материи и людей. Вместе с одним недавно умершим иезуитом, его сотрудником и соперником, он считался истинным основоположником дипломатического и мо- рального могущества и высокого политического авто- ритета, вновь приобретенного римской церковью по- сле времен бессилия и прозябания. Хотя в разговорах между учителем и учеником со- временная политика почти не затрагивалась – не толь- ко из-за умения патера молчать и сдерживать себя, но не меньше и из-за боязни младшего быть втянутым в дипломатические и политические дела, – политиче- ская позиция и деятельность бенедиктинца пронизы- вала его изложение всемирной истории настолько, что в каждом его мнении, в каждом его прикосновении к пу- танице мировых передряг проглядывал и практический политик, не честолюбивый политикан, не правитель, не вождь, о нет, и не карьерист, а советчик и посред- ник, чья активность была смягчена мудростью, а целе- устремленность – глубоким пониманием несовершен- ства и нелегкости человеческой природы, но муж, ко- торому его слава, его опыт, его знание людей и обстоя- тельств и не в последнюю очередь его самоотвержен- ность и личная безупречность дали немалую власть. Обо всем этом Кнехт, впервые приехав в Мариафельс, ничего не знал, даже имя патера было ему тогда незна- комо. Большинство обитателей Касталии жило в поли- тической невинности и наивности, нередко и в преж-

ние эпохи свойственных ученому сословию; активных политических прав и обязанностей там ни у кого не бы- ло, газет почти не видели; и если так велось у сред- них касталийцев, то еще больше страшились совре- менности, политики, газет умельцы Игры, которые счи- тали себя истинной элитой Провинции и всячески ста- рались ничем не омрачать легкую, утонченную атмо- сферу своей учено-артистической жизни. Да и явился Кнехт в монастырь в первый свой приезд не как эмис- сар, а только как учитель Игры, не обладая никаки- ми другими знаниями политического характера, кроме тех, что преподал ему за несколько недель мсье Дю- буа. По сравнению с той порой он был теперь, конеч- но, гораздо осведомленнее, но отнюдь не избавился от отвращения вальдцельца к занятиям современной политикой. Если, общаясь с отцом Иаковом, он сильно развился и наторел и в политическом отношении, то произошло это не потому, что Кнехт почувствовал та- кую потребность, подобно тому, например, как он пря- мо-таки пристрастился к истории, нет, произошло это невольно, как бы невзначай. Чтобы пополнить свой арсенал и быть на высоте своей почетной задачи – читать патеру лекции de rebus castaliensibus,37 Кнехт привез с собой из Вальдцеля ли- тературу об укладе и по истории Провинции, о системе 37 о делах касталийских (лат.)

элитных школ и о становлении игры в бисер. Некото- рые из этих книг – с тех пор он ни разу не заглядывал в них – сослужили ему службу уже двадцать лет на- зад во время его борьбы с Плинио Дезиньори; другие, которые тогда еще нельзя было давать ему, посколь- ку написаны они были специально для служащих Ка- сталии, он прочел впервые только теперь. Вот почему и получилось, что как раз в то время, когда область его занятий так расширилась, он был вынужден пере- смотреть, осмыслить и укрепить собственную духов- ную и историческую базу. Пытаясь как можно яснее и проще представить патеру сущность Ордена и каста- лийской системы, он сразу, иначе и быть не могло, на- пал на самую слабую сторону своего собственного, да и всего касталийского образования; оказалось, что те всемирно-исторические условия, которые сделали ко- гда-то возможным и вызвали возникновение Ордена и все отсюда последовавшее, сам он может представить себе лишь схематично и бледно, без какой бы то ни бы- ло наглядности и четкости. А поскольку патер отнюдь не был пассивным учеником, началась усиленная со- вместная работа, установился очень живой обмен зна- ниями: он пытался изложить историю касталийского Ордена, а Иаков во многом помогал ему верно увидеть и пережить эту историю и найти ее корни во всеобщей истории мира и государств. Мы увидим, как эти напря- женные беседы, нередко из-за темперамента патера

перераставшие в ожесточенные диспуты, приносили плоды еще много лет и оказывали свое живое влияние до самой кончины Кнехта. Сколь внимательно, с другой стороны, прислушивался к объяснениям Кнехта и в ка- кой мере узнал и признал благодаря им Касталию па- тер, показало все его поведение в дальнейшем; суще- ствующее поныне, начавшееся с доброжелательного нейтралитета и порой дораставшее до подлинного со- трудничества и союзничества согласие между Римом и Касталией – заслуга этих двух мужей. Даже с теори- ей Игры – что он поначалу с улыбкой отверг – патер пожелал в конце концов познакомиться, чувствуя, ви- димо, что тут кроется тайна Ордена и в какой-то мере его вера или религия, а уж раз он, Иаков, задался це- лью проникнуть в этот знакомый ему лишь понаслыш- ке и малосимпатичный дотоле мир, то и устремился с обычной своей энергией и хитростью к самому его цен- тру, и, хотя игроком не стал – для этого он был, помимо всего прочего, слишком стар, – дух Игры и Ордена вряд ли приобретал когда-либо за пределами Касталии бо- лее серьезного и ценного друга, чем этот великий бе- недиктинец. Иной раз, когда Кнехт после занятий уходил от не- го, патер давал понять, что сегодня вечером тот заста- нет его дома; по контрасту с трудоемкостью лекций и напряженностью дискуссий это были мирные часы, в таких случаях Иозеф часто приносил свои клавикор-

ды или скрипку, и тогда старик садился за пианино при мягком свете восковой свечи, сладкий запах которой наполнял маленькую комнату вместе с той музыкой Ко- релли, Скарлатти, Телемана 38 или Баха, что они играли по очереди или вместе. Старик рано ложился спать, а Кнехт, подкрепленный маленькой музыкальной вечер- ней, продлевал свое рабочее время до поздней ночи, насколько это дозволялось уставом. Кроме такого ученичества и учительства у патера, кое-как продолжаемого курса Игры в монастыре и от поры до поры китайских коллоквиумов с настоятелем Гервасием, мы видим Кнехта в это время занятым еще одной довольно большой работой; он участвовал, че- го последние два раза не делал, в ежегодном состяза- нии вальдцельской элиты. По условиям этого состяза- ния надо было на основании трех-четырех заданных главных тем разработать наброски партий, большую важность придавали новым, смелым и оригинальным сочетаниям тем при величайшей формальной чистоте и каллиграфичности, единственно в этом случае кон- курентам разрешалось преступать канон, то есть пре- доставлялось пользоваться новыми, еще не вошедши- ми в официальный кодекс и сокровищницу иерогли- 38 Корелли, Арканджело (1653–1713) – итальянский скрипач, компози- тор. Основоположник итальянской скрипичной школы. Телеман, Георг Филипп (1681–1767) – немецкий композитор, капельмейстер и органист. – Прим. перев.

фов шифрами. Тем самым это состязание, которое и так-то наряду с большими публичными играми было самым волнующим событием в деревне игроков, пре- вращалось и в соперничество наиболее сильных пре- тендентов на новые знаки Игры, и высочайшая, очень редко присуждавшаяся награда победителю этого со- ревнования состояла не только в том, что торжествен- но исполнялась его партия как лучшая кандидатская партия года, но и в том, что предложенные им допол- нения к грамматике и лексикону Игры получали офи- циальное признание, вносились в ее архив и язык. Од- нажды, лет двадцать пять назад, этой редкой чести удостоился великий Томас фон дер Траве, теперешний magister Ludi, за его новые аббревиатуры для алхими- ческого значения знаков Зодиака, да и впоследствии магистр Томас делал многое для познания и привлече- ния алхимии как интересного условного языка. Кнехт же на этот раз отказался от применения новых значе- ний, которые у него, как, наверно, почти у каждого кан- дидата, нашлись бы в запасе; не воспользовался он и возможностью показать свою приверженность к пси- хологическому методу игры, что, собственно, было бы для него естественно; партию он построил, правда, со- временную и личную по структуре и темам, но прежде всего прозрачно ясную, классическую по композиции и строго симметричную, лишь умеренно орнаментиро- ванную, старомодно-изящную в разработке. Толкнула

его на это, может быть, отдаленность от Вальдцеля и от архива Игры, может быть, слишком уж много сил и времени отнимали у него занятия историей, а может быть, он более или менее сознательно старался сти- лизовать свою партию так, как то более всего отвечало бы вкусу его учителя и друга, отца Иакова; мы этого не знаем. Мы употребили выражение «психологический метод игры», которое, возможно, не каждый наш читатель сразу поймет; во времена Кнехта это словечко было в большом ходу. Всегда, наверно, среди посвященных в Игру существовали разные течения, моды, шла борь- ба, менялись взгляды и толкования, а в то время спо- ры и дискуссии шли прежде всего вокруг двух концеп- ций. Различали два типа Игры, формальный и психо- логический, и мы знаем, что Кнехт, хотя словопрений он избегал, принадлежал, как и Тегуляриус, к сторон- никам и покровителям второго, только Кнехт обычно предпочитал говорить не о «психологическом способе игры», а о «педагогическом». Формальная игра стре- милась к тому, чтобы создать из реальных, то есть ма- тематических, языков, музыкальных и так далее значе- ний партии как можно более плотное и целостное, фор- мально совершенное гармоническое единство. Психо- логическая же игра искала единства и гармонии, кос- мической закругленности и совершенства не столько в выборе, размещении, скрещении, сочетании и проти-

вопоставлении этих значений, сколько в следовавшей за каждым этапом игры медитации, делая на ней осо- бый упор. Внешне не производя впечатления совер- шенства, такая психологическая или, как предпочитал говорить Кнехт, педагогическая игра подводила игро- ка к ощущению совершенного и божественного чере- дой строго предписанных медитаций. «Игра в моем по- нимании, – написал однажды Кнехт прежнему масте- ру музыки, – охватывает, когда завершена медитация, игрока так, как охватывает сферическая поверхность свой центр, и отпускает его с чувством, что из мира случайного, хаотического он выделил и вобрал в себя какой-то целиком симметричный и гармоничный мир». Итак, партия, которую Кнехт представил на конкурс, была построена формально, а не психологически. Воз- можно, он хотел этим доказать начальству, да и себе, что ни гастроли в Мариафельсе, ни дипломатическая миссия не нанесли ущерба его мастерству, гибкости, изяществу и виртуозности в Игре, и доказать это ему удалось. Окончательно оформить и переписать набе- ло свой набросок, поскольку выполнить это можно бы- ло только в архиве Игры, он доверил своему другу Те- гуляриусу, который, кстати, и сам участвовал в состя- зании. Он смог передать свои бумаги другу и обсудить их с ним непосредственно, да и просмотреть с ним вме- сте его, Тегуляриуса, проект, ибо ему удалось заполу- чить Фрица на три дня в монастырь; впервые магистр

Томас исполнил эту просьбу, с которой Кнехт уже два- жды обращался к нему. Как ни радовался Тегуляри- ус встрече и сколь ни велико было его, касталийско- го островитянина, любопытство, он чувствовал себя в монастыре крайне неуютно, этот чувствительный че- ловек чуть не заболел от всяческих необычных впеча- тлений и от общества этих приветливых, но простых, здоровых, грубоватых даже людей, ни для кого из ко- торых его мысли, заботы и проблемы ровно ничего не значили. – Ты живешь здесь на чужой планете, – сказал он своему другу, – и я восхищаюсь тобой, я не понимаю, как ты тут выдержал целых три года. Твои патеры очень любезны со мной, но я чувствую, что все ме- ня здесь отвергает и отталкивает, ничто не идет мне навстречу, ничто не разумеется само собой, ничто не усваивается без сопротивления и боли; прожить здесь две недели было бы для меня адом. Кнехту было с ним трудно, он испытывал нелов- кость, впервые глядя со стороны на эту разобщенность двух орденов и миров, и понимал, что его слишком чув- ствительный друг не производит здесь своей робкой беспомощностью хорошего впечатления. Но свои кон- курсные проекты партий оба основательно и критиче- ски разбирали сообща, и, когда Кнехт после часа та- кой совместной работы уходил в другой флигель к от- цу Иакову или в трапезную, у него тоже бывало ощу-

щение, что его вдруг перенесли из родной страны в со- вершенно другую, с другой землей, другим воздухом, другим климатом и другими звездами. Когда Фриц уе- хал, Иозеф спровоцировал патера высказать его, Иа- кова, впечатление. – Надеюсь, – сказал тот, – большинство касталийцев больше походит на вас, чем на вашего друга. В его ли- це вы представили нам некую незнакомую, изнежен- ную, болезненную и при этом, боюсь, немного надмен- ную породу людей. Я буду впредь ориентироваться на вас, а то еще окажусь несправедлив к вашей породе. Ведь этот бедный, чувствительный, заносчивый, нерв- ный человек способен внушить отвращение ко всей ва- шей Провинции. – Что ж, – сказал Кнехт, – среди господ бенедиктин- цев тоже встречались, наверно, в ходе веков такие бо- лезненные, физически слабые, но умственно полно- ценные люди, как мой друг. Неумно было, вероятно, приглашать его сюда, где зорко видят его слабые сто- роны, но глухи к его великим достоинствам. Мне он своим приездом оказал большую дружескую услугу. И он рассказал патеру о своем участии в состязании. Тому понравилось, что Кнехт не дал в обиду друга. – Отличный ответ! – рассмеялся он дружелюбно. – Но у вас, кажется, и правда сплошь такие друзья, что иметь с ними дело довольно трудно. – Насладившись недоумением и удивленным лицом Кнехта, он сказал

вскользь: – На сей раз я имею в виду другого. Вы не слышали ничего нового о вашем друге Плинио Дези- ньори? Удивление Иозефа возросло донельзя; совершен- но ошеломленный, он попросил патера объясниться. Дело было вот в чем: в одном своем политическом памфлете Дезиньори выразил резко антиклерикаль- ные взгляды, довольно энергично напав при этом и на отца Иакова. Тот получил у своих друзей из като- лической прессы информацию о Дезиньори, где упо- минались также его ученье в Касталии и его извест- ные отношения с Кнехтом. Иозеф попросил дать ему прочесть статью Плинио; после этого у него с патером произошел первый разговор на злободневно-полити- ческие темы, за которым последовало еще несколько таких же. «С удивлением и чуть ли не испугом, – пи- сал он Ферромонте, – увидел я нашего Плинио и, как привесок, себя вышедшими вдруг на мировую поли- тическую сцену, о возможности такого поворота я ду- мать не думал». Кстати, о том памфлете Плинио патер отозвался скорее одобрительно, во всяком случае без всякой обиды, он похвалил стиль Дезиньори и нашел, что тут явно сказалась элитная школа, ибо вообще-то в текущей политике довольствуются куда более низким духовным уровнем. В эту пору Кнехт получил от своего друга Ферромон- те копию первой части его знаменитой впоследствии

работы, озаглавленной «Восприятие и переработка славянской народной музыки немецкой авторской му- зыкой, начиная с Иозефа Гайдна». В посланном в ответ письме Кнехта среди прочего сказано: «Занятия, в ко- торых мы когда-то были товарищами, ты привел к убе- дительному результату. Обе главы о Шуберте, особен- но о квартетах, принадлежат к самым добротным стра- ницам музыковедения последнего времени, которые я знаю. Вспоминай обо мне иногда, до урожая, подобно- го тому, какой посчастливилось собрать тебе, мне да- леко. Хоть я и могу быть доволен здешним своим жи- тьем – моя монастырская миссия, кажется, увенчива- ется успехом, – долгая оторванность от Провинции и от вальдцельского круга, к которому я принадлежу, все- таки порой угнетает меня. Учусь я здесь многому, бес- конечно многому, но здесь это не увеличивает ни моей уверенности в себе, ни моей профессиональной опыт- ности, а расширяет круг моих проблем. Правда, и кру- гозор тоже. Насчет своей неуверенности, чужеродно- сти, недостатка у меня бодрости, веселости, доверия к себе и насчет прочего, досаждавшего мне здесь осо- бенно в первые два года, я, правда, теперь спокойнее: недавно здесь был Тегуляриус, всего три дня, но, как ни рад он был мне и как ни любопытен был ему Мари- афельс, он уже на второй день прямо-таки места себе не находил от угнетенности и чувства, что он здесь чу- жой. И поскольку монастырь – это тоже ведь, в конце

концов, некий оберегаемый, мирный и дружественный духовности мирок, а отнюдь не тюрьма, не казарма и не фабрика, то из своего опыта я заключаю, что мы, жители нашей любезной Провинции, гораздо избало- ваннее и чувствительнее, чем сами подозреваем». Как раз в тот период, к которому относится это пись- мо к Карло, Кнехт добился от отца Иакова того, что в коротком послании руководству касталийского Ор- дена патер ответил на известный дипломатический вопрос положительно, присовокупив, однако, прось- бу, чтобы «всеми любимый здесь умелец Игры Иозеф Кнехт», удостоивший его специального курса de rebus castaliensibus, был еще на некоторое время оставлен в монастыре. В Касталии, разумеется, почли за честь исполнить его желание. А Кнехт, только что мнивший, что ему еще куда как далеко до своего «урожая», полу- чил подписанное руководством Ордена и господином Дюбуа письмо с выражением признательности за ис- полнение задания. Самой важной в этом сугубо офи- циальном послании показалась ему и больше всего обрадовала его (он почти с торжеством сообщил об этом в письмеце Фрицу) одна короткая фраза, где го- ворилось, что через мастера Игры Орден уведомлен о его, Кнехта, желании вернуться в vicus lusorum и реши- тельно склонен удовлетворить это желание, как только тот покончит с теперешним своим заданием. Он про- чел эти строки также отцу Иакову и, признавшись ему

в том, как он им рад, признался и в том, как страшился он, что его надолго, может быть, разлучат с Касталией и пошлют в Рим. Патер, рассмеявшись, сказал: – Да, так уж устроены ордены, друг мой, что милее жить в лоне их, чем на периферии или вовсе в изгна- нии. Можете преспокойно забыть ту небольшую толи- ку политики, в чьем нечистом соседстве вы здесь очу- тились, ибо вы никакой не политик. Но истории вам не следовало бы изменять, даже если она навсегда, по- жалуй, останется для вас делом любительским и по- бочным. Ибо историк из вас мог бы выйти. А теперь давайте оба поучимся еще друг у друга, пока вас не отняли у меня. Разрешением чаще бывать в Вальдцеле Иозеф Кнехт, по-видимому, не воспользовался; но он слушал по радио тренировочный семинар, а также некоторые доклады и партии. На расстоянии же, сидя в своем бла- городно-элегантном номере монастырской гостиницы, участвовал он и в том «торжестве», на котором в акто- вом зале vicus lusorum оглашались итоги конкурса. Он представил не очень самобытную и совсем не рево- люционную, но добротную и весьма изящную работу, цену которой знал, и ждал похвального упоминания, а то и третьей или второй премии. К своему удивлению, он услыхал, что ему присуждена первая премия, и не успел он еще оправиться от удивления и обрадовать- ся, как представитель канцелярии мастера Игры, про-

должая читать своим красивым, низким голосом, на- звал обладателем второй премии Тегуляриуса. Как тут было не взволноваться, не возликовать: они оба, рука об руку, вышли из этого состязания в победном венце! Он вскочил и, уже не слушая дальше, помчался вниз по лестнице и через гулкие покои на вольный воздух. В письме к прежнему мастеру музыки, написанном в эти дни, говорилось: «Я, как ты, многочтимый, можешь представить себе, очень счастлив. Сперва исполнение возложенной на меня миссии и почетное признание этого руководством Ордена, да еще столь важная для меня перспектива скорого возвращения на родину, к друзьям и Игре, вместо дальнейшей дипломатической службы, а теперь эта первая премия за партию, где я, правда, потрудился над формальной стороной, но по уважительным причинам не исчерпал своих возможно- стей, и вдобавок ко всему радость, что я разделил этот успех со своим другом, – право же, многовато в один прием. Я счастлив, да, но не скажу, что я весел. При та- ком коротком сроке – мне он, во всяком случае, пока- зался коротким – все это, по моему внутреннему ощу- щению, свалилось на меня слишком внезапно и слиш- ком щедро; к моей благодарности примешивается ка- кой-то страх, кажется, что сосуд наполнен до краев и достаточно еще одной капли, чтобы все опять оказа- лось под вопросом. Но прошу тебя, считай, что я ниче- го не сказал, каждое слово тут уже лишнее».

Мы увидим, что наполненному до краев сосуду су- ждено было принять больше, чем одну каплю. Но ко- роткое время до того, как это произошло, Иозеф Кнехт отдавался своему счастью и примешивавшемуся к не- му страху так безраздельно, словно предчувствовал близкую уже великую перемену. Для отца Иакова тоже эти несколько месяцев были счастливой, отмеченной душевным подъемом порой. Ему было жаль, что скоро он потеряет этого ученика и коллегу, и он даже в рабо- чие часы, а еще чаще в их свободных беседах, пытал- ся передать ему в наследство все, что можно было, из того знания взлетов и падений в жизни людей и наро- дов, которое он, Иаков, обрел за свою богатую трудами и мыслями жизнь. Говорил он с Кнехтом, бывало, так- же о смысле и следствиях его миссии, о возможности и ценности сближения и политического единения Рима с Касталией и рекомендовал ему изучать ту эпоху, к пло- дам которой принадлежали и основание касталийского Ордена, и постепенный подъем Рима после унизитель- ной поры испытаний. Порекомендовал он ему также два труда о Реформации и расколе церкви в XVI веке, настоятельно советуя, однако, как правило, предпочи- тать непосредственное изучение источников и ограни- чение себя обозримыми разделами чтению пухлых то- мов по всемирной истории и не скрывая своего глубо- кого недоверия ко всем философам от истории.

Magister Ludi Кнехт решил приурочить свое окончательное воз- вращение в Вальдцель к весне, когда происходи- ла большая публичная игра, ludus anniversarius или sollemnis.39 Хотя вершина в достопамятной истории этих игр, пора ежегодных игр, длившихся неделю и со- биравших высокопоставленных и важных лиц со всего света, была уже позади и навеки принадлежала исто- рии, все же эти весенние съезды на торжественную игру, длившуюся от десяти дней до двух недель, были для всей Касталии крупнейшим событием года, празд- ником, не лишенным к тому же большого религиозного и нравственного значения, ибо он объединял предста- вителей всех, не всегда одинаково направленных убе- ждений и тенденций Провинции как символ гармонии, заключал мир между отдельными эгоистическими дис- циплинами и напоминал о единстве, которое выше их многообразия. Для верующих он обладал священной силой настоящего обряда, для неверующих служил хо- тя бы заменой религии и был для тех и других омове- нием в чистых источниках красоты. Так «Страсти» Иоганна Себастьяна Баха – не столь- ко в пору их создания, сколько в столетие, последовав- 39 ежегодная игра или праздничная (торжественная) игра (лат.)

шее за их открытием заново, – были некогда для ча- сти исполнителей и слушателей настоящим религиоз- ным актом, обрядом, для другой части – благоговей- ным раздумьем, заменой веры и для всех вместе – тор- жественным проявлением искусства и creator spiritus.40 Кнехту не стоило большого труда получить согласие с его решением и в монастыре, и у своего начальства. Он не совсем представлял себе, каково будет его по- ложение, после того как он снова вернется в малень- кую республику vicus lusorum, но подозревал, что на- долго в этом положении его не оставят, а очень скоро чем-либо обременят его и окажут ему честь какой-ни- будь должностью или заданием. Пока что он заранее радовался возвращению домой, к друзьям, радовал- ся предстоявшим празднествам, наслаждался послед- ними днями общения с отцом Иаковом и с радушным достоинством принимал всякие знаки доброжелатель- ства, которыми баловали его на прощание настоятель и братия. Затем он уехал, не без понятной при проща- нии с полюбившимся местом и еще с одной окончив- шейся полосой жизни грусти, но уже празднично на- строенный благодаря серии необходимых перед тор- жественной игрой упражнений в созерцании, которые он хоть и без руководителей и товарищей, но в точном соответствии с правилами проделал. То обстоятель- 40 творческий дух (лат.)

ство, что ему не удалось уговорить отца Иакова, давно уже торжественно приглашенного магистром на годич- ную игру, принять приглашение и поехать с ним, Иозе- фом, вместе, не испортило этого настроения, он пони- мал сдержанность старого антикасталийца и, чувствуя себя теперь на время избавленным от всяких обязан- ностей и ограничений, целиком отдался предвкушению ожидавших его торжеств. С празднествами дело обстоит особо. Такого не бывает, чтобы настоящий праздник начисто не удал- ся, разве что при злосчастном вмешательстве выс- ших сил; даже под дождем крестный ход не переста- ет быть священнодействием для набожного, даже под- горевшее праздничное угощение не может его разоча- ровать, и точно так же для умельцев Игры каждая го- дичная игра празднична и в какой-то мере священна. Есть, однако, как знает любой из нас, праздники и игры, где все слажено, взаимоприподнято, взаимоокрылено и взаимоусилено, как есть театральные и музыкаль- ные представления, которые без ясно различимой при- чины словно чудом воспаряют ввысь, западают в ду- шу, тогда как другие, подготовленные ничуть не ху- же, остаются лишь добросовестной работой. Коль ско- ро возможность такого воспарения сообусловлена ду- шевным состоянием участника, Иозеф Кнехт был под- готовлен как нельзя лучше: не угнетаясь никакими за- ботами, с честью возвращаясь домой, он глядел впе-

ред с радостным ожиданием. На сей раз, однако, этому дыханию чуда не суждено было овеять ludus sollemnis и придать годичной игре особый праздничный блеск. Игра вышла даже нера- достная, она определенно не заладилась, даже, мож- но сказать, провалилась. Если многие ее участники тем не менее испытывали восторг и воодушевление, то тем безотраднее, как всегда в таких случаях, чув- ствовали истинные ее представители, устроители и от- ветственные деятели ту атмосферу скуки, неблагосло- венности и невезения, скованности и провала, которая омрачала небосвод этого праздника. Кнехт, хотя он то- же, конечно, все это ощущал и был в какой-то мере разочарован после столь напряженного ожидания, от- нюдь не принадлежал к тем, кто чувствовал неудачу особенно ясно: не будучи деятельным участником этой игры и не неся ответственности за нее, он, хотя благо- дати истинного расцвета празднество не сподобилось, мог в те дни следить за остроумно построенной пар- тией с признательностью благочестивого зрителя, мог без помех совершать медитации и с благодарной исто- востью отдаваться той хорошо знакомой всем гостям этих игр атмосфере торжества и жертвоприношения, той атмосфере мистического единения общины у ног божества, какую способно создать даже «проваливше- еся» для узкого круга вполне посвященных праздне- ство. Сама партия, впрочем, по плану и построению

была безупречна, как всякая партия мастера Томаса, она была даже одной из самых выразительных, про- стых и непосредственных его партий. Но ее исполне- ние стояло под особенно несчастливой звездой и в истории Вальдцеля все еще не забыто. Прибыв туда за неделю до начала большой игры и явившись в поселок игроков, Кнехт был принят не мастером Игры, а его заместителем Бертрамом, кото- рый вежливо приветствовал его, но довольно коротко и рассеянно сообщил, что досточтимый магистр забо- лел, а сам он, Бертрам, недостаточно осведомлен о миссии Кнехта, чтобы выслушать его доклад, и что по- этому ему, Кнехту, надо направиться в правление Ор- дена в Гирсланд, доложить там о своем возвращении и ждать указаний оттуда. Когда Кнехт, прощаясь, неволь- но, голосом или жестом, выдал свое удивление столь холодным и коротким приемом, Бертрам извинился. Пусть коллега простит. если он разочаровал его, пусть войдет в положение: магистр заболел, на носу боль- шая годичная игра, а еще совсем не известно, сможет ли руководить ею магистр или эту обязанность должен будет взять на себя он, его заместитель. Болезнь до- сточтимого пришлась на самый неподходящий и щеко- тливый момент; он, Бертрам, готов, как всегда, вести служебные дела вместо магистра, но еще и подгото- виться за такой короткий срок к большой игре и возгла- вить ее – это, боится он, будет ему не по силам.

Жалея этого явно подавленного и несколько выве- денного из равновесия человека, Кнехт не меньше жа- лел, что в таких руках теперь, может быть, окажется праздник. Он слишком долго отсутствовал, чтобы по- нять, сколь обоснованны были заботы Бертрама, ибо тот – ничего более неприятного для заместителя не- льзя и придумать – с некоторых пор потерял доверие элиты, так называемых репетиторов, и находился дей- ствительно в очень трудном положении. Озабоченно думал Кнехт о мастере Игры, об этом корифее клас- сической формы и иронии, совершенном магистре и касталийце; он предвкушал, как тот его примет, вы- слушает и снова введет в маленькую общину игро- ков, дав ему, может быть, какой-нибудь ответственный пост. Увидеть, как мастер Томас справляет праздник Игры, продолжать работать под его наблюдением и до- биваться его признания – вот о чем он мечтал; теперь, когда тот оказался недоступен из-за болезни и его, Кнехта, направили в другие инстанции, он был огорчен и разочарован. Вознаградила его, правда, почтитель- ная доброжелательность, даже товарищеская тепло- та, с какой приняли и выслушали его секретарь Ордена и господин Дюбуа. Да и при первом же разговоре вы- яснилось, что к участию в римском проекте его пока не собираются привлекать, считаясь с его желанием на- долго вернуться к Игре; пока что его любезно пригла- сили поселиться в гостинице vicus lusorum, для начала

осмотреться здесь и побывать на годичной игре. По- святив вместе со своим другом Тегуляриусом оставши- еся дни посту и упражнениям в сосредоточенном раз- думий, он благоговейно и благодарно участвовал в той необычной игре, от которой у многих остались такие неприятные воспоминания. Положение заместителя магистра, или его, как это называют, «тени», особенно при мастере музыки и ма- стере Игры, весьма своеобразно. У каждого магистра есть заместитель, которого не назначает ему админи- страция, а выбирает себе из узкого круга своих канди- датов он сам, неся всю ответственность за действия и подпись своего представителя. Для кандидата, ста- ло быть, это большая честь и знак величайшего до- верия, если магистр назначает его своим заместите- лем, он тем самым становится ближайшим сотрудни- ком и правой рукой всемогущего магистра и каждый раз, когда магистр посылает его куда-нибудь вместо себя, исполняет его должностные обязанности, впро- чем, не все: при баллотировке в высшей администра- ции, например, он вправе только подать голос за или против от имени своего патрона, но отнюдь не высту- пать с речью или с предложением; есть и другие по- добные меры предосторожности. Выдвигая замести- теля на очень высокое и порой довольно опасное ме- сто, эта должность означает в то же время некую от- ставку, она в известной мере обособляет его внутри

служебной иерархии как некое исключение и, наде- ляя его часто важнейшими функциями, окружая поче- том, отнимает у него определенные права и возмож- ности, которыми пользуется любой другой соискатель. Исключительность его положения особенно ясно вид- на в двух пунктах: заместитель не несет ответствен- ности за свои действия по должности и не может под- няться выше внутри иерархии. Закон это, правда, не- писаный, но его можно вычитать из истории Касталии: никогда после смерти или ухода с должности магистра освободившееся место не занимала его «тень», кото- рая так часто представляла его и, казалось бы, всем своим существованием назначена была его сменить. Обычай тут как бы нарочно подчеркивает непреодоли- мость расплывчатой и подвижной с виду границы: гра- ница между магистром и заместителем символизирует рубеж между должностью и человеком. Принимая, та- ким образом, высокий пост заместителя, касталиец от- казывается от надежды когда-либо самому стать маги- стром, когда-либо действительно слиться с облачени- ем и регалиями, которые он, представительствуя, так часто носит, и одновременно этот касталиец получа- ет на редкость двусмысленное право обременять воз- можными промахами в своей служебной деятельности не самого себя, а своего магистра, который только и должен за него отвечать. И в самом деле уже случа- лось, что магистр становился жертвой избранного им

заместителя и вынужден бывал уйти в отставку из-за какого-нибудь грубого промаха, допущенного тем. Про- звище, которое в Вальдцеле дали заместителю масте- ра Игры, как нельзя лучше выражает своеобразие его положения, его связанность, даже кажущуюся тожде- ственность с магистром и в то же время призрачность, иллюзорность его официальной роли. Его называют там «тенью». Мастер Томас фон дер Траве давно уже приставил к себе «тенью» некоего Бертрама, которому не хвата- ло, по-видимому, скорее удачливости, чем способно- стей или доброй воли. Он был, само собой разумеется, превосходным игроком, да и по меньшей мере непло- хим учителем и добросовестным, безусловно предан- ным своему патрону служащим; однако за последние годы он стал довольно непопулярен среди чиновников и настроил против себя подрастающий, самый моло- дой слой элиты, а поскольку он не обладал благород- но-светлым нравом своего шефа, это шло в ущерб его уверенности и спокойствию. Магистр не отказывал ему в поддержке, но уже много лет по возможности обере- гал его от трений с названной частью элиты, все ре- же вообще показывая его публике и используя больше в канцеляриях и архиве. Теперь этот ничем не запят- нанный, но непопулярный или ставший непопулярным человек, которому удача явно не улыбалась, оказал- ся вдруг из-за болезни своего патрона во главе vicus

lu-sorum, и если бы ему действительно пришлось ру- ководить годичной игрой во время торжеств на самом заметном во всей Провинции посту, то с этой великой задачей он справился бы только тогда, если бы боль- шинство игроков или хотя бы репетиторы поддержали его своим доверием, чего, к сожалению, не произошло. Так вот и получилось, что ludus sollemnis, торжествен- ная игра, превратилась на этот раз в тяжелое испыта- ние, чуть ли не в катастрофу для Вальдцеля. Лишь за день до начала игры было официально объ- явлено, что магистр серьезно заболел и не в состоя- нии руководить игрой. Мы не знаем, была ли эта за- держка объявления продиктована желанием больно- го магистра, который, возможно, до последней мину- ты надеялся собраться с силами и все-таки возглавить игру. Вероятно, он был уже слишком болен, чтобы так думать, и его «тень» совершила ошибку, до предпо- следнего часа оставив Касталию в неведении насчет положения в Вальдцеле. Впрочем, можно и спорить о том, было ли это промедление действительно ошиб- кой. Произошло оно, несомненно, из лучших побужде- ний – чтобы заранее не дискредитировать праздник и не отпугнуть от поездки на него поклонников мастера Томаса. И если бы все шло хорошо, если бы между вальдцельской общиной игроков и Бертрамом царило доверие, то – вполне вероятно – «тень» могла бы стать и впрямь заместителем и отсутствия магистра почти не

заметили бы. Праздное занятие строить еще какие-ли- бо предположения на этот счет; мы лишь сочли нуж- ным намекнуть, что этот Бертрам вовсе не был таким бездарным или, того хуже, недостойным руководите- лем, каким представал тогда в общественном мнении Вальдцеля. Он был куда больше жертвой, чем винов- ником. И вот, как каждый год, на большую игру съехалось много гостей. Одни прибыли, ни о чем не подозревая, другие – с тревогой насчет состояния магистра и не- добрыми предчувствиями относительно хода праздни- ка. Вальдцель и близлежащие поселки наполнились людьми, руководство Ордена и Педагогическое ведом- ство явились почти в полном составе, даже из отда- ленных областей страны и из-за границы приехали, переполнив гостиницы, празднично настроенные тури- сты. Как всегда, в вечер перед началом игры торже- ства открылись часом медитации, когда по сигналу ко- локола вся заполненная людьми территория праздни- ка погрузилась в глубокое, благоговейное молчание. На следующее утро исполнили первый из музыкаль- ных номеров, объявили первую часть партии и прове- ли медитацию относительно обеих музыкальных тем этой части. Бертрам, в праздничном облачении масте- ра Игры, держался со спокойным достоинством, толь- ко был очень бледен, а потом вид у него был день ото дня все более измученный, страдальческий и уби-

тый, в последние дни он и правда был похож на тень. Уже на второй день игры распространился слух, что состояние магистра Томаса ухудшилось и его жизнь в опасности, а вечером того же дня повсюду среди по- священных делались первые вклады в постепенно со- здававшуюся легенду о больном мастере и его «тени». Легенда эта, зародившаяся в самом узком кругу vicus lusorum, утверждала, будто мастер хотел и был в со- стоянии руководить игрой, но принес жертву честолю- бию своей «тени» и доверил эту праздничную обязан- ность ему. А теперь, когда Бертрам не очень-то, кажет- ся, справляется со своей высокой ролью и игре грозит провал, больной считает себя ответственным за игру, за свою «тень» и за ее несостоятельность и хочет сам расплатиться вместо него за ошибку; это, и ничто дру- гое, – причина быстрого ухудшения его самочувствия и усиления лихорадки. Конечно, это была не единствен- ная версия легенды, но это была версия элиты, ясно показывавшая, что элита, то есть целеустремленная молодежь, находила положение трагическим и не со- биралась обходить, смягчать или приукрашивать этот трагизм. Уважение к мастеру компенсировалось не- приязнью к его «тени», Бертраму желали неудачи и па- дения, даже если заодно поплатится и мастер. Еще через день можно было услыхать рассказы о том, как магистр с одра болезни призывал своего заместителя и двух старейшин элиты хранить мир и не подвергать

опасности праздник; на следующий день утверждали, что он продиктовал свою последнюю волю и назвал администрации человека, которого хочет сделать сво- им преемником; фигурировали и имена. Вместе с со- общениями о все ухудшающемся состоянии магистра ходили всякого рода слухи, и настроение в актовом за- ле, да и в гостиницах, падало день ото дня, хотя никто не позволял себе отказываться от продолжения игры и уехать. Какая-то мрачность тяготела надо всем фести- валем, и хотя внешне он проходил корректно, радости и подъема, которых обычно ждут от этого праздника, не было и в помине, и когда в предпоследний день тор- жественной игры ее творец, магистр Томас, навеки за- крыл глаза, администрации не удалось помешать рас- пространению этой новости, и, как ни странно, многие участники почувствовали облегчение от такой развяз- ки. Хотя ученикам классов Игры, особенно элите, не полагалось до конца ludus sollemnis ни надевать тра- ур, ни в чем-либо отступать от расписанного по часам чередования публичных выступлений и упражнений в медитации, они единодушно провели последний тор- жественный акт и весь тот день с таким видом и на- строением, словно справляли панихиду по этом ува- жаемом человеке, а вокруг переутомленного, измучен- ного бессонницей, бледного Бертрама, который с по- лузакрытыми глазами продолжал исполнять свои обя- занности, создали ледяную атмосферу изоляции.

Находясь благодаря Тегуляриусу все еще в тесном контакте с элитой и будучи, как старый игрок, вполне чувствителен ко всем этим течениям и настроениям, Иозеф Кнехт тем не менее не впускал их в себя, на четвертый или на пятый день он даже запретил сво- ему другу Фрицу докучать ему сообщениями о болез- ни магистра; он, конечно, ощущал и понимал трагиче- скую омраченность этого праздника, о мастере он ду- мал с глубокой тревогой и грустью, а об его обречен- ной умереть вместе с ним «тени», Бертраме, – со все большим смущением и сочувствием, но сурово и стой- ко сопротивлялся всякому влиянию правдивых или вы- мышленных сообщений, хранил строжайшую сосредо- точенность, искренне отдавался упражнениям и ходу прекрасно построенной партии и, несмотря на все не- сообразности и помехи, испытывал от праздника на- стоящий подъем духа. «Тени» Бертраму не пришлось как вице-магистру по обычаю принимать под конец по- здравителей и начальство, традиционный день раз- влечений для студентов класса Игры на этот раз то- же отпал. Сразу же после музыкального финала празд- ника администрация объявила о смерти магистра, и в vicus lusorum начались дни траура, которые соблюдал и живший в гостинице Кнехт. Похороны этого заслужен- ного, весьма и поныне почитаемого человека были со- вершены с обычной в Касталии простотой. Бертрам, его «тень», из последних сил доигрывавший во время

праздника свою трудную роль, понимал свое положе- ние. Он испросил отпуск и отправился в горы. В деревне игроков, да и во всем Вальдцеле, царил траур. Никто, вероятно, не был в близких, подчеркнуто дружеских отношениях с умершим магистром, но вы- сота и чистота его благородной души вместе с его умом и тонким чувством формы сделали из него властите- ля и представителя, каких не во всякие времена ро- ждала вполне демократическая по своим основам Ка- сталия. Им гордились. Если ему и чужды были, каза- лось, такие области, как страсть, любовь, дружба, то тем больше удовлетворял он потребность молодежи в почтении к кому-то, и это достоинство, это царствен- ное изящество, снискавшее ему, кстати сказать, полу- насмешливое-полуласковое прозвище «их превосхо- дительство», создало ему с годами, несмотря на же- стокое противодействие и в высшем свете, и на засе- даниях, и в коллективных трудах Педагогического ве- домства, несколько особое положение. Вопрос о заме- щении его высокой должности, естественно, горячо об- суждался, горячее всего в элите умельцев Игры. По- сле того как выбыл и уехал Бертрам, падения которо- го желали в этом кругу и добились, функции магистра были распределены самой элитой путем голосования между тремя временными представителями, то есть, разумеется, только внутренние функции в vicus luso- rum, а не административные в Педагогическом сове-

те. Совет этот по традиции должен был заполнить пу- стующее место не позднее чем через три недели. В тех случаях, когда умерший или ушедший с поста ма- гистр оставлял определенного, не имевшего конкурен- тов преемника, вакансия заполнялась сразу же, после одного-единственного пленарного заседания админи- страции. На сей раз дело, по-видимому, затягивалось. В дни траура Иозеф Кнехт иногда говорил со своим другом о закончившейся игре и об ее так неожиданно омраченном течении. – Этот заместитель Бертрам, – сказал Кнехт, – не только пристойно довел до конца свою роль, то есть до последней минуты пытался играть подлинного ма- гистра, но сделал, по-моему, гораздо больше, принеся себя на этот раз в жертву ludus sollemnis как своему последнему и самому торжественному действию в ка- честве должностного лица. Вы были суровы, нет, же- стоки к нему, вы могли бы спасти праздник и могли бы спасти Бертрама, а не сделали этого, не мне судить, наверно, у вас были на то причины. Но теперь, когда этот бедняга Бертрам ушел и вы своего добились, вам следовало бы проявить великодушие. Вы должны, ко- гда он опять появится, пойти ему навстречу и показать, что поняли его жертву. Тегуляриус покачал головой. – Мы ее поняли, – сказал он, – и приняли ее. Тебе на этот раз посчастливилось участвовать в игре на правах

беспристрастного гостя, поэтому ты, наверно, следил за всем не очень пристально. Нет, Иозеф, у нас больше не будет возможности проявить какие-либо чувства к Бертраму. Он знает, что его жертва была необходима, и не будет пытаться взять ее назад. Только теперь Кнехт вполне понял его и огорченно умолк. Да, действительно, признал Иозеф, он пережил эти дни игры не как настоящий вальдцелец и соратник, а, правда, скорее как гость, и лишь теперь уразумел поэтому, как именно обстоит дело с жертвой Бертра- ма. До сих пор Бертрам представлялся ему честолюб- цем, который, рухнув под тяжестью непосильной зада- чи, должен был отказаться от дальнейших честолюби- вых целей и постараться забыть, что был когда-то «те- нью» мастера и руководителем годичной игры. Лишь теперь, при последних словах своего друга, он понял – и мгновенно умолк, – что Бертрам окончательно осу- жден своими судьями и никогда не вернется. Ему по- зволили довести торжественную игру до конца и помо- гали при этом ровно настолько, чтобы она прошла без скандала, но сделали это не ради Бертрама, а ради Вальдцеля. Положение «тени» требовало ведь не только полно- го доверия магистра – тут у Бертрама все было в по- рядке, – но не меньше и доверия элиты, а его этот до- стойный сожаления человек не сумел сохранить. Если он совершал ошибку, то за ним, в отличие от его патро-

на и живого примера, не стояла иерархия, чтобы его защитить. И если бывшие товарищи отказывали ему в полном признании, то никакие авторитеты не помога- ли ему, и его товарищи, репетиторы, становились его судьями. Если они были неумолимы, то «тени» была крышка. И правда, из своего похода в горы этот Бер- трам так и не вернулся, и через некоторое время ска- зали, что он погиб, сорвавшись с обрыва. Больше об этом не говорили. Тем временем в деревне игроков ежедневно появля- лись высокие и высшие чины руководства Ордена и Педагогического ведомства, и каждую минуту кого-ни- будь из элиты или из служащих вызывали для собесе- дований, о содержании которых становилось что-то из- вестно только внутри самой же элиты. Часто вызывали для собеседований и Иозефа Кнехта; один раз с ним говорили два господина из руководства Ордена, один раз магистр филологии, затем мсье Дюбуа и еще раз два магистра. Тегуляриус, которого тоже несколько раз приглашали на такие беседы, был приятно взволнован и отпускал шутки насчет этого «конклавного» настро- ения, как он выражался. Уже в дни игры Иозеф заме- тил, как ослабла его прежняя тесная связь с элитой, а в «конклавный» период ощутил это еще явственней. Дело было не только в том, что он жил в гостинице, как чужой, и что начальство обращалось с ним слов- но бы как с равным; сама элита, репетиторы встрети-

ли его теперь не запросто, не по-товарищески, а с ка- кой-то насмешливой вежливостью или, во всяком слу- чае, выжидательной холодностью; они отошли от него уже тогда, когда он получил назначение в Мариафельс, и это было правильно и естественно: кто сделал шаг от свободы к службе, от содружества студентов и репети- торов к иерархии, тот уж не был больше товарищем, а приближался к начальству и к бюрократии, он уже не принадлежал к элите и должен был знать, что на первых порах она будет относиться к нему критически. Так бывало с каждым в его положении. Только в эти дни он чувствовал холод такой отчужденности особен- но сильно, во-первых, потому, что теперь, осиротев и ожидая нового магистра, элита сплотилась вдвое тес- нее и стала неприступнее, а во-вторых, потому, что ее решительность и неуступчивость только что так жесто- ко сказались на судьбе Бертрама. Однажды вечером Тегуляриус в величайшем волне- нии примчался в гостиницу, нашел Иозефа, затащил его в пустую комнату, запер дверь и выпалил: – Иозеф! Иозеф! Боже мой, я мог бы догадаться, мне следовало бы знать, ведь это вполне могло прийти в голову… Ах, я сам не свой и, право, не знаю, радовать- ся ли мне… И он, досконально знавший все источники информа- ции в деревне игроков, не преминул сообщить: более чем вероятно, почти решено, что Иозефа Кнехта вы-

берут магистром Игры. Заведующий архивом, которо- го многие считали предопределенным преемником ма- стера Томаса, уже с позавчерашнего дня явно выпал из следующего тура голосования, а из трех кандида- тов от элиты, чьи имена были до сих пор при опросах первыми в списке, ни один, по-видимому, не может на- деяться на особую рекомендацию и поддержку како- го-либо магистра или руководства Ордена, тогда как за Кнехта выступают два члена правления Ордена, а также господин Дюбуа, и к этому надо прибавить важ- ный голос прежнего мастера музыки, которого, как то доподлинно известно, многие магистры лично посети- ли на днях. – Иозеф, они сделают тебя магистром, – горячо вос- кликнул он еще раз, и тогда его друг прикрыл ему рот ладонью. В первый миг Иозеф был поражен и взволнован этим предположением не меньше, чем Фриц, оно по- казалось ему совершенно нелепым, но, когда тот стал рассказывать, что думали о ходе «конклава» в дерев- не игроков, Кнехт начал понимать, что предположение друга верно. Более того, он почувствовал в душе что- то похожее на «да», на ощущение, что он знал это и ожидал этого, что это правильно и естественно. Итак, он ладонью прикрыл рот своему взволнованному то- варищу, посмотрел на него отчужденно и укоризненно, словно с увеличившегося вдруг расстояния, и сказал:

– Не говори так много, amice. Не хочу знать этих сплетен. Ступай к своим товарищам. Многое еще, может быть, хотел сказать Тегуляриус, но он сразу умолк от этого взгляда, которым смотрел на него какой-то новый, еще незнакомый ему человек, и, побледнев, вышел из комнаты. Позднее он расска- зывал, что поразительные в эту минуту спокойствие и холодность Кнехта он воспринял сперва как удар, как обиду, как пощечину, как измену их прежней дружбе и близости, как непонятное подчеркивание и предвос- хищение будущего своего положения высшего началь- ника. Лишь по дороге – а удалился он действительно как побитый – до него дошел смысл этого незабыва- емого взгляда, этого далекого, царственного, но в не меньшей мере страдальческого взгляда, и он понял, что его друг принял свой жребий не гордо, а смиренно. Он, рассказывал Фриц, невольно вспомнил задумчи- вый взгляд Иозефа Кнехта и тон глубокого сочувствия, каким недавно спрашивал Кнехт о Бертраме и его жер- твоприношении. Словно он сам собирался, подобно этой «тени», принести себя в жертву и погасить – та- ким гордым и вместе смиренным, таким величествен- ным и поникшим, таким одиноким и покорным судьбе было лицо, которое обратил к нему его друг, оно бы- ло как бы скульптурным символом всех прежних маги- стров Касталии. «Ступай к своим товарищам», – ска- зал он ему. Значит, уже в ту секунду, когда он впервые

узнал о своем новом сане, этот непостижимый чело- век стал на подобающее ему место и смотрел на мир с новой точки, не был больше товарищем, перестал им быть навсегда. Свое назначение, это последнее и высочайшее из своих призваний, Кнехт, пожалуй, и сам мог предуга- дать или по крайней мере признать возможным, а то и вероятным, но и на этот раз оно поразило, даже испуга- ло его. Он допускал такую возможность, говорил он се- бе потом, посмеиваясь над пылким Тегуляриусом, ко- торый тоже, правда, сначала не ждал этого назначе- ния, но, как-никак, вычислил и предсказал его за много дней до того, как все решили и объявили. Не было и в самом деле никаких доводов против избрания Кнехта в высшую администрацию, кроме разве что его моло- дости; большинство его коллег занимали высокий пост в возрасте сорока пяти – пятидесяти лет, а Кнехту не было и сорока. Закона, однако, который запрещал бы такое раннее назначение, не существовало. Когда Фриц поразил друга результатом своих наблю- дений и выкладок, наблюдений искусного игрока из элиты, досконально знающего сложный аппарат ма- ленькой вальдцельской общины, Кнехт сразу признал, что тот прав, сразу понял и принял свое избрание, свою судьбу, но первая его реакция на это сообщение состояла в том, что он отмахнулся от друга, сказав, что «не хочет знать этих сплетен». Едва тот смущен-

но и почти обиженно удалился, Иозеф направился в место для медитаций, чтобы собраться с мыслями, и отправной точкой для его раздумья послужило одно воспоминание, которое овладело им сейчас с необык- новенной силой. В этом видении перед ним предста- ла маленькая голая комната с пианино, в окно лился прохладно-ясный утренний свет, и в дверях появился какой-то красивый, приятный человек, пожилой, посе- девший, со светлым, исполненным доброты и достоин- ства лицом; а сам он, Иозеф, был маленьким школь- ником-латинистом, полуиспуганно-полублаженно ожи- давшим в той комнате и сейчас впервые увидевшим мастера музыки, досточтимого мастера из сказочной провинции элитных школ и магистров, того, кто явил- ся, чтобы показать ему, что такое музыка, а потом, шаг за шагом, ввел и принял его в свою Провинцию, в свое царство, в элиту и Орден, того, чьим коллегой и бра- том он теперь стал, тогда как старик отложил в сторо- ну свою волшебную палочку или свой скипетр и пре- вратился в приветливо-молчаливого, все еще добро- го, все еще досточтимого, все еще таинственного стар- ца, чей взгляд и пример осеняли жизнь Иозефа, стар- ца, который всегда будет выше его на целый челове- ческий век, на несколько ступеней жизни и на неизме- римую высоту достоинства и одновременно скромно- сти, на неизмеримую высоту мастерства и тайны, но всегда будет ему покровителем и примером, всегда бу-

дет мягко влечь его по своему следу, как тянет за со- бой своих сестер восходящая и заходящая звезда. По- ка Кнехт бесцельно отдавался наплыву образов, кото- рые, будучи сродни сновидениям, приходят в состоя- нии первой разрядки, из их потока выделились и задер- жались прежде всего две идеи, два образа или симво- ла, два иносказания. В одном Кнехт, мальчик, следовал по разным проходам за мастером, который, как про- водник, шагал впереди и, когда оборачивался и пока- зывал свое лицо, делался с каждым разом старше, ти- ше, почтенней, заметно приближаясь к идеалу не свя- занных ни с каким временем мудрости и достоинства, а он, Иозеф Кнехт, самозабвенно и послушно шагал за своим идеалом, он оставался все тем же мальчи- ком, отчего испытывал то стыд, то вдруг какую-то ра- дость, чуть ли даже не какое-то упрямое удовлетворе- ние. А второй образ был такой: все время, бесконеч- ное число раз, повторялась сцена в комнате с пиани- но, сцена прихода старика к мальчику, мастер и маль- чик следовали друг за другом так, словно их тянула проволока какого-то механизма, и вскоре нельзя бы- ло уже разобрать, кто приходит и кто уходит, кто ве- дет и кто следует, старик или мальчик. То казалось, что это мальчик оказывает честь, повинуется старости, ав- торитету, степенности; то, наоборот, летевшее впере- ди воплощение молодости, начала, бодрости как бы обязывало старика покорно и восхищенно спешить за

ним. И когда он следил за этим пригрезившимся ему бессмысленно-осмысленным круговоротом, в его соб- ственном ощущении он, грезивший, отождествлялся то со стариком, то с мальчиком, был то почитателем, то тем, кого чтили, то ведущим, то ведомым, и среди это- го неясного чередования наступил миг, когда он был обоими, сразу и мастером, и маленьким учеником, ко- гда он скорее даже стоял над обоими, был зачинщи- ком, создателем, рулевым и зрителем этого коловра- щения, этого ничем не кончающегося состязания ста- рости и молодости в беге по кругу, беге, который он, по-разному видя себя, то замедлял, то ускорял до пре- дела. А из этой стадии возникла новая идея, скорее уже символ, чем греза, скорее уже вывод, чем образ, а именно идея или, скорее, вывод, что это осмыслен- но-бессмысленное коловращение учителя и ученика, это искательное отношение мудрости к молодости, а молодости к мудрости, эта бесконечная, захватываю- щая игра была символом Касталии, была игрой жизни вообще, которая, двоясь, разделяясь на старость и мо- лодость, на день и ночь, на Ян и Инь, течет без конца. В этой точке медитации Кнехт и нашел затем путь из мира образов в мир покоя и после долгого погружения в себя вернулся взбодренным и просветленным. Когда его через несколько дней вызвало правление Ордена, он отправился туда с легким сердцем и спо- койно, с бодрой серьезностью принял то, как по-брат-

ски приветствовали его старейшины, пожав ему руку и символически обняв его. Ему сообщили, что он назна- чен магистром Игры, и велели явиться через один день для инвеституры и принесения присяги в зал для тор- жественных игр, тот самый зал, где еще недавно за- меститель покойного мастера, как разукрашенное жер- твенное животное, справлял свой тягостный праздник. Предоставленный накануне инвеституры свободный день предназначался для тщательного, сопровожда- емого ритуальными медитациями изучения формулы присяги и «малого магистерского устава», под руко- водством и наблюдением двух старейшин, на сей раз это были заведующий канцелярией Ордена и magister mathematicae,41 и во время полуденной передышки среди этого очень трудного дня Иозеф живо вспоми- нал, как его принимал в Орден и напутствовал мастер музыки. На сей раз, правда, ритуал приема не вводил его, как ежегодно сотни других, через широкие ворота в большую общину, путь шел через игольное ушко в самый высокий и узкий круг, круг мастеров. Прежнему мастеру музыки он признался позднее, что в тот день усиленного самоконтроля его беспокоила одна мысль, мучило одно маленькое смешное опасение: он боял- ся минуты, когда кто-нибудь из мастеров даст понять ему, в сколь необычно молодом возрасте удостоен он 41 Мастер математики (лат.)

этой высочайшей чести. Ему пришлось, по его словам, самым серьезным образом бороться с этим страхом, с ребячески-тщеславным желанием, если намекнут на его возраст, ответить: «Так дайте мне стать старше, я же не стремился к этому возвышению». Дальнейший, однако, самоанализ показал ему, что мысль об этом назначении и желание его не могли быть ему так уж чужды; он, по его словам, признался себе в этом, по- нял тщеславие своей мысли и отбросил ее, и ни в тот день, ни когда-либо позже никто из коллег об его воз- расте не вспоминал. Тем горячее зато обсуждалось и критиковалось из- брание нового мастера теми, чьим соперником Кнехт до сих пор был. У него не было убежденных противни- ков, но были конкуренты, и среди них несколько стар- ших, чем он, годами, а в этом кругу отнюдь не было принято одобрять избрание иначе, чем после какой-то борьбы и какой-то проверки или хотя бы после очень тщательного и очень критического анализа. Почти все- гда вступление в должность и первое время работы но- вого магистра – это хождение по мукам. Инвеститура магистра – это не публичное празд- нество, кроме верхушки Педагогического ведомства и правления Ордена, в ней участвуют лишь старшие уче- ники, а также кандидаты и служащие той дисциплины, которая получает нового магистра. Во время торже- ственной процедуры в актовом зале мастер Игры при-

носит присягу, принимает от администрации знаки сво- его чина, состоящие из нескольких ключей и печатей, и представитель правления Ордена надевает на него парадное облачение, мантию, которую магистр носит в самых торжественных случаях, прежде всего когда справляет годичную игру. Такому акту недостает, прав- да, шума и легкого хмеля публичных празднеств, он по природе своей церемониален и довольно трезв, но уже само присутствие в полном составе обеих высших администраций придает ему необыкновенное досто- инство. Маленькая республика игроков получает ново- го хозяина, который должен ее возглавлять и предста- влять ее в главной администрации, это событие значи- тельное и редкое; если ученики и младшие студенты еще не вполне понимают его важность и видят в этом торжестве лишь церемонию и приятное зрелище, то все другие участники акта сознают эту важность и до- статочно срослись со своей общиной, достаточно од- нородны с ней, чтобы воспринимать то, что происхо- дит, как происходящее лично с ними, с их собственной жизнью. На сей раз радость праздника была омрачена не только смертью прежнего мастера и скорбью о нем, но и зловещей атмосферой годичной игры и трагедией Бертрама. Обряд облачения был совершен представителем правления Ордена и главным архивариусом Игры, они вместе подняли мантию и накинули ее на плечи но-

вому мастеру. Краткую торжественную речь произнес magister grammaticae,42 кейпергеймский знаток клас- сической филологии, назначенный элитой представи- тель Вальдцеля вручил Кнехту ключи и печати, а возле органа стоял не кто иной, как совсем уже старый преж- ний мастер музыки. Он приехал на инвеституру, что- бы поглядеть, как будут облачать его подопечного, и сделать тому своим неожиданным появлением прият- ный сюрприз. Старик предпочел бы исполнить торже- ственную музыку собственноручно, но так напрягаться ему уже нельзя было, играть он поэтому предоставил органисту деревни игроков, а сам стоял позади него и переворачивал ему листы нот. С благоговейной улыб- кой глядел он на Иозефа, смотрел, как тот принимает облачение и ключи, слушал, как произносит сначала формулу присяги, затем вольное обращение к своим будущим сотрудникам, служащим и ученикам. Никогда не был ему этот мальчик Иозеф так мил и приятен, как сегодня, когда тот уже почти перестал быть Иозефом и становился только носителем облачения и должности, алмазом в короне, столпом в здании иерархии. Но по- говорить наедине со своим мальчиком Иозефом стари- ку удалось всего лишь несколько минут. Весело улыб- нувшись Кнехту, он поспешил сделать ему наказ: – Смотри, не ударь лицом в грязь в ближайшие три- 42 Мастер грамматики (лат.)

четыре недели, требования к тебе предъявят большие. Помни все время о целом и помни все время о том, что оплошность в какой-либо частности сейчас не име- ет большого значения. Ты должен целиком посвятить себя элите, все остальное просто выкинь из головы. Тебе пришлют двух человек в помощники; одного из них, последователя йоги Александра, я проинструкти- ровал, прислушивайся к нему, он смыслит в своем де- ле. Твердокаменная убежденность в том, что, приоб- щив тебя к своим, начальники поступили правильно, – вот что тебе нужно; полагайся на них, полагайся на лю- дей, которых пришлют тебе в помощь, слепо полагайся на собственную силу. А элите оказывай веселое, все- гда бдительное недоверие, она не ждет ничего другого. Ты победишь, Иозеф, я знаю. В большинстве своем магистерские функции были для нового магистра привычными, хорошо знакомыми делами, которыми он уже занимался как подчиненный или ассистент; самыми важными из них были курсы Игры, от ученических, начальных, каникулярных и га- строльных курсов до упражнений, лекций и семинаров для элиты. Эти дела, за исключением последнего, бы- ли вполне посильны любому новоназначенному маги- стру, куда больше забот и труда доставляли ему те но- вые функции, исполнять которые ему никогда не при- ходилось. Так было и с Иозефом. Он предпочел бы для начала целиком отдаться именно этим новым, истин-

но магистерским обязанностям, работе в высшем Пе- дагогическом совете, сотрудничеству между советом магистров и руководством Ордена, роли представите- ля Игры и vicus lusorum в главной администрации Про- винции. Ему не терпелось познакомиться с этими но- выми видами деятельности, чтобы они не таили в себе угрозы неведомого; он предпочел бы для начала уеди- ниться на несколько недель и засесть за изучение кон- ституции, формальностей, протоколов заседаний и так далее. Для справок и наставлений по этой части в его распоряжении, он знал, был, кроме господина Дюбуа, опытнейший знаток магистерских традиций и этикета, официальный представитель правления Ордена, спе- циалист, который, не являясь магистром и стоя, сле- довательно, по чину ниже мастеров, был режиссером всех заседаний администрации и поддерживал тради- ционный порядок, как главный церемониймейстер при каком-нибудь дворе. С какой охотой попросил бы он этого умного, опытного, непроницаемого в своей бле- стящей вежливости человека, чьи руки недавно торже- ственно надели на него мантию, позаниматься с ним, если бы только тот жил в Вальдцеле, а не в Гирслан- де, до которого было, как-никак, полдня пути! С какой охотой удрал бы на время в Монтепорт, чтобы его по- знакомил с этими вещами прежний мастер музыки! Но об этом нечего было и думать, питать такие личные и чисто студенческие желания магистру не полагалось.

Вместо этого ему пришлось на первых порах с осо- бой, исключительной добросовестностью и полнотой посвятить себя как раз тем функциям, о которых он ду- мал, что они не составят для него большого труда. То, о чем он догадывался во время фестивальной игры Бер- трама, видя, как борется и задыхается, словно в без- воздушном пространстве, покинутый своими же, эли- той, магистр, и что подтвердили в день облачения сло- ва монтепортского старца, – это показывали ему те- перь каждая минута его рабочего дня и каждый миг, ко- гда он задумывался о своем положении: прежде всего другого он должен был посвятить себя элите и репе- титорам, высшим ступеням курса, семинарским упраж- нениям и непосредственному общению с репетитора- ми. Архив он мог доверить архивариусам, начальные курсы – преподавателям, почту – секретарям, – боль- шой бедой это не грозило. Элиту же нельзя было ни на миг предоставлять себе самой, он должен был посвя- тить и навязать себя ей, стать для нее незаменимым, убедить ее в недюжинности своих способностей, в чи- стоте своей воли, должен был завоевывать, обхажи- вать ее, домогаться ее расположения, мерясь силами с любым ее кандидатом, который того пожелает, а в та- ких кандидатах не было недостатка. Тут помогало ему многое из того, что он раньше считал невыгодным для себя, в частности его долгая отлученность от Вальдце- ля и элиты, где он теперь был опять чуть ли не homo

novus.43 Даже его дружба с Тегуляриусом оказалась по- лезной. Ведь Тегуляриуса, этого талантливого и болез- ненного аутсайдера, явно не ждала большая карьера, да и у него самого было, казалось, так мало честолю- бия, что возможная поблажка ему со стороны нового магистра не нанесла бы ущерба никаким конкурентам. Но больше всего Кнехт должен был рассчитывать на собственные усилия, если хотел проникнуть в этот са- мый высокий, самый живой, самый беспокойный и са- мый чувствительный пласт мира Игры, познать его и овладеть им, как овладевает всадник благородным ко- нем. Ибо в любом касталийском институте, не только в таком, как Игра, элита вполне подготовленных, но еще свободных в своих ученых занятиях, еще не взятых на службу Педагогическим ведомством или Орденом кан- дидатов, именуемых также репетиторами, – это драго- ценнейший фонд, это и есть самый цвет, резерв, бу- дущее, и везде, не только в деревне игроков, эта от- борная и смелая часть подрастающей смены настро- ена по отношению к новым учителям и начальникам чрезвычайно строптиво и критично, она оказывает но- вым руководителям лишь самую минимальную вежли- вость, подчиняется им лишь в самой скупой мере, и искатель ее благосклонности должен непременно лич- но и с полной отдачей сил завоевать, убедить и пере- 43 новичок (лат.)

силить ее, прежде чем она признает его и согласится пойти за ним. Кнехт взялся за эту задачу без страха, но все-таки дивился ее трудности, и по мере того, как он решал ее, выигрывая крайне утомительную для себя, даже изну- рительную партию, те другие обязанности и задачи, о которых он склонен был думать не без тревоги, са- ми собой отступали на второй план, требуя, казалось, меньшего внимания; он признался одному из коллег, что в первом пленарном заседании администрации, на которое он спешно приехал и по окончании которого спешно же уехал назад, он участвовал словно во сне и впоследствии ничего не мог вспомнить об этом заседа- нии, настолько поглощен был он важнейшей для себя работой; да и в ходе самого совещания, хотя его тема интересовала Кнехта и хотя он ждал его, поскольку по- являлся среди начальства впервые, с некоторым бес- покойством, он не раз ловил себя на том, что мыслями он не здесь, среди коллег, ведущих дебаты, а в Вальд- целе, в той голубоватой комнате архива, где он теперь вел диалектический семинар только для пяти человек и где каждый час требовал большего напряжения и расхода сил, чем весь остальной рабочий день, кото- рый тоже был нелегок и от дел которого никуда нельзя было уйти, ибо, как и предупредил его прежний мастер музыки, на это первое время администрация приста- вила к нему «погонялу» и контролера, обязанного сле-

дить за ходом его дня час за часом, давать ему советы относительно распределения времени и оберегать его как от односторонности, так и от крайнего перенапря- жения сил. Кнехт был благодарен ему, а еще больше – посланцу правления Ордена, известному мастеру ме- дитации; звали его Александр. Этот заботился о том, чтобы трудившийся до изнеможения магистр трижды в день совершал «маленькое» или «короткое» упраж- нение и чтобы положенные для каждого такого упраж- нения порядок и время в минутах соблюдались самым тщательным образом. С ними обоими, с «проверщи- ком» и с созерцателем из Ордена, он ежедневно, пе- ред вечерней медитацией, вспоминал и разбирал свой рабочий день, чтобы, отмечая успехи и неудачи, «чув- ствовать свой пульс», как называют это преподаватели медитации, то есть познавать и измерять самого себя, свое положение в данную минуту, свое состояние, рас- пределение своих сил, свои надежды и заботы, объек- тивно смотреть на себя и на сделанное за день и не оставлять на ночь и на следующий день ничего нере- шенного. В то время как репетиторы то с сочувственным, то с воинственным интересом следили за огромной ра- ботой своего магистра и, стремясь то поддержать, то застопорить ее, не упускали случая неожиданно испы- тать его силы, терпение и находчивость, вокруг Тегу- ляриуса возникла фатальная пустота. Понимая, что у

Кнехта не хватает теперь на него ни внимания, ни вре- мени, ни мыслей, ни участливости, он все же не на- шел в себе достаточно твердости и равнодушия, ко- гда оказался вдруг как бы в полном забвении, тем бо- лее что он внезапно не только потерял друга, но и по- чувствовал недоверие товарищей, которые почти пе- рестали с ним разговаривать. В этом не было ничего удивительного, ибо, хотя всерьез перейти честолюб- цам дорогу Тегуляриус и не мог, он был все же небес- пристрастен и пользовался расположением молодого магистра. Все это Кнехт вполне представлял себе, и одной из его теперешних задач было отложить на вре- мя вместе со всеми другими личными частными дела- ми и эту дружбу. Сделал он это, однако, как признал- ся позднее своему другу, не то чтобы сознательно и умышленно, он просто-напросто забыл своего друга, он настолько превратил себя в некое орудие, что такие частные дела, как дружба, стали немыслимы, и если где-либо, например на том семинаре для пятерых, пе- ред ним появлялся Фриц, то для него это был не Те- гуляриус, не друг, не знакомый, не конкретное лицо, а один из элиты, студент, нет, скорее кандидат и репети- тор, часть его работы и задачи, солдат отряда, выму- штровать который и победить с которым было его це- лью. Фриц содрогнулся, когда магистр впервые загово- рил с ним по-новому; по взгляду Кнехта он почувство- вал, что эта отчужденность и объективность ничуть не

наигранны, а до жути подлинны и что тот, кто обращал- ся с ним сейчас с такой деловой вежливостью при ве- личайшей ясности ума, уже не его друг Иозеф, а только учитель и экзаменатор, только мастер Игры, объятый и замкнутый серьезностью и строгостью своей долж- ности, как оболочкой, как блестящей глазурью, облив- шей его. Кстати сказать, в эти горячие недели с Тегу- ляриусом случилось одно небольшое происшествие. Страдая бессонницей и издергавшись от всего пере- житого, он вспыхнул однажды на маленьком семинаре и нагрубил – не магистру, а одному из коллег, который раздражал его своим насмешливым тоном. Кнехт это заметил, заметил он и взвинченность провинившегося, он только молча одернул его движением пальца, но за- тем послал к нему своего инструктора по медитации, чтобы несколько умиротворить беспокойную душу. Эту заботу исстрадавшийся за несколько недель Тегуляри- ус воспринял как первый признак вновь пробудившей- ся дружбы, усмотрев тут внимание лично к себе, и с готовностью подвергся лечению. На самом деле Кнехг вряд ли отдавал себе отчет в том, о ком он заботился в данном случае, он действовал исключительно как ма- гистр: заметив, что один из репетиторов раздражен и плохо владеет собой, он отозвался на это педагогиче- ски, но ни минуты не смотрел на этого репетитора как на конкретного человека и не соотносил его с самим собой. Когда несколько месяцев спустя Тегуляриус на-

помнил своему другу эту сцену и рассказал, как тот об- радовал и утешил его таким знаком доброжелательно- сти, Иозеф Кнехт, начисто все это забывший, промол- чал и не стал рассеивать его заблуждение. В конце концов цель была достигнута и битва вы- играна, это был большой труд – справиться с элитой, замучить ее муштрой, укротить ретивых, расположить к себе колеблющихся, внушить уважение высокомер- ным; но теперь труд этот был проделан, кандидаты де- ревни игроков признали своего мастера и покорились ему, все вдруг пошло как по маслу. «Проверщик» со- ставил с Кнехтом последнюю программу работы, выра- зил ему признательность администрации и исчез, ис- чез и инструктор по медитации Александр. Массаж по утрам опять заменила прогулка, о каких-либо научных занятиях или хотя бы о чтении пока, правда, нечего было и думать, но в иные вечера уже удавалось по- музицировать перед сном. При своем очередном по- явлении перед администрацией Кнехт, хотя об этом не проронили ни слова, ясно почувствовал, что теперь он выдержал испытание и коллеги относятся к нему как к равному. После накала самозабвенной борьбы за то, чтобы выдержать экзамен, он ощущал теперь какое-то пробуждение, какое-то охлаждение и отрезвление, он видел себя в самом центре Касталии, на самом вер- ху иерархии, и с удивительной трезвостью, чуть ли не с разочарованием чувствовал, что и этим очень раз-

реженным воздухом можно дышать, но что он-то, ко- торый теперь дышал им так, словно не знал никакого другого, совершенно изменился. Это был итог суровой поры испытаний, которая прокалила его так, как ни од- на служба, ни одно усилие не прокаляли его до сих пор. Признание правителя элитой было выражено на этот раз особым жестом. Когда Кнехт почувствовал, что сопротивление прекратилось, что репетиторы до- веряют ему и согласны с ним, когда убедился, что са- мое трудное позади, для него настало время выбрать себе «тень», и действительно, никогда он так не ну- ждался в помощнике и в разгрузке, как в тот миг по- сле одержанной победы, когда почти сверхчеловече- ское напряжение вдруг отпустило его и сменилось от- носительной свободой; многие уже спотыкались имен- но на этом месте пути. Кнехт отказался от своего пра- ва выбирать среди кандидатов и попросил репетито- ров назначить ему «тень» по их усмотрению. Находясь еще под впечатлением судьбы Бертрама, элита отне- слась к этой любезности сугубо серьезно и, сделав вы- бор после множества заседаний и тайных собеседова- ний, назвала одного из лучших своих умельцев, кото- рый до назначения Кнехта считался одним из самых многообещающих кандидатов в мастера. Самое трудное было теперь, пожалуй, позади, воз- обновились прогулки и музицирование, со временем снова позволено будет думать о чтении, возможны ста-

нут дружба с Тегуляриусом, иногда обмен письмами с Ферромонте, случатся и свободная половина дня, и небольшой отпуск для какой-нибудь поездки. Одна- ко все эти радости достанутся другому, не прежне- му Иозефу, который считал себя старательным игро- ком и не самым плохим касталийцем и все же поня- тия не имел о сути касталийского уклада, жил такой простодушно-эгоистичной, такой ребячливо-беззабот- ной, такой невообразимо частной и безответственной жизнью. Как-то ему вспомнились насмешливо-наста- вительные слова, которые ему пришлось услышать от мастера Томаса, когда он, Кнехт, заявил о своем жела- нии посвятить еще некоторое время свободным заня- тиям. «Некоторое время – но как долго? Ты говоришь еще студенческим языком, Иозеф». Это было всего не- сколько лет назад; слушая магистра с восхищением и глубоким благоговением, но и с легким ужасом перед нечеловеческим совершенством и предельной собран- ностью этого человека, он чувствовал, как хочет Каста- лия схватить и всосать в себя его самого, чтобы, мо- жет быть, и из него сделать когда-нибудь такого Тома- са, мастера, правителя и служителя, совершенное ору- дие. А теперь он стоял на том месте, где некогда стоял тот, и когда он говорил с кем-нибудь из своих репетито- ров, с кем-нибудь из этих умных, изощренных умель- цев Игры и ученых-индивидуалистов, с кем-нибудь из этих трудолюбивых и высокомерных принцев, то, гля-

дя на собеседника, он заглядывал в другой, чужой и потому прекрасный, диковинный и изжитый мир совер- шенно так же, как заглянул некогда в его диковинный студенческий мир магистр Томас.

На службе Если сначала казалось, что вступление в должность магистра принесло больше убытка, чем прибыли, по- глотив почти все силы, сведя на нет частную жизнь, покончив со всеми привычками и пристрастиями, оста- вив в сердце холодную тишину, а в голове что-то по- хожее на дурноту от перегрузки, то последовавшая за- тем пора, когда можно было отдохнуть, опомниться, освоиться, принесла, как-никак, новые наблюдения и впечатления. Самым большим после выигранной би- твы было дружеское, исполненное доверия сотрудни- чество с элитой. Совещаясь со своей «тенью», рабо- тая с Тегуляриусом, к чьей помощи при ответах на письма он прибегал в виде опыта, постепенно изучая, проверяя и дополняя оценки и другие заметки об уче- никах и сотрудниках, оставленные его предшествен- ником, он с быстро растущей любовью вживался в эту элиту, которую он, думалось ему раньше, отлично знал, но сущность которой, как и все своеобразие де- ревни игроков и ее роли в касталийской жизни, откры- лась ему по-настоящему только теперь. Да, к этой эли- те, к репетиторам, к этому эстетскому и честолюбиво- му вальдцельскому поселку он принадлежал много лет и, безусловно, чувствовал себя частью его. Но теперь

он был уже не только какой-то его частью, не только жил одной жизнью с этой общиной, но и ощущал себя ее мозгом, сознанием, совестью, не только дыша ее настроениями и судьбами, но и руководя ею, отвечая за нее. Однажды, в торжественный час, заканчивая курс для преподавателей азов Игры, он выразил это так: «Касталия – это особое маленькое государство, а наш vicus lu-sorum – городок внутри его, маленькая, но старая и гордая республика, однотипная и равно- правная со своими сестрами, но укрепленная и возвы- шенная в сознании собственного достоинства особым эстетическим и в некотором роде священным характе- ром своей деятельности. Ведь мы же особо отмечены задачей хранить истинную святыню Касталии, ее не имеющие подобных себе тайну и символ, игру в бисер. Касталия воспитывает превосходных музыкантов и ис- кусствоведов, филологов, математиков и других уче- ных. Каждому касталийскому учреждению и каждому касталийцу надо знать только две цели, два идеала: они должны достигать как можно большего совершен- ства в своей специальности и сохранять в своей спе- циальности и в себе живость и гибкость постоянным сознанием связи этой специальности со всеми други- ми дисциплинами и тесной ее дружбы со всеми. Этот второй идеал, идея внутреннего единства всех духов- ных усилий человека, идея универсальности, нашел в нашей августейшей Игре свое совершенное выраже-

ние. Если, может быть, физику, или музыковеду, или какому-нибудь другому ученому и полезна порой стро- гая и аскетическая сосредоточенность на своей специ- альности, если отказ от идеи универсальной образо- ванности и способствует в какой-то момент наиболь- шему успеху в той или иной частной области, то, во всяком случае, мы, умельцы Игры, не вправе ни одо- брять, ни допускать такой ограниченности и самоуспо- коенности, ведь в том-то и состоит наша задача, что- бы хранить идею universitas litterarum и ее высочай- шее выражение, нашу благородную Игру, снова и сно- ва спасая ее от самоуспокоенности отдельных дисци- плин. Но как можем мы спасти что-либо, что само не хочет, чтобы его спасали? И как можем мы заставить археолога, педагога, астронома и так далее отказаться от самодовлеющих специальных исследований и от- крывать свои окна в стороны всех других дисциплин? Мы не можем достичь этого ни принудительными ме- рами, сделав, например, игру в бисер обязательным предметом уже в школах, ни просто напоминаниями о том, что подразумевали под этой игрой наши предше- ственники. Доказать, что без нашей Игры и без нас не- льзя обойтись, мы можем только одним способом: по- стоянно держа ее на уровне всей в целом духовной жизни, бдительно усваивая каждое новое достижение наук, каждый новый их поворот, каждую новую поста- новку вопроса, неизменно, снова и снова придавая на-

шей универсальности, нашей благородной, но и опас- ной игре с идеей единства такой прелестный, такой убедительный, такой заманчивый, такой очарователь- ный вид, чтобы самый серьезный исследователь, са- мый усердный специалист снова и снова слышал ее призыв, чувствовал ее соблазн, ее обаяние. Давайте только представим себе, что мы, умельцы Игры, ста- ли бы какое-то время работать с меньшим рвением, что курсы для начинающих сделались бы скучней и по- верхностнее, что в партиях для сильных игроков уче- ным специалистам не хватало бы живой, пульсирую- щей жизни, духовной актуальности и занимательно- сти, что два-три раза подряд наша большая годичная игра показалась бы гостям пустой церемонией, чем-то неживым, старомодным, каким-то пережитком древно- сти, – как быстро пришел бы тогда конец и нашей Игре, и нам! Мы и так-то уже потеряли ту блестящую высо- ту, на которой стояла Игра в давние времена, когда го- дичная игра длилась не одну и не две, а три и четыре недели и была вершиной года не только для Касталии, но и для всей страны. Сегодня на годичной игре еще присутствует представитель правительства, довольно часто этаким скучающим гостем, и некоторые города и сословия еще присылают своих делегатов; к концу игры эти представители мирских властей при случае вежливо дают понять, что затянутость праздника ме- шает иным городам прислать своих представителей и

что, может быть, пришло время либо сильно сокра- тить праздник, либо справлять его лишь через каждые два или три года. Что ж, задержать этот процесс, или, вернее, этот упадок, мы не в силах. Вполне возможно, что за пределами Провинции нашу Игру скоро вообще перестанут признавать, что ее праздник можно будет справлять только раз в пять или раз в десять лет, а то и вовсе нельзя будет. Но чего мы обязаны и можем не до- пустить, так это дискредитации и обесценивания Игры на ее родине, в нашей Провинции. Тут наша борьба сулит успех и неизменно приводит к победам. Каждый день мы наблюдаем такую картину: молодые ученики элиты, записавшиеся на курс Игры, без особого рвения и послушно, но без восторга его проходившие, вдруг оказываются захвачены духом Игры, ее достопочтен- ными традициями, ее задевающей душу силой и ста- новятся нашими страстными приверженцами и сторон- никами. И ежегодно во время ludus sollemnis мы ви- дим маститых ученых, о которых знаем, что весь мно- готрудный свой год они смотрят на нас, игроков, не- сколько свысока и не всегда желают нашему институту добра, и которые теперь, в ходе большой игры, все бо- лее поддаются расковывающему, умиротворяющему и возвышающему волшебству нашего искусства, дела- ются моложе, воспаряют мыслью и, наконец, окрепнув духом и растрогавшись, говорят на прощание слова почти сконфуженной благодарности. Взглянув на сред-

ства, имеющиеся у нас для выполнения нашей зада- чи, мы видим богатый, прекрасный, налаженный аппа- рат, сердце которого – архив Игры, аппарат, которым мы все ежечасно с благодарностью пользуемся и кото- рому все мы, от магистра и архивариуса до последнего помощника, служим. Самое лучшее и самое живое в нашем институте – это старый касталийский принцип отбора лучших, элиты. Школы Касталии собирают со всей страны лучших учеников и занимаются их обуче- нием. Точно так же и в деревне игроков мы стараемся выбирать лучших из тех, кто одарен любовью к Игре, удерживать их, обучать, совершенствовать, наши кур- сы и семинары принимают сотни слушателей и отпус- кают их, но лучших мы продолжаем учить и учить, го- товя из них настоящих игроков, художников Игры, и ка- ждый из вас знает, что в нашем искусстве, как во вся- ком искусстве, конца развитию нет, что каждый из нас, стоит лишь ему войти в элиту, будет всю жизнь тру- диться, развивая, изощряя, углубляя себя и свое ис- кусство, независимо от того, состоит ли он в числе на- ших должностных лиц. Наличие у нас элиты не раз осу- ждали как роскошь, считая, что мы не должны готовить больше элитных игроков, чем то требуется для наилуч- шего замещения всех наших должностей. Но, во-пер- вых, аппарат должностных лиц – это ведь не есть не- что самодовлеющее, а во-вторых, далеко не каждый способен быть должностным лицом, как не каждый,

например, хороший филолог способен быть учителем. Мы, должностные лица, во всяком случае, прекрасно знаем и чувствуем, что репетиторы – это не только ре- зерв одаренных и опытных в Игре людей, из которого мы пополняем свои ряды и откуда придет наша смена. Я сказал бы даже, что это всего лишь побочная функ- ция элиты, хотя перед профанами мы всячески ее под- черкиваем, как только заходит речь о смысле и пра- ве на жизнь нашего института. Нет, репетиторы – это не в первую очередь будущие магистры, руководите- ли курсов, служащие архива, они – это самоцель, их небольшой отряд – это истинная родина и будущность игры в бисер; здесь, в этих нескольких десятках сер- дец и умов, вершится развитие нашей Игры, ее при- способление к духу времени и отдельным наукам, ее подъем с ними, ее с ними диалог. По-настоящему и во- истину полноценно и во всю силу играют в нашу Игру только здесь, только здесь, в нашей элите, она – само- цель и священнодействие, только здесь она не имеет уже ничего общего ни с любительством, ни с тщесла- вием образованности, ни с чванством, ни с суеверием. От вас, вальдцельских репетиторов, зависит будущее Игры. Поскольку она – это сердце Касталии и самое сокровенное в ней, а вы – это самое сокровенное и самое живое в нашем поселке, то вы и есть поистине соль Провинции, ее дух, ее беспокойство. Не страшно, если число ваше окажется слишком велико, ваше рве-

ние слишком сильно, ваша страсть к нашей благород- ной Игре слишком горяча; умножайте их, умножайте их! Для вас, как для всех касталийцев, существует, по сути, лишь одна-единственная опасность, перед кото- рой мы все, и притом каждодневно, должны быть наче- ку. Дух нашей Провинции и нашего Ордена основан на двух принципах: на объективности и любви к истине в ученых занятиях и на радении о медитативной мудро- сти и гармонии. Соблюдать равновесие между обоими принципами значит для нас быть мудрыми и достой- ными нашего Ордена. Мы любим науки, каждый свою, и все же знаем, что преданность науке не всегда за- щищает человека от своекорыстия, порочности и сует- ности, история полна примеров тому, фигура доктора Фауста есть литературная популяризация этой опас- ности. Другие века искали убежища в соединении ума с религией, исследования с аскезой, в их universitas litterarum правило богословие. У нас есть на то медита- ция, усложненная йога, с помощью которой мы стара- емся одолеть зверя в себе и таящегося в каждой нау- ке дьявола. Да вы ведь не хуже моего знаете, что в на- шей Игре тоже скрыт свой дьявол, что она может при- вести к пустой виртуозности, к самодовольству худож- нического тщеславия, к карьеризму, к приобретению власти над другими и тем самым к злоупотреблению этой властью. Нуждаясь поэтому еще в другом воспи- тании, кроме интеллектуального, мы подчинились мо-

рали Ордена – не для того, чтобы превратить свою ум- ственно активную жизнь в оцепенение души, а, наобо- рот, чтобы быть способными к величайшим духовным подвигам. Мы не должны убегать ни из vita activa в vita contemplativa,44 ни из второй в первую, а должны стран- ствовать от одной к другой, чувствуя себя в обеих как дома и в обеих участвуя». Слова Кнехта – много похожего записано ученика- ми и сохранилось – мы привели потому, что они яс- но показывают его представление о своей службе, по крайней мере в первые годы его магистерства. О том, что он был выдающимся учителем (поначалу, кстати сказать, к собственному удивлению), говорит нам хо- тя бы на диво большое число дошедших до нас запи- сей его лекций. К сюрпризам, которые уже на первых порах принес ему его высокий пост, принадлежало от- крытие, что ему доставляет такую радость и так лег- ко учить. Он не подозревал этого, ибо до сих пор ни- когда, собственно, не стремился к педагогической дея- тельности. Правда, как всякий член элиты, он уже сту- дентом-старшекурсником получал порой краткосроч- ные задания педагогического характера, преподавал, заменяя кого-либо, на курсах Игры разных ступеней, еще чаще играл для слушателей таких курсов роль ас- систента, но тогда свобода собственных научных за- 44 жизнь деятельная, жизнь созерцательная (лат.)

нятий и одинокая сосредоточенность на той или иной изучаемой области были ему так дороги и важны, что он, хотя и тогда уже пользовался успехом как педагог, смотрел на подобные поручения скорее как на досад- ную помеху. Да и в монастыре он тоже ведь читал кур- сы, но они и сами по себе, и для него большого зна- чения не имели; там учение у отца Иакова и общение с ним делали для Кнехта всякую другую работу второ- степенной. Быть хорошим учеником, учиться, вбирать в себя знания, просвещаться – вот к чему стремился он тогда больше всего. Теперь из ученика вышел учи- тель, и прежде всего как учитель справился он с вели- кой задачей первой поры своего магистерства, одер- жав победу в борьбе за авторитет и полное тождество человека и должности. При этом он открыл для себя две вещи: радость, которую испытываешь, передавая свое духовное достояние другим и видя, как оно при этом совершенно меняет свои формы и оказывает со- вершенно иное воздействие, то есть радость учить, а во-вторых, борьбу с личностью студента и ученика, же- лание завоевать авторитет и руководящее положение и пользоваться ими, то есть радость воспитывать. Ни- когда не отделяя одного от другого, он за время сво- его магистерства не только подготовил множество хо- роших и отличных игроков, но своим собственным при- мером, своими призывами, своей терпеливой строго- стью, силой своей натуры добился от большой части

своих учеников самого лучшего, на что они были спо- собны. При этом, если позволительно забежать здесь впе- ред, он изведал на опыте одну характерную переме- ну. В начале своей магистерской деятельности он имел дело исключительно с элитой, с высшим слоем своих учеников, со студентами и репетиторами, иной из ко- торых был одного с ним возраста и уж каждый искус- нейшим игроком. Лишь исподволь, надежно завоевав элиту, стал он уделять ей от года к году все меньше сил и времени, а под конец чуть ли не целиком препо- ручал ее порой своим сотрудникам и доверенным ли- цам. Процесс этот длился много лет, и с каждым годом Кнехт в своих лекциях, курсах и упражнениях проби- вался назад, ко все более далеким и юным слоям уче- ников, под конец он даже – что вообще-то редко де- лал magister Ludi – несколько раз сам вел начальный курс для самых младших, то есть еще школьников, не студентов. И чем моложе и неосведомленнее были его ученики, тем больше радости доставляло ему учить. Иной раз в эти годы ему бывало прямо-таки неприятно и стоило ощутимого напряжения возвращаться от этих юных и младших к студентам или вовсе к элите. Порой даже ему хотелось уйти назад еще дальше и попытать свои силы с еще более юными учениками, для кото- рых еще не существовало ни курсов, ни игры в бисер; он был бы не прочь попреподавать совсем маленьким

мальчикам латынь, пение или алгебру в Эшгольце, на- пример, или в какой-нибудь другой подготовительной школе, где умственности было бы меньше, чем даже в самом элементарном курсе Игры, но где он, Кнехт, имел бы дело с еще более открытыми, более воспри- имчивыми, более податливыми в воспитательном от- ношении учениками, где обучение и воспитание были бы еще более неразделимы. В последние два года сво- его магистерства он дважды называл себя в письмах «школьным учителем», напоминая о том, что термин «magister Ludi», означавший в Касталии уже у несколь- ких поколений только «мастер Игры», сперва был про- сто титулом школьного учителя. Впрочем, об исполнении таких школьно-педагогиче- ских желаний не было и речи, они были мечтой – так можно в холодный и серый зимний день мечтать о не- бе разгара лета. Для Кнехта больше не существова- ло открытых дорог, его обязанности определялись его должностью, но поскольку за способ их исполнения его должность предоставляла ему отвечать самому, то с годами, сперва, наверно, безотчетно, его интересы все больше и больше сосредоточивались на воспитании и на самых ранних из тех, к каким он имел доступ, сту- пенях возраста. Чем старше он становился, тем силь- нее привлекала его молодежь. Сегодня, во всяком слу- чае, мы можем так сказать. А в те времена критику бы- ло бы нелегко углядеть в его служебной деятельности

что-либо похожее на пристрастность и произвол. Да и должность вынуждала его то и дело возвращаться к элите, и даже в периоды, когда семинары и архивы он почти полностью препоручал помощникам и своей «те- ни», такие работы, как, например, ежегодные соревно- вания или подготовка ежегодной публичной игры, под- держивали его живую и каждодневную связь с элитой. Своему другу Фрицу он как-то в шутку сказал: – Бывали на свете правители, которые всю жизнь мучились несчастной любовью к своим подданным. Сердце влекло их к крестьянам, пастухам, ремеслен- никам, школьным учителям и школьникам, но им редко доводилось видеть кого-либо из них, они всегда были окружены своими министрами и офицерами, те стоя- ли между ними и народом, словно стена. Таков и удел магистра. Он хочет вырваться к людям, а видит только коллег, он хочет вырваться к ученикам и детям, а видит только ученых и членов элиты. Но мы далеко забежали вперед, возвратимся к пер- вым годам кнехтовского магистерства. Добившись же- лательных отношений с элитой, он должен был заре- комендовать себя радушным, но бдительным хозяи- ном, прежде всего перед служащими архива, надо бы- ло также изучить ведение дел в канцелярии и опреде- лить ее роль; и непрестанно поступала огромная кор- респонденция, и непрестанно заседания и циркуляры главной администрации призывали его к обязанностям

и задачам, понять и правильно оценить которые ему, новичку, было нелегко. Нередко при этом речь шла о вопросах, затрагивавших интересы и вызывавших вза- имную ревность институтов Провинции, например о вопросах компетенции, и лишь постепенно, но с расту- щим восхищением познал он столь же тайную, сколь и могучую силу Ордена, живой души касталийского го- сударства и бдительного стража ее здоровья. Так шли суровые и переполненные трудами месяцы, не оставляя в мыслях Иозефа Кнехта места для Тегу- ляриуса, которому он только – это получалось как-то инстинктивно – поручал разного рода работы, чтобы уберечь друга от чрезмерной праздности. Фриц поте- рял товарища, тот сделался вдруг владыкой, к которо- му как к частному лицу у него уже не было доступа, вы- сочайшим начальником, которому он обязан был под- чиняться и при обращении к которому обязан был гово- рить «вы» и «досточтимый». Однако все, что ему пору- чал магистр, он воспринимал как заботу и знак лично- го внимания, капризный индивидуалист, он был, с од- ной стороны, взволнован возвышением своего друга и захвачен крайним волнением всей элиты, а с другой, благодаря этим поручениям, полезным для него обра- зом активизирован; во всяком случае, изменившуюся в корне обстановку он переносил лучше, чем ожидал по- сле того, как Кнехт, услыхав о предстоящем своем на- значении, отстранил его от себя. К тому же у него хва-

тало ума и сочувствия, чтобы отчасти видеть, отчасти хотя бы догадываться, какое огромное напряжение, ка- кое испытание сил приходится выдерживать его другу; он видел, как тот стоит в огне и прокаливается, и все чувства, которые можно при этом изведать, он, Фриц, изведал, наверно, полнее, чем сам испытуемый. Тегу- ляриус не щадил себя, выполняя поручения магистра, и если он когда-либо всерьез сожалел о собственной слабости и непригодности для ответственного поста, если когда-либо ощущал это как недостаток, то было это именно тогда, именно в ту пору, когда ему очень хотелось находиться рядом со своим обожаемым дру- гом, быть его подручным, служащим, «тенью» и оказы- вать ему помощь. Буковые леса над Вальдцелем уже покрывались багрянцем, и однажды Кнехт вышел с небольшой кни- жечкой в магистерский сад возле своего жилья, ма- ленький красивый сад, который так ценил и с такой горацианской любовностью, бывало, возделывал соб- ственными руками покойный мастер Томас, в сад, ко- торый Кнехт, как все ученики и студенты, рисовал себе – ибо это было священное место, святилище, где от- дыхал и собирался с мыслями мастер, – каким-то вол- шебным островом муз, Тускулом, в сад, куда он, с тех пор как сам стал магистром и его хозяином, так редко заглядывал, ни разу еще не улучив случая насладить- ся им на досуге. Да и теперь он вышел только на че-

тверть часа, после трапезы, и позволил себе лишь не- много пройтись между высокими кустами, под которы- ми его предшественник развел всякие вечнозеленые южные растения. Затем, поскольку в тени было уже прохладно, он перенес легкий плетеный стул на солн- це, сел и раскрыл взятую с собой книгу. Это был «Кар- манный календарь магистра Игры», составленный лет семьдесят-восемьдесят назад тогдашним магистром Людвигом Вассермалером, чьи преемники, сообразу- ясь с требованиями своего времени, вносили затем в текст какие-то поправки и дополнения или делали в нем купюры. Календарь был задуман как справочник для магистров, особенно для еще неопытных, и, пе- ребирая весь их рабочий год по неделям, перечислял важнейшие их обязанности – где односложно, а где с подробными описаниями и личными советами. Кнехт отыскал относившуюся к текущей неделе страницу и внимательно прочел ее. Он не нашел ничего неожи- данного или особенно важного, но кончался раздел та- кими строчками: «Начинай понемногу направлять свои мысли к предстоящей ежегодной игре. Кажется, что еще рано, ты сочтешь, наверно, что еще не время. Од- нако советую: если у тебя все еще нет плана игры, то отныне ни на одну неделю или по меньшей мере ни на один месяц не переставай обращать мысли к буду- щей игре. Записывай свои идеи, бери с собой иногда на свободные полчаса, при случае и в поездку, схему

какой-нибудь классической партии. Готовься, но не вы- мучивай из себя светлых мыслей, а часто отныне ду- май, что в предстоящие месяцы тебя ждет прекрасная и праздничная задача, что ты должен все время наби- раться для нее сил, сосредоточиваться на ней, настра- иваться на нее». Слова эти были написаны почти три поколения тому назад одним мудрым стариком, мастером своего де- ла, во времена, кстати сказать, когда в формальном отношении Игра достигла, может быть, высшей своей культуры; тогда в партиях были достигнуты такое изя- щество, такая богатая орнаментика исполнения, каких, например, в поздней готике или в стиле рококо дости- гали зодчество и декораторское искусство; в течение двух примерно десятилетий Игра велась действитель- но как бы бисеринами, в ней были какая-то стеклян- ность и бессодержательность, какое-то озорное кокет- ство тончайшими украшениями, какое-то плясовое, по- рой даже эквилибристическое парение огромного рит- мического разнообразия; были игроки, говорившие о тогдашнем стиле как о потерянном волшебном ключе, но были и другие, находившие его излишне украшен- ным внешне, упадочным и немужественным. Одним из мастеров и создателей тогдашнего стиля и был автор этих хорошо обдуманных дружеских советов и напоми- наний, и, пытливо читая его слова второй раз и тре- тий, Иозеф Кнехт ощущал веселое, приятное волнение

в сердце, то настроение, которое он, как ему показа- лось, испытал один только раз, и никогда больше, ис- пытал, как, подумав, определил он, во время медита- ции перед своей инвеститурой, и которое овладело им тогда, когда он представил себе тот удивительный хо- ровод, хоровод мастера музыки и Иозефа, учителя и новичка, старости и молодости. Это был старый, дрях- лый уже человек, который написал и подумал когда-то: «Ни на одну неделю… не переставай…» и «не вымучи- вай из себя светлых мыслей». Это был человек, кото- рый двадцать лет, а может быть, намного дольше зани- мал высокую должность мастера Игры, человек, кото- рый в ту эпоху игривого рококо, несомненно, имел де- ло с крайне избалованной и самоуверенной элитой, че- ловек, который придумал и отпраздновал больше два- дцати блистательных годичных игр, длившихся тогда еще по четыре недели, старый человек, для которо- го ежегодно повторявшаяся задача сочинить большую торжественную партию давно уже означала не толь- ко высокую честь и радость, но скорее бремя и тяж- кий труд, задачу, для исполнения которой надо было соответственно настроить себя, хорошенько убедить и чуть-чуть подхлестнуть. Не только благодарное бла- гоговение испытывал Кнехт перед этим мудрым ста- риком и опытным советчиком, чей календарь не раз уже оказывался для него, Кнехта, ценным путеводите- лем, – он чувствовал еще и какое-то радостное, даже

озорное и веселое превосходство, превосходство мо- лодости. Ибо среди множества тревог мастера Игры, уже знакомых ему, не возникало еще тревоги о том, что не вспомнишь вовремя о годичной игре, что возь- мешься за эту задачу недостаточно радостно и сосре- доточенно, что у тебя не найдется энергии или просто идей для такой игры. Нет, Кнехт, хоть он порой и казал- ся себе в эти месяцы довольно старым, чувствовал се- бя сейчас молодым и сильным. Он не мог долго преда- ваться этому прекрасному чувству, упиться им в пол- ной мере, короткое время его отдыха уже почти исте- кло. Но это прекрасное, радостное чувство осталось в нем, он забирал его с собой, и, следовательно, крат- кая передышка в магистерском саду и чтение календа- ря кое-что все-таки принесли. Принесли не только раз- рядку и миг повышенной радости жизни, но и две мы- сли, сразу же приобретшие силу решений. Во-первых: если он когда-нибудь состарится и устанет, то откажет- ся от должности в тот же час, когда впервые воспри- мет сочинение годичной партии как обременительную обязанность и у него не найдется идей для нее. Во- вторых: он скоро уже начнет готовиться к первой своей ежегодной игре, а как товарища и первого помощника в этой работе приблизит к себе Тегуляриуса, для дру- га это будет удовлетворением и радостью, а для него самого – первой попыткой придать новую форму этой парализованной сейчас дружбе. Ведь ждать шагов та-

кого рода от Фрица не приходилось, почин должен был взять на себя он, Кнехт, магистр. Потрудиться другу придется при этом вовсю. Ибо уже со времен Мариафельса Кнехт носился с одним замыслом, который хотел теперь использовать для своей первой торжественной игры в качестве маги- стра. За основу построения и размеров партии – таков был этот славный замысел – следовало взять старую, конфуцианско-ритуальную схему китайской усадьбы, ориентировку по странам света, ворота, стену духов, соотношение и назначение построек и дворов, их связь с небесными телами, с календарем, с семейной жиз- нью, а также символику и правила разбивки сада. Ко- гда-то, при изучении одного комментария к «Ицзин», мифический порядок и значительность этих правил по- казались ему особенно привлекательным и милым по- добием космоса и местоположения человека в мире, к тому же он находил, что в этой традиции домострое- ния древний мифический дух народа удивительно глу- боко соединен со спекулятивно ученым духом манда- ринов и магистров. Хоть и не делая заметок, он доста- точно часто и любовно размышлял о плане этой пар- тии, чтобы носить в себе уже, по сути, готовый общий ее прообраз; только после своего вступления в долж- ность он не находил времени на эти мысли. Теперь у него мгновенно сложилось решение построить свою торжественную игру на этой китайской идее, и Фри-

цу, если дух этого замысла ему по сердцу, следовало бы уже сейчас приступить к научным занятиям для по- строения партии и к подготовке перевода ее на язык Игры. Было тут одно препятствие: Тегуляриус не знал китайского языка. Успеть выучиться уже никак нельзя было. Но по указаниям, которые дали бы ему отчасти сам Кнехт, отчасти Восточноазиатский институт, Тегу- ляриус вполне мог проникнуть в символику китайско- го дома с помощью литературы, тут ведь филология была ни при чем. Но время для этого все-таки требо- валось, тем более при сотрудничестве с таким избало- ванным и не всегда работоспособным человеком, как его друг, и потому приступить к делу следовало сейчас же; значит, признал он с улыбкой и приятным удивле- нием, этот осторожный старик оказался в своем кален- даре совершенно прав. Уже на другой день, поскольку прием посетителей закончился как раз очень рано, он вызвал Тегуляриу- са. Фриц пришел, поклонился с тем несколько нарочи- то покорным и смиренным видом, который привык при- нимать перед магистром, и был весьма удивлен, когда обычно такой немногословный теперь Кнехт вдруг плу- товато кивнул ему и спросил: – Помнишь, как однажды в студенческие годы у нас вышло что-то вроде спора и мне не удалось склонить тебя к своему мнению? Речь шла о ценности и важно- сти изучения Восточной Азии, особенно Китая, и я убе-

ждал тебя пойти в Восточноазиатский институт и вы- учить китайский язык… Помнишь? Так вот, сегодня я снова жалею, что не сумел тогда переубедить тебя. Как хорошо было бы сейчас, если бы ты понимал по-китай- ски! Мы смогли бы сделать вместе замечательную ра- боту. Так он еще некоторое время дразнил друга, уси- ливая его любопытство, а потом сказал ему о своем предложении: он, Кнехт, скоро начнет готовить боль- шую игру, и если Фрицу это доставит радость, пусть тот возьмет на себя большую часть предстоящей работы, ведь помог же он навести блеск на конкурсную партию Кнехта в бытность его у бенедиктинцев. Почти недо- верчиво взглянул на него Тегуляриус, уже пораженный и приятно взволнованный веселым тоном и улыбаю- щимся лицом друга, которого он знал теперь лишь как начальника и магистра. Он был не только растроган и обрадован честью и доверием, оказанными ему этим предложением, но понял и оценил прежде всего значе- ние этого доброго жеста; жест этот был попыткой зале- чить рану, вновь отпереть захлопнувшуюся между ни- ми дверь. К опасениям Кнехта насчет китайского язы- ка он отнесся спокойно и сразу выразил готовность це- ликом посвятить себя досточтимому и разработке его партии. – Прекрасно, – сказал магистр, – я принимаю твое обещание. Таким образом, в определенные часы мы

снова будем товарищами по работе и по учению, как в те, странно далекие теперь времена, когда мы вместе провели и отстояли не одну партию. Я рад, Тегуляри- ус. А теперь ты должен прежде всего понять идею, на которой я хочу построить эту игру. Ты должен научить- ся понимать, что такое китайский дом и что означают правила, установленные для его постройки. Я дам те- бе рекомендацию в Восточноазиатский институт, там тебе помогут. Или – мне приходит в голову и другое, получше – мы можем попробовать обратиться к Стар- шему Брату, жителю Бамбуковой Рощи, о котором я те- бе в свое время столько рассказывал. Может быть, это ниже его достоинства и слишком большая ему помеха – связываться с кем-то, кто не понимает по-китайски, но попробовать нам все-таки надо. Если он захочет, то этот человек способен сделать из тебя китайца. Было отправлено послание Старшему Брату, сер- дечно приглашавшее его погостить в Вальдцеле у ма- стера Игры, ибо тому из-за службы некогда самому ез- дить в гости, и сообщавшее ему, Старшему Брату, ка- кой услуги хотят от него. Китаец этот, однако, не поки- нул Бамбуковой Рощи, посланец доставил вместо не- го письмо, написанное выведенными тушью китайски- ми иероглифами, которое гласило: «Было бы честью увидеть великого человека. Но хождение чревато по- мехами. Для жертвы нужны две чашечки. Величавого приветствует младший». После этого Кнехт не без тру-

да уговорил друга отправиться в Бамбуковую Рощу са- мому и попросить приюта и наставления. Но это ма- ленькое путешествие успехом не увенчалось. Отшель- ник в роще принял Тегуляриуса с почти подобостраст- ной вежливостью, но на все вопросы отвечал только любезными изречениями на китайском языке и не при- гласил его остаться, несмотря на великолепное реко- мендательное письмо, написанное на прекрасной бу- маге рукою магистра. Ни с чем вернулся довольно-та- ки расстроенный Фриц в Вальдцель, доставив в пода- рок магистру листок с написанным кисточкой старин- ным стихом о золотой рыбке, и вынужден был теперь все же попытать счастья в институте по изучению Во- сточной Азии. Здесь рекомендации Кнехта оказались действеннее, просителю, посланному магистром, по- могали самым услужливым образом, и, овладев вско- ре своей темой настолько, насколько это было вооб- ще возможно без китайского языка, Тегуляриус нашел в мысли Кнехта взять за основу партии эту символи- ку дома такую для себя радость, что начисто забыл за ней неудачу в Бамбуковой Роще. Когда Кнехт слушал отчет отвергнутого о его посе- щении Старшего Брата и потом, в одиночестве, читал стих о золотой рыбке, его охватили атмосфера этого человека и воспоминания о том, как он жил некогда в его хижине, о колыхании бамбука, о стеблях тыся- челистника, воспоминания также и о свободе, досуге,

поре студенчества и пестром рае юношеских мечта- ний. Как ухитрился этот храбрый чудак-отшельник уе- диниться и остаться свободным, как укрывала его от мира его тихая бамбуковая роща, какой полнокровной жизнью жил он в своей ставшей его второй натурой аккуратной, педантичной и мудрой китайщине, в какой замкнутости, сосредоточенности, закупоренности дер- жало его год за годом, десятилетие за десятилетием волшебство его мечты, превращая его сад в Китай, его хижину в храм, его рыбок в божеств, а его самого в му- дреца! Со вздохом отбросил Кнехт эти мысли. Он по- шел, вернее, его повели другим путем, и теперь надо было только идти этой указанной ему дорогой прямо и преданно, не сравнивая ее с путями других. Наметив вместе с Тегуляриусом в выкроенные для этого часы план и композицию своей партии, он пору- чил тому сбор материала в архиве, а также первую и вторую черновые записи. Вместе с новым содержани- ем их дружба опять обрела – иную, правда, чем пре- жде, – жизнь и форму, да и партия, благодаря самобыт- ности и хитроумной фантазии этого оригинала, изряд- но видоизменилась и обогатилась. Фриц принадлежал к тем никогда не довольным и все же непритязатель- ным людям, что способны час за часом с беспокойным удовольствием, любовно и неустанно хлопотать над собранным букетом цветов или над накрытым обеден- ным столом, который всякому другому кажется гото-

вым и безупречным, и делать из малейшей работы кро- потливое занятие на целый день. Так шло и в последу- ющие годы: большая торжественная игра бывала ка- ждый раз творением обоих, и Тегуляриус испытывал двойное удовольствие, показывая другу и наставнику свою полезность, даже незаменимость в столь важном деле и присутствуя на официальной церемонии Игры как ее неназванный, но хорошо известный элите соав- тор. Поздней осенью того первого года службы, когда его друг только еще начинал заниматься Китаем, магистр, бегло просматривая записи в дневнике своей канце- лярии, обратил внимание на такую заметку: «Студент Петр из Монтепорта прибыл с рекомендацией маги- стра музыки, передает особый привет от прежнего ма- стера музыки, просит пристанища и допуска в архив. Устроен в студенческой гостинице». Студента и его хо- датайство он мог спокойно препоручить сотрудникам архива, это было дело обычное. Но «особый привет от прежнего мастера музыки» – это могло касаться толь- ко его самого. Он велел пригласить студента; тот ока- зался одновременно задумчивым и пылким на вид, но молчаливым молодым человеком и явно принадлежал к монтепортовской элите, во всяком случае, аудиенция у магистра была для него, казалось, чем-то привыч- ным. Кнехт спросил, что поручил передать ему преж- ний мастер музыки.

– Привет, – сказал студент, – самый сердечный и по- чтительный привет вам, досточтимый, и приглашение. Кнехт предложил гостю сесть. Тщательно выбирая слова, юноша продолжал: – Уважаемый экс-магистр настоятельно поручил мне, как я уже сказал, передать вам привет от него. При этом он выразил желание увидеть вас у себя в ближай- шее время, причем как можно скорее. Он приглашает вас или предлагает вам посетить его вскоре, при усло- вии, конечно, что это посещение можно будет приуро- чить к какой-нибудь служебной поездке и оно не слиш- ком обременит вас. Таково примерно его поручение. Кнехт испытующе посмотрел на молодого человека; разумеется, тот принадлежал к подопечным старика. Осторожно спросив: «Как долго собираешься ты про- быть у нас в архиве, studiose?45», он услышал в ответ: – Только до тех пор, досточтимый, пока не увижу, что вы отправляетесь в Монтепорт. Кнехт подумал. – Хорошо, – сказал он потом. – А почему ты передал мне то, что поручил тебе передать прежний магистр, не дословно, как, собственно, следовало бы ожидать? Петр твердо выдержал взгляд Кнехта и медлен- но, по-прежнему осторожно подыскивая слова, словно ему приходилось говорить на чужом языке, объяснил: – Никакого поручения не было, досточтимый, и до- 45 студент (лат.)

словно передавать нечего. Вы знаете моего уважаемо- го учителя, и вам известно, что он всегда был чрезвы- чайно скромен; в Монтепорте рассказывают, что в юно- сти, когда он был еще репетитором, но уже вся элита прочила его в магистры, она прозвала его в насмеш- ку «великий самоумалитель». Так вот, эта скромность, а также его добросовестность, услужливость, деликат- ность и терпимость еще увеличились, с тех пор как он постарел, и уж донельзя, с тех пор как ушел с поста, вы знаете это, несомненно, лучше, чем я. Эта скромность не позволила бы ему попросить вас, досточтимый, на- вестить его, сколь бы сильно он этого ни желал. Вот почему, domine, я не имел чести получить поручение этого рода, но действовал так, словно оно было дано мне. Если это была ошибка, то вам вольно считать, что поручения, которого не было, действительно нет. Кнехт слегка улыбнулся. – А твои занятия в архиве Игры, любезный? Это был просто предлог? – О нет. Мне нужно выписать там несколько шифров, так что вскоре я все равно воспользовался бы вашим гостеприимством. Но я счел целесообразным несколь- ко ускорить эту поездку. – Очень хорошо, – кивнул магистр, снова став край- не серьезным. – Дозволен ли вопрос о причине такой поспешности? Юноша на миг закрыл глаза и нахмурился, словно

этот вопрос был мучителен для него. Затем он сно- ва уставился испытующим, по-юношески критическим взглядом в лицо магистру. – На этот вопрос нельзя ответить, разве что вы ре- шитесь сформулировать его еще точнее. – Что ж! – воскликнул Кнехт. – Состояние прежнего мастера, стало быть, скверное, оно вызывает тревогу? Хотя магистр говорил очень спокойно, студент заме- тил его полную любви к старику озабоченность; впер- вые за всю эту беседу в мрачноватом взгляде Петра мелькнуло расположение, и голос его зазвучал чуть приветливее и непринужденнее, когда он решился на- конец излить душу. – Успокойтесь, господин магистр, – сказал он, – со- стояние уважаемого мастера отнюдь не скверное, он всегда был образцово здоровым человеком и продол- жает им быть, хотя преклонный возраст, конечно, очень ослабил его. Нельзя сказать, что он заметно изменил- ся внешне или что силы его резко пошли на убыль. Он делает небольшие прогулки, немного музицирует ка- ждый день и до самого последнего времени учил игре на органе двух учеников, совсем еще начинающих, ибо он всегда любил, чтобы возле него были самые юные. Но то, что он несколько недель назад отказался и от этих двух последних учеников, – это симптом, как-ни- как, настораживающий, и с тех пор я стал больше на- блюдать за досточтимым и беспокоиться о нем – по-

этому я и здесь. Право на такое беспокойство и такие шаги дает мне то обстоятельство, что раньше я сам был учеником мастера, смею сказать, любимым уче- ником, и что уже год назад преемник его приставил ме- ня к старику этаким помощником и компаньоном и по- ручил мне заботиться об его здоровье. Это было очень приятное для меня поручение, ибо нет человека, к ко- торому я испытывал бы такое почтение и такую при- вязанность, как к моему старому учителю и покровите- лю. Это он открыл мне тайну музыки и даровал способ- ность служить ей, и если у меня, сверх того, есть ка- кие-то мысли, какое-то чувство Ордена, какая-то зре- лость и какой-то внутренний лад, то все это тоже при- шло от него и его заслуга. Вот уже почти год я посто- янно живу у него, я занят, правда, кое-какими иссле- дованиями и курсами, но он всегда может мною рас- поряжаться, за едой я его сотрапезник, на прогулках – его провожатый, при музицировании – аккомпаниатор, а ночью – его сосед за стеной. При столь тесном об- щении я могу довольно хорошо наблюдать стадии его, ну да, его, надо, наверно, сказать, старения, физиче- ского старения, и кое-кто из моих товарищей отпуска- ет иногда сочувственные или насмешливые замечания по поводу странной должности, которая делает такого молодого человека, как я, слугой и наперсником древ- него старика. Но они не знают, да и никто, кроме ме- ня, наверно, по-настоящему не знает, какое старение

суждено этому мастеру, что он, постепенно слабея и дряхлея телом, но никогда не бывая больным, прини- мает все меньше пищи и все более усталым возвра- щается с небольших прогулок и что он вместе с тем в тишине своей старости все более претворяется в дух, благоговение, достоинство и простоту. Если в моей де- ятельности помощника и санитара и есть свои трудно- сти, то состоят они единственно в том, что досточтимо- му не нравится, чтобы его обслуживали и за ним уха- живали, он всегда хочет только давать, а не брать. – Спасибо тебе, – сказал Кнехт, – мне приятно знать, что при досточтимом находится такой благодарный и преданный ученик. А теперь, поскольку ты говоришь не по поручению своего патрона, скажи мне наконец ясно, почему тебе так важно, чтобы я побывал в Монтепорте. – Вы с тревогой спросили меня о здоровье бывше- го магистра, – отвечал юноша, – ибо моя просьба яв- но навела вас на мысль, что он болен и пора, пожа- луй, навестить его еще раз. Что ж, я и в самом деле думаю, что пора. Мне, правда, не кажется, что досто- чтимый близок к концу, но его прощание с миром носит какой-то особый характер. Вот уже несколько месяцев он почти совсем не говорит, и если он и раньше все- гда предпочитал короткую речь длинной, то теперь он пришел к такой краткости и такой тихости, которые ме- ня немного пугают. Заметив, что он все реже отвечает на мои слова или вопросы, я подумал было, что осла-

бел его слух, но он слышит не хуже прежнего, я прове- рял это много раз. Тогда я предположил, что он просто рассеян и не может сосредоточиться. Но и этого объ- яснения недостаточно. Скорее, он уже давно, так ска- зать, в пути и живет не целиком среди нас, а все боль- ше и больше в своем собственном мире; он все реже кого-либо навещает или зовет к себе, кроме меня, он теперь никого не видит целыми днями. И с тех пор как все это началось – эта отрешенность, это внутреннее отсутствие, – я старался еще раз залучить к нему тех немногих друзей, которых, я знаю, он любил больше всех. Если вы его навестите, domine, вы, несомненно, доставите радость своему старому другу, в этом я уве- рен, и увидите еще почти того, кого вы любили и чтили. Через несколько месяцев, а может быть, уже и недель его радость при виде вас и его интерес к вам будут, на- верно, гораздо меньше, и возможно даже, что он вас не узнает или вовсе не заметит. Кнехт встал, подошел к окну и постоял несколько мгновений, глядя вперед и глотая воздух. Когда он сно- ва повернулся к студенту, тот уже поднялся со стула, словно сочтя аудиенцию оконченной. Магистр протя- нул ему руку. – Спасибо еще раз, Петр, – сказал он. – Ты знаешь, конечно, что у магистра много всяких обязанностей. Я не могу надеть шляпу и отправиться в путь, это надо заранее наметить и подготовить. Надеюсь, что к после-

завтрашнему дню успею все сделать. Тебе этого до- статочно, чтобы закончить работу в архиве? Да? В та- ком случае я вызову тебя, когда буду готов. Через несколько дней Кнехт действительно отпра- вился в Монтепорт в сопровождении Петра. Войдя в павильон, приятную и очень покойную обитель, где жил среди садов прежний магистр, они услышали му- зыку, доносившуюся из задней комнаты, нежную, ти- хую, но ритмически четкую и восхитительно светлую музыку; старик играл двумя пальцами двухголосную мелодию – Кнехт сразу узнал в ней пьесу конца XVI ве- ка из какого-то тогдашнего сборника песен для двух го- лосов. Они постояли, пока не наступила тишина, а по- том Петр окликнул своего учителя и доложил ему, что вернулся и привез гостя. Старик появился в дверях и приветствовал их взглядом; эта приветственная улыб- ка магистра, которую все любили, всегда была полна по-детски открытого, сияющего радушия; впервые уви- дев ее почти тридцать лет назад в тот щемяще блажен- ный час в музыкальной комнате, Иозеф Кнехт открыл и подарил свое сердце этому милому человеку; с тех пор он видел эту улыбку часто, и каждый раз с глубо- кой радостью и умилением, и если тронутые сединой волосы учителя постепенно совсем побелели, если го- лос его стал тише, рукопожатие слабее, походка ме- длительнее, то улыбка его оставалась все такой же яс- ной, обаятельной, чистой и сердечной. А на этот раз

– увидел его друг и ученик – не подлежало сомнению, что лучистая, призывная весть, которой дышало улы- бающееся лицо старика, чьи голубые глаза и нежный румянец делались с годами все прозрачнее, что весть эта была не только прежней и привычной, она стала проникновеннее, таинственнее и напряженнее. Толь- ко теперь, здороваясь, Кнехт начал действительно по- нимать, в чем, собственно, состояла просьба студента Петра и как щедро он сам был одарен этой просьбой, думая, что приносит ей жертву. Его друг Карло Ферромонте, которого он через не- сколько часов посетил – тот служил тогда библиоте- карем в знаменитой монтепортской музыкальной би- блиотеке, – был первым, кому он об этом поведал. Ферромонте запечатлел их разговор в одном из своих писем. – Наш бывший мастер музыки, – сказал Кнехт, – был ведь твоим учителем, и ты его очень любил; часто ли ты теперь видишь его? – Нет, – отвечал Карло, – то есть вижу я его, конечно, нередко, например, когда он совершает свою обычную прогулку, а я иду из библиотеки, но говорить с ним мне уже несколько месяцев не случалось. Он все больше и больше уединяется и, кажется, не переносит общения с людьми. Раньше он принимал по вечерам таких, как я, прежних своих репетиторов, которые служат теперь в Монтепорте, но это уже с год тому назад прекрати-

лось, и тем, что он поехал тогда на вашу инвеституру в Вальдцель, мы все были очень удивлены. – Вот как, – сказал Кнехт, – но если ты иногда его все-таки видишь, не замечал ли ты в нем каких-нибудь перемен? – О да, вы имеете в виду его бодрый вид, его весе- лость, его удивительное сияние. Конечно, мы это заме- чали. В то время как силы его убывают, эта веселость неизменно растет. Мы-то привыкли к этому, а вам это, естественно, бросилось в глаза. – Его помощник Петр, – воскликнул Кнехт, – видит его куда чаще, чем ты, но он к этому, как ты говоришь, не привык. Он специально, найдя, конечно, убедитель- ный предлог, приехал в Вальдцель, чтобы побудить ме- ня к этому визиту. Какого ты о нем мнения? – О Петре? Он очень большой знаток музыки, ско- рее, правда, из педантов, чем из одаренных, человек несколько тяжеловесный, тугодум. Бывшему магистру он предан беспредельно и отдал бы за него жизнь. По- моему, служба у своего обожаемого повелителя и ку- мира заполняет его жизнь целиком, он одержим им. Не сложилось ли и у вас такое же впечатление? – Одержим? Да, но, по-моему, этот молодой человек одержим не просто каким-то пристрастием или стра- стью, не просто влюблен в своего старого учителя и де- лает из него идола, нет, он одержим и очарован фено- меном, который видит или понимает чувством лучше,

чем вы все. Расскажу тебе о своем впечатлении. Идя сегодня к бывшему магистру, которого не видел полго- да, я после намеков его помощника почти или совсем ничего не ждал от этого визита; я просто испугался, что старик может нас вскоре внезапно покинуть, и поспе- шил сюда, чтобы по крайней мере увидеть его еще раз. Когда он узнал меня и поздоровался со мной, лицо его просияло, но он только произнес мое имя и подал мне руку, и это движение и рука тоже, казалось мне, све- тились, весь он или, во всяком случае, его глаза, его белые волосы и его розоватая кожа излучали какой-то тихий, прохладный свет. Я сел рядом с ним, студенту он взглядом приказал удалиться, и тут начался самый странный разговор, какой мне когда-либо приходилось вести. Сначала, правда, мне было очень не по себе, очень тягостно, да и стыдно, ибо я то и дело что-то го- ворил старику или задавал ему вопросы, а он отвечал на все только взглядом; я не был уверен, что мои во- просы и новости не представляются ему просто доку- чливым шумом. Это смущало, разочаровывало и уто- мляло меня, я казался себе ненужным и назойливым; что бы я ни говорил мастеру, в ответ я получал только улыбку или кроткий взгляд. Право, не будь эти взгляды так полны доброжелательности и сердечности, я мог бы подумать, что старец откровенно потешается надо мной, над моими рассказами и вопросами, надо всей этой пустой затеей моего приезда сюда и моего прихо-

да к нему. Что-то подобное, впрочем, его молчание и его улыбки, в общем, и содержали, они действитель- но выражали отпор и одергивали, только как-то ина- че, на другом уровне и в другом смысле, чем то могли бы сделать насмешливые слова. Мне пришлось сдать- ся и признать полный крах своих, как мне думалось, вежливо-терпеливых попыток завязать разговор, пре- жде чем до меня дошло, что и во сто раз большие, чем мои, терпение, упорство и вежливость были бы этому старику нипочем. Продолжалось это, возможно, четверть часа или полчаса, но казалось, что прошло полдня, мною овладевали уныние, усталость, досада, я жалел, что приехал, во рту у меня пересохло. Вот он сидел, этот достопочтенный человек, мой покрови- тель, мой друг, всегда, сколько я помнил себя, владев- ший моим сердцем и обладавший моим доверием, ни- когда не оставлявший без ответа ни одного моего сло- ва, вот он сидел и слушал или не слушал, что я говорю, сидел, окутанный и заслоненный своим сияньем и сво- ими улыбками, своей золотой маской, неприступный, принадлежащий другому миру с другими законами, и всё, что стремилось проникнуть от меня к нему, из на- шего мира в его мир, – все это стекало с него, как сте- кает с камня дождевая вода. Наконец – а я уже потерял надежду – он проломил волшебную стену, наконец-то помог мне, наконец произнес что-то! Это были един- ственные слова, которые я сегодня от него услыхал.

«Ты утомляешь себя, Иозеф», – сказал он тихо, голо- сом, полным той трогательной заботливости и добро- ты, которые тебе в нем знакомы. И все. «Ты утомля- ешь себя, Иозеф». Словно долго глядел, как я слишком напряженно тружусь, и хотел теперь образумить меня. Он произнес эти слова с некоторым усилием, словно уже давно не размыкал губ для речи. Одновременно он положил руку мне на плечо – она была легка, как бабочка, – пристально посмотрел мне в глаза и улыб- нулся. В эту минуту я был побежден. Какая-то частица его ясной тишины, его терпения и покоя перешла в ме- ня, и вдруг мне стали понятны и этот старик, и переме- на, с ним происшедшая, его уход от людей к тишине, от слов к музыке, от мыслей к цельности. Я понял, что мне посчастливилось тут увидеть, и только теперь по- нял эту улыбку, это сияние; святой и совершенный че- ловек позволил мне побыть часок в своем сиянии, а я- то, болван, хотел развлечь его, расспросить и вызвать на разговор. Слава богу, у меня еще вовремя раскры- лись глаза. Он мог бы и выпроводить меня и тем са- мым отвергнуть навсегда. И я лишил бы себя самого поразительного и прекрасного, что когда-либо выпада- ло на мою долю. – Я вижу, – задумчиво сказал Ферромонте, – что вы нашли в нашем бывшем мастере музыки какое-то по- добие святого, и хорошо, что сказали мне это имен- но вы. Признаюсь, что из любых других уст я выслу-

шал бы это не без величайшего недоверия. Я и вооб- ще-то не охотник до мистики, а уж как музыкант и исто- рик тем более склонен к педантизму и четким катего- риям. Поскольку мы, касталийцы, не христианская кон- грегация и не индийский или даосский монастырь, ни- кому из нас, по-моему, не следует причислять кого-ли- бо к лику святых, то есть подводить под чисто рели- гиозную категорию, и любого, кроме тебя – простите, кроме вас, domine, – я осудил бы за это. Но вы, я ду- маю, не станете хлопотать о канонизации уважаемого экс-магистра, да и соответствующей инстанции в на- шем Ордене нет. Нет, не перебивайте меня, я говорю всерьез, я вовсе не шучу. Вы рассказали мне о своем впечатлении, и я, признаюсь, немного пристыжен, ибо описанный вами феномен не ускользнул от меня и мо- их монтепортских коллег, но мы только приняли его к сведению, не уделив ему особого внимания. Я думаю о причинах своего промаха и своего равнодушия. То, что метаморфоза с бывшим магистром бросилась вам в глаза и произвела на вас такое сильное впечатление, объясняется, конечно, тем, что она предстала вам не- ожиданной и в готовом виде, а я был свидетелем ее ме- дленного развития. Бывший магистр, которого вы ви- дели несколько месяцев назад, и тот, которого вы ви- дели сегодня, очень отличны друг от друга, а мы, его соседи, наблюдали лишь еле заметные изменения от встречи к встрече. Но это объяснение, признаюсь, не

удовлетворяет меня. Когда на наших глазах, пусть да- же очень тихо и медленно, совершается что-то похо- жее на чудо, нас, если мы не предубеждены, это долж- но трогать сильнее, чем то случилось со мной. И тут-то я нахожу причину своего равнодушия: от предубежде- ния я как раз и не был свободен. Я не заметил этого феномена потому, что не хотел замечать его. Замечал я, как каждый, все большую отрешенность и молчали- вость нашего досточтимого старика, его одновремен- но возраставшую доброжелательность, все более све- тлое и ангельское сияние его лица, когда он при встре- чах молча отвечал на мое приветствие. Это я, конеч- но, как и все, замечал. Но мне претило видеть в этом нечто большее, претило не от недостаточного благого- вения перед старым магистром, а отчасти от неприяз- ни к культу отдельных лиц и к восторженности вообще, отчасти же от неприязни к восторженности именно в этом частном случае, к подобию культа, создаваемому студентом Петром вокруг своего учителя и кумира. Во время вашего рассказа мне стало это совершенно яс- но. – Таким окольным путем, – засмеялся Кнехт, – ты, во всяком случае, уяснил себе свою неприязнь к бедняге Петру. Но что же теперь получается? Я тоже востор- женный мистик? Я тоже предаюсь запретному культу отдельных лиц и святых? Или ты согласен со мной в том, в чем не согласился с этим студентом, – что мы

действительно что-то увидели и открыли? Не мечты и фантазии, а нечто реальное и объективное. – Конечно, я согласен с вами, – медленно и задумчи- во сказал Карло, – никто не сомневается ни в том, что вы увидели, ни в красоте и веселой просветленности бывшего мастера, улыбающегося такой необыкновен- ной улыбкой. Вопрос лишь вот в чем: куда нам отнести этот феномен, как нам назвать его, как объяснить? Это отдает педантизмом, но мы, касталийцы, действитель- но педанты, и если я хочу подвести ваше и наше впе- чатление под какую-то категорию и как-то назвать его, то хочу этого не для того, чтобы абстракцией и обоб- щением уничтожить его реальность и красоту, а чтобы как можно определеннее и яснее описать его и запе- чатлеть. Когда я где-нибудь в пути слышу, как какой-то крестьянин или ребенок напевает незнакомую мне ме- лодию, для меня это тоже событие, и если я тут же пы- таюсь как можно точнее записать ее нотными знаками, то этим я не отмахиваюсь от пережитого, не разделы- ваюсь с ним, а хочу почтить и увековечить его. Кнехт дружески кивнул ему. – Карло, – сказал он, – жаль, что мы теперь так ред- ко видимся. Не все друзья юности оказываются на вы- соте при каждой встрече. Я пришел рассказать тебе о старом магистре потому, что ты здесь единственный, с кем мне хотелось бы поделиться и чьим участием я до- рожу. Как ты отнесешься к моему рассказу и как назо-

вешь просветленное состояние нашего учителя – это твое дело. Я был бы рад, если бы ты его как-нибудь навестил и побыл некоторое время в его ауре. Неваж- но, что это состояние благодати, совершенства, стар- ческой мудрости, блаженства, или как там его назвать, принадлежит религиозной жизни. Хотя у нас, касталий- цев, нет ни вероисповедания, ни церкви, благочестие нам вовсе не чуждо; как раз наш бывший мастер музы- ки всегда был человеком очень благочестивым. И если во многих религиях существуют предания о людях бла- женных, совершенных, излучающих свет, просветлен- ных, то почему бы не расцвести когда-нибудь так пыш- но и нашему касталийскому благочестию?.. Уже позд- но, мне надо бы лечь спать, завтра я должен очень рано уехать. Но доскажу тебе коротко свою историю! Итак, после того как он сказал мне: «Ты утомляешь се- бя», мне удалось наконец отказаться от попыток завя- зать разговор и не только умолкнуть, но и внутренне отрешиться от ложной цели – постичь этого молчаль- ника с помощью слов и извлечь из беседы с ним ка- кую-то пользу. И как только я от этих своих потуг отка- зался и предоставил все ему, дело пошло как бы са- мо собой. Можешь потом заменить мои слова любы- ми другими, но сейчас выслушай меня, даже если я не слишком точен или путаю категории. Я пробыл у ста- рика час или полтора, а не могу сказать тебе, что у нас с ним происходило или о чем мы беседовали, никаких

слов не произносилось. Я почувствовал лишь, что, ко- гда мое сопротивление прекратилось, он вобрал меня в свою умиротворенность и святость, его и меня объ- яли веселая радость и чудесный покой. Без каких-ли- бо медитационных намерений с моей стороны это все- таки походило на особенно удачную и отрадную меди- тацию, темой которой служила жизнь бывшего маги- стра. Я видел его или чувствовал его и всю его жизнь с той поры, когда он впервые встретился мне, ребен- ку, до теперешнего часа. Это была жизнь, полная увле- ченности и труда, но свободная от принуждения, сво- бодная от честолюбия и полная музыки. И текла она так, словно, став музыкантом и мастером музыки, он выбрал музыку как один из путей к высшей цели че- ловечества, к внутренней свободе, к чистоте, к совер- шенству, и словно с тех пор он только и делал, что все больше проникался, преображался, очищался му- зыкой, проникался весь – от умелых, умных рук клаве- синиста и богатой, огромной музыкантской памяти до последней клеточки тела и души, до сердцебиенья и дыхания, до сна и сновидений, – а теперь стал толь- ко символом, вернее, формой проявления, олицетво- рением музыки. Во всяком случае, то, что он излучал, или то, что волнами равномерно вздымалось и опус- калось между ним и мною, я ощущал определенно как музыку, как ставшую совершенно нематериальной эзо- терическую музыку, которая всякого, кто входит в этот

волшебный круг, вбирает в себя, как вбирает в себя многоголосая песня вступающий голос. Немузыканту эта благодать явилась бы, наверно, в других образах; астроном, наверно, увидел бы себя какой-нибудь кру- жащей около планеты луной, а филолог услышал бы, как с ним говорят на многозначительном, магическом праязыке. Довольно, однако, мне пора. Это было для меня радостью, Карло. Мы изложили этот эпизод довольно обстоятельно, поскольку в жизни и сердце Кнехта мастер музыки за- нял весьма важное место; подбило нас на это или со- блазнило и то, что разговор Кнехта с Ферромонте до- шел до нас в собственной записи последнего, в одном из его писем. Это наверняка самый ранний и точный рассказ о «преображении» бывшего мастера музыки, ведь легенд и домыслов на эту тему было потом более чем достаточно.

Два полюса Годичная игра, поныне известная под названием «Китайский дом» и нередко цитируемая, вознагради- ла Кнехта и его друга за их труды, а Касталии и ее администрации подтвердила правильность призвания Кнехта на высшую должность. Снова довелось Вальд- целю, деревне игроков и элите испытать радость бле- стящего и волнующего празднества, давно уже не бы- ла годичная игра таким событием, как на сей раз, ко- гда самый молодой и вызывавший больше всего тол- ков магистр должен был впервые публично показаться и показать, на что он способен, а Вальдцель – возме- стить прошлогодний урон и провал. На этот раз никто не был болен, и великой церемонией руководил не за- мученный заместитель, холодно подстерегаемый бди- тельным и недоброжелательным недоверием элиты и преданно, но без энтузиазма поддерживаемый издер- ганными служащими. Безмолвно, неприступно, как на- стоящий первосвященник, в бело-золотом облачении главной фигуры на праздничной шахматной доске сим- волов чествовал магистр свое – и своего друга – тво- рение; излучая спокойствие, силу и достоинство, отре- шенный от мирской суеты, появился он в актовом за- ле среди многочисленных причетников, ритуальными

жестами открывал акт за актом своего действа, светя- щимся золотым грифелем изящно наносил знак за зна- ком на маленькую доску, перед которой стоял, и тот- час же эти же знаки шифра Игры, во сто раз увели- ченные, появлялись на исполинском щите задней сте- ны зала, шепотом повторялись по складам тысячами голосов, громко выкликались дикторами, рассылались телеграфистами по стране и по всему миру; и когда он в конце первого акта, начертав на доске итоговую его формулу, внушительно и величаво дал указание для медитации, положил грифель и сел, приняв образ- цовую для самопогружения позу, – тогда не только в этом зале, в поселке игроков и в Касталии, но и в раз- ных краях земли приверженцы Игры благоговейно при- сели для этой же медитации и пробыли в ней до той минуты, когда в зале поднялся со своего сиденья ма- гистр. Все было так, как бывало множество раз, и, од- нако, все было трогательно и ново. Отвлеченный и с виду вневременной мир Игры был достаточно гибок, чтобы реагировать на ум, голос, темперамент и почерк определенного человека, личности сотнями оттенков, а личность достаточно крупна и развита, чтобы не счи- тать свои идеи важнее, чем неприкосновенная авто- номия Игры; помощники и партнеры, элита, повинова- лись, как хорошо вымуштрованные солдаты, и все-та- ки каждый из них в отдельности, даже если он толь- ко отвешивал с другими поклоны или помогал упра-

вляться с занавесом вокруг погруженного в медитацию мастера, вел, казалось, творимую своим собственным вдохновением игру. А толпа – огромная, переполняв- шая зал и весь Вальдцель масса людей, тысячи душ, совершавшие вслед за мастером фантастическое ри- туальное шествие по бесконечным и многомерным во- ображаемым пространствам Игры, – давала празднику тот основной аккорд, тот глубокий, вибрирующий бас, который для простодушной части собравшихся соста- вляет самое лучшее и едва ли не единственное со- бытие праздника, но и искушенным виртуозам Игры, критикам из элиты, причетникам и служащим, вплоть до руководителя и магистра, тоже внушает благоговей- ный трепет. То было величавое торжество, это чувствовали и признавали даже посланцы внешнего мира. и немало новых последователей было навсегда завоевано для Игры в эти дни. Странно, однако, звучат слова, в кото- рых Иозеф Кнехт по окончании десятидневного празд- ника выразил свое впечатление от него своему другу Тегуляриусу. – Мы можем быть довольны, – сказал он. – Да, Ка- сталия и игра в бисер – чудесные вещи. Они чуть ли не само совершенство. Только они, может быть, слиш- ком хороши, слишком прекрасны. Они так прекрасны, что, пожалуй, нельзя глядеть на них без страха за них. Не хочется думать о том, что их, как всего, не станет

когда-нибудь. И все-таки думать об этом надо. Это дошедшее до нас высказывание вынуждает биографа подойти к той щекотливейшей и таинствен- нейшей части своей задачи, которой он предпочел бы еще некоторое время не касаться, чтобы сперва спо- койно и со вкусом, как то можно позволить себе, по- вествуя о ясных и однозначных обстоятельствах, до- вести до конца свой отчет об успехах Кнехта, об его образцовом правлении и блистательном апогее. Одна- ко нам кажется неправильным и неподобающим наше- му предмету не признать и не выявить двойственно- сти или полярности в натуре и жизни досточтимого ма- стера уже в тот момент, когда она еще никому, кроме Тегуляриуса, видна не была. Нет, теперь нашей зада- чей будет, наоборот, отмечать и подчеркивать эту раз- двоенность, или, лучше сказать, эту непрестанно пуль- сирующую полярность в душе Кнехта, как нечто орга- ничное и характерное для нашего досточтимого. Авто- ру, который счел бы позволительным написать биогра- фию касталийского магистра совсем как житие святого ad majorem gloriam Castaliae,46 было бы весьма нетруд- но построить рассказ о магистерских годах Кнехта це- ликом, за исключением только их последних минут, как хвалебный перечень заслуг, доблестей и успехов. Нет такого мастера Игры, считая даже магистра Людвига 46 для вящей славы Касталии (лат.)

Вассермалера, жившего в самую светлую для Игры эпоху, чьи жизнь и правление показались бы истори- ку, который придерживается только документирован- ных фактов, более безупречными и похвальными, чем жизнь и правление магистра Кнехта. Однако это пра- вление закончилось совершенно необычным, сенса- ционным, а на взгляд многих, даже скандальным обра- зом, и конец этот не был ни случайностью, ни несчаст- ным случаем, а был совершенно закономерен, и в на- шу задачу входит показать, что он отнюдь не противо- речит блестящим и славным делам и успехам наше- го досточтимого. Кнехт был великим и образцовым ис- полнителем и представителем своей высокой должно- сти, мастером Игры без упрека. Но он видел и ощу- щал блеск Касталии, которому служил, как нечто под- верженное опасности и убывающее, он не жил в нем, в отличие от большинства своих сограждан, наивно и беспечно, а, зная его происхождение и его историю, смотрел на него как на историческое образование, под- властное времени, захлестываемое и потрясаемое его безжалостной мощью. Эта пробужденность к живому чувству хода истории и это ощущение собственной личности и собственной деятельности как влекомой и содеятельной частицы в общем потоке становлений и перемен созрели в нем и были осознаны им благода- ря его занятиям историей и под влиянием великого от- ца Иакова; но задатки и предпосылки для этого суще-

ствовали гораздо раньше, и тот, для кого личность Ио- зефа Кнехта действительно ожила, кто действительно постиг своеобразие и смысл этой жизни, тот легко об- наружит эти задатки и предпосылки. Человек, который в один из самых лучезарных дней своей жизни, в конце своей первой торжественной игры, после необыкновенно удачной и внушительной демонстрации касталийского духа сказал: «Не хочется думать о том, что Касталии и нашей Игры не станет когда-нибудь, и все-таки думать об этом надо», – этот человек сызмала и в ту пору, когда он еще отнюдь не был посвящен в науку истории, носил в себе мироощущение, которому были знакомы брен- ность всего возникающего и проблематичность всего сотворенного человеческим духом. Возвращаясь к его детским и школьным годам, мы обращаем внимание на сведения, что всякий раз, когда из Эшгольца исче- зал какой-нибудь однокашник, разочаровавший учите- лей и отосланный из элиты в обычную школу, он испы- тывал глубокую подавленность и тревогу. Ни об одном из этих выбывших нет сведений, что тот был в личной дружбе с юным Кнехтом; волновали и угнетали Кнехта тревожной болью не уход, не исчезновение определен- ных лиц. Причиняло ему эту боль некое потрясение его детской веры в незыблемость касталийского уклада и касталийского совершенства. В том, что существова- ли мальчики и юноши, которые, сподобившись счастья

и благодати быть принятыми в элитные школы Про- винции, упускали и проматывали эту благодать, – для него, относившегося к своему призванию с такой свя- щенной серьезностью, таилось в этом что-то потряса- ющее, свидетельство могущества некасталийского ми- ра. Возможно также – доказать это нельзя, – что подоб- ные случаи пробудили в мальчике первые сомнения в непогрешимости Педагогического ведомства, посколь- ку оно то и дело принимало в Касталию таких учени- ков, от которых вскоре должно было избавляться. Так или иначе, играла ли какую-то роль и эта мысль, то есть первая попытка критического отношения к автори- тету, каждое посрамление и отчисление элитного уче- ника воспринималось мальчиком не только как несча- стье, но и как неприличие, как бросающееся в глаза уродливое пятно, наличие которого уже само по себе было упреком и возлагало ответственность на всю Ка- сталию. Тут-то, нам кажется, и коренится это чувство потрясения и растерянности, овладевавшее в таких случаях школьником Кнехтом. За пределами Провин- ции существовали мир и жизнь, которые противоречи- ли Касталии и ее законам, не укладывались в здеш- ние понятия и нравы и не могли быть ими обузданы и утончены. И конечно, он знал, что этот мир есть и в его собственном сердце. У него тоже были порывы, фан- тазии и влечения, противоречившие законам, которым он подчинялся, порывы, поддававшиеся укрощению

лишь постепенно и с великим трудом. У иных школь- ников эти порывы приобретали, значит, такую силу, что одерживали верх над любыми увещаниями и наказа- ниями и возвращали охваченных ими из элитного мира Касталии в тот, другой мир, где царили не дисципли- на и духовность, а инстинкты и который представлял- ся радевшим о касталийской добродетели то страш- ной преисподней, то соблазнительной площадкой для игр и гулянья. В ходе поколений множество совестли- вых юношей узнало понятие греха в этой касталийской форме. А много лет спустя, уже взрослым человеком и любителем истории, ему довелось ведь узнать и по- дробнее, что история не возникает без материала и динамики этого греховного мира эгоизма и страстей и что даже такая тончайшая структура, как Орден, ро- ждена этим мутным потоком и будет им когда-нибудь снова поглощена. В основе, стало быть, всех тревол- нений, стремлений, потрясений кнехтовской жизни ле- жала проблема Касталии, причем проблема эта нико- гда не была для него лишь умственной, а всегда заде- вала его за живое, как ни одна другая, и он всегда со- знавал свою ответственность за нее. Он принадлежал к тем натурам, которые могут захворать, зачахнуть и умереть от того, что видят, как заболевает и страдает внушающая им любовь и веру идея, любимое ими об- щество и отечество. Прослеживая эту нить дальше, мы обращаем вни-

мание на начало вальдцельской жизни Кнехта, на его последние школьные годы и его знаменательное зна- комство с учеником-вольнослушателем Дезиньори, ко- торое мы в свое время описали подробно. Эта встреча пламенного приверженца касталийского идеала с жиз- нелюбом Плинио была не только пылкой и памятной, она была также очень важным и символическим собы- тием для школьника Кнехта. Ведь тогда ему была навя- зана та столь же значительная, сколь и трудная роль, которая, хотя ее как бы подкинул ему случай, до того соответствовала всему его складу, что впору сказать, что дальнейшая его жизнь была не чем иным, как про- должением этой роли и все более полным врастани- ем в нее, в ту роль защитника и представителя Каста- лии, которую он лет десять спустя снова сыграл перед отцом Иаковом и как магистр Игры играл до конца, – защитника и представителя Ордена и его законов, но защитника, всегда искренне готового и старавшегося поучиться у противника и заинтересованного не в за- мкнутости, не в косной изоляции Касталии, а в ее жи- вом взаимодействии, в ее диалоге с внешним миром. То, что в духовном и ораторском состязании с Дезиньо- ри было еще отчасти игрой, стало позднее, с таким се- рьезным противником и другом, как Иаков, делом не- шуточным, и перед обоими партнерами Кнехт был на высоте, он рос благодаря им, учился у них, он в борь- бе и общении с ними не меньше давал, чем брал, и

в обоих случаях хоть и не побеждал противника – да это ведь и с самого начала не было целью борьбы, – но добивался от него почетного признания своей пер- соны, а также представляемого в своем лице идеала и принципа. Даже если бы диалог с ученым бенедиктин- цем не привел непосредственно к практическому ре- зультату – учреждению полуофициального представи- тельства Касталии при папском престоле, – он стоил бы большего, чем о том подозревало большинство ка- сталийцев. И благодаря исполненной духа соревнования друж- бе с Дезиньори, и благодаря дружбе с мудрым старым патером Кнехт, вообще-то в близкие отношения с вне- касталийским миром никогда не вступавший, приобрел такое знание этого мира, или, вернее, такое предста- вление о нем, каким в Касталии, конечно, мало кто обладал. Если не считать пребывания в Мариафель- се, которое с настоящей мирской жизнью тоже ведь не могло его познакомить, он никогда этой жизни не ви- дел и никогда ею не жил, кроме как в раннем детстве, но благодаря Дезиньори, благодаря Иакову и заняти- ям историей он получил яркое представление о дей- ствительности, представление, сложившееся в основ- ном интуитивно и почти не подкрепленное опытом, но сделавшее его более сведущим и более открытым ми- ру, чем большинство его касталийских сограждан, не исключая и начальства. Он всегда был и оставался ис-

тинным, правоверным касталийцем, но никогда не за- бывал, что Касталия – это всего лишь часть, малень- кая часть мира, пусть даже самая ценная и любимая. А как обстояло дело с его дружбой с Фрицем Тегу- ляриусом, человеком тяжелого и сложного характера, утонченным артистом Игры, избалованным и боязли- вым только-касталийцем, которому тогда, во время его краткого визита в Мариафельс, стало так не по себе, так томительно среди грубых бенедиктинцев, что он, по его уверению, не смог бы прожить там и недели и бесконечно восхищался своим другом, преспокойно прожившим там два года? По поводу этой дружбы у нас возникали разные мысли, одни приходилось отбрасы- вать, другие, казалось, подтверждались. Все эти мы- сли касались вопроса: в чем корень этой многолетней дружбы и что она означает? Прежде всего мы не долж- ны забывать, что ни в одном дружеском союзе Кнехта, за исключением разве что с бенедиктинцем, он не был ищущей, домогающейся и нуждающейся стороной. Он привлекал к себе, вызывал восхищение, зависть и лю- бовь просто своим внутренним благородством, и, начи- ная с определенной ступени своего «пробуждения», он знал за собой этот дар. И в первые же студенческие го- ды им восхитился и стал добиваться его расположения Тегуляриус, но Кнехт всегда держал его на некотором расстоянии от себя. Многое, однако, говорит о том, что он был искренне привязан к своему другу. Мы того мне-

ния, что привлекательна для Кнехта была не только не- обыкновенная одаренность Тегуляриуса, не только его неутомимая гениальность, открытая в первую очередь всем проблемам Игры. Глубокий и постоянный интерес Кнехта относился не только к большому дарованию друга, в такой же мере он относился к его недостаткам, к его болезненности, как раз ко всему тому, чем отпуги- вал и часто раздражал Тегуляриус других вальдцель- цев. Странный этот человек был до такой степени ка- сталийцем, все его существование было бы вне Каста- лии настолько немыслимо и в такой мере обуславли- валось ее атмосферой и образованностью, что, если бы не эта его нескладность и странность, его можно было бы назвать прямо-таки типичнейшим касталий- цем. И все же этот типичнейший касталиец плохо ла- дил со своими товарищами, не был любим ни ими, ни начальниками и служащими, постоянно мешал всем, то и дело вызывал нарекания и, наверно, без заступ- ничества и руководства своего храброго и умного дру- га рано погиб бы. То, что называли его болезнью, бы- ло, в общем-то, пороком, строптивостью, недостатком характера, глубоко неиерархическим, совершенно ин- дивидуалистическим умонастроением и поведением; он подчинялся существующему порядку как раз в той мере – не больше, – в какой это требовалось, чтобы его вообще терпели в Ордене. Хорошим, даже блестя- щим касталийцем он был постольку, поскольку обла-

дал разносторонним умом, был неутомимо и ненасыт- но прилежен в науках и в искусстве Игры; но очень по- средственным, даже плохим касталийцем был он по характеру, по своему отношению к иерархии и орден- ской морали. Величайшим его пороком было всегдаш- нее легкомысленное манкирование медитацией; ведь цель ее – указать индивидууму его место, и добросо- вестные занятия ею вполне могли бы вылечить Тегу- ляриуса от его нервной болезни, ибо в малом объеме и в частных случаях она бывала целительна всякий раз, когда после какого-нибудь очередного периода сквер- ного поведения, возбужденности или меланхолии на- чальство наказывало его принудительными и строгими медитационными упражнениями под надзором – сред- ство, к которому часто приходилось прибегать и добро- желательному, щадившему друга Кнехту. Нет, Тегуля- риус был человек своенравный, капризный, не способ- ный подчиняться чему-либо по-настоящему, то и де- ло, правда, блиставший умом, обворожительный в те вдохновенные часы, когда сверкало его пессимисти- ческое остроумие и никто не мог устоять перед сме- лостью и мрачноватым порой великолепием его идей, но по сути неизлечимый, ибо совсем не хотел исце- ления, ни во что не ставил гармонию и упорядочен- ность, ничего так не любил, как свою свободу, свое веч- ное студенчество, и предпочитал всю жизнь быть стра- дальцем, не признающим законов, неуживчивым оди-

ночкой, гениальным чудаком и нигилистом, вместо того чтобы приспособиться к иерархии и обрести покой. Он не ценил покоя, ни во что не ставил иерархию, ему на- плевать было на осуждение и изоляцию. В общем, он был весьма неприятным и даже несносным существом для общества, идеал которого – гармония и порядок! Но именно благодаря этой нескладности и несносно- сти он был в столь светлом и упорядоченном мирке по- стоянным, живым источником беспокойства, упреком, возбудителем новых, смелых, запретных мыслей, бо- дливой, непослушной овцой в стаде. И благодаря это- му, полагаем мы, он, несмотря ни на что, приобрел та- кого друга, как Кнехт. Слов нет, в отношении Кнехта к нему всегда играли какую-то роль и сочувствие и ры- царское отношение к находящемуся в опасности и не- счастному другу. Но этого не хватило бы, чтобы и по- сле возведения Кнехта в чин мастера, при его пере- груженности работой, обязанностями и ответственно- стью, поддерживать эту дружбу. Мы считаем, что в жиз- ни Кнехта Тегуляриус был не менее необходим и ва- жен, чем Дезиньори и патер в Мариафельсе, а необхо- дим и важен был он, подобно тем двум, как возбуждаю- щее начало, как окошко, открывающее новые перспек- тивы. В этом странном друге Кнехт, как нам кажется, почуял, а со временем и распознал представителя не- коего типа, типа, еще не существовавшего на свете, кроме как в виде этого предвестника, – такими каста-

лийцы когда-нибудь стали бы, если бы никакие новые столкновения и импульсы не обновили и не укрепили касталийскую жизнь. Тегуляриус был, как большинство одиноких гениев, предвестником. Он воистину жил в Касталии, которой еще не было, но которая могла по- явиться завтра, в Касталии, еще более отгороженной от мира, разложившейся, оттого что одряхлела и осла- бела медитативная мораль Ордена, в мире, где все еще были возможны высочайшие взлеты духа и само- забвеннейшая преданность высшим ценностям, но где у высокоразвитой и вольной духовности не было уже других целей, кроме любования собственной изощрен- ностью. Тегуляриус был для Кнехта одновременно во- площением высочайших касталийских способностей и предостерегающим предзнаменованием их деморали- зации и гибели. Это было замечательно и прекрасно, что жил на свете такой Фриц. Но вырождение Каста- лии в сказочное царство, населенное сплошь Тегуля- риусами, надо было предотвратить. Такая опасность была еще далека, но она существовала. Стоило лишь Касталии, насколько знал ее Кнехт, чуть выше поднять стены своей аристократической изолированности, сто- ило ослабеть орденской дисциплине, упасть иерархи- ческой морали, как Тегуляриус перестал бы быть чу- даком-одиночкой, а стал бы представителем вырожда- ющейся и гибнущей Касталии. Что возможность, да- же начало такого упадка или предпосылки к нему бы-

ли налицо, это магистр Кнехт понял бы, эта важней- шая забота появилась бы у него куда позже, а то и во- все не появилась бы, если бы рядом с ним не жил и не был ему знаком, как свои пять пальцев, этот каста- лиец будущего; он был для чуткого Кнехта таким же симптомом и предостережением, каким была бы для умного врача первая жертва еще неизвестной болез- ни. А ведь Фриц не был человеком заурядным, он был аристократом, талантом высокой пробы. Если бы эта еще неизвестная болезнь, впервые обнаружившаяся в предвестнике Тегуляриусе, когда-нибудь распростра- нилась и изменила облик гражданина Касталии, если бы Провинция и Орден склонились бы когда-нибудь к вырождению и упадку, то эти касталийцы будущего не были бы сплошь Тегуляриусами, они не обладали бы его дивными дарованиями, его меланхолической гени- альностью, его сверкающим артистизмом, – нет, боль- шинство из них отличалось бы только его ненадежно- стью, его готовностью отдаться игре, его недисципли- нированностью и неуживчивостью. В тревожные часы у Кнехта бывали, наверно, такие мрачные видения и предчувствия, преодолевать которые то раздумьем, то повышенной деятельностью стоило ему, конечно, не- малых сил. Как раз случай Тегуляриуса и дает особенно хоро- ший и поучительный пример того, как старался Кнехт преодолеть, не уклоняясь, все сложное, трудное и бо-

лезненное, встречавшееся на его пути. Без его бди- тельности, заботливости и воспитующего руководства не только, наверно, рано погиб бы его находившийся в опасности друг, но из-за Фрица еще и конца не было бы, несомненно, всяким неладам и передрягам в де- ревне Игры, которых и так-то хватало с тех пор, как тот вошел в тамошнюю элиту. Искусством, с каким магистр ухитрялся не только как-то держать в руках своего дру- га, но и ставить его таланты на службу игре в бисер и добиваться от них свершений, бережностью и терпени- ем, с какими он сносил и преодолевал капризы и чуда- чества Фрица, неутомимо взывая к самому драгоцен- ному в нем, – всем этим мы не можем не восхищать- ся как образцом обхождения с людьми. Прекрасная, кстати сказать, задача, и нам хотелось бы, чтобы ею всерьез заинтересовался кто-нибудь из наших истори- ков Игры, – тщательно изучить и проанализировать го- дичные игры кнехтовского магистерства в их стилисти- ческой самобытности, эти исполненные достоинства и в то же время искрящиеся дивными выдумками и формулировками, эти блестящие, такие оригинальные ритмически и все же такие чуждые всякой самодоволь- ной виртуозности игры, где замысел и построение, как и чередование медитаций, были духовной собственно- стью исключительно Кнехта, а отделку и кропотливую техническую работу выполнял большей частью его со- автор Тегуляриус. Эти игры могли потеряться и быть

забыты без особого ущерба для той притягательной силы примера, какой обладают жизнь и деятельность Кнехта в глазах потомства. Однако они не потерялись, на наше счастье, они записаны и сохранены, как все официальные игры, и не просто лежат себе мертвым грузом в архиве, а живут и поныне в традиции, изуча- ются юными студентами, служат любимым источником примеров для разных курсов и семинаров. И в них про- должает жить и этот соавтор, который иначе был бы за- быт или остался бы только странной, призрачно-анек- дотической фигурой прошлого. Так Кнехт, сумев при всей безалаберности своего друга Фрица найти для него поприще, обогатил духовное достояние и исто- рию Вальдцеля несомненными ценностями и одновре- менно обеспечил образу друга и памяти о нем извест- ную прочность. Напомним, кстати, что в своих заботах о друге этот великий воспитатель вполне сознатель- но пользовался важнейшим средством воспитательно- го воздействия. Средством этим были любовь и восхи- щение друга. Эту восхищенную, восторженную любовь к сильной и гармоничной личности магистра, к его ве- личавости Кнехт хорошо знал не только за Фрицем, но и за многими своими соперниками и учениками и все- гда больше на ней, чем на своем высоком чине, стро- ил авторитет и власть, которыми он, несмотря на свою доброту и уступчивость, оказывал на весьма многих давление. Он отлично чувствовал, чего можно добить-

ся ласковой речью или словом одобрения и чего – от- страненностью, невниманием. Много позднее один из его усерднейших учеников рассказывал, что Кнехт од- нажды целую неделю не обращался к нему на лекциях и семинарах, как бы не видел его, смотрел на него как на пустое место и что за все годы учения это было са- мое тяжкое и самое действенное наказание, какое ему довелось претерпеть. Мы сочли нужным сделать эти ретроспективные за- мечания, чтобы подвести здесь читателя к пониманию двух главных, полярно противоположных тенденций в натуре Кнехта и подготовить его, читателя, после то- го, как он дошел вслед за нами до вершины кнехтов- ской жизни, к последним фазам этого богатого жизнен- ного пути. Двумя главными тенденциями, или полюса- ми, этой жизни, ее Инь и Ян, были тенденция охранять, хранить верность, самоотверженно служить иерархии и, с другой стороны, тенденция «пробудиться», про- двинуться, схватить и понять действительность. Для правоверного и готового к служению Иозефа Кнехта Орден, Касталия и игра в бисер были чем-то священ- ным и абсолютно ценным; для пробуждающегося, про- зорливого, устремленного вперед они были, несмотря на их ценность, возникшими, завоеванными, изменчи- выми в своем укладе, подверженными опасности ста- рения, бесплодия и гибели образованиями, идея кото- рых всегда оставалась для него неприкосновенно-свя-

щенной, но каждое данное состояние которых он счи- тал преходящим и нуждающимся в критике. Он слу- жил духовному содружеству, восхищаясь его силой и смыслом, но видя, как опасна его склонность смотреть на себя как на самоцель, забыть о задаче сотрудниче- ства со всей страной и всем миром и в конце концов погрязнуть в своей блестящей, но обреченной на все большее бесплодие оторванности от всей совокупно- сти жизни. Опасность эту он предчувствовал в те ран- ние годы, когда не решался и побаивался целиком от- даться Игре, опасность эта становилась ему все яснее в дискуссиях с монахами и особенно с отцом Иаковом, сколь храбро ни защищал он от них Касталию; а вер- нувшись в Вальдцель и став магистром, он то и дело замечал симптомы этой опасности в добросовестной, но отрешенной от мира и чисто формальной работе многих учреждений и своих собственных служащих, в талантливом, но надменном мастерстве своих репе- титоров и не в последнюю очередь в столь же трога- тельной, сколь и страшноватой фигуре своего Тегуля- риуса. По прошествии первого трудного года службы, не оставлявшего Кнехту времени для частной жизни, он вернулся к занятиям историей и, впервые вглядев- шись в историю Касталии пристально, пришел к убе- ждению, что дело с Касталией обстоит вовсе не так, как то рисует себе самонадеянность Провинции, что ее связи с внешним миром, что взаимодействие между

нею и жизнью, политикой, просвещением страны уже десятки лет идут на убыль. Правда, в федеральном совете Педагогическое ведомство еще участвовало в обсуждении вопросов школьного дела и просвещения, правда, Провинция все еще поставляла стране хоро- ших учителей и пользовалась авторитетом по части учености; но все это приобрело привычный, механи- ческий характер. Реже и менее охотно вызывались те- перь молодые люди из разных касталийских элит учи- тельствовать extra muros,47 редко обращались власти страны и отдельные ее граждане за советом к Каста- лии, чей голос в прежние времена внимательно выслу- шивали и учитывали даже, например, на важных су- дебных процессах. При сравнении касталийского уров- ня образованности с уровнем страны видно было, что они не только не сближались, а разрыв между ними ро- ковым образом увеличивался: чем тоньше, дифферен- цированной, изощреннее делалась касталийская ду- ховность, тем больше склонен был мир оставлять Про- винцию провинцией и смотреть на нее не как на необ- ходимость, не как на хлеб насущный, а как на нечто инородное, чем, правда, немного гордишься, как ста- ринной драгоценностью, с чем пока вовсе не хочешь расстаться, но от чего предпочитаешь держаться по- дальше и чему, ничего толком не зная об этом, припи- 47 за стенами (лат.)

сываешь образ мыслей, мораль и самомнение, непри- емлемые для реальной и деятельной жизни. Интерес сограждан к жизни педагогической провинции, их уча- стие в ее установлениях, в частности в Игре, шли на убыль так же, как участие касталийцев в жизни и судь- бах страны. Неправильность этого Кнехту давно ста- ла ясна, и то, что ему как мастеру Игры приходилось в своей деревне игроков иметь дело исключительно с касталийцами и специалистами, огорчало его. Отсю- да его стремление все более посвящать себя курсам для начинающих, его желание иметь учеников помоло- же – чем моложе они были, тем теснее были еще свя- заны со всей совокупностью мира и жизни, тем мень- ше отшлифованы специализацией. Он часто испыты- вал жгучую тягу к миру, к людям, к наивной жизни – если таковая еще существовала где-то там, в незна- комых краях. Что-то от этой тоски и этого чувства пу- стоты жизни в слишком разреженном воздухе всегда ведь давало о себе знать многим из нас, да и Педаго- гическому ведомству трудность эта была знакома, во всяком случае, оно всегда время от времени искало способов противостоять ей, пытаясь помочь этой беде усиленными физическими упражнениями, спортивны- ми играми, а также опытами со всякими ремеслами и садовыми работами. Если мы не ошибаемся в своем наблюдении, то и в наше время у руководства Ордена есть тенденция упразднить кое-какие слишком уж изо-

щренные специальности и области науки, но зато ши- ре практиковать медитацию. Не надо быть скептиком, пессимистом или плохим членом Ордена, чтобы при- знать правоту Иозефа Кнехта, задолго до нас разгля- девшего в сложном и тщательно разработанном аппа- рате нашей республики стареющий организм, нуждаю- щийся во всяческом обновлении. На втором году его службы мы, как уже было сказа- но, застаем его снова засевшим за историю, причем, кроме касталийской истории, он занимался главным образом чтением больших и малых работ, написанных о бенедиктинском ордене отцом Иаковом. С господи- ном Дюбуа и одним кейпергеймским филологом, все- гда присутствовавшим на заседаниях администрации как секретарь, он еще мог говорить об этих своих инте- ресах, и эти беседы всегда радовали и приятно осве- жали его. Но в повседневном его кругу такая возмож- ность отсутствовала, а с истинным воплощением не- приязни этого круга ко всяким занятиям историей он столкнулся в лице своего друга Фрица. Мы нашли сре- ди прочего листок с заметками об одной такой беседе, где Тегуляриус со страстью доказывал, что для каста- лийцев история – совершенно недостойный изучения предмет. Спору нет, можно остроумно и забавно, а на худой конец и с пафосом толковать историю и ее фи- лософию, это такая забава, как другие разновидности философии, он ничего не имеет против того, чтобы кто-

то этим тешился. Но сама материя, сам предмет этой забавы – история – есть нечто настолько гадкое, ба- нальное и в то же время ужасное, мерзкое и в то же время скучное, что он не понимает, как можно к ней прикасаться. Ведь ее содержание – это человеческий эгоизм и вечно одинаковая, вечно переоценивающая себя и сама себя прославляющая борьба за власть, материальную, грубую, скотскую власть, за то, следо- вательно, что в касталийском мире понятий либо вооб- ще не встречается, либо не имеет никакой ценности. Мировая история – это бесконечный, бездарный и нуд- ный отчет о насилии, чинимом сильными над слабыми, и связывать настоящую, подлинную историю, вневре- менную историю духа с этой старой, как мир, дурац- кой грызней честолюбцев за власть и карьеристов за место под солнцем, а тем более пытаться объяснить первое через второе – это уже измена духу, напоми- нающая ему, Тегуляриусу, одну популярную секту XIX или XX века, о которой ему как-то рассказывали, все- рьез верившую, будто жертвы древних народов богам, а также сами эти боги, их храмы и мифы были, как и все другие прекрасные вещи, следствиями поддающе- гося точному исчислению дефицита или, напротив, из- бытка пищи и труда, результатами разрыва между за- работной платой и ценой хлеба, а искусства и религии – ложными фасадами, так называемыми идеологиями, прикрывавшими занятое голодом и жратвой человече-

ство. Кнехт, которого этот разговор забавлял, спросил невзначай, не связана ли все же как-то и история ду- ха, культуры, искусств с остальной историей. Нет, оже- сточенно воскликнул его друг, именно это он отрицает. Мировая история – это гонка во времени, бег взапуски ради наживы, власти, сокровищ, тут весь вопрос в том, у кого хватит силы, везенья или подлости не упустить нужный момент. А свершение в области духа, культу- ры, искусства – это нечто прямо противоположное, это каждый раз бегство из плена времени, выход челове- ка из ничтожества своих инстинктов и своей косности в совсем другую плоскость, в сферу вневременную, освобожденную от времени, божественную, совершен- но неисторическую и антиисторическую. Кнехт слушал Тегуляриуса с удовольствием и, подбив его разразить- ся еще несколькими, не лишенными остроумия тира- дами, спокойно заключил разговор такими словами: – Честь и хвала твоей любви к духу и его творени- ям! Только участвовать в духовном творчестве не так- то просто, как многие думают. Диалог Платона или пас- саж из хора Генриха Исаака48 и все, что мы называ- ем творением духа, или произведением искусства, или объективизацией духа, – это итоги, конечные результа- ты борьбы за очищение и освобождение, это, пожалуй, как ты выражаешься, выходы из времени в безвремен- 48 Исаак, Генрих (ок. 1450–1517) – нидерландский композитор, автор полифонических мотетов, месс, народных песен. – Прим. перев.

ность, и в большинстве случаев произведения эти со- вершеннее всего тогда, когда по ним нельзя догадать- ся о предшествовавших им бореньях и муках. Вели- кое счастье, что у нас есть эти произведения, и мы, ка- сталийцы, живем почти целиком на их счет, ведь наше творческое начало уже ни в чем, кроме воспроизведе- ния, не проявляется, мы постоянно живем в той поту- сторонней, не знающей ни борьбы, ни времени сфе- ре, которая как раз и состоит из этих произведений и не была бы нам известна, если бы не они. И по пу- ти одухотворения или, если тебе угодно, абстрагиро- вания мы зашли еще дальше: в своей Игре мы разби- раем эти произведения мудрецов и художников на со- ставные части, извлекаем из них стилистические пра- вила, формальные схемы, высший смысл, оперируя этими отвлеченностями так, словно они – строитель- ные кубики. Что ж, все это прекрасно, никто не спорит. Но не каждый способен всю жизнь дышать и питать- ся сплошными абстракциями. Перед тем, что считает достойным своего интереса вальдцельский репетитор, у истории есть одно преимущество: она имеет дело с действительностью. Абстракции восхитительны, но дышать воздухом и есть хлеб тоже, по-моему, надо. Время от времени Кнехту удавалось навещать ста- рого экс-магистра. Достопочтенный старец, совсем ослабевший и давно отвыкший говорить, пребывал до конца в состоянии веселой и светлой сосредоточенно-

сти. Он не был болен, и смерть его не была, в сущ- ности, умиранием, это была постепенная дематериа- лизация, исчезновение телесной субстанции и телес- ных функций, по мере того как жизнь сосредоточива- лась лишь во взгляде и в тихом сиянии осунувшего- ся старческого лица. Для большинства жителей Мон- тепорта это было знакомое, внушавшее благоговение зрелище, но лишь немногим – Кнехту, Ферромонте и юному Петру – было дано как-то приобщиться к этому вечернему сиянию, к этому угасанию чистой и самоот- верженной жизни. Этим немногим, когда они, подгото- вившись и сосредоточившись, входили в комнатку, где сидел в своем кресле бывший магистр, удавалось про- никнуть в этот мягкий блеск перехода в небытие, сопе- режить эту ставшую безмолвной завершенность; слов- но в пучке невидимых лучей, проводили они отрадные мгновения в хрустальной сфере этой души, приобща- ясь к неземной музыке, и возвращались потом с про- светленной и окрепшей душой в свои будни, как с вы- сокой горной вершины. Настал день, когда Кнехт по- лучил известие об его смерти; он поспешил в путь и застал тихо почившего старца на его ложе, малень- кое лицо покойного осунулось и заострилось, стало ка- ким-то тихим руническим знаком, арабеской, магиче- ской фигурой, уже не поддающейся прочтению и все- таки словно бы повествующей об улыбке и совершен- ном счастье. У могилы после мастера музыки и Фер-

ромонте держал речь и Кнехт, и говорил он не о вдох- новенном мудреце музыки, не о великом учителе, не о добром и умном старейшем члене высшей админи- страции, г