Звезда охотничьего счастья

Рассказы моего отца о его военном детстве, про первое ружьё, про то, как они добывали себе еду, чтобы не голодать, про охотничьи тропы по которым он прошёл, гонимый самой жизнью в те трудные годы.
44
Просмотров
Книги > Другая тематика
Дата публикации: 2013-07-05
Страниц: 62

1


2 ЗВЕЗДА ОХОТНИЧЬЕГО СЧАСТЬЯ. Рассказы моего отца о его военном детстве, про первое ружьё, про то, как они добывали себе еду, чтобы не голодать, про охотничьи тропы по которым он прошёл, гонимый самой жизнью в те трудные годы. Мой отец вместе с семьёй переехал с Урала в ту зауральскую деревушку перед самой войной, и им, приезжим, было особенно тяжело, начиная всё с самого начала. Его отец (мой дед) был коммунистом, председателем артели, во время войны командовал партизанским отрядом и погиб на Украине. В том селе, откуда они приехали в эту маленькую деревеньку (партия послала), есть музей боевой славы, где находятся фотографии моего деда и брата отца, который погиб в разведке. А ещё один брат вернулся с войны, теперь и его уже давно нет в живых. Я написала все рассказы от первого лица, чтобы было понятней и легче читать. Как рассказывал нам отец, так и написано. Сколько раз я слушала его рассказы! Знала, пожалуй, наизусть. А сколько раз перечитывала его наброски, мечтая когда-нибудь довести их до конца и напечатать. Эта мысль сидит в моей голове с самого детства. Стоило прожить на планете пятьдесят лет, чтобы опубликовать рассказы моего отца, оно того стоило. Той деревеньки, под название «Колос», где они жили, давно уже нет на карте, её снесли ещё задолго до перестройки, земли распахали и на том месте посеяли пшеницу. Так что, деревни нет не только на карте, но и на земле тоже. И только погост - живой свидетель былой деревушки,

3 заброшенный, с покосившимися от времени крестами, ещё сохранил своё существование. Я была в той деревеньке ребёнком, ездила с отцом по тем местам, где он бывал. Вскоре после этого деревни не стало. Болота в тех местах действительно гиблые. Даже в голодные, военные времена народ туда не ходил, а уж потом и подавно. А там что-то есть: не то нефтяные лужи, (отец говорил, что они, как отработка) может, это торфяные болота, не знаю, я не была на тех страшных, даже жутких, загадочных болотах. Меня всегда интересовал принцип действия болот. Что же такое там есть, какой такой газ, какая вода, какая растительность, что человек не может выбраться из воды самостоятельно. Это можно сравнить с разгерметизацией самолёта. Даже зыбучие пески мне более понятны: песок сыплется куда-то там, и человек проваливается в эту яму, то есть текучесть песка, человека уносит песком, как потоком воды. Но в болоте вода без малейшего движения, мы же можем выплыть из озера, нас не засасывает. Я понимая, что можно провалиться, но почему нельзя выбраться? Что такое тянет человека внутрь этой трясины? Может, учёным стоит подробнее изучить принцип действия болот, а вдруг пригодится? В болотах есть торф, нефть, газ, а это всё горючие вещества, находящиеся в воде! Представляете, то, что горит, скрывает вода. Ох, как не понятен мне болотный, загадочный мир. Да и клюкву на болоте без лодки я собирала один единственный раз в жизни. Без знаний тропинки на болото не пройти, но и тропинка может оказаться далеко небезопасной. Стоять нельзя, нужно всё время передвигать ноги, а иначе засосёт. Вся лабза, на которой стоишь, колышется, как огромный, толстый ковёр изо мха, который положили на


4 воду, и ты по нему ходишь. Страшно - ужас. А красная клюква красиво рассыпана на зелёном мху. Красота, в которой есть что-то пугающе жуткое. Обычно люди собирают клюкву на лодках, но вот мне посчастливилось сходить пешком. И ещё много чего в жизни мне посчастливилось испытать. Можно было бы написать целую книгу про те, военные годы, но я решила не загружать извилины серого вещества у молодого поколения и не напрягать воспоминаниями старшее, поэтому пусть будет всего несколько рассказов. Может быть, когда-нибудь я решу написать больше. И так, в путь по прошлому…. Р Я М. Было это в 1944 году. Шла война. Мы её не видели и не слышали. Грохот и ужасы войны были далеко от нашей Зауральской деревушки, но и здесь нам тоже пришлось бороться с жестоким и лютым врагом - голодом. Он неотступно преследовал нас всюду: день за днём… месяцами… годами. И что бы мы ни делали, нам всегда хотелось есть, на уме только и было – еда, еда..и еда. Страх перед голодом преследовал всех: и взрослых и детей. Особенно жутко было в марте, апреле, да и в мае ещё было не сладко. Крапива, лебеда и очень жиденькая кислятка, да ещё по теплу дикий лук. Колоски на полях подбирать не разрешали: грозили тюрьмой, и не только грозили, но и сажали. (Ох и не нравиться мне это слово – сажать, когда оно относится к людям. Для меня сажать - это овощи в огороде, а к человеку я бы относила -

5 садить. Но правила русского языка указывают на чередование слов.) Вот в этой деревушке и проходило моё детство, в те далёкие, трудные, военные годы. Дрова, сено, ягоды, грибы - всё было рядом. И в войну - это было единственным главным спасением для жителей от голодной смерти. Вся пахотная и покосная площадь в 1200га, располагалась удобно, близко. Самые отдалённые поля находились не далее трёх-четырёх километров, что позволяло людям ходить на работу пешком. Этим маленьким колхозом управляли шесть человек: председатель, счетовод, бригадир, кладовщик и бригадир тракторной бригады, да ещё учётчик. И был полный порядок во всём. На этой удивительно-плодородной земле располагались семь озёр и болот. Одно из них называлось «РЯМ». Это болото было с торфяным островом, на котором росли берёзы и сосны. Правда, деревья там до старости не доживали, но вырастали порядочной высоты. На всех деревьях с незапамятных времён расположился грачовник, ещё на острове растёт непроходимый багульник, а также немного морошки. А вокруг этого острова: болотные кочки с разливом воды. Весной вода разливается особенно широко, и глубина увеличивается. В самом мелком месте - по грудь. Но стоит только миновать водную преграду, как сразу можно одеваться и по кочкам легко и сухо добраться до острова. А уж там благодать… Багульник, который расположился по краю острова, настолько густ и цеплючь, что двигаться по нему очень трудно и небезопасно - можно изодрать свою последнюю

6 одежонку. Зато, какая красота! Какой крепкий дух от цветения багульника! Для нас, голодных детей военных лет, какое там было богатство… Этой весной мы ходили туда целой толпой мальчишек за грачиными яйцами - зорили гнёзда. Там же жарили их и, наевшись досыта, ещё домой принесли по целой шапке, то-то была радость. Только была одна сложность - забраться туда и выбраться оттуда было не так-то просто. Лишь в одном месте было всех мельче, где и была проложена почти незаметная тропка. Как-то на днях встретил я деда Тихона, нашего колхозного рыбака. Он ехал со своей рыбной ловли на заветной старой лошадке по кличке «Карюха», остановил меня и попросил: - Помоги-ка мне, Ванюха, снасти в ограду развесить…. А то мне надобно торопиться - рыбу на склад сдавать… Когда принялись развешивать для сушки сети на длинные деревянные рогатины, расставленные в его чистой и обширной ограде, дед начал спрашивать: - Как, Ванюха, жись? Так, говоришь, сетей у тебя нет, и вязать их тебе не из чего? Так-так….Нитки-то достать трудно…Мне сам председатель колхоза и то кое-как достаёт, а уж он-то сам знаешь какой…У самого цыгана последнюю шубу с плеч зимой выпросит!… И смачно добавив ядрёную присказку, продолжал: - Ты знаешь болото «РЯМ»? - Знаю, - говорю. - Так вот там я ещё в моём детстве всегда зорил яйца: то грачиные, за ними ходил ещё по снегу, то утиные и

7 другие. Их в ту пору было! Да и теперь: куда они подевались…. Он снял с меня мою старенькую, залощенную шапку, накидал туда карасей, и как-то, как бы сам с собой, продолжал начатый разговор: - За яйца, вас, голодных детей, Бог, да и сами птицы, простят… Вот кончится война…, заживём…, мать твою…,лучше прежнего. Тогда и птиц зорить не надо будет, наоборот - оберегать их будете. Будете сыты, одеты, и надобности в этом не будет. А птицы яиц себе ещё больше нанесут….Так что, Ванюха, сейчас в самый раз идти за утиными….Недельку-две, а там и зелень в полях подрастёт, тогда и жить легче будет. Я нёс домой карасей и думал - «И правда, одна крапива да маленькая кислятка: на первое, второе, третье, пятое и десятое….» На другое утро, я с младшей сестрёнкой Клавой, не отпросившись у матери, отправился в «РЯМ» за утиными яйцами, так как по словам деда Тихона, грачиные были уже запаренные. Сестрёнке недавно исполнилось девять лет, а мне осенью будет двенадцать, поэтому я считал себя взрослым и самостоятельным и направился на поиски еды. Мать была на работе, а мы отыскали старую, плетёную из прутьев, корзину, и пошли. До «РЯМА» от деревни чуть больше двух километров. И не успело солнышко ещё как следует обогреть землю, а мы уже стояли на берегу болота и смотрели на остров, слушая птичий гам, который будоражил наше детское воображение. Над водой летали с криком чайки и, время от времени падая комом в воду, что-то ловили. Пара за

8 парой пролетали разные утки. Вдоль берега, у самой воды, бегали кулики и чибисы. Этой весной я уже ходил сюда с мальчишками за грачиными яйцами и тропинку, как мне казалось, знал хорошо. Мы немного помялись на берегу… Ветерок давал почувствовать свою свежесть. Мы разделись до самого….Сложив всё в корзину и подняв корзину с одеждой над головой, я первый вошёл в ледяную воду, вода обожгла нас, словно кипятком. Ноги под водой скользили по льду, всё ещё не растаявшему, а вода становилась всё глубже и глубже. Сестрёнка ещё не умела плавать, поэтому хныкала и охала от страха и нерешительности, но всё же шла, держась за мою руку. Я умел плавать немного - «по-собачьи». Мы мужественно продвигались вперёд. Через пару минут, преодолев воду, мы вышли к маленьким кочкам, забрались на них и побежали к большим кочкам, чтобы согреться. На больших кочках было сухо, вот там мы и оделись. Тело горело жгучим огнём, зубы стучали. На лбу выступил холодный пот, и мы руками тёрли задеревеневшие тела. Немного отогревшись, я сказал: - Слушай, Кланька, сейчас мы пойдём по багульнику, так ты берегись его, береги одёжу - изорвёт. В топь не заходи, а то утонешь, - напутствовал я. Топью считались те места, где встречались болотные пропарены - водные окна, совершенно без дна и холодные, как колодцы. В прошлый раз мы кое-как вытащили Сашку из такого окна. - Береги башмаки, без них здесь и шагу не ступишь. От меня не отходи, слушай, что буду говорить.

9 Я напутствовал, прямо, как взрослый. Проходя мимо первого островка багульника, мы вспугнули первую утку-чирушку. Я бросился в заросли и отыскал гнездо, в нём было семь продолговатых, почти как куриных, яиц. Собрав их в шапку, я вернулся к сестре. Мы повертели яйца в руках, погрели о них руки и даже посмотрели их на солнышко. Полюбовавшись, уложили в корзину и пошли дальше - к центру грачовника, к деревьям, которые, хоть и шумели своими верхушкам от ветра, но сулили тепло. Не успели мы пройти и двадцати шагов, как вдруг, из-под самого нашего носа, выпорхнули друг за другом две большие серые утки. Они с трудом выбрались из зарослей багульника и с испуганным, тревожным кряканьем улетели. В одном гнезде было пять яиц, в другом четыре. Яйца были большие и немного с зеленоватым отливом. Если бы кто-нибудь знал, как мы радовались, ликовали, предвкушая сытость наших животов. Добравшись до деревьев, мы уселись поудобнее на солнечном месте, выбрали по одному яйцу, выломали по палочке и, раздолбив и размешав содержимое, как в рюмке, выпили. Без соли было не то, но пролетело за милую душу. Выпили ещё и ещё…. И только утолив голод, мы услышали, что грачовник гудит от грачиных криков и разговоров, как большой шумный базар. Где-то на другой стороне «РЯМА» кричали гуси, и мы пошли туда, в надежде пополнить корзину крупными гусиными яйцами. Очень уж хотелось посмотреть на яйца диких гусей, какие они цветом и величиной. Но только мы миновали деревья грачовника, как перед нами возникли непроходимые камыши, залитые водой. После того, как мы в своих маломальских обувинках несколько раз сорвались с кочек в ледяную воду и

10 промокли, то вернулись обратно, изменили направление и снова пошли по островкам багульника. В нём было сухо и тепло, и нам опять начали попадать утиные гнёзда. Теперь мы, не торопясь, отыскивали их, рассматривали яйца, считали и складывали в корзину. Корзина давно была полная, и я носил её сам, а вновь найденные яйца я приносил, и сестрёнка складывала их в подол. И тут произошли удивительные события: одна утка запуталась в густом кустарнике, увидев это, я машинально бросился к ней и, изловчившись, поймал. В наших детских душах была сенсация! Восторгам не было конца. Мы спасали себя и маму от голода, размечтались, что теперь еды нам хватит до самых ягод. Связав утке крылья верёвочкой, которой я подпоясывал штаны, мы отправились дальше. Бредя по сухим местам острова, мы смеялись, болтали, сытые и довольные. Солнце было уже высоко и хорошо припекало, от чего сделалось даже немного жарко. Мы умылись, напились снежной воды и отправились искать ту заветную тропинку, по которой должны вернуться домой. Ну вот, кажется, те самые несколько деревьев, к которым, как нам помнится, мы должны прийти. А от них, несколько правее, должна быть тропинка. Мы пошли правее и, перепрыгивая с одной кочки на другую, нашли ещё три гнезда. Я сложил эти яйца за пазуху своей рубахи. Они были тёплыми и приятно грели тело. Но покружив правее, тропинку мы не нашли, тогда пошли левее, но и там её не было. Мы пошли прямо, но и тут её не оказалось. Сначала мы сели отдохнуть. Солнышко грело, мы не торопились, рассматривали утку и были беззаботны.

11 Час за часом мы кружили по разным местам, но долгожданной тропинки всё не было и не было. Сестрёнка промокла, устала и всё больше хныкала. Вскоре и я потерял надежду найти тропинку. Время шло, а мы всё ходили, кружили, блудили, падали между кочек в воду, вымокая всё больше и больше. И куда бы мы ни выходили, везде была ширь и глубина воды. Мы раздавили некоторые яйца, измазались, ревели, кричали, но в ответ был только грачиный шум. Наревевшись вдоволь, мы снова лазали по кочкарнику, отыскивая свою тропу, которая была единственным местом, где можно пройти через ледяную воду и не утонуть. Мы возвращались обратно, отыскивая те места, по которым ходили, но они были так похожи друг на друга, что мы обманывались и шли неправильно. Все усилия были тщетны. Злополучная тропа словно испарилась, будто её и не было. Мокрые, выбившиеся из сил, мы вышли к молодой, мохнатой сосёнке. Здесь было сухо и тепло. Усевшись возле этой сосёнки, мы долго ревели и, прижавшись друг к другу, незаметно уснули. Когда сестрёнка проснулась, то в лесу было уже прохладно и довольно темно. Она громко заревела, тряся меня за рубаху. Услышав её причитания, я открыл глаза. Сестрёнка слёзно звала маму. Я тоже оторопел и испугался темноты. Зубы у обоих стучали от холода. Костёр разжечь было нечем. Мы долго ревели, кричали, укоряли друг друга в плохой памяти, звали на помощь родненькую маму. Прохладная, майская на болоте ночь входила в свои права. Нас в этот час не радовало ничего на свете. Мы желали только одного - домой, в тепло, к маме.

12 Постепенно слёзы все вылились, и появился маленький, детский, но рассудок. Что делать? Как и где найти тепло? Мы были сыты, и у нас была вода. Мы понимали, что завтра выглянет солнце, и будет тепло, что нас всё равно пойдут искать, что с голоду мы здесь не умрём, но сейчас было холодно, и нужно было как-то согреваться, иначе можно простыть, заболеть и даже умереть. Сестрёнка выложила из подола яйца, к рядом стоящей корзине, сидела, подтянув под себя ноги, и дрожала мелкой дрожью. Мне стало так жалко её, что я решил согреть сестрёнку смелым придумыванием: обложить сосновыми, мохнатыми ветками; сделать что-то вроде шалашика. Пока я работал, то согрелся, и зубы перестали стучать. Я ломал и таскал ветки, строил шалаш, даже настелил ветки на землю, чтобы усадить на них сестрёнку. Но она не хотела садиться на холодные ветки, ревела, просила оставить её, говорила, что нажалуется маме, и мама задаст мне выпорку, и так далее. Когда шалаш был готов, то я подсел к сестрёнке и принялся отогревать её, дышал на её ладони, за ворот, прижимал её крепко к себе, растирал озябшее тело. Постепенно она отогрелась и перестала реветь. В шалаше стало теплее. Всю ночь мы не спали, хныкали, слушали разные шорохи и звуки, нам казалось, что вот-вот придёт какой- нибудь зверь и сожрёт нас. В одной стороне болота колотила гагара - «пинь, пинь», словно по гвоздю молотком. В другой стороне крякали утки и, время от времени, гоготали гуси. Дичи в этом болоте было туго. Грачи, то замолкали, то вновь галдели. Временами, тяжело, будто из-под земли, слышалось: фыб, фыб, фыб,

13 фыб, фуб, фуб, фуб, фуб….Через некоторое время опять всё повторялось и ровно по четыре звука. Так прошла для нас ночь: неожиданная, жуткая, длинная, тревожная и холодная. Утром, когда солнышко немного поднялось, мы вылезли из своего экзотического домика, сходили по малой нужде и опять отправились искать заколдованную, спасительную тропу. И только мы вышли к водному, круговому плёсу, как увидели нашего деревенского пастуха, деда Дмитрия Егоровича, который только что подогнал стадо коров на водопой. Тут мы и заревели во весь голос. Он помог нам выбраться, затем развёл костёр, возле которого мы отогрелись, испёк на костре наших же яиц, которые горячими-то, да ещё с солью пастуха, казались удивительно вкусными. И мы помчались домой. Мать бранила и гладила нас со слезами радости на глазах. Через сколько воин на планете Терпеливый наш народ прошёл. Сколько плакали, нуждались дети И молились, чтобы враг ушёл. Через голод, холод и страданья, Через тяжкий, невозможный труд, Через боль потерь, нужду, рыданья, Шёл и шёл в надежде люд. Как же можно после всех страданий, После всех лишений, слёз и бед, Снова маленьких детей кидать в изгнанье? Да когда же мы закончим этот бред? Не понять мне, для чего рожать ребёнка, Если знать, что завтра может умереть Он от голода, от пуль, жары и зноя?

14 Знать и ждать, на эту смерть смотреть. Для чего плодимся на планете? Вы ответьте - для чего плодим детей? Для того, чтобы страдали эти дети? Лишь родившись, уходили в мир смертей? Ладно там природные стихии, Неожиданно случившиеся вдруг, Но ведь сколько мрёт детей от нашей лени, От того, что лень держать в руках нам плуг. Вот пасут те племена свои стада, Почему не заготовить сена впрок? Когда есть трава - косите сено. Неужели не понятен им урок?! А дожди прошли, травы не стало. Сена нет, и дохнет скот в полях. И детей от голода умрёт немало. Люди, как животные в стадах. Почему не роются колодцы? Скважины не бурят для воды? Знают, что возможно будет голод, Ведь не пропадут тогда труды. Получается, что дети словно мусор: Тот, кто выжил, – значит, будет жить. Как он будет жить - не наше дело. Наше дело - лишь бы их родить. Мы же люди, а не тараканы! Таракан безмозглый - ест и спит, А потом ещё плодит потомство, Даже если будет он убит. Мы мозгами таракана мыслим? Лишь бы нажраться и в постель?

15 Таракан не думает о детях, Он плодит их летом и в метель. Мы не насекомые, мы - люди! Матери, вы слышите меня!!!? В детстве у детей должно быть счастье. У ребёнка быть должна семья! И еды в достатке и игрушек, Чтобы счастье, смех, а не беда. Детство - самый маленький отрезок, Не вернётся больше никогда. Лишь десяток лет бывает детство. Дальше - юность, молодость потом. Самое чудесное наследство - детство, Дайте детям в маленький их дом. ПТИЧИЙ ОСТРОВ Каждый раз, когда мне приходится рассказывать эту историю, меня бросает в дрожь от воспоминаний того случая, который произошёл со мной. Было это весной сорок пятого. Погода стояла в начале мая хорошая, словно миловала голодных людей, которые с трудом брели, каждый по своим делам: взрослые на работу, а ребятишки в поисках пищи. Сейчас я не могу вспомнить точно, что привело меня тогда к Спуску, какие мысли двигали моё тело в сторону этого места, возможно голод. Спуском называлось урочище - ложок, прилегающий к солёному озеру, которое называли просто - Солённик. На Спуске всегда росло

16 много клубники. Вы скажете - «А причём здесь клубника, когда на дворе ещё начало мая, и ягоды в эту пору о цветочках-то даже не думают, а ягодник есть не будешь, не корова ведь, а человек?» Да, всё так, но я вспоминаю, как холодными, зимними днями, мы, дети, часто ходили на сеновал, чтобы там, в сене, поискать и поесть клубники. Да-да, клубники! Ягоды спелые, подвяленные, почти сушёные, привезённые вместе с сеном, которое косили бабы литовками во время сенокоса. Ягоды так прекрасно сохраняют свои вкусовые качества, что я до сих пор помню их вкус и аромат. (И я, кстати, тоже ела зимой ягоды в сене - вкуснотища!) В ту пору почему-то много оставалось одонков или одёнков (небольшие копны) от зародов сена. Может, обессилившие люди не могли взять это сено из-под толстого слоя снега, может, бурями заносило те места до непроходимости, поэтому люди оставляли часть сена до весны, надеясь, что пастухи пригонят по весне стада коров, и коровы с большим удовольствием съедят его. Так к Спуску меня привела надежда, что в одонках должна быть клубника. И верно, в одном большом одонке я нашёл много ягод, улёгся на сене и ел их с неописуемым восторгом, при этом ещё складывал маленькие, высохшие ягодки в карман, чтобы принести немного домой для ароматного чая, который мать заварит из этих ягод. Ягоды попадались трёх сортов: круглые скороспелки, которые растут на самых солнечных полянах; ещё продолговатые, как земляника, растущие по опушкам; и третьи - это лесные мохнатки, любящие траву погуще, да низинки. Самые вкусные - это мохнатки. В них, как мне казалось, было больше сладости и аромата.

17 Наевшись ягод, я лежал, для меня мир стал прекраснее и звал куда-то в неведомое… Распластав руки и ноги, лёжа на душистом сене, я смотрел на весеннее, синее небо. Солнце пригревало теплом, хотелось дремать, но я знал, что заснуть было опасно, так как можно простудиться, потому что одежонка была неважнецкая. Я лежал и млел от дурманящего аромата сена, и мне почему-то захотелось глотнуть воды. Вот тогда и пришла на ум рыбачья избушка у Солённика. От Спуска до Солёного озера с версту, как говорили старики; а от Солённика до дому - четыре. Но не в километрах дело. Я побрёл туда. Избушка, сложенная из пластов дёрна, стояла на самом берегу озера, так как оно в половодье не очень разливается, не река ведь. (Почему из пластов дёрна, когда кругом много леса, я не понимала тогда и не понимаю до сих пор. Сколько было таких избушек - из дёрна, из кизяка, в которых жили люди). Только в самые большие паводки вода доходит до избушки. Слева от избушки, на чистой площадке, поставлены шесты рогатин, на которых дед Тихон развешивает для просушки сети. Справа стоит телега. Привязанная за телегу вожжами, пасётся лошадь по кличке Карюха. Дед Тихон, ловивший для колхоза рыбу, был на озере. Не думайте, что слова - для колхоза, обозначали именно это. Никто колхозникам рыбу не давал. Кормили работников, конечно, колхозный повар был, иногда выдавали понемногу рыбы, но, в основном, она шла на сдачу в район и далее на фронт. Представляете, сколько нечистых на руку людей, бывших у всех этих

18 разнообразных продуктов сельского хозяйства, пользовались всем этим? Его ядреные словечки, - «ну, отцепись же ты ей- богу, мать твою так!», - были отчётливо слышны с берега. Я зашёл в избушку. На меня сразу же пахнуло дурманящим запахом ухи из карасей, которая варилась, точнее, томилась, в старом чугунке, стоящем на маленькой печке, сложенной дедом Тихоном на свой манер. Я поправил огонь, но ухи попробовать постеснялся. Вскоре приплыл дед Тихон, строгий, но добрый старик, любивший поддать матом в своём разговоре. Я помог ему принести сети с рыбой и повесить на вкопанные рогатины. Сетей у него было около двух десятков. Рыба ловилась хорошо, поэтому половину сетей он ставил на день, а вторую половину - на ночь. Кому в ту пору было ловить рыбу? Мужики-рыбаки все на фронте были. Там и сейчас рыбы много - места дальние, болотистые, гиблые. Кто поедет в такую даль за рыбой? Даже браконьеры там почти не бывают, не та рыба для браконьера, ему с красной да чёрной икрой подавай. А кому нужен карась? Разве что бабкам на базаре продать, когда рыбалка запрещена. Так невеликие там деньги, чтобы так рисковать. Разговор начался о рыбе, перешёл на трудодни, затем о войне, которая лишила колхоз крепких мужских рук. Ловко освобождая из сетей рыбу и кидая серебристых карасей в ведро, дед Тихон продолжал разговор о колхозных делах, о прошлом, о трудной теперешней жизни, и проклинал ядрёным словом Гитлера с его сворой. А я, по его указанию, помогал вытаскивать из сетей карасишек и относил наполненные вёдра к телеге, где

19 высыпал карасей в корзину, сплетённую дедом Тихоном из толстых таловых прутьев и занимавшую почти половину телеги. Дед называл корзину - пестерь. После окончания работы дед угощал меня ухой с чёрной лепёшкой и всё говорил о какой-то хорошей жизни, в которую, ну, никак не верилось. После трапезы пошли запрягать лошадь. С озера доносились разные птичьи голоса. Над водой кричали чайки, высматривая свою добычу. Со свистом проносились утки. За прибрежным камышом, где стоит лодка, словно колотит гвозди, стучит гагара. Солнце поднялось к полудню, обдавая всё живое теплом. Жаворонки рассыпали свои задорные трели в голубой вышине. Когда к отъезду всё было готово, дед Тихон последний раз сходил в избушку, словно прощаясь, постоял немного, припоминая - «не забыл ли что?», - затем обратился ко мне: - Я вот, сынок, домой с рыбой поеду, а ты с чем? - И добавил. - Ты бы, Ванюха, не ездил со мной сейчас, а лучше бы сплавал на птичий остров. А матери твоей я передам, что ты со мной, чтобы не волновалась, стало быть… Я знаю, ты парень цепкий, да и плаваешь неплохо, поэтому, если и вывалишься из лодки, то выплывешь. Только лодку не бросай, она деревянная, не потонет вся- то. Пока я съезжу, сдам рыбу на склад, да отдохну дома, ты и сплаваешь на птичий остров, назоришь всяких яиц. Вам их всей семье на неделю хватит. А птицы себе ещё нанесут, стало быть… Я смотрел на деда и слушал с полураскрытым ртом. А он продолжал своим густым стариковским голосом, прищуривая глаза:

20 - Вон там, где кружит большая стая чаек, стало быть, там и остров. Я туда часто за яйцами плаваю, да и уток на силки ловлю, потому и дорога туда мной запримечена - сделаны завязки на камышах (камыш завязывали узлом). Там и будешь плыть. Держись левой стороны большой плёсы, как туда будешь плыть, а оттуда правой, стало быть… Ну, давай, сынок, а я поехал. Он окрестил новым матерным именем лошадь, лихо, но ласково ударил кручёной вожжой по лошадиной холке, и телега тронулась, постукивая колёсами о загвоздки. Проводив деда Тихона, я забрался на крышу избушки, чтобы посмотреть на остров. Он слегка виднелся и манил к себе своей тайной. Остров….. Это слово сразу напоминало Робинзона Крузо. Именно это меня торопило, но вместе с тем пугало. Но жизнь - штука сложная и малопонятная. Есть в человеке какое-то такое чувство, которое ведёт его вопреки всяким его желаниям, и против которого у человека не находится сил, чтобы противостоять этому…Одним словом - я поплыл. Добраться до острова не составляло большого труда, ведь путь дедом был проложен. И я доплыл до него очень скоро, как мне показалось, да так оно и было. Когда я выплыл на последний плёс, передо мной открылся тот самый остров, который дед называл птичьим. Бог ты мой! Чем ближе я подплывал к нему, тем больше становилось шума, крика разных голосов. Остров, сам по себе, по площади, небольшой - гектара полтора- два. Но это был настоящий остров - земля, а кругом вода. Растительность разная: луговая трава, разный бурьян вперемешку с камышом-дудовником, по краю острова, по

21 мелководью, заросли старой осоки с проглядом молодой изумрудной зелени. Вскоре лодка упёрлось носом в травяной берег. Я засучил повыше штаны и, ступив в прохладную воду, подтянул лодку подальше на берег. Как только я зашлёпал по воде, тут и началось: чайки и чибисы словно взбесились. Они так смело налетали на меня, что я начал опасаться, чтобы какая-нибудь из птиц не ударила меня в лицо своими крыльями. Ох, ты! Сколько крику, крику! Со всех сторон острова неслись крики разных птиц, над островом кружили птицы всяких красок и пород. Здесь были чайки, утки и гуси разных расцветок, коростели, кулики-веретенники с длинными носами. Хор птиц пел на все голоса. Некоторое время я стоял, обалдевший от этого птичьего гвалта. Моё обследование острова началось с того, что я решил обойти его по сухой земле, потому что земля была теплее воды, а я был босиком. Как только я начал двигаться вдоль берега, то справа от меня из-под кочки сразу вылетела утка. Отыскав её гнездо, я увидел семь бледно-зелёных яиц. Я до сих пор помню и вижу это первое гнездо на птичьем острове. Яйца были тёплые, чистые и аккуратно лежали в гнезде. Я бережно положил их в свою рваную шапку и пошёл дальше, но не успел сделать и десяти шагов, как из-под самых моих ног вылетела ещё одна утка. От неожиданности я вздрогнул, и сердце учащённо забилось. Так я обходил остров, много раз возвращаясь к лодке с полной шапкой разных яиц. И в носовой части лодки всё увеличивалось количество трофеев - разноцветных, удивительно красивых и разных по размеру.

22 Чтобы не брать запаренных яиц, я рассматривал их на солнце: если в яйце уже есть птенец, то его сразу видно. Я рассматривал яйца и вспоминал рассказы старика-соседа о том, что в старину и запаренные яйца ели, даже считали это деликатесом. Содержимое таких яиц вываливали в сковороду с маслом и зажаривали до хруста. Нежное мясо зародыша елось легко и было необычным. Но я всё же старался выбирать свежие яйца, есть зародыши не очень хотелось, ведь у нас не было жира, чтобы зажаривать его до хруста. А запаренный, красный желток, как-то не очень…, когда есть много свежих яиц. Когда человек умирает с голоду, то он съест всё что угодно, голод диктует свои права, но я был сыт, ведь дед Тихон накормил меня ухой. Чайки и чибисы удивительно смело нападали и вступали со мною в бой. Комары были в смелости ещё боевее. Надо сказать, что хотя я не курил, (мой отец не курил, вообще, разве что по молодости баловался с мужиками, но это было только баловство, не более) но огниво всегда носил с собой. Спичек тогда не было, и мы пользовались огнивом: фитиль из ваты старой фуфайки (телогрейки) и камни с кирсалом. Это немудрёное хозяйство было аккуратно сложено в специальную деревянную коробочку, и всегда было с собой, на всякий случай, чтобы развести костёр. После работы на птичьем острове, которая была до дикости захватывающей, я так захотел есть, что разбил несколько яиц и выпил их, не поняв вкуса. Немного утолив голод, я вспомнил про огонь, и мне захотелось ещё жареных яиц. Так как сухого бурьяну на острове было

23 вдоволь, то вскоре костёр горел, и яйца пеклись. Наевшись до отрыжки, я поплыл обратно. Солнце клонилось к середине второй половины дня и хорошо грело. Проплыв первый плёс, я повернул во второй - прямо через реденький камыш. Второй плёс был со многими зигзагами, и нужно было безошибочно найти тот проплыв, по которому плавал дед Тихон, и по которому приплыл сюда я. Сначала мне показалось, что я плыву верно: вот этот поворот, вот эта излучина высокого камыша, со старым утиным гнездом, а вот и дедовский проезд сквозь камыш. Но вскоре лодка уперлась в лом старого камыша и остановилась. Я пытался всеми силами проплыть этот небольшой участок, но не тут-то было, поэтому пришлось вернуться обратно на плёс и проплыть его ещё раз кругом, но той дорожки с завязанным камышом я не нашёл. Я проплыл ещё раз вокруг плёса, но и на этот раз её не обнаружил… Меня охватило чувство растерянности. А озеро всё также жило своей жизнью: всё также кричали, где-то совсем рядом, гуси, и крякали утки, чайки атаковали залетевшего на остров коршуна; всё также шумел на ветерке камыш, и переговаривались в камыше пичужки. Но я не хотел их видеть, слушать, замечать. Я проплывал по плёсу один раз за другим, всматривался, искал, но злополучные дедовские узелки словно утонули. Много раз я пытался проплыть напрямую, но из этого ничего не вышло, лодка, дойдя до густого камыша, дальше не шла. Я раздевался, спускался в воду, чтобы толкать лодку, но ноги не доставали до дна. Страх и бессилие с большей силой охватывали меня.

24 Вконец обессилев, я вернулся на остров, вышел на сухое место, лёг на траву и заплакал: навзрыд, от всей души. Окружающий мир, меня, совсем ещё мальчишку, в эту пору не интересовал. Проснулся я тогда, когда солнце доходило до лесов, правее избушки, которую было видно по дыму из трубы. Было ясно - дед Тихон давно приехал и ждёт меня - надо лодку, чтобы смотреть и ставить сети, а лодки нет. Да, сыплет он крепким словечком в мою сторону, главное, за лодку, которую я задерживаю. И мне стало ещё тошнее… Ну, что я сделаю? Берег недалеко, да не допрыгнешь. Слёзы просохли, сознание работало в одном направлении - плыть, плыть, плыть… Я сделал новую попытку выплыть, и снова не смог этого, словно попал в заколдованный круг. Вернувшись на остров, который находился всего-то в километре, может, чуть больше, от избушки, я уставший и безразличный принялся готовиться к ночлегу. Не замечая нашествия комаров, я таскал всякий бурьян для костра, но разводить его не стал, так как фитиля было мало, а ночь была впереди. Да и утром будет ещё холоднее, и я это знал, так как помогал конюху пасти лошадей за печёную картошку. Какое-то время я сидел на натасканной куче, не зная, что делать. Темнело. Вдруг в голову пришла мысль - я стаскал сухую траву в лодку, постелил её на дно, а большей частью травы укрылся сверху, получилось неплохо. Одежонка на мне была не ахти какая для такого ночлега, заплат на ней было, пожалуй, больше, чем основной материи. Не то от вечерней прохлады, не то от внутреннего страха, я весь дрожал и из-за этого начал

25 дышать под рубаху, чтобы согреться. Немного успокоившись, лежал, прислушиваясь. С наступлением ночи на острове стало несколько тише, но мёртвой тишины так и не наступило. Среди этого птичьего говора мысли перешли на другое, - чем пахнет бурьян? Как называются травы, которые растут на острове? Потом думы перешли на то, как будет ругать меня дед Тихон, и как утром он будет обходиться без лодки? А как он встретит меня, если я вернусь? А вдруг мне и завтра отсюда не выплыть? И ещё о многом другом. Понемногу я стал отогреваться и вроде задремал, но вновь очнулся от ссоры гагар в камышах. Слушая жителей и обитателей озера и острова, я опять начал задрёмывать, дыша под рубаху, лёжа на боку, поджав колени почти к самому подбородку. И совсем не помню, как уснул. Время тогда измерялось солнцем, поэтому проснувшись, я не сразу понял, где нахожусь. А когда стал распрямлять одеревеневшее тело, когда трава посыпалась за шиворот рубахи, то я сразу вспомнил прошедший день и всё остальное. Встал, обдумывая, как же мне найти ту дедовскую тропу с завязками камыша. Чайки с новым криком встретили меня, как будто ждали моего появления. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но уже грозилось ударить своими лучами, заглянуть во все уголки природы, обогреть всё живое и неживое на земле. Я начал готовиться к новым поискам пути. Дед Тихон давно уже, наверное, ходит по берегу и вспоминает меня крепким словом: сети-то стоят не смотренные с вечера, да и как бы караси их не порвали, ведь из простых

26 тюрючковых ниток связаны. Я оттолкнул лодку от берега, впрыгнул в неё босыми ногами, взял шест-весло и развернул носом вперёд. Привычным движением направил лодку в нужном направлении и только тогда почувствовал лёгкую боль в руках и под лопатками от вчерашней усталости. Вода, переливаясь и журча у носа лодки, будила этими звуками обитателей острова. Я внимательно всматривался уже совсем другими глазами, отыскивая в камышах завязанный узелками дедовский камыш. Не успел я проплыть и половины плёса, как увидел, чуть правее лодки, тот самый тёмный узелок, те же заломленные знакомые камышинки. Сквозь большие камыши просматривался главный большой плёс. Радость охватила меня, и я учащённо заработал вёслом-шестом, упираясь изо всех сил в вязкое дно озера. Когда главный плёс был позади, когда я выплыл уже в последнюю бухту-плёс, радостное моё настроение сменилось другим, - как меня встретит дед Тихон? Как только я выплыл на открытое место и направил лодку к берегу, дед Тихон, действительно, показался из-за камыша. Он стоял у самой воды, там, где всегда причаливала лодка, одна его рука подпирала бок, а ладонью другой руки он прикрывал от солнца глаза и молча смотрел на меня. Как только я причалил и выпрыгнул на берег, дед Тихон как-то угрюмо сказал: - Ну, кажется, жив…Это я виноват, старый шельма, старый осёл…Я так и подумал ночью: что вечером-то над островом шибко чайки орали, а стало быть, ты ещё там, и они на тебя так беснуются. Значит, ты жив и приплывёшь, стало быть… - И с лукавинкой проговорил. - Наверное,

27 малость, заблудился? Но ничего, это и со мной бывает. А я, казалось бы, всё озеро наизусть знаю. А вот найдёт порой такое, да-да, найдёт что-то такое…, блужу, словно меня чёрт за нос водит, мать его… - И дед полоснул матом. Признаться, я ожидал большей взбучки от деда в свой адрес. А он ругался, вообще, не понятно на кого, посылая матерки в чей-то адрес, а без мата говорить он не мог. Чувствовалось, что дед рад тому, что я вернулся живой, здоров, да ещё с добычей. Он охотно разговаривал, просил меня побыстрее собрать из лодки яйца и отнести их в избушку, чтобы не побили вороны. Поучал обращаться с яйцами осторожно, сам помогал мне в этом деле: ловко брал их и наполнял ими мою шапку, а я относил яйца в указанное дедом место. Покончив с моими трофеями, я помог деду уложить его нехитрое рыбачье снаряжение в лодку и оттолкнуть её от берега. Вскоре дедовская фигура скрылась за островком камыша, оставляя за собой водный след, да тихий стук весла о борт лодки. А мне предстояло, по возвращению деда Тихона, латать дыры в сети, после того, как караси будут выбраны из неё. Что ж, я к этому готов. Проводив деда Тихона взглядом и усевшись рядом с моими трофеями яиц, я закрыл глаза и принялся мечтать о том, что когда-нибудь у меня будет своя лодка, и я смогу ловить на острове силками уток, чтобы мы всегда были сыты. Любил отец зверей и птиц любил. И лишнего не брал он у природы. Наживы в сердце не было его. Он брал, не голодали дети чтобы.

28 На заливных лугах весною лук. А пирожки какие с ним - мечта! Нарежешь лук и яйца вареные, Ну, вот и вся начинка пирога. Ещё растёт в лугах весной кислятка, Так щавель дикий окрестил народ. С ним пирожки пекли и в щи бросали, Пересыпали сахаром на год. Он карасей ловил и щук зубастых. В озёрах разводил мальков потом. И отпуская их уже подросших, Им говорил - «Плывите в отчий дом». Он людям помогал всегда советом. А сколько трав лекарственных давал! И люди приходили, зная это. Он никогда людей не обижал. ПЕРВОЕ Р У Ж Ь Ё. Каждую зиму в кузнице колхозного кузнеца Агофонова собиралось много разных людей погреться от лютого холода. Особенно собирались сюда мы - любопытные мальчишки, чтобы послушать охотничьи рассказы кузнеца Агафонова, который слыл заядлым охотником и отменным рассказчиком. Нам, мальчишкам, он особенно складно врал. И мы, раскрыв рты, с жадностью слушали про его охотничьи «были» и рисовали в своём воображении картины по его охотничьим тропам.

29 Наслушавшись разных рассказов и приключений о чудесах и тонкостях охоты, я принялся просить кузнеца Агафонова продать мне ружьё. Надо сделать оговорку: Агафонов, кажется. Кузьма Петрович, на отечественной войне не был, так как у него одна нога была короче другой, отчего ходил он с большим прихрамом. Но это не мешало ему быть большим мастером кузнечных и колхозных дел: хоть по железу, хоть по дереву. Но больше всего он любил и умел чинить и переделывать разные ружья. И каждое ружьё, после такой переделки, он испытывал на мишени, уходя за кузницу в лес, который рос рядом, шагах в двадцати. Мы наперебой помогали ему рисовать углем утку на доске и устанавливали её на широкий пень. Затем он отсчитывал шаги дистанции и, воткнув рогатину, специально сделанную для этой цели, ложился стрелять с упора. Мы, мальчишки, следили за каждым его движением. Он долго наводил ружьё, опускал его, затем ложился поудобней и снова прицеливался, а мы, затаив дыхание, ждали, когда же грянет выстрел. И… вот, долгожданный выстрел оглушительно разносился по лесу, полоснув по нашим ушам резким ружейным хлопком. Сноп дыма рассеивался понизу и своей гарью приятно щекотал ноздри. Мы наперегонки бежали к упавшей доске (с нарисованной уткой) и тащили её ему для осмотра. Сначала слушали, что скажет дядька Кузьма (так мы его звали), а потом сами начинали смотреть и спорить - куда и сколько попало дробин от выстрела в цель. Затем мы уходили за ним в кузню и долго слушали его рассказы о разных ружьях. В марте, когда прилетели грачи, и первое тепло стало ломать зимние дороги; а позже, когда ранним утром

30 крик, прилетавших в сторону Кислого Займища гусей, волновал охотников и не охотников; когда по рассказам кузнеца, это Займище тянется далеко на много километров; когда там, в Займище, птицы видимо- невидимо; когда по вечерам над головой летят со свистом вереницы разных перелётных в свои родные места, на душе у меня стало совсем грустно. И вскоре я усилил просьбу к дядьке Кузьме о продаже ружья. Он хитро улыбнулся, молча открыл железный ящик, висевший в кузне на стене, и достал из него «новое» одноствольное ружьё - переломку двадцатого калибра. Ловко открыл само ружьё, заглянул в ствол, поглядел через дуло в окно, также ловко с лёгким щелчком закрыл его и как-то особенно ласково погладил воронёный металл. - Ну, вот что, Ванюша, - хитро прищурил он глаз, - пойдём, испытаем «новое» ружьё. Недавно сделал. Бьёт чудесно… Перо с дичи отеребливает с первого выстрела, только потроши и на сковородку. Одним словом - полуфабрикат выдаёт. Вот так-то…Если попадёшь в мишень, то продам, а не попадёшь - продам другому. Сердце моё ёкнуло от радости и волнения. Я почему-то был уверен, что не промажу в цель, а потому ощущения страха не было. В моём воображении в один миг пронеслось всё. Как я буду стрелять в лёт и на воде уток, а если встречусь с волком…., я, конечно, принесу его в деревню. Все будут ахать и восхищаться моим подвигом. Тут уж бабы проявят своё языческое мастерство, а мальчишки от зависти пальчики оближут.

31 Дядька Кузьма подал мне ружьё, показал, как открывать и закрывать затвор у переломки, как целиться по стволу и мушке. Я вернул ему ружьё, схватил доску, на которой была нарисована утка, и, найдя возле горна подходящий древесный уголь, вновь нарисовал по старому рисунку, выделяя, как можно ярче, свою дичь. Затем установил доску на том же пне, отошёл на то же самое место, откуда стрелял дядька Кузьма, когда испытывал очередное ружьё, остановился, сделал рукой отметку на снегу и подошёл к кузнецу. - Ну-ка, Ванюха, принеси от кузни чурку, чтоб была вместо рогатины, на ней тебе будет удобней ружьё держать, - сказал дядька Кузьма, и я мигом проявил находчивость от его наставления. Он заправил в ствол патрон с медным отливом и, закрыв затвор ружья, протянул мне: - На, держи. Да когда будешь стрелять, прижимай ружьё к плечу ближе, а то ударит и может переломить кость ключицы. Не торопись, делай всё основательно - по уму. Я взял ружьё и лёг на снег, положил ствол ружья на чурку, прижал приклад крепко-накрепко к плечу и начал целиться. Сердце от волнения колотилось, руки дрожали. Указательным пальцем нащупал спусковой крючок и, подведя мушку под чёрное пятно утки, принялся нажимать его. Крючок медленно шёл вместе с пальцем, но вскоре упёрся во что-то и дальше никак. Затаив дыхание, я ждал - «сейчас грохнет». Но крючок дальше не шёл, и грохота не было. Дядька Кузьма, наблюдавший за мной, молвил: - Не стреляет? Ну, ничего, сейчас мы найдём, в чём его секрет. А секрет вот в чём.

32 Он наклонился ко мне и нажал большим пальцем рычаг бойка, затем отвёл его взад. - Вот теперь будет стрелять. Давай, да не торопись. Я снова, затаив дыхание, прицелился, но когда подходёл момент спустить курок, руки мои начали лихорадочно дрожать. Я убрал указательный палец со спускового крючка и начал устраиваться поудобней, протирал глаза, чтобы лучше видеть. Наконец я прицелился, затаил дыхание и снова стал нажимать крючок, постоянно думая, что сейчас грохнет выстрел. Мой правый глаз, по мере нажимания пальцем на крючок, сжимался тоже, а в момент выстрела совсем закрылся. Ружьё, как мне показалось, слегка толкнуло меня и замерло. А когда я открыл глаза, то доску было плохо видно - её закрывала дымка порохового дыма. Я оставил ружьё и во весь дух пустился к пню, где стояла доска с нарисованной уткой…. Доска стояла…Я схватил её и так же бегом побежал с ней к кузнецу, который стоял, улыбался, закручивая козью ножку из самосада. Показывая ему мишень, я зорко смотрел на неё и почему- то радовался, что ружьё я заслужил. Дядька Кузьма поводил пальцем по «утке» и серьёзно сказал: - Занизил сильно, мой дорогой, только две дробины попали в цель. Вот видишь: в крыло и в шею. Но ничего… на первый раз сойдёт, а там сам поймёшь, что к чему. Он отправился в кузню, а я поднял ружьё и с торжественным видом пошёл за ним. В кузнице он прикурил от угля свою козью ножку, придерживая уголь железными щипцами, которыми держат во время работы горячее железо, подымил, о чём-то немного подумал и говорит:

33 - Дорого стоит ружьё, у тебя денег не хватит. Да, чего доброго, мать ещё тебя из дому попрёт вместе с ружьём. Да и мне достанется от неё на орехи…. - Ну, а сколько ты за него,. ..дядька Кузьма? - с нетерпением спросил я. - Ну…сколько?…- Он затянулся папироской, выдохнул дым изо рта, глядя куда-то через окно, и продолжал. - Ну, сколько?…сколько?…хм…., на деньги я переводить не буду, а ведро пшеницы стоить будет, - сказал он. - Вот смотри и думай. Домой я примчался полный дум и стремлений - во что бы то ни стало купить ружьё. Заглянул в ящик, где хранилось зерно: его было очень мало. Я подумал - «Если бы килограмма два-три, то можно было бы взять запросто и было бы не заметно, а то - целое ведро…, заметно…, мать заругает.» Страх перед голодом и желание купить ружьё, раскололи мои мысли надвое. Зерна было очень мало - ведра три-четыре, не более. Вечером с работы пришла мать. Я долго мучился, как начать разговор про ружьё? Наконец, разговор состоялся. Мать отказала: - Вот когда сам заработаешь, тогда и покупай. Сам видишь, сколько зерна, а ещё только март месяц….До нового урожая этим зерном прожить надо… Я слушал мать и думал, как она правильно говорит: что ружьё - это железо и его жевать не будешь, припасов к нему нет, и взять их негде, да и не на что. А без них, без припасов-то, оно, ружьё, - железина и только.

34 На следующий день я рассказал дядьке Кузьме весь разговор с матерью. Он хотел продать ружьё другим мальчишкам, но и их постигла та же учесть, что и меня. И только на следующую зиму ружьё было куплено у того же кузнеца, та же перелома 20 го калибра, с приложением трёх старых, раздутых и прогоревших от множества употреблений, патронов, горсти пороху, десяти капсюлей, да трёх горстей самокатной дроби из бобита, которую кузнец добывал из старых вкладышей от колёсного трактора ХТЗ. (Мой муж когда-то тоже катал самодельную дробь. Это делали многие охотники, так как дробь трудно было купить, да и дорого). Я ждал весну. Первую, неповторимую весну сорок шестого года. Отец держал в руках ружьё для мира. Не для того, чтоб убивать людей. И убивал зверей он не для пира. Он понимал прекрасно мир зверей. Он не вытаптывал поляны ягод, Грибницы палкой сроду не копал. Ни в лебедей, ни в журавлей, ни разу, Ни разу в своей жизни не стрелял. Он муравьям в лесу, на муравейник, Всегда насыплет ягод полну горсть. Вот почему для лешего, как праздник, Когда в лесу проходит такой гость. Он лесу - «Здравствуй!» - говорил с приходом. А уходя, - «До встречи!» - говорил. И унося с собой дары природы, Её за всё, всегда благодарил. И я запомнила отца уроки. Я также бережно наш мир люблю.

35 Своим я детям с самого рожденья С любовью о природе говорю. Я не могу без леса, трав цветенья, Без поля, рек, озёр, лугов. Без ягод и грибов мне нет везенья. И я в природу возвращаюсь вновь. И пусть отца уж нет давно на свете, Он умер ровно двадцать лет назад, Но, как и он, сегодня мои дети Природе - «Здравствуй!» - снова говорят. П Е Р В А Я О Х О Т А. Весна началась рано. От сильного потепления быстро стаял снег, а над полями голубой дымкой поднималось испарение влаги. По всей округе раздавалось многоголосное пение прилетевших птиц. Ещё не совсем прогрелась земля, ещё не везде растаял на озёрах лёд, ещё не все деревья окрашивались зеленью, но вешней воды было много в каждой низине, в каждом болотце, в каждом низинном лесочке. Ещё вечером я сказал матери, что пойду на охоту. Проснулся до восхода солнца, быстро собрал нехитрое охотничье снаряжение: ружьё, патроны (три штуки) и деревянное чучело, которое было просмолено и покрашено настоем дуба, словно краской, под красноголовика (по образцу кузнеца Агафонова). Подождал немного, пока солнце обогреет землю, чтобы

36 босиком было теплее идти, да и без телогрейки тоже было прохладно, и отправился на Кислое болото, которое, разливаясь весной, протокой соединялось и впадало в Кислое Займище. Болото было кочковатое, с частыми плёсами, но не очень глубокое, за что часто привлекало нас, мальчишек, в поход за яйцами диких уток. Вот туда я и отправился, чтобы найти своё первое охотничье счастье. В начале пути ноги мои начали мёрзнуть от утренней прохлады. Я отстукивал зубами дробь и спешил, чтобы согреться. Отвердевшие комки дорожной грязи давали о себе знать, когда я неосторожно наступал на них босыми ногами. Проходя через горелый колок, я снял с плеча ружьё и держал его наизготовку, думал, что вот-вот из-за какого-нибудь большого обгорелого пня выскочит большой серый волк и бросится на меня, щёлкая зубастой пастью.. Во время войны они были в тех местах, подходя очень близко к деревням. Я шёл, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь ко всем шорохам, но волка всё не было, только разные пичужки распевали свои песни, да за Гордеевым колком токовали тетерева. Миновав последние молодые берёзки, я увидел, как передо мной открылся широкий луг, за которым и находилось Кислое болото. За Кислым болотом тянулось по бесконечной равнине Кислое Займище с его непроходимыми топями и трясинами, по которым не пройти пешком и не проплыть на лодке. Говорят, что даже опытные охотники и те избегали в него забираться, а охотились только на его утиных и гусиных перелётах. Вскоре я добрался до Кислого болота. Возле заросших кочек наломал таловых прутьев с пушистыми вербами и воткнул их вокруг двух больших кочек перед

37 небольшим плёсом. Принёс от оставшегося одонка охапку сена и положил в сделанный мной скрадок (место, где охотник ждёт дичь), чтобы удобнее было сидеть. Посадил на воду деревянное чучело утки и, взяв ружьё наизготовку, принялся ждать, когда прилетят и сядут к нему утки. Я сидел тихо, боясь пошевелиться. Вскоре откуда-то прилетела пчела и, жужжа, начала перелетать с одной почки вербы на другую. Она вталкивала свою головку с хоботком в пушистые тычинки, а я наблюдал за её работой. (Прим. автора. Когда я была маленькая, мы держали пчёл. Я хорошо помню, как увидела первый раз пчелу за работой. Мне тогда показалось, что с боков у неё есть два крошечных ведёрка, совсем, как в мультфильме. Это были мохнатые лапки, но мне-то казалось, что это такие ведёрки, куда она складывает мёд. Сколько же было радости и удивления от увиденного! Пчела сидела на большом, красном, раскрывшимся во всю мощь, цветке мака, который рос у нас в огороде рядом с пчелиными ульями. Я сидела на корточках возле этого цветка, стараясь не шевелиться, и прищуривалась, всматриваясь в пчелиные «ведёрки», изо всех сил пытаясь их разглядеть. И только потом отец объяснил мне, куда пчела «складывает мёд.».) Затем прилетела какая-то серенькая птаха, очень подвижная и цепкая, спугнула пчелу и принялась осматривать мой новый шалашик. Она так старательно осматривала ветки и что-то искала, что, кажется, не замечала меня, шустро выныривала из-за веток, то тут, то там, так близко, прямо перед моим носом, что я совсем забыл про уток. И вдруг я услышал, как кто-то плюхнулся

38 на воду. Я вскинул взгляд в ту сторону, где было чучело, но там никого не было. Я посмотрел в другую сторону, туда, откуда расходились круги по воде, и увидел в шагах шести утку. Голова и шея у неё с красно-коричневым отливом, а сама она серо-пепельная и немного горбатая, кончик же хвоста чёрный. Она несколько раз как-то удивительно странно крякнула, и не так, как домашние утки, а словно между двух лучин кто-то сильно дунул, и они издали звук - хр-р-р.. Озираясь по сторонам, она вертела головой и очень внимательно смотрела на моё чучело. Наконец, убедившись в его безопасности, она принялась за своё дело: собирала носом в воде тину, что-то глотала и ныряла, вытаскивая каких-то ракушек. Я долго не смел пошевелиться, чтобы не спугнуть её. Когда утка ныряла в воду, то я, в это время, поворачивал ружьё в её сторону, а когда она выныривала, снова замирал, затем всё повторялось. Наконец, я высунул ствол ружья и принялся медленно водить им вместе с движением утки. Держал мушку под корпус утки, до боли прижимал приклад к плечу и при этом нажимал спусковой крючок. И как-то неожиданно грянул выстрел, окутав всё вокруг дымом. Я смотрел на воду и ничего не видел, перевёл взгляд в небо, но и там утки не было. Вскоре дым рассеялся, и я увидел, что утка кружит по воде, не зная куда плыть, а одно её крыло лежит на воде. Я кинул ружьё и, не помня себя, бросился вперёд, разломав добрую половину моего скрадка. Пробежав по кочкам, я, не раздумывая, бросился к своей добыче. Но в этот миг утка словно очнулась от замешательства, замахала здоровым крылом и бросилась от меня. Я по пояс погрузился в холодную воду и изо всех сил спешил

39 догнать её. Но утка, отплыв от меня, нырнула и исчезла под водой. Я настороженно ждал её появления на воде. Она, действительно, вынырнула, но не возле меня, а у самого моего скрадка. Через весь плёс я вновь бросился за ней, но она опять нырнула. Я снова стал ждать, но её всё не было. Тогда я начал искать в том месте, где она нырнула, но её не было. Я обошёл все кочки, взял ружьё и опять принялся искать. Так проискал я утку до самого обеда, но не нашёл. Вымокший с ног до головы, немного раздосадованный пустым, то есть без трофеев, выстрелом, взял я чучело и отправился домой. Патроны были в ту пору на вес золота, а я, как самый последний идиот, упустил свою добычу. Нет, не об утке я тогда тужил, а об использованном впустую патроне и ещё о том, что дома нечего есть, а я без добычи. Не на утку я злился, возвращаясь домой, а на себя. И только дойдя до первой скирды старой соломы, спохватился, наконец, что я весь мокрый, огляделся вокруг, снял одежду, хорошенько выжал её от воды и поспешил домой. Так неудачно закончилась моя первая охота весной сорок шестого года. Меня всегда удивляло в детстве И до сих пор удивляет сейчас, Как отец мог любить безгранично Предрассветной природы час. Каждый гриб для него был дорог, Он с такою любовью их брал, Осторожно срезал у ножки, После ножку землёй присыпал. Говорил он потом - «Растите,

40 Подрастайте грибочки в лесу. Я приду ещё в вашу обитель И в корзинку опять соберу.». И грибы удивительным чудом Вырастали на месте том. Через три дня на той полянке Было море грибов кругом. А грибы уж совсем трухлявые, Те, которым совсем хана, Он на веточки вешал белкам, Чтобы ветер разнёс семена. Через пять лет на новом месте Вырастали кругом грибы. Белкам он говорил спасибо, Нежно гладил зайцам хвосты. Каждой ягоде клал поклоны. Каждой птице ответить мог. Я навечно запомню этот Самый лучший мой в жизни урок! Он не только любил природу, Он в природе людей любил. Пронеслась его жизнь хороводом. Сколько всем отдавал он сил! Сколько с тех пор живу на свете Не встречала я больше нигде Столько нежности, ласки, силы, Сколько было в моём отце!

41 ТЕТЕРЕВИНЫЙ Т О К. Остались два патрона заряженные по всем правилам охотничьего снаряжения. Они-то и не давали мне покоя ни днём, ни ночью. Я вставал рано утром, выходил во двор и прислушивался. Со всех сторон слышались птичьи голоса, которые сливались в одну многоголосую весеннюю песню. И мне казалось, что я стою в самом центре этого огромного, невидимого, птичьего оркестра, и не в силах сдвинуться с места. Удивительная сила тянула меня в поле, в лес, на охоту. Решение было принято - пойду на тетеревов, всё- таки это охота на земле: лишь бы подстрелить, а там уж трофей как-нибудь будет мой. Мать ушла на работу, а я, захватив ружьё и патроны, отправился искать тетеревов. Первоначально пошёл за Черепановский лес, к мелким берёзкам, где, как мне казалось, совсем близко от деревни токуют тетерева. Подходя к берёзкам, я увидел, как с небольшой пустоши вспорхнули несколько птиц и, отлетев за первый лесок, скрылись. Последние три расселись на верхушки берёз соседнего колка. Крупные чёрные птицы с лировидными хвостами зажгли мою охотничью страсть, и я решил во что бы то ни стало подкрасться к ним и подстрелить хоть одного косача. Я уже воображал, как и где будет висеть мой трофей, когда я буду входить в деревню, как встретившиеся со мной мальчишки, мои ровесники, будут ахать и завидовать моей удаче. Косачи улетели, а я брёл с этими мыслями от одного колка к другому - в сторону Воробьёвской крыши. Под этой

42 крышей каждую осень молотили хлеб старым комбайном «коммунар», почти до самого января, а иногда и дольше - всю зиму. По моему мнению - это самое птичье место. На Воробьёвской крыше оказались одни воробьи, которые меня почти не боялись. Они перелетали с одного места на другое и своим чириканьем будто хвастались, что весна принадлежит только им одним. Я отправился дальше. За Воробьёвской крышей тянулись молодые березняки и осинники, во главе со своими предками, которые напоминали людям, что здесь когда-то рос могучий, старый лес. За этой грядой молодой поросли словно находилась тетеревиная ферма. Оттуда доносилось чувыханье, бормотание, громкое хлопанье крыльев, шипение со свистом, напоминающее неумелого свистуна. Я приближался к этому месту, из осторожности часто останавливался и нагибался. Надо было бесшумно ползти, но мокрая от росы трава не давала такой возможности. Мочить и марать на себе одежонку не хотелось, поэтому я подходил, нагнувшись и часто приседая. Вдруг тетеревиное пение затихло, затем послышалось хлопанье крыльев, и я увидел, как птицы разлетаются. Один косач уселся на высокую берёзу, прогнув гибкую вершину тяжестью своего веса. Теперь уже я принялся открыто осматривать токовище. Оно было настоящее: троп в траве набито много, и пуху, как в курятнике. Я стоял посреди лесного «курятника» и думал, какую же допустил ошибку, что птицы меня заметили раньше, чем я их, и возможности стрельнуть опять не оказалось. А стрельнуть очень хотелось, страсть, как хотелось! И чтобы после выстрела был трофей. Я с

43 горечью посмотрел на то место, где только что токовали косачи, и с досады плюнул - «Эх, добрый бы охотник непременно порадовал себя на этом токовище, а я вот не сумел. Эх, горе охотник. А косачей, здесь, поди, десятка три было, не меньше.». Утро было уже на исходе, когда я отправился к Привольному - это была когда-то выселка. Знающие эту деревню люди рассказывали, что во время коллективизации сюда выселялись богатые крестьяне, не желавшие вступать в колхоз. Они вывезли свои дома и семьи из разных сёл в это привольное место, обустроились и зажили, усердно работая на своей земле. Со временем, когда укрепилась советская власть в колхозах, этим привольненцам было объявлено, что вся земля принадлежит колхозу, и они не имеют права самовольно пользоваться ею. И колхозники посеяли на их полях колхозный овёс и ячмень. Привольненцы потихоньку побросали свои дома, забрали своё добро и разъехались неизвестно кто куда. Добротные, крепкие дома, оставленные привольненцами, почти все вывезли для нужд колхоза, а оставшиеся были сожжены по неизвестным причинам. И на месте деревни Привольное остались лишь ямы из-под домов, да несколько столбов от построек. До войны с гитлеровцами земля здесь пахалась, колхозники собирали здесь хорошие урожаи и пасли скот. А всю войну поля пустовали (рабочих рук не хватало), поэтому образовались пустоши. К Привольному я решил идти по дороге, вдоль ракит. Ракитами называли целую систему болот и кустов. А в болоте утки. Ещё здесь было много дикого лука. Лук этот растёт в воде и поспевает намного раньше, чем домашний.

44 К тому же он почти не горький, и его можно есть без хлеба, да и без соли он вкусен. В надежде увидеть уток, я часто заходил на лужайки с водой. Утки, действительно, проносились над Ракитами, но близко к себе не подпускали. Заметив меня, они отворачивали, меняя курс полета. Миновав Ракиты, я пересёк несколько лесочков и вышел к Привольному. Передо мной расстилалась обширная пустошь, прилегающая к огромному лугу, который в свою очередь соединяется с бесконечным болотным Кислым займищем. Пустошь была выжжена от старой травы, на ней зеленела молодая поросль, и было черным-черно птиц. «Наверное, грачи» - подумал я, потому что справа от меня, в Максимковом колке, разместился грачовник. Птицы хорошо были видны на зелёном ковре пустоши, но вели себя не так как грачи: подпрыгивали, быстро бегали, взлетали над землёй, наскакивали друг на друга, шипели, дрались и бегали друг за другом. Когда я подошёл совсем близко, то на моё удивление здесь было столько птиц, словно я попал на птичий базар или на огромный тетеревиный праздник. Кругом такой звон! Я стоял за толстой, раздвоенной берёзой и смотрел на это восхитительное зрелище. О выстреле надо было забыть, так как токовище располагалось на открытом месте. Я решил идти прямо и хотя бы присмотреть место для скрадка, чтобы завтра поохотиться наверняка. Я шёл, а косачи, к моему удивлению и восторгу, в разгаре токования только отлетали в сторону, но совсем не улетали. Отлетев несколько метров, они с новой силой возобновляли свои бои. Трудно высказать словами ту красоту природы,

45 которая пробуждается вместе с солнцем, с чародейством управляет землёй и, словно великий художник, раскладывает свою многотысячную гамму красок. Я улёгся в яму. Со всех сторон шум и гам. Петушиное сражение идёт не на живот, а на смерть, как на Бородинском поле, и я утопаю в море криков тетеревиного побоища. Вскоре краснобровые кавалеры, в порыве стать победителем, забыли о моём присутствии. Они постепенно приближались ко мне, клевали друг друга, подскакивали, били крыльями и ногами. Я лежал, ёжась от прохладной земли и выжидая, когда же какая-нибудь пара приблизится на верный выстрел моей двадцатки. Вдруг сзади, в одно мгновение, ко мне в яму свалились два петуха, опомнились и, выскочив, скрылись. Не успел я и сам опомниться, как перед моими глазами, перескочив ствол моего ружья, бежал косач с воинственным видом, распушив крылья и задрав хвост веером, показывая белизну своего заднего зеркала. Завязалась схватка между косачами. Они сцепились, таскали друг друга за перья и вырывали пух. До них было не больше десяти шагов, и в голове промелькнуло - пора, давай, и я, взяв их на мушку, прицелился и выстрелил. Токовище на какое-то мгновение замерло. В следующую секунду я увидел, что одна из птиц лежит неподвижно, а вторая, волоча по земле крыло, убегает от меня. Изо всех сил я бросился за ней, в один миг оказавшись у своей добычи. Я ловил косача одной рукой, а второй держал ружьё. Но косач ловко увёртывался от меня и в диком страхе старался быть неуловимым. Я вновь догонял его, наступал босой ногой и только начинал склоняться, как он снова ловко вывёртывался из-под моих ног и опять кружил по

46 токовищу. Наконец, я ловко и сильно прижал его ружьём и поймал. Косач кричал, хлопал крыльями и стараясь вырваться. Я вернулся в яму, попутно подобрав второго косача. Усевшись и крепко зажав между ног раненого косача, я с восторгом принялся рассматривать его. Две полоски ярко-красных бровей бархатом горели на чёрной голове, а сизо-воронёные перья на его шее переливались радужным перламутром. Косач, поняв своё беспомощное состояние, вскоре затих, передавая своё тепло моим коленям. Два косача лежали у моих ног, а я решил перезарядить ружьё. Выбрасывателя у ружья не было, и патроны приходилось выколачивать шомполом или приспособленным куском железа. Я вынул из ложи ружья эту железину и, опустив ствол, начал дело. Стучал словно в кузне. Медленно, но верно, раздутый патрон двигался к выходу. Когда я переставал стучать, давая рукам передышку, то тетеревиное токование по-прежнему слышалось, только уже далеко от меня, сместившись подальше от моей «кузницы». Когда я, наконец, перезарядил ружьё, то тетерева уже переместились ближе к лесу вместе со своими серыми подругами. Солнце близилось к полудню, когда я отправился домой. Дома был праздник! Звезда охотничьего счастья, наконец-то, была моёй! Ещё маленькой девочкой я бывала с отцом по весне на тетеревином току. Сколько же нужно терпения и любви к природе, чтобы дождаться той тетеревиной,

47 незабываемой песни, лёжа неподвижно в утренней весенней прохладе, где-нибудь в укромном месте. Помню, как чистила ружьё отца, как помогала ему заряжать патроны, засыпая мерной ложкой дробь и взвешивая дробь и порох на специальных весах. Помню, как отец и я плавили парафин и затем заливали им патроны. Помню, как выбивала из старых валенок пыжи для патронов. А ещё пыжи выбивали из картона. Как же мне нравилось очищать использованные гильзы от парафина и капсюлей. Я сидела и тщательно выковыривала их специальным приспособлением (у отца для этого было приспособлено шило). Затем отец проверял мою работу, после брал очищенные гильзы, вставлял в них пистоны и только после этого начинал заправлять их порохом, дробью, пыжами и парафином. Всё это делалось очень тщательно, проверяясь по нескольку раз. Затем отец закрывал заряженные патроны в железный ящик, убирая туда же дробь, порох и ружьё. А все остальные приспособления закрывал на ключ в специальной тумбочке. Много раз я бывала с отцом на рыбалке и охоте, вот только ни разу не тропила по свежей пороше лис и зайцев. Мама не отпускала меня зимой с отцом надолго в лес, говоря, что холодно и я могу простыть. Как будто мы не играли часами на улице в сугробах. Но отец не спорил с ней. По лесу на лыжах мы, конечно, ходили, даже тропили лис и зайцев, но самой охоты, в полном смысле этого слова, всё же не было. Охотничьи лыжи были в доме одни - у отца, а без таких лыж по снегу в лесу не пролезть. Обычные лыжи очень сильно проваливаются в пушистый снег, так как узкие, и поэтому идти на них по зимнему лесу

48 без готовой лыжни очень тяжело. Когда я отправлялась в зимний лес с отцом, то он всегда шёл впереди, прокладывая дорогу, а я за ним, уже по проложенной им, пусть не очень хорошей, но всё же лыжне. Так что, счастья зимней охоты я не испытала. Были мохнатые ели и сосны, покрытые снегом, постукивание по стволам деревьев дятла, пение разнообразных птиц, белки с зимними, рыжими хвостами и огрызки шишек после белок. Весной и летом хвосты белок линяют, становясь серыми и невзрачными. А когда на улице был иней, серебря собой в деревне провода, заборы и деревья, то в лесу, в это время, была удивительная сказка! Всё блестело и сверкало, отражая солнечный свет миллионами мизерных зеркал. Осыпаясь, иней слегка шуршал, протекая этим приятным звуком по ушам. Дед Мороз рисовал на окнах для людей свои узоры, а для зверей в лесу была совсем другая сказка от Деда Мороза. Кто-то может сказать, что такого деда нет - это всё ерунда, придуманная для детишек. Тогда скажите, а кто рисует узоры на стекле, если это не Мороз? Пусть мы его не видим, ведь человеческий глаз не способен видеть всё, но мы же чувствуем его прикосновения. Мы ведь не видим, например, микробы, но мы знаем, что они есть. Так что, Дед Мороз существует - это точно. Другое дело, если он не выполняет Ваши желания, а точнее, - хотения, вот это уже другое дело. Если желать и стремиться к этому, то и волшебный Дед Мороз поможет. А если только хотеть и сидеть, сложив руки, то для такого - Деда Мороза нет. Так что, зимний лес - это сказка, смешанная с былью, где живут звери, птицы,

49 спят деревья, а точнее, дремлют, замедляя течение своей жизни. Нет, не думайте, что я стреляла когда-нибудь, конечно нет. Отец никогда не давал мне, ещё ребёнку, ружьё. Но быть рядом с ним на охоте или рыбалке, держать удочку, потрошить рыбу или дичь, готовить её на костре, ночевать в палатке, шалаше или в стогу сена, когда вокруг тебя комары нудно пищат от злости того, что добыча рядом, а съесть её они не могут - это было великое счастье! Ох, как токует тетерев весной, Когда рассвет забрезжит над полями. И петухи поют наперебой И ходят с распушонными хвостами. Они перед тетёрками кричат, Перед собой - кто громче, голосистей. И над поляной шум стоит стеной. И важно ходят - у кого хвосты пушистей. Тетёрочки невзрачные совсем, Ну, кура-курой, так себе, простая. У петуха же брови, как огонь, И хвост, как лира, чудная такая. И отливает чернотой крыло. И голос звонкий - пение для самок. И мясо вкусное, запомнится оно До дней моих последних самых. Кто не был на охоте никогда, Кто не ловил ершей под берегами, На лыжах не тропил по следу лис И глухарей не слыхивал утрами, Тот просто прожил жизнь на Земле,

50 И не узнал он у планеты радость: Что ягода живая, на кустах, Приносит сердцу многократно сладость. С КАПКАНАМИ НА Т Е Т Е Р Е В О В. С какой неутомимой досадой и болью переживал я несколько дней, глядя на своё ружьё, которое висело беспомощно на стене - не было снаряжения для патронов, а достать его было неописуемо трудно. Хотя, война закончилась уже год назад, но стране было не до этого. Сколько было кругом разрухи после войны! Долго ещё люди восстанавливали страну, прежде чем голод и лишения отступили. Может, боеприпасы и поступали в чисто охотничью организацию, которая находилась в районном центре, но кто бы мне, тогда ещё сопляку, его, боеприпас-то, продал. Даже и думать не хотелось. Кузнец Агафонов, по-видимому, где-то доставал, так это - по блату, как он выражался, но сейчас он болел и выехать в район не мог, и может быть, сам страдал по охоте не меньше моего, а может, и больше. Правда, ходили слухи, что он сам изготовлял порох каким-то чудом неслыханного мастерства. Но сам он в этом не признавался, что, по всей вероятности, позволяло ему продавать порох дороже, так как он, дескать, достаёт его с величайшей до сказочности трудностью.

51 Но мне-то каково, когда я испытал сладость охотничьей жизни, охотясь с ружьём… Хотя, этот чёртов самопал и стреляет на десять шагов, но всё-таки - ружьё, боевое ружьё для охотника! Но сколько я не горячился, а выхода не было. Последний патрон, мой последний патрон со вчерашнего дня был в ружье, так как дал несколько осечек, да так и не выстрелил по выплывшим двум кряковым уткам на нашем деревенском озерке «Ляге». Так называлось деревенское озерко, которое подходило ко всем огородам. Почему у него было такое название, я не знаю, возможно, оно было старорусское, дореволюционное, поскольку деревенька была старая. Утром я по-прежнему взял свою «двадцатку» и отправился на «Лягу» с надеждой - вдруг да выстрелит! А если не выстрелит, так хотя бы послушать, как крякают утки, или тех же гагар, как они стонут и тявкают. Вся дичь - утки, гагары, чирки, огнёвки - все зачастую плавали вместе с домашней птицей, выходили вместе на берег, отдыхали, чистили свои перья. Здесь они никогда не слышали ни одного выстрела и людей совсем не боялись. Я первый пытался нарушить их покой, но у меня ничего не выходило - ружьё не стреляло - осечка за осечкой. Видно патрон того…(Оговорюсь: в зоне населённых пунктов охота запрещена и сейчас.) Когда я подходил к берегу, то в глаза мне бросилась старая ондатровая хатка. В какое-то мгновение меня осенила счастливая мысль - выход есть! У деда Михайло под крышей сарая, где он постоянно что-нибудь мастерит, висели капканы, которыми он каждую зиму ловит ондатр. Часть этих ондатр он сдаёт заготовителю, а часть выделывает и шьёт из них шапки для своих родственников

52 и даже на продажу односельчанам. Стоили они по тем временам полведра зерна. Деду восемьдесят лет, а он ещё могутной старик. На моих глазах много раз голыми руками из таловых прутьев верёвки вил - завёртки для оглоблей к дровням. Нагреет прут над огнём и словно фокусник сделает из прута кольцо для оглобли к саням. Старик он старой закалки, ворчливый, недоверчивый и, казалось, скупой. А что, если мне сейчас попросить у деда Михайло пару капканов, всего пару… «Даст или не даст? Даст или не даст?» - вертелось у меня в голове. С этими мыслями я пришёл к деду Михаилу. Проходя мимо сарая, я заметил, что капканы висят на прежнем месте вместе со всякими разными бытовыми крестьянскими приспособлениями старика-крестьянина, прожившего всю свою жизнь в деревне. Дед сидел на толстом старом бревне, которое давным-давно лежало на солнечной стороне амбара, и плёл из тонкого тальника корзину. Я громко поздоровался с ним, потому как дед плохо слышал. И тут я заметил, что пришёл к нему прямо с ружьём. Я снял ружьё и аккуратно поставил его к углу амбара, чтобы не упало. Дед спросил про охоту, про ружьё, про кузнеца Агафонова, про то, где и как достаю патроны, про погоду по утрам, и прицокнув языком, посмотрел на мои босые, видавшие виды, ноги. И как-то само собой я выпалил: - Дедушка Михайло, а не могли бы Вы на время дать мне свои капканы? А то ружьё без этих самых,.. не стреляет…А на охоту, ох, как хочется. - И тут же добавил. - Я за это Вам косача принесу, живого, вот….

53 Дед ухмыльнулся в длинную, седую бороду и недоверчивым голосом молвил: - А что, если ты их потеряешь? Или, к примеру, птица или зверь твой унесёт? Каково это будет? - Тогда, дедушка, я за них отдам тебе своё ружьё… - А что толку с твоей берданы?- усмехнулся дед. - Твоей этой штуковиной только ворота подпирать. Можно один раз девок напугать, если медведем нарядиться или ещё кем-то. А капкан надёжная штука, и патронов к нему не надо. Зверя держит крепко. – И, вздохнув глубоко, выдохнул. - М-да…,- добавил, - ну, нешто, ставь ружьё в амбар и бери пять штук, какие на тебя взглянут. - Дедушка, так в ружье патрон, правда, это осечка, он не стреляет. Я у него уже весь капсюль расхлестал, а выстрела не получается, - объяснял я деду. - Тогда и ружьё забери. Не надо. А то чего доброго… Вилы, и те стреляют.. А тут ружьё! - покачал головой дед. После всех благодарностей, я выбрал пять капканов поновее и, прихватив ружьё, зашагал домой. Приготовив к капканам вечером верёвочки понадёжней, с рассветом я мчался на тот (уже знакомый мне) тетеревиный ток, что у выселки Привольное. За спиной позванивали капканы, а в правой руке я держал ружьё, которое, в какой-то степени, всё равно служило мне защитой. Утро было прохладным. Полосами стелился туман, а трава была мокрая от росы. Босым ногам было холодно, и я старался идти по земляному участку дороги, не наступая на мокрую от росы, холодную траву. Наконец пробрался к моей прошлой, заветной яме. Было ещё темно, но несколько птиц уже бормотали. Выбрав несколько тёмных дорожек на тетеревином побоище и

54 вырыв руками ямки под капканы, я установил капканы, насторожил их и присыпал травой для маскировки. Верёвочки, свитые из волос конского хвоста, я вывел в сторону, вколотил приготовленные колышки и крепко привязал к ним верёвки. Вернулся в яму и улёгся ждать. Тетерева, напуганные мной, долго не давали о себе знать. Затем послышалось их бормотание в разных колках, где им призывно откликались их серые подруги. Опустившись на дно ямы и подобрав под себя ноги, я немного отогрелся, дыша под рубаху. Было по-прежнему тихо на моём охотничьем угодье. Только в стороне Кислого Займища громко и как-то тоскливо перекликались журавли, да в разных сторонах слышалось гудение работавших на полях тракторов, которое смешивалось с птичьими голосами, а в Максимковом колке просыпался грачиный город. Отогревшись, я, как-то не заметно для себя, задремал. Сознание переключилось в другой мир: отец и мой старший брат Григорий вернулись с фронта домой. Отец первым обнял и поцеловал нас, ребятишек, затем маму. Я уже сижу у брата на коленях и спрашиваю - «А ты привёз мне новое, военное ружьё?» - «Привёз!» - отвечает брат. Я счастливо улыбаюсь, перебирая на его гимнастёрке ордена и медали, а они позванивают серебряным звоном. Вижу, как бежит сестрёнка, подпоясанная двухъярусным патронташем с патронами, и показывает мне новое двуствольное ружьё. Я крикнул - «Это мне привезли! Не тронь! Я охотник! Это мне подарок! Дай сюда!» И проснулся… (Отец и брат погибли на фронте, так что, жизнь после войны не стала легче). Дрожь пробежала по всему телу. Было холодно, солнце ещё не

55 встало, а за краем ямы слышался звон. Сообразить, что к чему, не могу, машинально хватаюсь за холодное ружьё. В этот момент сознание заработало ясно, и я понял, что это звенит капкан. Не сознавая того, кто попался в него, я с дикой радостью вскочил и выпрыгнул из ямы к своей добыче. Воронёная птица с силой пыталась взлететь в воздух, но крепкая волосяная верёвочка невидимо удерживала, не давая птице подняться выше метра над землёй. В яме я связал косачу крылья и ноги, и он вскоре затих. Остальные четыре капкана стояли, и я стал ждать новой удачи. Вот и солнце брызнуло первые лучи, едва окрашивая линию горизонта густым, розовым цветом. Послышались голоса тетёрок, от которых на токовище удвоилась сила шума. Самцы с новой энергией вели поединки со своими собратьями. Все сто пятьдесят, а может, двести, воронёных петухов с новой силой разжигали страсти извечной любовной песни. Весна была не только тёплая, но и красивая, а никто этого не замечал. Думы о хлебе, о еде, заслоняли в человеке всё другое. И это всё другое проходило мимо человека, не оставляя в душе радости и ярких впечатлений. Это чувство испытывал сейчас и я: под ложечкой засосало, заныло, и я остро почувствовал голод, от которого появилась какая-то слабость во всём теле, тошнило, кружилась голова. Внезапно зазвенели сразу два капкана в разных сторонах от ямы. Я выглянул. Слева от меня бился большой, старый петух, на которого нападали два других. Их не испугало даже то, что их сородич попал в беду. Они яростно прыгали на него, клевали, тянули за перья, били крыльями и боевито кричали - «Кук-кэх!»

56 Это утро я помню всю жизнь, помню до малейших подробностей. Помню, как взял свою ношу: ружьё, капканы и целая связка тетеревов. Отправился домой радостный и счастливый, что буду сыт и ещё успею на работу - грузить на подводы семена пшеницы из амбара. Оставив трофеи дома, я спешил на работу, попутно занеся деду Михайлу обещанного косача. Бабка Матрёна обрадовалась невиданной птице. А дед, принимая живого, связанного тетерева, сказал: - А я думал, что ты пошутил надо мной, над старой кочергой. А ты вон…какого красавца…Спасибо, Ванюха, спасибо. А капканы я тебе, считай, подарил. - И позвал. - Матрёна! Угости-ка нас холодной простоквашей! - Спасибо, дедушка Михайло, но мне надобно на работу. - И я бегом помчался на колхозный склад. Не нужно детям знать такое чувство - голод. Не нужно детям знать войну и смерть. Нельзя пускать в сердца детишек холод, В глаза голодные детей смотреть. Война, как правило, бывает из-за власти, Из-за могущества религий меж собой. И тем, кто развязал войны сраженье, До маленьких детей нет дел порой. Орут - «Моя религия правдивей!» И убивают маленьких детей! Нет - это не религия, а лживый И глупый фанатизм у людей. Попал фанатик в сети, и готов он. Теперь он за «религию» горой. Он будет убивать совсем младенцев, Не понимая сам - зачем? - порой.

57 Ему «вожди» внушать упорно будут: - «Неверных бей и попадёшь ты в рай!» И в этом все религии похожи, Все говорят, что суд верши, давай. А есть ещё расисты на планете, Они за власть воюют меж собой. И в этих войнах вновь погибнут дети. Нет, не наступит на Земле покой, Пока мы не поймем, что все похожи, Мы все друг другу братья, сёстры мы. И каждый жить имеет своё право, Неважно кто, и из какой страны. Какая разница, какого цвета кожа? Какая разница кто, где и как живёт? Лишь только б не ленились, а трудились. Пусть с голоду ребёнок не умрёт! Не надо вмешиваться нам в чужие страны, Им власть свою, религии толкать. Пусть каждый развивается, как может. А не ленивым будем помогать. А то навязывают правила и взгляды, Религии, традиции свои. Да люди разные все, и бывает вовсе Им не подходят правила твои. Вот и сиди в своих традициях и верах, Раз не желаешь дальше в путь идти. Не лезь ты в жизнь первым пионерам И не вставай на их сознательном пути! Пускай идут, а мы спасибо скажем И, может, галстук им ещё повяжем.

58 Б Е Р К У Т. Этим утром из-за голода я был особенно нервным. Ночью плохо спал, ворочался, часто просыпался, подолгу лежал с открытыми глазами, думая о сытой еде. Но в доме хоть шаром покати - нечего было съесть. И вот я вновь с капканами в пути. Утро уже в полном разгаре, хотя до восхода солнца ещё не скоро. Я был почти на полпути, когда стало совсем светло. «Успею», - подумал я, прибавил шагу и пошёл вприпрыжку. Капканы позванивали за спиной - «То-ро-пись, то-ро-пись». И я торопился. Скоро показалась пустошь с тетеревиным токовищем. Проходя по токовищу, я вспугнул всех птиц, быстро расставил капканы, забрался в свою яму-скрадок и растворился в ожидании. Время буйных боёв тетеревиного племени уже ослабело. Но вскоре я услышал, как несколько косачей всё же дерутся. С большой осторожностью я поднял голову и принялся наблюдать, откуда же доносится шипение и чувыханье? Но сегодня, как на грех, косачи токовали совсем не там, где стояли мои капканы. Один косач подлетел совсем близко ко мне, распустив крылья и показывая белый веер хвоста с чёрной окаёмкой по краям. Вытянув шею и опустив голову вниз, покружил на одном месте, бормоча - «урр…ху-ррр», - несколько раз подпрыгнул, при этом хлопая крыльями, и, угрожая всем своим видом, помчался через

59 расставленные мной капканы к своим собратьям. Я застыл с открытым ртом, ожидая щелчка пружины. Но косач беспрепятственно миновал все мои насторожки и устремился на место боевых турниров. Долго я ждал в это утро удачи, но время больших боёв прошло, и не дождавшись, я собрал капканы и отправился домой. Желудок давал о себе знать. По обочине дороги я высматривал листочки кислятки и дикого лука, и найдя, время от времени утолял голод. На душе стало легче, хотя, от кислого сока молодого щавеля аппетит только усиливался, и есть хотелось ещё больше. И что-то я поднял глаза. Перед моим взором в небе парил большой беркут. Я долго наблюдал за его полётом и удивлялся тому, как он может держаться в воздухе, не махая крыльями. Затем, недалеко от дороги, в большом берёзовом колке, напротив Воробьёвской Крыши, я увидел большое, тёмное гнездо. Я сразу догадался, что это гнездо беркута. Любознательность погнала меня посмотреть. А когда я был уже у гнезда, то в сознание сразу закралось - яйца… Любопытство посмотреть на то, какие они величиной и окраской - рисовало воображение. А голод в желудке диктовал свои права человека над природой. Я вслух обсуждал все возможности, как достать яйца. Рассматривая берёзу со всех сторон, я заметил, как из гнезда поднялась птица с огромными крыльями и принялась кружить над гнездом, делая всё новые и новые круги над лесом. До гнезда добраться было не так-то легко. Как нарочито беркуты выбрали берёзу довольно толстую, высокую и без сучьев до самой вершины. Делать нечего, воображаемый запах больших и вкусных яиц

60 толкал на поступок. Я поплевал на ладони и полез, до боли цепляясь за серую, шершавую кору. На половине пути руки от напряжения начали дрожать, и я с трудом продвигался вверх. Перебирая попеременно руками, прижимаясь грудью к колючей коре и подтягивая ноги, я из последних сил лез до первого, долгожданного сучка. Вот и он. Я цепко взялся одной рукой, затем другой, тяжело дыша, дал себе маленькую передышку, собрал последнее усилие и подтянулся на руках, держась за сук. Сук треснул…, и не успел я что-либо сообразить, как полетел вниз вместе с сучком, зажатым в руках…. Когда сознание вернулось ко мне, я услышал стрекотание сорок, тянуло прохладой, и наступали вечерние сумерки. Я попытался встать, но не смог поднять голову, так как она была настолько тяжела, словно налилась свинцом. В вечернем небе кружил беркут. Из раны на затылке сочилась сукровица. Я упал головой на старое дерево, лежавшее на земле около берёзы. Рядом со мной лежал роковой сучок. Рукой я вытер с лица холодный пот, с трудом перевернулся лицом вниз и беззвучно заплакал. Снова попытался подняться, но голова закружилась, затошнило, и я опять потерял сознание. Так прошла ночь. Утром я также не смог встать, лёжа помочился, меня трясло от холода. Рубаха с разноцветными заплатками и такие же штаны были влажными от росы и не грели. Голова по-прежнему была свинцовой. Было какое-то чувство безразличия. Потом в голове стало проясняться, и я подумал, что как-то надо выбираться до дороги. Может быть, по дороге, до которой всего-то метров четыреста, кто-нибудь пойдёт или поедет? А здесь, в лесу, надежды

61 никакой. Но как двигаться? Превозмогая тошноту и головокружение, я пополз. Что было точно, вспомнить не могу, но я полз, терял сознание, снова полз, пытался катиться, но было ещё хуже, пытался вставать, но этого мне не удавалось. Помню, что когда добрался до дороги, то был уже вечер. Солнышко красным, большим диском опускалось за кустами. По этой полевой дороге редко кто ездил, и поэтому надежда кого-то встретить растворялась, как утренний туман. Но видно не там был мой последний час. После заката солнца, по этой дороге возвращался домой наш колхозный бригадир, ездивший меня же искать - по просьбе моей матери. Он-то меня и подобрал. После месяца болезни я вышел на работу - готовиться косить сенокосной сено. Рассказы тех, военных, лет писала. Стихи же написала о другом. Не хочется опять начать сначала, Где люди друг на друга с топором. Так хочется лететь в далёкий космос, Бродить по лугу босиком в росу, И по мобильному сказать, набравши номер: - «Мой милый, как же я тебя люблю!» Любите и дарите близким радость, А то с друзьями ладим мы порой, А близким делаем зачем-то гадость И требуем любви от них, покой. Вот чтобы был покой, любовь в избытке, Не превращайте жизнь близких в пытку. И жизнь и смерть тогда лишь будет в радость,

62 Когда Вы любящим не принесёте гадость. И солнца луч блеснёт за горизонтом И тихо постучится к Вам в оконце. И утопая в зелени листвы, Поймёте, что любимы Вы. КОНЕЦ. Оглавление: 1. Рям. Стр – 4 2. Птичий остров. Стр – 15 3. Первое ружье. Стр – 28 4. Первая охота. Стр – 35 5. Тетеревиный ток. Стр- 40 6. С капканами на тетеревов. Стр – 49 7. Беркут. Стр - 57

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями

Отзывы