Чайка с Бакланьего мыса

Философский взгляд на собственную жизнь
59
Просмотров
Автобиографии > Философия
Дата публикации: 2013-05-25
Страниц: 13

Чайка с Бакланьего мыса Памяти Эльвиры Санжиевой Теперь-то я знаю, почему у меня такое имя. По-латыни Лариса значит – чайка. Много-много прошедших жизней я была именно такой птицей. А иначе, откуда же это упорство, неиссякаемая энергия, жизненная воля, постоянный поиск неизведанного и стремление обучать других тому, что знаешь сама. Откровение пришло благодаря чайке по имени Ричард Бах. Не тщеславие и бахвальство легли в основу оценок собственных качеств, а грустное удивление на исходе семи десятков лет существования человеком: как удалось пережить, преодолеть все и вся и прийти, наконец, к чудесному финалу. Конечно, я понимаю, чайки не могут быть слепыми. Мне думается, когда Создатель решил испытать меня в земной жизни, он хотел проверить: каков предел человеческих страданий. Девочка, рожденная в разгар второй мировой войны, испытала послевоенный голод, истощение, детские инфекционные болезни и попала в санаторий в селе Ильинка, мне тогда в 1946 году было всего 4 года. Тревожное предчувствие отца привело его в санаторий с целью проведать ребенка. Но там был объявлен строгий карантин. И все же, уговорив санитарку, подвести дочь к стеклянной двери, он ужаснулся, увидев: красные воспаленные глаза, слезы, размазанные по лицу грязными ручонками. Вернувшись в город, отец, что называется «поднял шум» и меня, в конце концов, выпустили к нему приехавшему в сопровождении врача-окулиста. Несколько месяцев лечения в глазном отделении взрослой больницы, где засыпали в глаза порошок, такой жгучий, что до сих пор помнится та боль. Осталось только несколько процентов зрения в левом глазу. К тому времени выяснилось: персонал санатория под видом карантина не кормил детей, а продукты они, наверное, уносили своим голодным детям. Себя я впервые вспоминаю, как сижу рядом с дедушкой Данилой. Он смотрит на меня и плачет. Перед ним начатая чекушка. Дедушка гладит меня по голове: «Такая умная девочка, а не видит». Я не воспринимала себя тогда несчастной и обделенной. Все равно детство было счастливым. Мы росли в многодетной семье, в бесконечном потоке родни, земляков из сел приезжавших к нам в город. Правда, мать иногда сетовала, смеясь: «Как в больницу, по делу или на учебу – так к нам, а как едут с мясом, рыбой, орехами – так прямо на базар». Ели мы всегда досыта. Отец ездил на Байкал рыбачить, брал и нас с собой в летние каникулы, дружно садили картошку, запасали на зиму мясо, солили капусту, рыбу, лакомились лесными ягодами и орехами. Мать держала в городе корову, поросенка и кур. Отца мы видели редко, он работал, как и все после войны, шесть дней в неделю, а часто и все семь. Мать рассказывала: «Вы его маленькие почти не


видели. Утром уходит – вы еще спите, к ночи приходит – вы уже спите». Не потому ли такими радостными вспоминаются дни, когда вместе с отцом мы пилили дрова, он их рубил, а мы складывали поленницы. Ходили с коромыслами на водокачку, на соседней улице, разгребали снежные сугробы. На все лето нас отправляли на родину матери, в Аларь. Зимой, не смотря на 30-40-градусные морозы, мы все время играли на улице: катались на санках, лыжах, коньках-снегурках, их на веревочках отец прикручивал к валенкам с помощью вырезанных ножом из полена круглых палочек. Праздников, кроме 7 ноября и 1 мая не отмечали. Так я жила в родной стае и, как мне казалось, ничем не отличалась от остальных. Однако, в школе, впервые столкнулась с негативным к себе отношением. В первый класс отдали меня в восемь с половиной лет. Не знаю, стояла ли перед родителями проблема отдать меня в спецшколу для слепых и слабовидящих детей. Может потому, что такие интернаты были в Иркутске и в Петровск-Забайкальском, но я пошла в обычную среднюю школу по соседству с домом, где мы жили. Естественно, я не умела ни читать, ни писать. В классе нам выдали азбуку и прописи. Представляю, как я, уткнувшись лицом в прописи, пытаюсь рассмотреть буквы. А потом невероятными способами, но совершенно невпопад, пишу эти буквы в тетради. Буквы скакали то вверх, то вниз. И тогда отец мой стал линовать мне все тетради остро отточенным черным карандашом. В начальной школе по грамматике мы писали в тетради в косую линейку, и все эти наклонные линии горизонтальные и поперечные отец мне линовал по ночам. И так все десять лет в школе. А учительница невзлюбила меня сразу. Она задавала мне вопрос при других детях, почему меня родители не водят к врачам. Хотя я ей в учебном плане нисколько не доставляла хлопот. Может быть, она ненавидела меня за то, что я «читала» не глядя в книгу, так как в детском возрасте и до сорока лет я запоминала текст на странице сразу и воспроизводила его слово в слово. Оценки она не могла мне снизить, я всегда в учебе любой была круглой отличницей. Недружелюбное отношение к себе с ее стороны осталось в моей памяти. Став взрослой и, принявшись учительствовать, я с недоумением спрашивала себя: «Как можно не любить своих учеников?». Одергивала себя за возможную предвзятость и повышенную чувствительность. Но однажды, лет десять тому назад раздался звонок. Женский старческий голос поздоровался и продолжил: «Я Ольга Павловна, твоя первая учительница. Скоро мне девяносто лет. Я теперь слепая и уже давно. Ты знаешь, я относилась к тебе несправедливо». Этими словами она как будто просила прощения. Что помешало мне успокоить ее, но я промолчала.

Приходит мысль, может это была гордость оскорбленной чайки, не виноватой в том, что она отличается от окружающих. Так невольно я впала в грех немилосердия. А ведь надо бы признать: если бы не это первое жизненное испытание в борьбе за признание, возникло бы во мне желание доказывать, что ты не только не хуже окружающих, но можешь быть успешнее остальных. И еще, узнав впоследствии, как наша учительница подрабатывала логопедом, я заинтересовалась этой методикой и освоила все тренировочные таблицы по логопедии из журнала «Здоровье». Они мне помогли при устранении дефектов речи у своих детей и внуков, а также родственников. Обиды на учительницу не было. Авторитет ее в начальных классах непререкаем. Ребенок попросту беспрекословно подчиняется любым требованиям учительницы. В десять лет мне дали пионерское задание заниматься с пятью отстающими одноклассниками. Потом оно перешло в комсомольское поручение. Все десять лет в школе я оставалась после уроков для помощи одноклассникам. Часто ходила на дом к заболевшим или вновь прибывшим. Позитив в такой нагрузке только один: развилась речь. Негатива было больше: Во-первых, было отнято время от детских игр, общения вне школы и других увлечений в кружках, широко распространенных в то время во дворце пионеров. Во-вторых, выработался менторский тон в разговорах с ровесниками из- за подражания учителям, объясняющим какую-либо тему. В-третьих, зазнайство отличницы, культивируемое учителями, когда вызывали тебя к доске на показательных открытых уроках для каких-то комиссий, особенно в старших классах. Развившийся в те годы эгоизм не позволил мне близко подружиться ни с одной из одноклассниц, ни с одногруппниками в институте. Наверное, еще и потому, что и на физмате со второго курса, когда мое фото отличницы вывесили на доске почета, девчонки из группы на комсомольском собрании обвинили меня в том, что я не помогаю другим. И до окончания института после лекций все желающие находили свободную аудиторию, и я с мелом в руке объясняла, решала задачи по высшей математике, физике и химии. Специальность-то у нас была расширенная. Во времена Н. С. Хрущева было решение готовить учителей широкого профиля для сельских школ. Основная масса студентов были так называемые стажисты, отработавшие минимум два года на производстве. Для выпускников школ выделялось несколько мест и на них был конкурс. Безо всяких надежд на поступление, имея на руках медсправку с записью окулиста «Учиться может», сдала все вступительные экзамены на пятерки и попала в институт.


По-моему, кроме меня там инвалидов не было. В первые же дни меня покоробило замечание старшего преподавателя, женщины, кандидата наук, когда столкнувшись со мной на семинаре, она сказала: «Что нам теперь тебя за руку водить». Возможно, этот случай заставлял меня дистанцироваться от преподавателей боясь общаться с ними непосредственно. Хотя желание такое пробудилось на старших курсах. Тогда я еще могла на ярком солнце с лупой читать книги. Получая повышенную стипендию, я покупала научные издания Н. Бурбаки, многотомники по теоретической физике, выписывала журналы «Вопросы философии» и «Философские науки». Многое я в прочитанных с трудом статьях не понимала, и окажись рядом преподаватель, доступный для общения на таком уровне, может тогда не было бы сожаления об упущенном шансе стать ученым. Казалось бы, диплом с отличием допустит меня в любую школу, но ни в Иркутской области, на родине матери, в селе «Зоны», ни в городе Улан-Удэ мне не нашлось часов для работы. Не потому, что не было свободных мест, просто мне дали понять: «Такие нам не нужны». Это было мое первое изгнание из среды обычных работников, нормальных учителей. Не желая быть обузой родителям, в тот же год я обратилась с письмом в общество слепых: «Имею здоровые руки и образование, согласна на любую работу». Мне предложили организовать школу для взрослых слепых и слабовидящих с условием, что я освою систему Луи де Брайля. За месяц я научилась читать наощупь рельефно-точечный шрифт, и не только обычный алфавит, но и специальный для математических, физических и химических формул. Тогда удалось открыть полноценные классы средней школы, филиала Новосибирской спецшколы. Сначала все предметы вела сама, начиная от грамоты, чтения, письма по Брайлю, кончая всеми обычными предметами школьной программы. Потом появились совместители по направлению из органов образования. Итак, то, чего не было – оно существует до сих пор, организовано так, может обойтись без меня. Тем более на готовое место с хорошей зарплатой претенденты нашлись сразу. А ты в своем поиске, не расставаясь с журналом «Эко» из Новосибирска, еженедельником «За рубежом». В свободное от школы время по линии общества «Знание» читала лекции по научно-техническому прогрессу. Кто-то может и посмеется, да я и сама поражаюсь своей самоуверенности читать лекции инженерно- техническим работникам заводов: авиационного, приборостроительного, «Теплоприбор», «Электромашина», для энергетиков и связистов, перед учителями и медиками.

Чем могла заинтересовать учительница из школы слепых? Тема-то, тема была какая! В семидесятые годы прошлого века: кибернетика, универсальность автоматизации систем управления любыми процессами. Дальше – больше. Самостоятельно освоила азы программирования на ЭВМ. Ушла из школы и, отец, решив меня поддержать, устроил, как говорили тогда, на работу в управление связи. Постоянно углубляясь в информационные технологии в этой отрасли, я в нужное время оказалась единственным специалистом в этой сфере. Из ненастоящего инженера научно-технической информации стала настоящим инженером-математиком. На сплошном энтузиазме, преодолевая сопротивление предприятий, все- таки удалось автоматизировать услуги связи. Результат был таков, что нашей отрасли выделили свои ЭВМ вместо арендованных в Госстате. А мне дали отдел и назначили начальником, с зарплатой, видимо, своим размером не дававшей покоя завистникам. Вот и состоялось мое второе изгнание. Уходила-то я сама, что называется, хлопнув дверью. «Уж без работы я не останусь теперь». Возмущает до глубины души мотивация тех, кто нечестно хотел воспользоваться твоим успехом. Получалось: ты можешь свернуть гору, а вот сидеть на этой горе будут свои. Помнятся слова одной начальницы: «Мы как собаки смотрели из-за угла, получится у Ларисы или нет». В ответ я только сказала: «Спасибо, что не мешали». Личной жизни у меня не было. Отец внушал матери, жалея меня: «Лоре не надо замуж, обижать будут». После того, как я окончила институт, он купил в поселке усадьбу, объявив, что нам нужна дача. Она в таком качестве существует сорок лет. Оказалось, как писал отец перед смертью моим сестрам и брату, он купил этот дом для меня, считая так: «Лора не сможет работать, будет жить с дочкой там, а вы ей помогайте». Вполне разумный прогноз не подтвердился. Я не только отработала 40 лет, но и продолжаю заниматься обучением своим предметам и сочинительством. А дочь я родила осознанно. Узнав, что рождение первого ребенка матерью старше тридцати, может отразиться на его здоровье и в этот год у меня родилась замечательная девочка. Родители не доверяли мне, сами кормили, купали, водили каждый вечер со мной на прогулку, с шести лет – в музыкальную школу. Они любили ее безмерно. Именно такая любовь в состоянии развить у ребенка потенциальные способности. Музыкально одаренная, с художественным вкусом, дочь окончила девятилетнюю школу по классу фортепьяно, одновременно обучаясь в школе с английским языком и в пятилетней художественной школе живописи. Сама научилась играть на гитаре, изучила английский и французский языки в ВУЗе. Доведя знание

английского до совершенства, она тем самым, по моему мнению, обеспечила будущность своим трем сыновьям и маленькой дочке, моим внукам. Вспоминаю с юмором, как меня сватали не однажды. Без особого энтузиазма шла знакомиться. То ли комплекс неполноценности, то ли, напротив, складывавшееся сразу же впечатление о претенденте, как о человеке менее умном, чем ты, заставляло меня прекращать дальнейшее общение. Последний раз поддавшись на уговоры двоюродного дяди, я пошла знакомиться с парнем в гостях у тети. Долго сидели молча, пока хозяйка накрывала на стол, потом слышу, спрашивает: «Чем интересуетесь?». Ответила первое, что пришло в голову: «Шахматами». Он обрадовался: «Давайте сыграем». Через ходов двадцать я выиграла партию. Молодой человек, видимо, обиделся и больше мы с ним не встречались. Дядька с теткой потом меня ругали: «Что тебе трудно было проиграть, что ли?» Точно также сердилась на меня младшая сестра, когда в мужской команде управления связи я обыграла директора техникума связи, где математиком и работала сестра. Но я оправдывалась перед ней: «Откуда же я знала, что это директор». Забавный случай вспоминается из турнирной истории. Довелось мне по линии спортивного общества «Спартак» играть на первенство города. Приезжает из Кяхты родной дядя, любитель-шахматист, и спрашивает: «Ты не знаешь, про кого это пишут в газете? Наша однофамилица все выигрывает и выигрывает?» - Я ему отвечаю: «Это я, дядя». Закончить этот турнир не удалось, родители заявили: «Кормящая мать. Такое напряжение для тебя. Нечего. Вдруг молока станет мало». Послушалась. А в шахматы научили играть отец и дядя. Дядя Ким был ранен при Сталинградской битве и по болезни часто приезжал к нам из Кяхты. После работы отца и до поздней ночи они играли в шахматы. Вели счет, отец выигрывал чаще. Дядя сердился и часто «мухлевал», как выражался отец. Он звал меня, садил рядом и заставлял следить. Они называли ходы по шахматной терминологии, а я должна была помнить расположение фигур и пешек в данный конкретный момент. Так с 5 лет я освоила шахматную игру. Дядя ухитрялся незаметно для отца передвинуть пешку или ладью в конце партии, даже снять легкую фигуру противника, но сразу происходило разоблачение, отец вскакивал, горячился, а дядя ворчал: «Да, что уж там. Само слетело». Увлечения шахматами до азарта у меня никогда не было. Играла по переписке в Рижском шахматном клубе без особого успеха. Научила играть в шахматы дочь-школьницу, сына сестры в раннем детстве. И все-таки впечатление от игроков в шахматы у меня сохраняется от встреч с ними, как о странных людях. Поразительные годы – студенчество. Время-то было какое! 1961-1966 годы. Хрущевская оттепель, начало космонавтики. Истинный патриотизм.

Вместе с одногруппницей Людмилой Абросимовой организовали с ребятами параллельного курса чистых математиков клуб астрофизики. Безо всяких указаний кого бы то ни было собрались, провели выборы. Президентом стал математик Виктор (фамилию запамятовала), а вице-президентом выбрали меня. По каждому запуску в космос выпускали стенгазету, написанную и нарисованную ребятами вручную. Моя роль была в подаче идей. Помню диспуты на разные космические темы, к примеру: «Есть ли жизнь на Марсе?» На первых курсах физмата у нас был предмет иностранный язык. У меня со школы немецкий. И на старших курсах я все равно продолжала заниматься языком и представляла свой факультет на конкурсах иняза по переводам незнакомых текстов. Дважды выигрывала призы: первый раз объявили театральный бинокль, а второй – что-то в большой коробке, как мне сообщила преподаватель немецкого. Но ни один приз мне не вручили. Так и не знаю, почему. Вспоминая об этом, размышляю о таких чертах своего характера, когда в оценке любой деятельности не интересовал результат, важен был сам процесс. Не такое ли отношение к делу приводило к ошибочным ходам в выборе дел, забросить начатое и успешно развитое, не получив успеха, признания и вознаграждения, в конце концов. Не оно ли послужило причиной серьезных неудач, например, в бизнесе. Закрадывается беспощадная мысль. «Самостоятельное издание своей писанины с сумасшедшими затратами средств, зарабатываемых с таким трудом, не обернется ли очередным разочарованием». Ужаснее всего состояние бессилия, когда анализируя провал, понимаешь вдруг, что главное в неудачном складе обстоятельств – это твое отсутствия зрения. Не можешь сама пойти куда надо, перекинуться нужными словам при встрече, так как проходишь мимо, не узнав человека. Впору пустить слезу, пожалеть себя. Но мне смешно и весело. Пришла на ум притча о Тамерлане. Посылает он войско собрать дань с непокорных горожан. Возвращаются его воины с пустыми руками, оправдываются: нет у них ничего. Тамерлан спрашивает: как себя ведут горожане? Воины отвечают: плачут, стенают, от горя рвут на себе волосы. Тамерлан дает приказ: идите снова, поищите, как следует. И вправду на этот раз было собрано даже больше обычного. Следующий раз посылает войско, приходят без нечего. Тамерлан опять спрашивает про настроения. Ему отвечают: веселые ходят, смеются и даже песни поют. Тамерлан заключает: вот теперь у них, действительно, ничего нет. Отсюда и мой вывод: зачем унывать, когда нечего терять. Вся моя жизнь со мной, и воспоминания никто не отнимет. Спрашиваю себя:

-Чайка с Бакланьего Мыса, скажи, а где идея-свет, озарившая твое существование на закате лет? Раздумываю, вспоминаю. К шестидесяти годам было пережито столько страданий, что гамлетовский вопрос ставил в упор перед ликом смерти. Трагически и нелепо уходили из жизни один за другим близкие родные. Организм содрогался от горя. С головой бросаешься в поиски веры. Хватает ума обратиться к основам, слушаешь библейские писания, буддийские толкования, Коран, книги иудаизма, мистики индуизма, посылы даосизма, конфуцианство, наконец, доходишь до понимания необуддизма и неоконфуцианства, многих разновидностей шаманизма, как источников верований, даже оккультных учений. И что же? В полной растерянности подходишь к заключению: нигде нет ответа на мой главный вопрос «почему мне, именно мне досталась такая участь?» Страшно признаться в разочаровании, постигшем и Уильяма Сомерсета Моэма, когда он с поразительной убедительностью показал потерю веры в божественное мальчика-инвалида. Кажется, Ницше изрек: «Бог умер, вечность слепа». А на берегу Байкала около Гремячинска пришло озарение: стихи об отце, сразу целиком, со всеми знаками препинания. С тех пор, каждая написанная строка облегчает сознание от перенесенных мук бессилия из-за отсутствия зрения, утрат и ошибок, несправедливости и непризнания. Мне подумалось: «Наверное, создатель вложил в мой мозг нечто вроде магнитофона, сначала он был заведен как записывающее устройство. А когда пленка кончилась, она перемотана и началось воспроизведение всего услышанного, освоенного и осознанного. Звуки родной природы, звуки окружающей жизни все это перешло в рифмованные тексты, прозаические фантазии. При этом воображение работает так, будто я все это видела и могу это представить себе в ярких зрительных образах. Конечно, странно, когда писательский зуд настигает тебя в старости. За полвека до этого мною были написаны только письма, да заметки о внедрении новой техники в местные газеты. Ну, еще доклады на полтора-два часа для начальства. Письма писала от руки, с самого детства писала маме из деревни, куда увозили нас на лето. В 12 лет подписывала их датой, например, 7 июля 1954 года XX века. Несколько раз в неделю писала домой из больниц. Обязательно по просьбе матери ее родственникам из села и в Литву. Много писем отправила отцу перед его операцией в Москве, где он скончался в 1974 г. А статьи и доклады я печатала на портативной пишущей машинке «Москва». Ко мне она попала чудом. В те времена все пишущие машинки были на строгом учете. Я же, готовясь к аспирантуре, нашла в научном журнале заметку о заочных курсах машинописи и стенографии. Рискнула написать по указанному адресу, мне выслали материалы и учебник. После

окончания курсов, когда я освоила «слепой» метод профессиональных машинисток, мне пришло разрешение на покупку наложенным платежом этой машинки «Москва». Четверть века прослужила она мне, пока не износилась механика. Однако, чудо не в том, что более или менее художественно пишется человеком, не имеющим представления о стихотворных стилях, жанрах и прочих литературных нормах. Пишется, да и все. Удивительно, как появилась в стихах музыка, которая поется мной безо всяких усилий. Не доверяя себе, не зная нотной грамоты, не играя на каком-либо инструменте, я обратилась с просьбой оценить, всамделишная это музыка. Нашлись желающие, правда за большие деньги, написали мне нотами и передали фонограммы. Только отзыв не написали, несмотря на кучу хвалебных слов. Потому и раздумываю, настоящие это мелодии или ерунда. Не хотелось бы уподобиться одной богатой даме, мечтавшей всю жизнь спеть в опере. Наконец-то в старости за огромную сумму ей дали возможность спеть арию. Потом она гордилась своим исполненным желанием и с удовольствием показывала статью из местной газеты, где обратили внимание на ее пение. Критик писал: «Вот это была настоящая халтура». Песен несколько десятков, напетых на диктофон. Некоторые из них скомпоновались в музыкально-поэтический спектакль, названный одним из редакторов мюзиклом в народном стиле. Свет сверкающих чаек мерцает вдалеке, как несбыточная мечта услышать свои песни в чьем-то исполнении в сопровождении музыкантов. С недавних пор засияла путеводной звездой и другая мечта-идея. Поставить фильмы на сюжеты киноповести о восприятии незрячим человеком реальных событий и придуманных его воображением сцен. Летят рядом крыло в крыло ослепительные мои чайки: стихи, поэмы, песни, проза и прочие сочинения. Куда прилетим не имеет значения. Главное полет мысли. И последнее, когда придет время улететь в иной мир, я хочу стать снова чайкой и вернуться в родные места. Чайка мчится к морю, Стремительно птица летит, Ветер несет ее в бурю, Берег ей вслед говорит: -Чайка, чайка, чайка! Держись, родная, держись, Вернись на твердь земную, Вспомни Бакланий Мыс.

Итак, главное - полет, полет мысли, достигнутая высота – моя память, максимальная скорость – неудержимая фантазия, высший пилотаж – интуиция мгновенная и долгосрочная. Сложнее всего – выбор пути. Немало ошибочных ходов, напрасных затрат времени и сил и эфемерный результат. Успокоишь себя: ладно, негативный опыт тоже опыт. Хуже, когда удар судьбы неожиданно валит с ног и пытается прибить твой дух, толкнуть в депрессию, алкоголизм, наркоманию, предательство самого себя, в ужас суицида. Слова «неудача» и «несчастье» отражают сопротивление среды твоему пути. Найди выход в себе, честно сказав: «Сам виноват. Не бывает тупиковых ситуаций. Удача - на другом направлении». Но вот ты жестоко болен. Природа цинична, она мстительна, она требует от человека борьбы за жизнь. Как только заканчивается детородный период и природа заявляет: «Все, пожил и хватит. Теперь ты не нужен». Только наличие разума дало человечеству способы существовать и в более зрелом возрасте. Хитрость природы в том, что для этого у нее есть все только в тайных источниках. Лишь полет мысли ученых, медиков позволяет выудить средства продления жизни в растительном, животном мире, в минералах, камнях, воздухе, воде, солнечной энергии. А тебя недуг настиг в детстве, две операции не дали положительного результата, и ты инвалид на всю жизнь. И все равно есть выход. Любая хроническая болезнь переходит в стадию стабильно терпимого состояния. В возрасте восемнадцати лет, поняв, что медицина не поможет ни здесь, ни в центре, куда возили родители, производя практически непосильные затраты, я решила: «Если уж так случилось, то пусть другие органы не подводят». Неожиданно возникло воспоминание. Единственной подружкой в детстве была Эля Санжиева, мы учились в одном классе года два, потом ее мать перевели в Москву, кажется, она была юристом. Эля спокойная и молчаливая девочка, очень начитанная, умела постоять за себя. Мы писали сочинение про войну, и она употребила слова «военная амуниция». Учительница подчеркнула их и снизила оценку. Эля подошла к ней на перемене и стала доказывать, что ошибки не было. С Элей мы не расставались ни в школе, ни дома. И говорили, и говорили без умолку. Из Москвы она писала мне письма. В одном из них она рассказала о своем сочинении, где писала обо мне с восхищением. Не знаю почему, меня это очень смутило и я перестала ей отвечать на письма. Из переписки с другой одноклассницей Наташей Яблоновской я периодически узнавала, что Эля закончила школу с золотой медалью, а затем с красным дипломом МГУ. Ей предложили работу в НИИ. Через год Эля с матерью приехала в Улан-Удэ и они были у меня в гостях. Эля тяжело болела, и мать привезла ее показать ламам, так как традиционная

медицина уже не могла помочь. Позже мы еще встретились, собравшись с одноклассницами. Наташа объяснила мне причину Элиной болезни. Эля дружила с молодым человеком, он был военным офицером, сделал ей предложение, но мать запретила им встречаться. Мать Эли была, действительно, деспотичной женщиной. Мы, девчонки, приходившие иногда поиграть к ним, ощущали атмосферу беспрекословного подчинения матери и отца Эли, позже изгнанного из семьи. Не прошло и года, нам сообщили, что Эля умерла. Воспоминания о ней я решила вписать в эту повесть, потому что впервые она приснилась мне такой же, как виделись с ней в последний раз. Проснувшись, я с удивлением обнаружила: в голову пришел новый стих. Зачем пришла ко мне во сне, Ушедшая давным-давно из детства, Увядшая как сломанный цветок, Ушедшая из жизни, едва расцветшей. Зачем я с грустью вспоминаю Рукопожатье, слабое как вздох, Тех тонких бледных пальцев, Рукопожатие прощальное навек. Зачем жестокая природа, Талантом одаренной, не дала Тебе возможность стать ученым, Талантом твоим пренебрегла. Зачем сравнение приходит: Мучительное жизни торжество Моей судьбы, столь протяженной, Мучительной, не лучше раннего ухода твоего. Зачем? Для благодарности безмерной За память наших светлых дней, И эту повесть тебе я посвящаю, Как память неугасаемых свечей. А название стихов «Хозяин Гор» связано с мистикой. Предыстория такова: однажды, мой зять Василий говорит мне, что шаманка из деревни в пригородном районе Иволги просит привезти меня к ней. -Зачем? – спрашиваю. -Она хочет с тобой говорить. -О чем? Она сказала тебе?

- Нет, я не знаю. В то время, в 1992 году я была генеральным директором собственной фирмы «Канта» и воображала себя business-woman, курила длинные тонкие сигареты, пила крепкий черный кофе из зерен, поступавших специально по заказу. Допускаю, что это помогало выдерживать шестнадцатичасовой рабочий день безо всяких выходных в течение десятка лет. И тогда не нашлось времени, потом почти забылось. Все же зять несколько раз напоминал, что та шаманка упорно просит его приехать со мной. Я согласилась. Во дворе деревенской усадьбы сильно пахло краской. Вышедший на гудок Василия мужчина пояснил, что они красят дом и идти надо в летник. Там за столом сидела женщина, она не вставая, поздоровалась с нами по- бурятски. Я повторила приветствие тоже по-бурятски. Меня поразило несметное количество мух в помещении, видимо, рядом был свинарник. Женщина стала говорить на родном языке, но я ее не понимала. Василий стал переводить: -Она говорит, кто-то из твоих предков стал Хозяином Гор. -Да? – тогда я ничего не знала ни про шаманов, ни тем более о Хозяине Гор. Шаманка продолжала. Это был большой человек и у него было много детей. -И что? – недоумевала я. Меня раздражали мухи, было стыдно, что я ее не понимаю сама, и полное отсутствие религиозности не давало возможности допустить мысль о том, что такое может быть в реальности, на самом деле. Василий распрощался с хозяевами, я что-то буркнула и мы уехали. Прошло семь лет, за это время у нас ни разу не было разговора на эту тему. В 1999 году трагически погибает зять. Потрясение от ужаса потери отца моими самыми любимыми внуками заставляет меня считать себя виноватой в этом несчастье. Стремясь психологически спастись от умопомешательства, я старалась сохранить его бизнес по реализации компьютерной техники. И, конечно же, вспомнились события и разговоры с ним. Вот тогда-то я решила узнать, что значили те слова шаманки. Поиски ее не удались. Я не знала ни деревни, ни дороги, по которой мы ехали туда, понятно, из-за моей слепоты. Имени и фамилии я даже не спросила, хотя считала себя воспитанной и спрашивала, как обращаться, ко всем, даже к торгашам на рынке. Тогда я стала изучать все, что могла найти о шаманизме. Литературы было мало, переключилась на публикации диссертаций сотрудников местного научного центра, Казанского и Санкт-Петербургского университетов о тэнгэрианстве. Работы советского периода были идеологически настроены на воинствующий атеизм, в них меня интересовали только фактические материалы об истоках, толкованиях, обрядах и личностях известных шаманов.

Несколько лет поисков ответа на вопрос о возможности предположения шаманки привели меня к родовому шаману прадедов по линии отца, а через него к знакомству с Леонтием Абзаевичем Борбоевым - Верховным шаманом Бурятии в послеперестроечное время. Он-то и уверил меня: «Может быть такое. Большой человек? Значит и ростом велик и высокий пост занимал. Подумай, кого знаешь из своей родовы, чтобы было много детей?». И веря, и все-таки больше неверя, я долгое время не возвращалась к этим размышлениям. А в 2000 году на берегу Байкала, у села Гремячинск пришли самые первые стихи об отце, как о Хозяине Гор. Ну что за рубеж - 70 лет. Так и тянет на завещание. Ношу его в себе лет двадцать. Думаю, пришла пора зафиксировать его. Место, и момент – подходящие. Чтобы развеяли мой прах над устьем Селенги. Попадет он в Байкал вместе с потоками вод по путям, проложенным в моих фантазиях, распространится по морям и океанам. И коль не буду я человеком мира, но стану Чайкой с Бакланьего мыса. Чайкой всех океанов. С призывом ко всем другим: «Не страшитесь. Стремитесь познать неизведанное. Главное - полет».

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями

Отзывы