ЖИЗНЬ НЕПРЕМЕННО СТАНЕТ СВЕТЛЕЕ

Записки о старшем брате Николае, в семнадцать лет попавшему на войну (1941-1945)
54
Просмотров
Дневники > Люди
Дата публикации: 2013-05-18
Страниц: 5

Памяти старшего брата Николая, в семнадцать лет ушедшего на войну. «Здравствуйте, родные. Как правило, напоминание о письме к вам исходит от Вали. Знаю: этот факт не украшает меня, но что поделаешь! Эти задержки объясняются не только моей ленью, а главное – отсутствием событий, которые могли бы заинтересовать вас...» Это письмо Николая вынул сегодня из почтового ящика Платон и я, не сумев заставить себя открыть его дома, читаю теперь в вагоне, читаю понемногу, па абзацу потому, что… Утром позвонил мой племянник и тихо сказал: «Папа умер». Черные верхушки сосен хлещут красный шар, словно пытаясь дотянуться до него и побыстрее столкнуть за темнеющую линию горизонта, но он стремительно летит и летит, ныряя за левый край вагонного окна. Да, Николай писал нам редко, и если бы ни Валя, а вернее, Валечка, как он всегда называл жену, которая заменила ему и мать, и брата с сестрой, то мы были бы для него ещё дальше, «где-то там»!.. не только в смысле протяженной удалённости, но и в его сердце. Да нет, не осуждаю его за это. В шестнадцать лет покинуть семью… Вначале – фронт, потом – учёба в институте, женитьба на «ленинградке», работа на Дальнем Востоке, - эти годы и разделили нас. Правда, мама рассказывала, что из Совгавани он приехал в Карачев и попытался остаться с нами, предложив заработанные деньги для покупки нового дома, но мама рассоветовала, - жена твоя городская, мол, не привыкнет к провинции, - вот он и уехал в Ленинград, в двухкомнатную квартиру Валиных родителей. Красный диск вот-вот нырнёт за метущиеся и уже нечёткие силуэты дальнего леса. Какое дикое сочетание красок! Синее небо - у верхней рамы окна и, переходящее в желтое, розовое и серое – в нижней, да ещё эти скользящие, тревожные, чёрные изломы линий... Есть в этом что-то жутковатое и даже мистическое. «Задержки ответных писем объясняются не только моей ленью, а отсутствием событий, которые могли бы заинтересовать вас, скорее, большая динамика этих событий - у вас, что и вызывает вопросы…». Ах, Николай, Николай! Твоя профессия инженера пропитала тебя насквозь: «…задержки объясняются… большая динамика событий… вызывает вопросы»… Ну, да ладно, зато ты «чётко формулируешь свою основную мысль». «Так, например, мы теряемся в понимании судьбы Викторова романа «Троицын день». Как нам известно, какая-то его ученица приобрела станок для его напечатания, но ведь Виктор сообщает, что он основательно переписывает его. Так что же дальше? Желательно из ответного письма узнать что-то об этом противоречии». Чуть размытые силуэты привокзальной площади, сероватые тени провожающих, спешащих к поезду… Какие же у меня разные братья! Один – фантазёр, мистик, у которого не только вещи и предметы живут там, где им заблагорассудится, но и мысли не выстраиваются в логической последовательности, а мечутся в зависимости от настроения. А другой - аккуратен, в квартире у него всё разложено «по полочам», да и мысли в голове – тоже. «Теперь о положении Виктора. Он живет на отшибе. К старости это недопустимо страшно. Не ставился ли вопрос об обмене поместья в Карачеве на что-то упрощённое в вашем городе? Наверное, совместными усилиями это можно было бы сделать. При положительном решении этого вопроса всем будет спокойнее и нам – тоже». Да, конечно – спокойнее… и ему – тоже.


В общем-то, отцом для меня стал Виктор, а не мой старший брат. Николаю как-то было не до нас, и я всегда принимала это как должное, но всё же… Вместе с лёгкой обидой, запомнилось вот такое: мы идем с ним по Марсову полю, я рассказываю ему об институте Культуры, куда приехала поступать, о том, что экзамены, мол, сдала и меня берут, но без общежития: «Временно, до первой сессии». А Николай молчит и молчит… а потом говорит тихо, словно оправдываясь: я, мол, и сам на птичьих правах в квартире, а тут еще и ты… может, на заочное отделение поступишь? И я поступила… на заочное, оставшись, таким образом, в Карачеве. А если бы он помог мне тогда?.. По-другому бы сложилась моя жизнь, по-другому. Чёрные верхушки сосен хлещут уже не раскалённый шар, а красную четвертушку полукруга. Вот он метнулся над посёлком, над линией электропередач, над синим льдом реки с красными всполохами бликов и врезался в вершины деревьев. Ну и хорошо, ну и, слава богу. Пускай эта сине-черно-красная, - зловещая! - картина скорее нырнет в ночь. «Много вопросов накопилось о семье Виктора. Как судьба Насти, которая сражается с жёсткой Москвой – столицей «империи зла»? Насколько нам известно, она была приближена к свите экс-премьера Фрадкова, положение которого изменилось, и как теперь это повлияло на положение Насти? Как у неё дела с приобретением жилья? Жизнь сына Виктора, Максима, тоже нас интересует. Не оставляем без внимания и жизнь Глеба, его польской подружки. Порадовало возможное увеличение семьи Гали, но мы, по суеверным соображениям, сдерживаемся от эмоциональных славословий по поводу этого события»... Вот и совсем темно… Лишь мельтешат в раме окна чёрные пятна придорожных кустов да размытые пятна проносящихся фонарей, но вдруг разбрелись они по серой привокзальной площади, ярко вспыхнули, и один из них нагло заглянул в окно. А помнишь, как однажды, в послевоенные голодные годы мы вдруг получили от него из Совгавани посылку с копченой скумбрией? В жизни вкуснее ты больше ничего не ела. А помнишь, как на его стареньком «Москвиче» ехала с ним, Валей и четырехлетним Николаем из Карачева до Питера через Смоленск, Даугавпилс? А как полгода назад прислал он тебе диск с его и твоим любимым хором из оперы «Набукко» Верди? А как в последние годы под Рождество присылал тебе и Виктору по тысячи?.. и, значит, деньги, которые ты получила от него с неделю назад, пригодились вот на эту поездку? «Наша с Валей жизнь: основное положение – старость, а у всех старых людей главная тема разговоров – обсуждение болячек и борьба с ними. Но тему своего здоровья – вернее, его отсутствия, - я постараюсь не затрагивать, чтобы не подражать тем, у кого это переходит в манию и для них посещение врачей становится основным занятием и развлечением. А способствует этому то, что наши городские правители приняли законы, по которым все люди города военных времен (без разбору) получили звания участников войны с бесплатным лекарственным обеспечением, и в результате все старое население города стало приобретать неимоверное количество лекарств и осаждать поликлиники, врачей, тем самым, создавая большие очереди. И лекарства пропали. Настоящие фронтовики смешались со всеми, в том числе с детьми блокадного Ленинграда, и полностью потеряли свои преимущества. По этой причине я вынужден отказаться от врачебных услуг, т.к. если их добиваться, то можно и окончательно потерять здоровье…» Когда… в последний раз виделась я с Николаем?.. Ну, да, полтора года назад, когда он приезжал к нам. И как же он заговаривал меня! Если б ни Платон, то хоть караул кричи, - как репродуктор! Только репродуктор можно выключить, а Николая… И особенно, когда начинал рассказывать о своих изобретениях. Нет, не о тех, за которые получил авторские свидетельства, а о тех, которые применял на своей даче. Вот и тогда всё преследовал меня траншеекопателем для посадки картошки и я, наконец,

взмолилась: «Николай, ты, конечно, молодец. И твой траншеекопатель – чудо. Но скажи: зачем мне знать подробности его устройства? Ведь я же не стану его собирать… даже из готовых деталей?» Выслушал, согласился, и - снова… О-о! «А так дела наши и жизнь - в норме. Нашей стихией остается дача и огород: посадка, прополка, борьба с вредителями, урожай, его сохранение. И, таким образом, неплохо преуспевая на земле, мы утверждаем свою гордость, одаривая потом детей, внуков и друзей консервами, вином и настойками. В последние два года я успешно освоил самогоноварение – изготовление гарантированного качественного спирта, на котором делаю настойки из разных ягод. Пришел к заключению, что ягодное вино более вредное, чем настойки, т.к. в вине (в результате его брожения) образуются сивушные масла, а настойки свободны от них и, следовательно, менее вредны. Валя почти систематически употребляет их, правда, микроскопическими дозами, а мне, к великому сожалению, противопоказано и то и другое». Нет, уже не буду смотреть в окно, - там тянется лишь тёмная полоса, изредка рассекаемая желтыми всплесками придорожных фонарей. Вот ведь как бывает: у Вали - больное сердце и она давно «сидит» на нитроглицерине», а Николай никогда не жаловался на здоровье, только в последние два года… Племянник сказал вчера: «Положили папу в больницу для очередного профилактического осмотра сердца, стали делать какие-то процедуры, а он и умер». Легкая смерть. Как долго стоит поезд!.. Нет, лучше пусть идет, стучит и стучит на стыках… Приеду в Петербург в половине шестого. Плохо. Надо будет ждать, когда заработает метро, когда хотя бы немного посереет, - идти-то по темным, безлюдным кварталам, да и дома их я не знаю, только адрес, - Николай всё же получил недавно однокомнатную квартиру и они разъехались с сыном, но, знаю: живут рядом. «Теперь – о детях. Сын и невестка много работают, много получают и тратят бездумно, не оставляя на черный день. Так, например, купили для себя и сыновей акваланги для подводного плавания и, естественно, тут же полетели в Египет на Красное море. Или: приобрели современные лыжи, для которых нужны специальные горы и которых нет в окрестностях Петербурга, поэтому опять же, - поездки в Финляндию и Польшу с большими расходами и опасностями. Всего этого мы, естественно, не одобряем, правда, молча, т.к. всей своей жизнью приучены экономить и всего бояться». Да уж… То же самое крепко сидит и в нас с Платоном. Но в Николае страха было гораздо больше, - в шестнадцать лет попасть на войну!.. Никогда не слышала, чтобы он рассказывал о ней. Почему? Наверное, не хотел будить в душе тот, самый последний страх, не хотел заражать им нас, сына, внуков?.. Лишь и осталось о «его» войне то, что рассказала мама: «Он же в войну на передовую вначале попал, при самом фронте части их стояли. А как раз тогда изобрели чертовину какую-то, что б огнём немцев жечь. Повесють, значит, эту оружию солдату на плечи и теперь должен он с ней подобраться к окопу немецкому и поджечь его... Как-будто там тараканы какие сидели! Да немец и высунуться им не давал из окопов этих! Как высунулся какой, так тюк!.. и готов. Вот и лежали солдатики зимой в них по неделе голодные и холодные. «Мы как вылезем из них, - рассказывал, - так нас даже узнать нельзя было!» Из их отряда только двое в живых и осталося: кто погиб, кто замерз в окопах этих... свернулся, должно, калачиком и замерз. Вы хоть в хате сидели, кое-как да накормлены были, а уж Коля мой бедный так настрадался, что и не приведи Господь!» Вот такой, совсем короткий рассказ… Так что, война брата осталась для нас тайной, которую теперь унёс с собой. Хорошо, что хотя бы письма остались за несколько последних лет…


«В поле нашего постоянного внимания находятся внуки и особенно Вася. Старший как-то рано проявил упорную самостоятельность и у него сейчас хорошая двухкомнатная квартира, в которой он, кстати, поселил своего друга. Кроме работы, Саша еще продолжает учиться в институте, стремясь получить звание магистра. Ведут они с другом слишком свободный образ жизни, но, слава богу, не очень разгульный, имеют машины, никаких денег им не хватает, и поэтому мы на их жизнь смотрим с опаской, но изменений делать не пытаемся, да уж и не можем. А с маленьким внуком встречаемся часто. Голова у Васьки хорошая, и он, глядя на Сашу, тоже делает попытки к самостоятельности. Часто в своих беседах с ним затрагиваю тему наркомании, что, мол, принимая зелье, можно в кайфе прожить три года, а если не принимать, то более восьмидесяти, как мы. При этом стараюсь, чтобы аргументы «против» или «за» выбирал он сам, и это мне удается». Мелькают, проносятся вспышки привокзальных огней. Сейчас они замедлят свой полет, остановятся, повиснут у вагона, а потом снова медленно поползут влево, замелькают, исчезая за рамкой вагонного окна. Забавно: настанет день и эти огоньки исчезнут сами по себе, а вот мы – тоже огоньки, вспышки - исчезнем, когда наступит ночь… для каждого из нас. Что-то я намудрила... надо ложиться спать. И всё же плохо! Так мало знала я своего брата, что не могу сейчас даже предположить: а приходили ли ему в голову подобные мысли? «Ты, Галя, пишеш, что мало, мол, наше правительство уделяет внимания сельскому хозяйству. Это верно и, думаю, даже хорошо, т.к. нарыву вначале надо дать созреть, чтобы потом легче было его врачевать. А вообще в политическом плане мы голосуем не столько за личности, сколько за стабильность, при которой поднятая человеческая муть имеет возможность когда-то, наконец, осесть. Жизнь непременно станет светлее и хотелось бы, конечно, дожить до того времени, но сие от нас не зависит». Эти записки я сделала два года назад, после возвращения из Питера, и не могу не дополнить их строчками из трёх его писем, написанных в «роковые девяностые»: «…Мы с Валей всё работаем и работаем на даче и, думаю, больше того, чем необходимо просто для выживания. А мотивы такого поведения - страх перед голодом. Первый приступ его мы испытали, когда начинались реформы Гайдара, - думали, что всё рухнет и голод неизбежен, - но получилось лучше, чем ожидали. Уже спустя два месяца после их начала, в Питере открылась масса торговых будок, где можно купить всё, что при коммунизме видели только в иностранных фильмах, - почти на каждом шагу ананасы, бананы, шампанское, а барахла и того больше. Правда, цены вызывают нервный смех и, естественно, купить что-то просто невозможно». «… В настоящее время испытываем второй приступ страха: боимся, что коммуняки вернутся к власти, а, вернувшись, ничего хорошего не сделают и снова начнётся смута. Сейчас-то правительство живет только поддержкой Ельцина, но он не вечен, а если снова победят зюганята и жиринята, то всё полетит в тартарары: деньги пропадут, за ними - продукты и вещи, а далее последует кошмар, очень похожий на гражданскую войну, и никаких пенсий мы получать уже не будем. Во всяком случае, к такому варианту надо готовиться». «… Наша чернь вполне может выбрать в Президенты Зюганова. К сожалению, в России недалёких и сломленных людей в несколько раз больше, чем умных и свободных. Но утешает, в какой-то мере, одно: эта смута будет недолгой, и в конце её произойдет окончательное крушение коммуняк, а образованные люди навсегда придут к власти». Вот такие грустные строки… вернее, моменты жизни брата. А что же осталось в моей памяти от того, последнего дня прощания с ним?

Предрассветные, пустынные улицы с тёмными домами. Пустой двор, подъезд… Я – Вале: «А где же Николай?» «Там, - вялый взмах её руки. - Мы его не привозили домой…» Потом - долгая, долгая дорога к больнице, к крематорию. Все – на передних сиденьях, спиной к Николаю, я – над гробом. Что тебе сказать, брат? Прости, если было что-то не так… Потом, в квадратном зальце крематория, при отпевании – тёплые, понятные слова священника, - неожиданно! - и гвоздики, много разноцветных, смеющихся гвоздик - на Николае… медленно опускающемся в проём. Вот и всё. Прощай, брат! И при поминках: искренние, тихие слова друзей, молчащая Валя, и я: - Помню такое: Николай приехал домой с фронта на побывку, а за столом почему-то я вдруг расплакалась, да так, что не могли унять. Тогда он посадил меня на колени, поднёс к глазам бутылку… словно хотел собрать в неё мои слезы, потом приподнял её, сказал: «Посмотри, сколько ты накапала! Во как много! Может, хватит уже?» И я, поверив ему, сразу успокоилась. И еще… Мы не знаем, существует ли душа, есть ли Бог? И всё же: Николай, если ты видишь нас или хотя бы слышишь, то знай: тебя уже нет здесь, с нами, но ты остаешься в каждом из нас. Последние строки из его письма: «Жизнь непременно станет светлее и хотелось бы, конечно, дожить до того времени, но сие от нас не зависит».

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями

Отзывы