Первые встречи, последние встречи

Отрывок из воспоминаний Т.В. Каменской (с 1908 по 1922 гг.) о детстве и юных годах, выпавших на революцию.
63
Просмотров
Дневники > Люди
Дата публикации: 2013-05-08
Страниц: 48



Мемуары и дневники (Бесплатное приложение к журналу „Искатели приключений”) Первые встречи, последние встречи Из воспоминаний Тамары Каменской.

­ 6 Эти пятнадцать тетрадей, исписанные сложным „врачебным“ почерком, перешли ко мне после смер- ти моей прабабушки, Тамары Каменской. Она роди- лась в 1908 году в Омске, умерла в 2001 году в Москве. Свои воспоминания прабабушка записала в конце 1990-х годов, в преклонном возрасте, не умея жить бездеятельно. Я счастлива работать с этим текстом и надеюсь, что мне удастся довести эту обширную работу до конца — в память о прабабушке и для всей нашей большой семьи, чьей главой она была долгие годы. Отдельное спасибо моей маме, Юлии Фроловой, за неоценимую редакторскую помощь. Мария Коган

7 Глава 1. И в холодной Сибири мы счастливы… тца моего звали Владимир Иосифович Каменский (из рода Равич-Каменских). Он родился в 1867 го- ду в городе Белая Церковь под Киевом в дворян- ской семье. Помню, в детстве мы рассматривали роскошную родословную грамоту Равич-Каменских, писаную на телячьей коже. Было и одно фото папи- ной семьи: отец его (мой дедушка), с бородой, сидел на фото в центре в белом костюме, и рядом мать (бабушка) в кринолине; у ног их сидели пять или шесть детей, все сыновья — отец был младшим. Увы, это все, что я о них знаю, никогда никого из них не видела. Отец не поддерживал с родителями и братьями никакой связи и не говорил о них. До мамы отец мой был женат на дочери полков- ника. Но брак оказался несчастливым и был рас- торгнут, несмотря на все трудности, через Синод. Первая жена тайком уехала от отца с другим мужчиной за границу. От первого брака у отца была дочь Мария, которая по закону того времени была оставлена после развода с ним (девочке, вероятно, бы- ло на тот момент 2–3 года). Однажды, когда отца не было дома, мать выкрала Марию и вместе с няней увезла в неизвестном направлении.

­ 4 Что было потом — не знаю, но девочка осталась у матери. И вдруг, спустя долгие годы, папа получил письмо с фотографией дочери-кра- савицы, которой исполнилось 18 лет! Там было написано: „Уважаемый Владимир Иосифович! Мне 18 лет. Я выхожу замуж. Мария Камен- ская“. Обратного адреса я не видела, а фотография эта сгорела по- том в Смоленске в первые дни войны. *** Мама моя, Каменская (в девичестве Зенькович) Евгения Макаровна, родилась в 1877 году в городе Горы-Горки Могилевской губернии (Белоруссия). Отец ее был зажиточный крестьянин, имел свой дом, земельный участок, хозяйство (коров, лошадей и мелкий скот), владел также небольшим спиртоводочным заводиком. Дед Макар был дважды женат, имел от первого брака четверых детей — двух сыновей (Прокопа и Василия) и двух дочерей (Евгению и Ксению). Моя бабушка, мамина мать, умерла от пятых родов вместе с младенцем. По рассказам мамы, бабушка была красивая, с длинны- ми косами до колен. Добрый человек и хорошая хозяйка. Дедушка был умным и работящим, его любили селяне, которым он всегда го- тов был помочь в сложной ситуации, часто безвозмездно. Детей он не баловал, воспитывал их в любви к труду, в честности, религиозности и держал в ежовых рукавицах. Мамины братья, уже юношами, спра- шивали у него разрешения, можно ли им пойти на гуляния, и требо- вания отца всегда выполнялись в точности. *** Дедушку я видела дважды, когда он приезжал к нам гостить в Смоленск. Вспоминаю его осанистым, с большой окладистой бородой, говорящим по-белорусски. Помню, как он рассказывал, что в первый день, когда проснулся у нас в большой комнате на мягкой кровати с белоснежными крахмальными простынями, то спросонья воскликнул: „Чи то я помёр?!“

5 Владимир и Евгения Каменские, 1906 г., Омск.

­ 6 Семья у дедушки с бабушкой была дружная, но вот случилось не- счастье: любимая жена его умерла от родов. Дед Макар безумно го- ревал, но что делать ­­ дети, семья, хозяйство, работа на земле. В до- — ме должна была быть хозяйка, и он женился снова. Но второй брак был неудачным, вторая жена выпивала, детей недолюбливала, были ссоры. Хозяйство начало разрушаться. Старшая дочь Женя, моя мать, очень тяжело это переживала. Закончив учебу (вероятно — сельскую школу), она решила во что бы то ни стало получить достойное образование и специальность. Не раз она говорила об этом с отцом, но он и слышать не хотел, чтобы она уезжала из дома, говорил, что она — его оплот. Наконец Женя добилась своего и уехала в город (скорее всего, в Ярославль), где по- ступила на Высшие женские курсы по молочному хозяйству и живот- новодству. Отец, провожая ее, сказал: „Смотри же: если я не только увижу, но даже услышу, что ты осрамила меня, я собственными ру- ками покончу с тобой: на одну ногу наступлю, за другую дерну и ра- зорву пополам“. Такого нрава был мой дедушка. *** По окончании курсов Евгению направили на работу в имение знатных людей — Морозовых, а затем — Шереметьевых, где она должна была возглавлять фермерские хозяйства, поставить их на высшую ступень оборудования и производства. Ездила в Германию, откуда вывозила лучших представителей племенного хозяйства — быков, коров (помню, она называла их „симменталами“, а свиней — „йоркширами“). Благодаря ей хозяйство было оборудовано по по- следнему слову науки (стойла животных, корм, механическая дой- ка и т.д.). В имениях ее ценили и любили, относились к ней запросто, как к члену семьи. Часто брали ее в театр в Москву, рекомендовали ей книги из своей библиотеки. Позже она особенно вспоминала теплое внимание графини Шереметьевой, которая очень к ней привязалась.

7 Евгения быстро всему училась, много читала, отличалась прирож- денным умом и хорошей памятью. Я хорошо помню мамину энцикло- педичность, она знала всю историю, все даты, что, когда, при ком и при каких обстоятельствах происходило. Конечно, во многом на ее воспитании и развитии сказалось то общество, которое ее окружало: она видела многих великих артистов, появлявшихся у Шере- метьевых — Шаляпина, Собинова и других. Но приезжая домой, к отцу, она заставала совсем не ту обстанов- ку, которая была при ее матери. Разногласия и ссоры между отцом и мачехой, скверное отношение к сестре и братьям, упадок в хозяй- стве. Видя все это, она решила помочь младшей сестре Ксении и до- билась, чтобы та тоже поступила на курсы по животноводству. Ксении сравнялось тогда 16 лет, она была стройной и красивой, с большими черными глазами и иссиня-черными волосами. По мами- ным рассказам, сестра ее была не слишком ответственной, училась не очень усердно и все свободное время каталась с подругами на сан- ках с гор. Курсы она так и не закончила, поскольку вышла замуж за директора курсов — Валериана Павловича Заварина, дворянина по происхождению, который полюбил ее и сделал предложение. Просил ее руки он уже у Евгении как старшей в семье, потому что их отец к тому времени внезапно умер от инфаркта. У Валериана Павловича и Ксении была большая разница в воз- расте, около 20 лет. Поначалу Ксения дичилась, побаивалась его, старалась не попадаться на глаза, но затем его мягкое отцовское отношение покорило ее, она дала согласие, и свадьба состоялась. Прожила Ксения с Валерианом Павловичем всю жизнь. У них ро- дилось пятеро детей — мальчик и четыре девочки. Одна из дочерей была хорошей пианисткой. Младшая, Аня, тоже обладала музы- кальным слухом, играла на аккордеоне и изучала английский язык. Мальчик Всеволод ушел во время войны в партизаны (семья жила тогда в Смоленске) и погиб. Но это было уже в эпоху революции и войны в России.

­ 8 *** Скажу пару слов и о маминых братьях. Дядя Вася окончил ремес- ленное училище, женился и уехал в Сибирь. Жил в Семипалатинске, на родине жены, временами писал Евгении. У дяди Васи было пяте- ро детей, все больше дочери, никого из них не знаю. Сам он умер в 1970 году. Дядя Прокоп стал агрономом. В 1914 году он был призван в ар- мию, воевал на фронте Первой мировой войны, попал в немецкий плен. Однажды, когда мы жили уже в Смоленске, мама услыхала стук в окно. Отдернув штору, она увидела оборванного нищего и вышла, чтоб дать ему хлеба и денег. Вдруг он схватил ее за руку и сказал: „Женя, ты не узнаешь меня? Я твой брат Прокоп. Я бежал из пле- на“. Дядя Прокоп много рассказывал о своих скитаниях и голоде, пе- ренесенных в дороге. Отец и мама очень тепло его приняли, и он жил у нас, пока не поправился, а затем уехал к себе домой в Горы-Горки. Я еще помню, как потом мы все ездили туда к нему на свадьбу, мне было, наверное, лет 7, Гале — 9, мы ехали на тройке в церковь и Галя торжественно сидела впереди с иконой в руках. Помню дом де- душки: спереди большое крыльцо, а задние двери выходят прямо в сад, где очень много сливовых деревьев. Сливы лежали на земле, и вечером в сад выпускали поросят поедать их. Когда дедушка умер от инфаркта, дядя Прокоп стал хозяином до- ма в Горах-Горках. У него было трое детей: Тамара, Галина (как у нас) и сын Аркадий, который погиб на фронте уже во Вторую миро- вую войну. Своих двоюродных сестер я никогда не видела. Мама, проработав несколько лет в подмосковном имении графа Шереметьева, поехала в гости к сестре Ксении в Ярославль и там, у Завариных, встретила молодого красивого офицера — Владимира Каменского, моего будущего отца. Они полюбили друг друга и, хотя были знакомы всего три дня, обручились. Некоторое время спустя они поженились в Ярославле. Надо сказать, что отец, как дворянин,

9 Тамара в возрасте двух лет. 1910 г.

10 женившись на крестьянке, по тогдашним законам не имел права оставаться в полку и после свадьбы получил назначение в Омск на интендантскую службу. Там они и прожили первые шесть лет семей- ной жизни. В 1906 году родилась моя старшая сестра Галина, а через два го- да я. У меня до сих пор сохранилась фотография отца с матерью, сделанная в Омске, с надписью „...и в холодной Сибири мы счастли- вы!..“. Фотография предназначалась тете Ксении и Валериану Павловичу. Оба молодые и красивые.

Глава 2. Домашние радости. з Сибири меня увезли в три года. Единственное мое воспоминание: я сижу на крыльце, выходя- щем на двор, и смотрю на свою любимую собаку Загинайку, которая бегает через весь двор на цепи, от будки ко мне. Галя принесла ей вкусную кость, которой та и занялась, но тут Галя захо- тела с ней поиграть. Загинайка зарычала, но так как Галя не отстала, то укусила ее за руку. Галя с ревом бросилась домой, поднялся шум, и с пе- репугу я тоже заревела. *** Из Омска наша семья переехала в Смоленск, где я и росла до двадцати лет. По приезде мы жи- ли в квартире, пока отец подыскивал жилье поближе к работе. Потом купил дом, который для нас отделывали заново снаружи и внутри. По-видимому, мы переехали туда в 1913 году, поскольку Ляля, моя младшая сестра, родилась уже там. Помню, мы с Галей таскали ее в пеленках и однажды даже уронили, после чего нас к ней больше не подпускали. Отец мечтал о сыне, и когда ему сообщили, что роди- лась дочь, он сказал: „Опять ерунда-ивановна!“, а мама очень рас- строилась и плакала. Конечно, он любил дочерей, был очень хорошим

­2 1 отцом, всегда в свободное время занимался и играл с нами. Помню, однажды вытащил на середину комнаты стол и очень ловко с него прыгал, потом ловил нас по очереди, и все мы пристали к маме, что- бы она тоже прыгнула. Она долго отбивалась, но потом все же реши- лась и прыгнула — бум! на обе стопы (она была плотненькая). Отец рассмеялся и сказал: „Ты даже не знаешь, как правильно прыгать, надо на пальчики, иначе можешь получить сотрясение мозга!“ А она ответила: „Вечно ты, Володя, что-нибудь выдумаешь“. *** Я очень любила ходить с мамой по магазинам, особенно в конди- терские. В Смоленске было две знаменитых: кажется, „Козловский“ и „Ранфт“, мы обычно бывали у последнего, и нас там знали. Я очень любила шоколадные бомбы с сюрпризом, и часто кроме покупок мне преподносили бомбу в подарок. Внутри были разные мелочи — брош- ки и прочие бирюльки, и я торжественно надевала их в праздничный день. В воскресные дни папа брал нас с собой, как мы говорили, „в город“ — эти кондитерские и магазины детских игрушек были в цен- тре города. Папа не пил и не курил, но любил сладкое, особенно вос- точные сладости, и покупал их ящиками. Мама ему выговаривала: „Вечно ты, Володя, покупаешь целые ящики!“ А он говорил: „Ма- мочка, если хочешь — никто тебе не мешает, можешь купить себе хоть четверть фунта, а мы с ребятами теперь обеспечены на некото- рое время“. Во вкусной еде у нас не было отказа. Наша няня Наташа (маленькая Ляля, начиная говорить, звала ее „бабка“, и вслед за ней все стали любя называть ее „бабка Наташа“) очень хорошо готови- ла, так как до нас она служила у „знатных господ помещиков“, где была помощницей повара и всему обучилась. Родом она была из Горы-Горки, где жил дедушка — он и прислал ее к нам. Бабка Наташа была белоруска и всегда говорила на своем языке. Она жила у нас до конца своей жизни, больше двадцати пяти лет, и была полноценным членом семьи — преданным, близким, родным че-

13 Семья Каменских. Рядом с Владимиром Иосифовичем сидит Галя, на руках у Евгении Макаровны — Тамара.

­4 1 ловеком, очень потом помогала маме, когда она осталась одна с тре- мя детьми. А в 1931 году, когда у меня родилась Туся, Наташа уже было со- бралась приехать ко мне, чтобы ее понянчить, но по своей привычке отправилась среди зимы полоскать белье на Днепр (несмотря на то, что в доме был водопровод) и, получив воспаление легких, умерла. Для мамы это была большая потеря, так как мы тогда уже разъехались кто куда, и они жили в Смоленске втроем: Ляля, мама и бабка Наташа. *** Ляля, моя младшая сестра, росла слабенькой девочкой, часто про- стужалась. Это отчасти приписывали тому, что мы переехали в дом зи- мой после ремонта, когда стены были еще влажные. Не знаю, так ли это, но у нее нашли бронхит, который сначала перешел в хронический, а потом — в астму. Ее очень оберегали и ничего не давали делать. Бабка Наташа очень любила Лялю и нянчилась с ней, а на нас часто покрикивала: „Дятёнке покоя от вас нет, як юлы носятесь!“ Сама ня- ня была крепкого телосложения и никогда не болела. Однажды, в эпи- демию гриппа, она начала кашлять, и ей выписали микстуру по одной чайной ложке три раза в день. Вдруг у нее началась рвота! Оказалось, что она выпила сразу всю бутылку микстуры, решив по-своему: „Чавой-то я буду пить по ложке, тода ж який толх?!“ *** Смоленск — очень зеленый город, стоящий на холмах, которые на- зывают „горами“. Мы жили на Казанской горе, которая идет к Днепру, как раз в самом ее начале. Она была крутая, спуск пример- но с километр в длину. Мы любили зимой кататься с нее на санках. Это была опасная игра, так как там же ездили и ломовые лошади, и кареты. Машины тогда еще были редкостью, кругом сновали извоз- чики: лошадь запрягали в маленькие сани на два пассажира, и ноги закрывали медвежьей полостью.

15 *** Опишу наш дом. Половина дома была одноэтажной, а вторая име- ла второй этаж, который называли мезонином. С этажей были от- дельные входы и выходы: так называемые „парадные двери“ на ули- цу и выход на двор — черный ход. Вход в мезонин был со двора че- рез красивый подъезд, туда же вела лестница, на которую можно бы- ло попасть через дверь из столовой. Сначала мы жили в двухэтажной части дома. С парадного входа несколько ступеней вели на площадку, где мы с Галей любили сидеть и играть или щелкать семечки, которые няня нам сушила в печке. В доме сорить не разрешалось, поэтому мы нащелкивали на площадке по целому стаканчику и ели, часто с гоголем-моголем. С нашей площадки попадали в переднюю комнату, где стояли шкаф для верхней одежды, вешалка и большой сундук, куда убирали вещи, не нужные по сезону. Еще было трюмо, куда складывали пер- чатки и платки, а на стене — оленьи рога, на которые вешали шля- пы. На улицу глядело большое окно. Прямо был вход в гостиную, на- лево — дверь в нянину комнату, из нее — дверь в ванную, а затем в кухню. Кухня, также с большим окном, выходила в сени. В сенях бы- ла дверь в полутеплый туалет. Папа был большой шутник. Помню, как он сделал в туалете ящик с проигрывателем пластинок — если кто из гостей входил туда, то из кухни нужно было только нажать кнопку, и обрушивался громкий бравурный марш. Часто посетители, не зная этого, выскакивали от неожиданности в коридор. Из кухни дверь шла в столовую, из столовой — в зал. Столовая была светлая, с двумя окнами. Одну стену занимал большой высокий буфет для посуды, в нижнем ящике его хранились банки с вареньем и прочей консервацией. Посередине столовой стоял большой стол, а вокруг него — стулья. Здесь же находилась большая кафельная печь, так как отопление по-

­6 1 началу было печное. От нее кафельные плиты выходили в зал и гре- ли воздух. Зал представлял собой большую комнату, полностью за- стланную красивым ковром. Там стояла мебель из красного дерева с красной плюшевой обивкой — кресла, стулья, диван и круглый поли- рованный стол, большое трюмо в тон мебели, с полочкой внизу. Зал был светлый, в четыре окна, около которых стояло много цветов: пальмы, фикус, филодендроны. Папа любил свет, и потому вместо плотных портьер у нас на окнах висели полотняные шторы желтоватого цвета с красивой вышитой каймой понизу, поднимающиеся и опускающиеся при помощи шнура, который оканчивался продолговатой деревянной ручкой. На верхний этаж поднимались по витой лестнице с перилами. Прямо при подъеме был папин кабинет, а налево, через маленький коридорчик, располагалась наша детская спальня. Из нее дверь вела в родительскую спальню, где для удобства стоял умывальник. Все комнаты были светлые и уютные. Что находилось поначалу на остальной половине дома — не помню, вероятно, там шел ремонт. Через черный ход попадали во двор: большой, с тремя сараями и глубоким ледником, который в марте набивали льдом, чтобы хватило до зимы. По мере таяния льда лестница спускалась ниже, и продук- ты всегда находились в холоде. Часто мы сами крутили мороженое с помощью мороженицы: в деревянное ведерко вставлялся цилиндр, вокруг которого клали лед; вращая его с помощью специальной руч- ки, можно было сбивать крепчайшее сливочное мороженое с разны- ми ароматами. Теперь такого не попробуешь. Во дворе была вырыта большая сажалка, где плавали утки и гу- си — у нас постоянно держали свою птицу. Кур насчитывалось до шестидесяти, яйца всегда были свои, свежие, и закладывались на зиму, на время Великого поста, в деревянный ящик с крышкой, сма- занной сливочным маслом — чтобы яйца не испортились. Вскоре во дворе выстроили дом красного кирпича, там размеща- лась большущая летняя кухня с плитой и русской печью, светлая, на

­7 1 три широких окна. Из кухни дверь вела в комнату, где жил папин денщик Григорий. Со двора через калитку в заборе попадали в большой сад. Слева и справа через забор — сады соседей. В нашем была сделана крокет- ная площадка, красивые клумбы, росло множество кустов малины, крыжовника и смородины всех сортов, сливовые деревья и две ябло- ни — одна Галина, другая моя. На эти яблони мы любили залезать, на них было очень удобно сидеть, ветви были как кресла. Кроме того, папа посадил четыре куста необычайно красивых штамбовых роз, я таких больше нигде не видела. Кусты были в рост человека, розы очень крупные, красивой формы и нежно-розовой окраски. Также были кусты сирени и жасмина. *** На лето к нам приходила домашняя портниха, которая обшивала нас, в основном детей, так как мама одевалась обычно в Москве в „Мюр и Мерилиз“, а верхнюю одежду шила у знаменитого смоленско- го портного Таршиса. В молодости мама была красивой и статной, всегда хорошо, со вку- сом одевалась. На день рождения отец дарил ей дорогие вещи, и если она говорила: „Володя, зачем ты тратишь большие деньги?“, он отве- чал: „Я не настолько богат, чтобы покупать дешевые вещи“. Помню, какой у нее был роскошный палантин из скунса, на белой шелковой подкладке. Еще помню каракулевый сак, тогда очень модный, который она носила с бархатной юбкой клеш и высокими, до колен, ботинками. Была у нее красивая легкая бархатная шубка на кенгуровом меху, а также ценные золотые вещи, часть из которых ей подарили ее бывшие хозяева Шереметьевы. Позже все это (кто бы знал) пригодилось и спасло ее детей от голодной смерти. Но это еще впереди.

Глава 3. Волшебный сад. а нашим забором, что шел поперек в конце сада, был чужой сад, спускавшийся вниз. В нем никогда никто не появлялся. Как только стаивал снег, вся гора по- крывалась белыми подснежниками, а затем выраста- ла высокая трава. Сад был явно запущен, в нем не было ни единой тропинки. Однажды отец решил уз- нать, чей это сад, перелез через забор и, по пояс в траве, держась соседского забора, долго пробирался, пока не подошел к калитке, ведущей во двор. Пройдя через нее, он очутился на Богословской улице (при- мерно в километре от нашего дома). Здесь его глазам предстал дом с мраморными львами, украшавшими вход в подъезд. Позвонив, он попросил разрешения представиться хозяйке, и через некоторое время его проводили на террасу, выходящую в этот сад. Хозяйка лежала в кресле — уже несколько лет как она была парализована. Отец спросил, не может ли она продать ему этот участок земли, которым, как видно, никто не пользуется. Она ответила: „Земля мне нужна, но мне хватит метров 50–70, где разбит мой цветник. Я любуюсь им, лежа на террасе. Вы сделаете здесь забор, а за остальную землю мне заплатите, так как она мне действительно не нужна. Вот уже 10 лет в этот сад никто не входил“. Мы получили

19 часть двора и сказочный парк, в котором провели свое счастливое, но не очень долгое детство, которое я вспоминаю и до сих пор. *** Помню, одно время в том дворе жила выданная папе казенная ло- шадь с кучером Махмедом, а в сарае стояла коляска, на которой па- па ездил в свой департамент, а мы в гости к тете Ксении и нашим близким знакомым по фамилии Дическул — Елене Феликсовне и Дмитрию Александровичу. Он был генерал — помню, решительного характера. У них я любила поваляться на огромной медвежьей шку- ре с выделанной головой и глазами, которая лежала в зале. Хозяин дома любил охоту и ходил на медведя. У них было трое детей: Оля, наша подруга, и два сына — Саша, который учился в морском корпусе, и Мика — гимназист. Меня дразнили Сашиной невестой, отчего я обижалась и плакала, забив- шись в угол. В дальнейшем, когда все мы уже разъехались в разные стороны, я встретила Мику в московском трамвае. Он рассказал, что мать его умерла, Саша погиб на фронте, а Оля живет с отцом в Москве и ра- ботает машинисткой и переводчиком. Отец не понимает, как сильно изменилась жизнь, и требует от дочери, чтобы все было как раньше. Она угождает ему как может, во всем отказывая себе. Оля так и не вышла замуж, посвятив себя отцу. Я даже однажды заходила к ней, нам было уже лет по сорок. Она всегда была веселая, хохотушка, и в то время была такой же оптимисткой! Но наше знакомство как-то не продолжилось. *** Тетя Ксения Заварина — мамина сестра — тоже жила с семьей в Смоленске. У них был свой дом, просторный, пяти- или шестиком- натный, но довольно далеко от нас, за Молоховскими воротами. В большом зале стояли только стулья и рояль, на котором хорошо

­0 2 играла дочь Наташа, иногда дуэтом с отцом, который играл на скрипке. У них были кухарка и горничная Феня. Жили они хорошо: тетя Ксения уже взяла бразды правления в свои руки и была коман- диром в доме, а Валериан Павлович, тихий и скромный, не перечил ей и занимался своей педагогической наукой. Они были дружны с ма- мой, и тетя подражала старшей сестре в одежде. Из приятелей нашей семьи были еще Улласы (он — латыш, извест- ный адвокат, она — русская, веселая и остроумная женщина, ее зва- ли Евгения Михайловна), которые жили тоже на Казанской горе, на другой стороне улицы. Они почти каждый день виделись с моими ро- дителями. У Улласов было трое детей: Верочка, с которой мы дружи- ли, Коля (по прозвищу Котик) и еще один мальчик — кажется, его звали Петей. О Коле, как помню, Евгения Михайловна с возмущени- ем говорила много позже: „Мой дурак Котик, как его ни отговарива- ли, поехал один в Москву, шилом патоку хлебать“, — чтобы учиться в архитектурном институте. Кстати, окончив институт, он стал в Москве известным архитекто- ром и строил в Лужниках Большую арену. *** Итак, возвращаюсь к описанию своего любимого сада-парка. Этот запущенный полу-лес отец и его денщик Григорий привели в поря- док. Сняв забор, они проложили широкую дорожку, идущую сначала наискосок к забору соседа, а потом вдоль него вниз, к ступеням, ко- торые вели к красивой решетчатой беседке. Около беседки была раз- бита большая круглая клумба с разноцветными анютиными глазка- ми, посередине возвышался куст георгин. Посыпанная песком до- рожка, обогнув клумбу, возвращалась понизу обратно, а потом дела- ла поворот, огибая с двух сторон большие, аккуратно подстрижен- ные заросли малины. Справа от беседки, поперек сада, стояли четыре огромные липы, ствол каждой из которых едва могли обхватить двое мужчин. Они

21 Тетя Ксения с маленькой Наташей. Ок. 1904 г.

­2 2 были так высоки, что на одной из них свил гнездо ястреб, который таскал наших цыплят, за что потом папа его подстрелил. Под липа- ми росли ландыши, и мы, дети, любили собирать из них букеты. Когда же липы начинали цвести, в саду стоял необычайный аромат, и нередко мы выносили из дому самовар с трубой и пили чай в бесед- ке, на чистейшем воздухе. В этом приобретенном саду было множество вишневых деревьев с черными крупными вишнями „владимирка“. Вишни были высокие, приходилось подставлять лестницу, чтобы собирать ягоды. Большая площадь была засажена клубникой, кустами черной и красной сморо- дины, крыжовником. Росла там и очень высокая груша, на которую взрослые забирались по большой лестнице, а мы, дети, подбирали те спелые груши, которые падали сами. В общем, фруктов мы ели столь- ко, сколько хотели. После обеда папа, смеясь, говорил: „Идите па- стись на подножный корм в сад“. *** В детстве, лет в пять-шесть, я была довольно толстенькая и пото- му не очень подвижная, не поспевала за Галей, которая, наоборот, была худощавого телосложения и очень прыткая. Дружила она боль- ше с мальчишками из соседних домов, лазила по деревьям, играла с ними в казаки-разбойники, в палочку-выручалочку и, забираясь по забору во дворе, залезала на крышу, а оттуда прыгала вниз. В об- щем, она была сорванец и часто ходила с синяками и царапинами. Когда мы уходили в сад, мама говорила ей: „Не бросай Тамочку, играйте вместе“. Иногда так и происходило, но бывало и по-другому. Когда мы ссорились, дрались, и победа была за ней, она мне говори- ла: „Не смей жаловаться маме, потому что ты тогда будешь жалоба- доносчица — паршивая извозчица, я всем расскажу, кто ты есть“. И я молча терпела и плакала от обиды. Однажды, чтобы избавиться от меня, она сказала: „Хочешь за- лезть и посидеть на березе?“ Береза была красивая, высокая, но

23 Галя могла свободно лазить по ней. Я согласилась, тогда она нагну- лась, усадила меня на шею, поднялась и помогла мне усесться на раз- ветвлении веток. После чего рассмеялась: „Ну и сиди здесь, ступа, пока я не приду за тобой!“ И убежала. Я подняла рев, но никто ме- ня не слышал, потому что все это происходило далеко от дома. Реви хоть целый день! Так я и сидела до обеда, пока Галя не соизволила прийти за мной. Но, конечно, не всегда мы враждовали, иногда играли мирно, а по большим праздникам даже делали сцену и устраивали выступления для родителей — читали стихи, разыгрывали шарады и сценки. Лет семи-восьми Галю отвезли в Москву в Институт благородных девиц, и года через два, а то и меньше, она стала совсем неузнавае- ма — куда делись ее мальчишеские замашки! Когда она приехала до- мой на летние каникулы, то чинно сидела за столом, сложив на коле- нях руки, и важно, как большая, ходила, глядя на меня свысока. Тут уже я ее поддразнивала, и если дело доходило до драки, то стала ее побеждать, за что меня прозвали „Дарья Салтычиха“. *** Когда мне было лет шесть, меня отдали в частный детский садик, где было очень интересно: там жило много зверей и птиц, даже кро- кодил, который лежал в длинной стеклянной ванне, а под ним зажи- гали горелку для тепла. Был красивый пестрый, зелено-красный по- пугай, который кричал „Попка-дурак!“ и „Семен, подай воды!“. Бы- ли и черепахи, и другие животные. Там же мы постигали и первую грамоту. В раннем детстве я была капризная, ревунья. У мамы для остраст- ки висел на стене в зале зеленый шелковый шнурок, и случалось, что нам за непослушание и вредность попадало. Папа же никогда так нас не наказывал. Он только говорил строгим голосом: „Встань в угол и подумай о своем поступке, а потом приди и скажи мне, права ли ты была“. Однажды за какую-то большую провинность меня поса-

­4 2 дили в летнюю кухню во дворе и оставили одну, сказав, чтобы я не смела выходить, пока за мной не придут. Я сначала ревела, но потом, когда поняла, что никто не обращает на меня внимания, стала лу- пить себя кулаком по носу и биться носом об стол, пока не пошла кровь. Тогда я вылезла в открытое окно и пошла в дом. Первой меня увидела няня Наташа и стала причитать: „Вот до чехо довели рабен- ка!“ Тут все всполошились, стали мыть и переодевать меня, а мне только того и надо было. Правда, после этой самодиверсии у меня не- сколько раз самостоятельно шла носом кровь: наверное, повредила какой-нибудь сосуд. Даже показывали меня врачу. В другой раз, когда мама отказалась взять меня с собой в город, я подняла рев и встала у окна в гостиной. Мама, уходя, сказала: „Если не слушаешься, можешь реветь хоть до моего прихода“. Но я, конеч- но, прекратила, как только мама скрылась из виду, и занялась свои- ми игрушками, время от времени поглядывая в окно. И когда нако- нец я увидела идущую домой маму, я снова встала на то же место и подняла рев. Мама посмотрела на меня с изумлением и сказала: „Неужели ты все еще ревешь?“ Конечно, такие негативные воспоминания — исключение. В целом наше детство, проведенное в полном довольстве, с дорогими, люби- мыми людьми, в незабываемом саду, было самым светлым и безмятеж- ным временем нашей жизни.

25 Глава 4. Война. Революция. Разруха. 1914 году началась война. У папы прибавилось работы, так как надо было отправлять на фронт эшелоны с провиантом и овсом для лошадей. Теперь он поздно возвращался и уделял нам все меньше времени. В Смоленск хлынул поток беженцев из При- балтики, и квартиры стали уплотнять. Мы отдали второй этаж семье из Риги по фамилии Кор- чагины — мать Анна Всеволодовна с двумя сыно- вьями (кадетом Колей и гимназистом Митей), и прислуга, немка по фамилии Фриш — очень про- тивная особа. Вторую половину дома еще с дово- енного времени занимала семья полковника Иванова, который позже тоже оказался на фрон- те. У него была жена-немка, Ирма Петровна, и двое детей — маль- чик Женя и девочка Тоня, с которыми мы дружили и играли вместе. Во время войны к Ирме Петровне приехала сестра — Эдит. Она была типичная немка и, по-моему, ненавидела русских. *** В Смоленске во время войны было довольно тихо, жизнь текла сво- им чередом. Помню, у нас даже бывали гости и играли в карты.

­6 2 Обычно приходили тетя Ксения, Евгения Михайловна Уллас, наша верхняя квартирантка Анна Всеволодовна, иногда дядя Прокоп (пока его не взяли на фронт) и еще один седовласый мужчина, помню толь- ко его фамилию — Сандецкий. Вот они и играли — в „Девятый вал“ и в „Chmen de fer“ (это по-французски, а по-русски — „Железка“). Папа никогда не участвовал в этих играх. Он не любил карты. *** Незадолго до окончания войны отец вышел в отставку и стал меч- тать переехать в Киев (сам он был из-под Киева — из Белой Церкви). Он очень любил Украину (тогда ее почему-то называли Молдавией). В один прекрасный день он поехал туда, чтобы подыскать там вре- менную квартиру, с тем чтобы потом продать дом в Смоленске и ку- пить в Киеве. Через некоторое время мы все переехали к нему, но смоленский дом еще не продали и жили в Киеве, подыскивая место, на котором можно было бы осесть. Отец, став штатским, преподавал русский язык в гимназии. Но в 1917 году вспыхнула революция. Сначала февральская, за- тем октябрьская, а Украина, как житница России, была заманчивым куском для всех властей. И мы очутились в немецкой оккупации и в центре боев. Киев переходил из рук в руки четырнадцать раз — бы- ли и гетман Скоропадский, при котором вводили обязательное изуче- ние украинского языка, и Керенский, и Петлюра. Мы настолько уже привыкли к стрельбе, что не удивлялись, если ночью строчили пуле- меты, — значит, в город снова входит какая-то новая власть. Была такая неразбериха! *** Когда мы переехали в Киев, меня отдали в подготовительный класс института благородных девиц, а Галю перевели в тот же инсти- тут из Москвы. Я проучилась там год — до революции. Помню, как мы ходили в форме: в камлотовых грубо-шерстяных платьях темно-

­7 2 Вид на восточную часть Смоленска, 1912 г. Дом Каменских — самый крайний на пригорке справа.

­8 2 бордового цвета (лифы с вырезом на шее и с короткими рукавами, к которым пристегивались белые рукава до кисти, от лифа шла слегка в сборку юбка до пят) и прюнелевых полусапожках с острым мысом. Ученицы старших классов ходили в таких же платьях, но голубого цвета. Сверху надевали белую пелерину, спадающую на плечи, и за- вязывали спереди бантом. Утром мы умывались (причем мыли, как мы говорили, „шею по пояс“ холодной водой), чистили зубы, одева- лись, потом становились парами и шли в зал для молитвы. После сно- ва парами — в столовую на завтрак, а затем на учебу. В классе всег- да кроме учителя присутствовала классная дама, мы ее называли „классуха“, к которой мы могли обращаться только по-французски. Помню фразу (напишу по-русски): „Пермете муа де китэ ла клас“, — что означало „разрешите мне покинуть класс“, то есть выйти в туа- лет. Поэтому уборную мы называли „китэшка“. Помимо других предметов, у нас был Закон Божий, и мы перед Пасхой исповедовались у священника в своих грехах. *** Кстати, сейчас я пишу за день до Пасхи 1995 года и вспоминаю, как торжественно у нас дома проходил этот день. Во время поста мы не ели мяса, молока и яиц, шли в ход все больше рыбные продукты, которые тоже были вкусны: помню, мы очень любили щи из снетков (маленьких рыбешек), всякую фаршированную и отварную рыбу, крабов, икру и другие вкусные блюда. Вечером под воскресенье мы, не евши с утра, шли в церковь с бумажными фонариками и свечами. Служба в церкви всегда была торжественная, с крестным ходом, и все молельщики с зажженными свечами шли вслед за священником вокруг церкви три раза. По окончании крестного хода каждый должен был донести до дома зажженную свечу, а мальчишки хулиганили и всегда на ходу гасили свечи у девочек. Приходилось снова зажигать свою свечу и охранять ее.

29 Дома нас встречал огромный разложенный стол, красиво убран- ный гирляндами какой-то мягкой зелени. На белоснежной накрахма- ленной скатерти были расставлены всякие яства: на блюдах лежали большой копченый окорок, индейки, гуси, жареный поросенок с красным яйцом во рту, масса всяких закусок, икра и, конечно, кули- чи и бабки, искусно выпеченные, покрытые глазурью и разноцветны- ми шариками. Все необычайно вкусное. Теперь — увы! — такого не попробуешь. Конечно, были и разные вина, и крашеные яйца, кото- рыми христосовались и обменивались. На столе обязательно стояли несколько горшочков с гиацинтами, издающими нежный аромат. Вся семья садилась разговляться, а на- утро приходили с поздравлениями родные и знакомые. Стол стоял накрытым несколько дней, добавляясь яствами, и папа с мамой долж- ны были отдавать визиты, навещая родных и близких. И мы, дети, тоже ходили к своим друзьям и нередко устраивали представления для взрослых, разыгрывали сценки из Чехова и читали стихи. *** Так жила я счастливо и безмятежно до девяти лет. В 1917 году, когда началась революция, все изменилось, и пошли одни горести и страдания. Как я уже писала, в Киеве стремительно менялись одна за другой власти, на улицах шла гражданская война, люди убивали друг дру- га. Мирные жители сидели по домам, боясь выйти. Когда, наконец, наступила какая-то передышка, папа отправил нас с мамой в Смоленск в наш дом, а сам должен был приехать через неделю: необ- ходимо было закончить с делами по работе, разобраться с квартирой и собрать оставшиеся вещи. Никогда не забуду этой ужасной дороги. Из Киева до Смоленска мы добирались четверо суток: пассажирские поезда не ходили, в те- плушках ехали матросы и солдаты, вагоны местного значения с си- дячими местами были страшно переполнены. А мама ехала с тремя

­0 3 детьми и несколькими чемоданами, из которых главным был тяжелый саквояж с продуктами — в Киеве их еще можно было приобрести, а в других городах уже был голод, и продукты выдавали по карточкам. И вот мама, с багажом и тремя детьми, просила вооруженных бойцов взять нас хоть до какой-нибудь станции. Иногда — брали, а иногда приходилось подолгу сидеть на станциях, не зная, что будет дальше. Запомнилась картина: подошел местный поезд, какой-то мужчина полез в окно, и когда долез уже до половины, а ноги были еще сна- ружи, у него с ног сняли валенки (следовательно, была зима), — так он в каких-то обмотках и исчез в окне. Помню и нашу печальную историю. Когда мы доехали до станции Нежино, подошел поезд с сидячими местами. Это было рано утром, ед- ва светало. К нам подошел мужчина и сказал: „Давайте я вам помогу“. Подсадил нас, детей, на площадку вагона, потом и мама поднялась ту- да, и он стал передавать ей вещи. Самым тяжелым и ценным был сак- вояж с продуктами — сахаром, крупами, консервами, мукой — то есть с тем, чего уже не было в продаже, наша единственная надежда вы- жить в Смоленске. Когда на платформе остался только этот саквояж, мужчина поднял его и, вместо того чтобы передать нам, перебежал с ним на другую платформу под вагоном — и был таков. Поезд тронул- ся, и мы остались ни с чем. Мама плакала, зная, что, если мы и добе- ремся наконец домой, ей нечем будет кормить детей. На четвертые сутки, измученные, мы наконец добрались до дома. Мама хотела снова поехать в Киев, чтобы раздобыть там продуктов. Но ее все отговаривали, ведь со дня на день должен был приехать па- па. В Смоленске был голод, страшная девальвация, и не только это: бывшие в обращении царские деньги сменили сначала на „керенки“, потом на советские деньги, аннулировали все бывшие ценные бума- ги, находящиеся у государства от частных лиц, а также сберкнижки. Все стали нищими. У нашей няни Наташи было 700 рублей на книж- ке, которые она скопила за всю жизнь — как она говорила, на ста- рость и на черный день. И их ликвидировали. У родителей, я помню,

31 тоже были в государственном сейфе ценные бумаги, но они отнюдь не были богачами, а жили так же, как жили тогда все образованные и культурные люди. Жены обычно не работали, а занимались хозяй- ством и воспитанием детей. Отцы работали и обеспечивали семью. Оклады тогда соответствовали жизни. Возможно, у отца были какие- то сбережения — он рассказывал, что до женитьбы у него была соб- ственная типография. В общем, до революции наша семья жила, ни в чем не нуждаясь. Первая мировая война не отразилась на мирных жителях, нас не бом- били, жизнь шла своим чередом, мы общались с родными и знакомыми, работали все учебные заведения. Правда, были беженцы, и им добро- вольно уступали жилье, уплотняясь сами. Но когда началась револю- ция, образовалась полная неразбериха, возникли различные партии, которые ратовали каждый за свое. Большевики, меньшевики, анархи- сты... Пошли митинги на улицах, появились беспризорники, преступ- ники, грабежи. Однажды я слышала Троцкого, который выступал с грузовой машины, Ленина не видела. Стало страшно ходить по вече- рам, магазины опустели, ввели карточную систему: кто работал — по- лучал по 400 граммов хлеба, неработающие и дети —по 100. В ходу был лозунг „Кто не работает, тот не ест“. Кругом безрабо- тица, развелись спекулянты и мародеры, а девальвация рубля дошла до того, что коробка спичек стоила миллион. Распространились эпи- демии сыпного и брюшного тифа, холеры и так далее… Папу ждали со дня на день. Почта работала ужасно. Наконец, примерно через месяц, мы получили телеграмму от нашего друга Яценко, в которой говорилось, что отец умер от тифа.

­6 3 Глава 5. Крушение счастливой жизни. от в таком положении очутилась мама: с тремя детьми, без всяких средств к существованию. Шел 1918 год, мне было десять лет, Гале — двенадцать и Ляле — пять. Спекулянты скупили соль и меняли на нее цен- ные вещи по бросовому курсу. Помню, мама внача- ле продала свой красивый каракулевый сак за ме- шок соли — на эту соль мы могли выменивать про- дукты. В продаже их не было, мама с няней Наташей уезжали под Смоленск в деревни и меня- ли соль на картошку, хлеб, крупу, сало и т. д. На вокзалах появились „заградительные отряды“, ко- торые отнимали — „реквизировали“, как тогда на- зывалось — все продукты у въезжающих в город. Помню, я как-то поехала с ними. Когда поезд по- дошел уже к городу, няня вручила мне чайник, в котором было топленое масло, и я спрыгнула с поезда с другой сто- роны платформы и бежала вкруговую, по рельсам, пока, наконец, не выбралась с вокзала, миновав кордоны. А няня умудрялась привязы- вать мешок с крупой к животу, а сало — к коленкам под широкой юб- кой до пят, и ее, как „беременную женщину“, пропускали через эти

33 37 заградительные отряды, не видя у нее никаких мешков и корзинок. Вот какая была тогда жизнь… Как писал один знакомый: „Живем, как моль: проели пальто, теперь проедаем брюки“. *** Итак, соль была валютой. Мама меняла свои вещи не жалеючи, лишь бы кормить детей. Следом за саком ушла шуба на кенгуровом меху. Вскоре мама с Галей поступили на курсы машинописи и, окончив их, устроились на работу. Галя в 13 лет работала машинисткой в штабе Западного военного округа. Ходить ей на работу было доволь- но далеко, но она уже считала себя взрослой, получала паек: суше- ную воблу, яичный порошок и даже иногда консервы — тогда они были лакомством. Помню ее в 13 лет: в синей шубке с котиковым черным воротником. Няня поступила в родильный дом поварихой. Мама и Галя уже по- лучали по 400 г хлеба, да мы трое по 100, это уже считалось боль- шим достижением, хотя хлеб был далеко не первого сорта — в него подмешивали и жмых, и горох, и все что угодно. Раз выменяли на соль поросенка и растили его до Рождества, у нас было мясо. Кормили поросенка так: няня на работе собирала все от- ходы — недоеденные супы, корки, очистки от картошки, помои, оставшиеся после мытья посуды, и т. д., а мы оставляли у своих зна- комых ведро для картофельных очистков и потом несли его, продев палку в ручку ведра, почти через весь город. В саду рвали и рубили траву, поливали очистками, помоями. Так и выкормили поросенка. *** За хлебом надо было стоять в огромной очереди, и мы с Галей по- сменно выстаивали, когда кто мог. Больше всего доставалось мне. Когда все старшие пошли работать, я делала все по дому: убирала

­4 3 комнату, мыла полы и окна, стирала и готовила еду, зимой в голланд- ской печке, а летом на примусе. Помню, однажды, когда не было ке- росина, я решила затопить русскую печь. А чтобы достать котелок, надо было уметь управляться с ухватом. Вот, сварив суп, я стала его вытаскивать этим самым ухватом и опрокинула — хорошо хоть не обварилась. Но суп вылился, и я горько плакала, так как знала, что скоро придут мама с Галей, а есть нечего. Впрочем, обычно у меня был полный порядок — везде чистота и опрятность, так мы были выучены с детства. Всегда аккуратно за- правляли свои кровати, застилали их белоснежными покрывалами с кружевами. Игрушки убирали в шкаф, а книги расставляли по пол- кам. У нас не было беспорядка и грязи, и мы бережно относились к своим вещам и одежде, содержа все в чистоте. За обедом стол накры- вали белоснежной крахмальной скатертью, ставили приборы, ложки и вилки клали на подставки, у каждого была салфетка. Так продолжалось и в тяжелые времена, когда мы жили скученно и в такой обрушившейся на нас нужде. *** Скоро к нам въехал какой-то комиссар, а нас переселили в другую, одноэтажную половину дома, уплотнив жившую там семью Ивановых. Площадь что у них, что у нас была одинаковая, но к ним вел вход со двора, и они в свои комнаты попадали через кухню, а мы входили с улицы, через передние комнаты. Между кухней и передней была ванная без ванны — холодная и неотапливаемая. Там стоял только умывальник, а по другую сторо- ну — кран с холодной водой. Эта комната так и называлась „холод- ной“, потому что когда мы в ней умывались, изо рта шел пар. Ванная была общая с Ивановыми, так же как и кухня, где готовили в основ- ном на примусах. Итак, мы переехали: в передней комнате с большим окном стоял только шкаф с верхней одеждой и обувью. Оттуда дверь в комнату

35 примерно метров 16–17, в два окна. Там стояли три кровати — ма- мина, моя и Галина, обеденный стол и большой сундук, где лежало в основном белье, отрезы материи и мамины еще уцелевшие костю- мы и платья, которые постепенно уплывали в обмен на продукты. Огромный ковер и вся мебель остались в тех комнатах, из которых мы выехали; до того, как въехал комиссар, удалось забрать только трюмо. Вторая комната была совсем маленькая, узкая, продолговатая, в одно окно. Там стояли кровати Ляли и няни Наташи, между которы- ми едва оставался узкий проход. В дальнем углу стоял нянин сундук. Над ним и на соседней двери висела наша и нянина одежда, так как шкаф было уже негде поставить. *** Но вот въехал „комиссар“, бывший матрос, теперь заместитель ко- миссара по морским делам — „ЗамКомПоМорДел“. За спиной, поти- хоньку, его называли „замком по морде“, так как он был очень тол- стый и очень грубый, настоящий хам. Во время переезда мы забыли взять любимую игру — зоологиче- ское лото: плотные цветные карты с изображениями различных зве- рей и маленькие картонные квадратики с их названиями. Мы угово- рили маму пойти к этому Муклевичу (так была его фамилия) и по- просить у него детскую игрушку. Ей не хотелось идти унижаться, но все же она исполнила нашу просьбу и пошла. Муклевич игру не от- дал, обозвал маму сволочью и сказал: „Убирайся вон, обойдутся твои дети и без лото“. Помню, как она горько плакала. Мы часто видели в окно, как ему подавали оседланную лошадь, а он, такой толщенный и здоровый, никак не мог сразу перекинуть но- гу и все скакал на одной ноге, пока сядет. Слава богу, этот Муклевич жил здесь не очень долго. Уезжая, он вывез все ковры, и мебель, и второе трюмо.

­6 3 Вместо него поселился другой военный комиссар, Лазарь Моисеевич, очень общительный и разговорчивый. Он хорошо ездил верхом, и его лошадь стояла во дворе. Я всегда очень любила лоша- дей, поэтому постоянно гладила ее, рвала ей траву в саду, и она знала меня. И вот однажды я попросила: „Разрешите мне покатать- ся на вашей лошади“. Он говорит: „Ну что ж, пожалуйста, только не ездите в центр, так как лошадь казенная, клейменая, у нее тав- ро. Чтоб не было недоразумений“. Я сказала, что не поеду в центр, поеду к Свирским казармам. Он дал мне свои галифе, гимнастерку и головной убор с шишаком. Я облачилась и поехала вниз с Казанской горы. Свернула к казармам, а перед ними было большое поле, все в кустах. Вдруг передо мной, поперек узкой дорожки, возникла канава. Я натянула вожжи, думая, что лошадь остановится, но она сделала прыжок, как будто брала барьер, я со всего маху перелетела через ее голову и хлопнулась копчиком на землю. Боль была невозможная, а лошадь от такой неожиданности шарахнулась в кусты. Я перепуга- лась, что она убежит, — что я тогда буду делать? И, собрав все си- лы, со страшной болью поднялась и стала звать ее. Поскольку она меня знала, то послушалась и остановилась. Я, взяв ее под уздцы, медленно побрела домой пешком, потому что сесть на нее уже была не в состоянии. Дома расседлала лошадь и бухнулась в постель, никому ничего не сказала, только попросила няню Наташу вернуть одежду. А на следующий день, когда комиссар спросил: „Ну, как прокати- лись?“, ответила: „Спасибо, очень хорошо“. Но лошадь больше уже не просила. *** Надо сказать, что прибалтийские беженцы, которые занимали наш верхний этаж (Корчагина Анна Всеволодовна со своими двумя сыно- вьями), довольно скоро уехали к себе в Ригу, а их прислуга, немка

37 Таня Троицкая и Тамара Каменская. 2 февраля 1925 г.

­8 3 Фриш, осталась. Она якобы сделалась коммунисткой, сошлась с каким-то красноармейцем и стала писать доносы на свою хозяйку и на нашу семью. Мол, это семьи офицеров, неизвестно, где их мужья, и т. д. У нас не раз делали обыски, даже поднимали полы, но, конеч- но, ничего предосудительного не нашли, потому что ничего и не бы- ло. На место Корчагиных въехала моя подруга Таня Троицкая, ко- торая до этого жила неподалеку. Когда комнаты освободилось, я уговорила Таниных родителей по- хлопотать и переехать к нам. Им дали одну комнату, бывшую мами- ну спальню. Интеллигентная семья: Танина мать очень симпатичная, красивая и изящная женщина, прекрасно играла на пианино. Отец был старше ее. Раньше у них было свое поместье, а теперь он где-то работал — кажется, бухгалтером. *** В другой комнате, бывшей нашей детской, поселилась простая де- вушка из деревни, рабфаковка, комсомолка, ходила в красной косын- ке. Она была девушка некрасивая, но тоже хорошая. Мы сдружились и все вместе сговаривались купаться каждое утро в шесть часов, в любую погоду, с первого марта по первое октября. Бежали на Днепр и плыли вниз по течению три километра до первой дачи. Обратно, чтоб не выгребать против сильного течения, делали пробежку по бе- регу. Эту зарядку мы выполняли очень аккуратно, а придя домой, брались за свои дела. Я тогда года два вовсе не училась, было некогда. К этому времени гимназии упразднили, появились школы с совместным обучением — мальчики и девочки стали учиться вместе. После я целый год зани- малась с учительницей Юлией Ивановной Дорошевич, у которой я когда-то училась в так называемой школке, после которой мы уже свободно читали и умели считать. Юлия Ивановна подготовила меня, и я поступила сразу в шестой класс. У меня была хорошая память и желание учиться.

­9 3 Расплачивалась мама за мое обучение тем, что еще уцелело из за- пасов в сундуке, — простынями, одеялами и т. п. В третьей комнате поселили какую-то затрапезную девку с ребен- ком, мать-одиночку, которая завывала деревенские песни и ребенка вместо горшка держала прямо над полом по всем большим и малым нуждам, превратив комнату в туалет и грязную яму. *** Галя после работы ходила в ВШФО (Высшая школа физического образования), окончив которую смогла работать тренером. Ей было тогда лет 16–17. Она и ее подруги по учебе — Таня Гурецкая (став- шая в дальнейшем киноактрисой), Лиля Вейтлиц, Маруся Шамовская и другие — смотрели на нас с Таней свысока, как на мелочь, недо- стойную внимания. Хотя я, Таня и Маруся Шкубер (тогда она была Ляшкевич) — моя подруга с детства, жившая поблизости, — зани- мались там же, но не как основные ученики, а просто как физкуль- турная группа. Мы занимались тогда в основном гимнастикой, воль- ными движениями и на снарядах (турник, брусья, кольца и др.). Кроме того, все обучались танцам. У нас был прекрасный препо- даватель по фамилии Рамза — поляк и, кажется, бывший офицер. Мы очень увлекались спортом, всеми видами. Вечером зимой надевали ботинки с коньками и шли на каток, ко- торый был недалеко от нас в Лопатинском саду, и так как денег у нас, конечно же, не было — перелезали через забор или в известную нам лазейку и катались с упоением до конца, пока уже не начинали гасить свет. Иногда катались „цепью“, и я любила быть на конце, так как на повороте всегда летишь вихрем. Помню, как я однажды оторвалась и пролетела через весь каток на попе. Любили ходить на лыжах — катались с гор с бастиона, тоже в Лопатинском саду. Увлекались пинг-понгом, позже и легкой атлети- кой — прыжками в высоту, волейболом и баскетболом. Мы выступа-

­0 4 ли на соревнованиях, я имела I разряд по гимнастике и должна уже была сдавать на мастера спорта, но — увы! — тогда я уже была за- мужем, и муж устраивал мне страшные сцены ревности и не давал ни шагу ступить без его цензуры. Но это еще впереди. *** А пока мы в ВШФО увлекались с Таней танцами. Рамза обучил нас вальсам, мазуркам, полонезам, мы танцевали польку, венгерку, менуэт и т. д. С упоением танцевали в огромной зале с натертым пар- кетом, по которому носились, как по воздуху. Эти занятия были для нас отдушиной в такой тяжелой жизни, окружавшей нас: холод, го- лод, нищета и притеснения. Наступил 1922 год. Прежняя счастливая и безмятежная жизнь ушла безвозвратно. Мы приспособились к новым условиям.

Продолжение воспоминаний Тамары Владимировны Каменской можно прочитать на сайте ее правнучки, Марии Коган. www.mariakogan.ru/projects/memoir.

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями

Отзывы