Клочки воспоминаний

Заметки профессора физики И.И. Соколова о его детстве и юности, проведенных в Замоскворечье в конце XIX века.
101
Просмотров
Дневники > История
Дата публикации: 2013-04-27
Страниц: 57

­ 1 Мемуары и дневники (Бесплатное приложение к журналу „Искатели приключений”) Клочки воспоминаний Заметки профессора физики И. И. Соколова о его детстве и юности, проведенных в Замоскворечье в конце X1X столетия


ПРЕДИСЛОВИЕ. Папка „под мрамор“. Я нашел ее, когда после смерти бабушки разбирал документы. Поверх толстой пачки воспоминаний лежала трудовая книжка моего прадеда — профессора Ивана Ивановича Соколова, автора знаменитого учеб- ника, по которому долгие годы изучали физику во всех педвузах страны. Девяносто лет жизни на трех страницах: Московский государствен- ный педагогический институт, кафедра методики физики и математики. Даже должность все та же — заведующий кафедрой. Только росли уче- ные степени. В 1959 году — пенсия. Вот и жизнь прошла. Самое время начать писать вос- поминания... *** Он был главой клана Соколовых — его слово было законом. Его широкая, мягкая ладонь, не знавшая тяжелого физического труда, убеди- тельным жестом опускалась на поверхность сто- ла, пресекая все семейные ссоры. Так он шарах- нул по столу в тот день, когда вдруг не пошел по

3 обыкновению обедать в Дом ученых, а собрал се- мью в гостиной: „У меня будет правнук!“. И се- мья, глубоко ненавидевшая саму идею пеленок, покорилась. Удар этот возвестил начало меня. Наши жизни пересеклись всего на пять лет. Я родился, чтобы разделить с ним его последние годы. Что-то смутно помню. Скудно освещенный кабинет. Дубовый письменный стол. Необъятный диван, кожаный, чёрный, с высоченной спинкой. На нем — огромный грузный человек. Говорят, он каждый вечер приглашал меня к себе в каби- нет и учил физике, которую я, правда, не пони- маю до сих пор. Я с удовольствием подползал под бок Ивана Ивановича слушать „про элек- тричество“. Толстый пятилетний мальчик и до- родный девяностолетний старик. Потом его не стало, и я плакал. Семья, почув- ствовав свободу, немедленно развалилась. Я плакал еще раз, оттого что папа не будет жить с нами. И бабушка уедет в другой дом. И с ними раскидает по Москве все приметы эпохи Ивана Ивановича: дубовый стол, черный диван. И пап- ку с завязками, оклеенную бумагой „под мра- мор“, в которой лежали листы воспоминаний… Прошло очень много лет, прежде чем записки прадеда вернулись в наш дом — стопка листов, исписанных аккуратным учительским почерком. Он ведь писал не торопясь — до смерти было це- лых восемь лет. С. Олюнин


­ 4 1880 г.

Н АЧ А Л О . Я появился на свет вечером 16 ноября 1874 года в Москве, на Татарской улице. Говорят, первые минуты я молчал и не ше- велился. Меня начали приводить в чувство — терли жесткими щетками подошвы, поливали холодной водой, шлепали — до тех пор, ­ пока я не издал первый крик. Моя мама преподавала арифметику в Третьей Московской жен- ской гимназии, которую сама недавно окончила с золотою медалью. После меня она еще родила одну за другой двух девочек, умерших младенцами, и в двадцать два года скончалась от скоротечной чахот- ки. Мне тогда было два с половиной года, и я совершенно не помню матери. Говорят, она была очень веселой и остроумной. После ее смерти отец оставил нашу старую квартиру и переехал со мной в дом, где жила семья моей покойной мамы. Отец мой родился в местечке на Днепре, в северной части Херсонской губернии, в нескольких десятках верст ниже Кременчуга. В тридцать лет он переехал из Харькова в Москву и устроился здесь конторщиком в торговой украинской фирме. О своих родственниках он никогда ничего не рассказывал — скорее всего, их у него не оста-

­ 6 лось. Он был болен туберкулезом и умер через три года после смерти моей матери. Так пяти с половиной лет я остался круглым сиротой. Отца я, пусть смутно, но все же помню. Помню, как по воскресе- ньям мы выпускали чижа из клетки летать по комнате и потом опять загоняли обратно. Помню редкие катания на санях по воскресеньям. Во время одной такой поездки я выпал из саней, после чего долго еще боялся извозчиков. В те времена стоянок для извозчиков не было, и они свободно вы- страивались вдоль тротуаров. Стоило человеку выйти из ворот, как извозчики гурьбой налетали на него, наперебой предлагая свои ус- луги. Вот этих-то „нападений“ я боялся и плакал от страха. Благодаря конкуренции между извозчиками можно было доехать за десять копеек („пожалуйте за гривенник“) с угла Курбатовского переулка и Пятницкой улицы до так называемого города, то есть до Красной площади и улиц Варварка, Ильинка и Никольская. Не могу забыть, как отец за какой-тот пустячный обман оттаскал меня за ухо. Причем помню я не столько боль, сколько стыд от отцов- ской нотации. Отчетливо запомнились его последние дни, когда отец лежал в кресле в саду на солнце, прикрытый пледом, с платком на го- лове. В день похорон я плакал оттого, что меня не хотели взять на кладбище, но когда мне дали трехколесный велосипед и апельсин, я успокоился. Здесь мои воспоминания об отце заканчиваются. С этого дня я уже полностью принадлежал семье моей бабушки. У моей бабушки Фелицаты Кузминичны было десять детей — чет- веро сыновей и шесть дочерей. Дедушка умер незадолго до моего по- явления в семье. Двое сыновей служили в правлениях железных до- рог — один в Воронеже, другой в Моршанске. Младшая дочь вышла замуж за учителя коммерческого училища в Кременчуге. В каждом из семейств к концу столетия было по девять-десять человек детей.

7 К моменту моего переезда в бабушкином доме жили три незамужних дочери и сын, тогда гимназист седьмого класса Первой Московской гимназии, потом студент медицинского факультета Московского уни- верситета. Старшая дочь, погодок моей матери, училась с ней в одном классе и так же, как и она, окончила курс с медалью. После смерти матери моя тетушка заменила ее в должности учительницы арифметики в гимназии. И, что важнее для меня, стала мне второй матерью. Самоотверженно, с редкой любовью и заботой она всю свою незамуж- нюю жизнь отдала сперва мне, а потом и моим детям. В семье ее про- звали Таточкой — так и я буду называть ее впредь. ­

8 1882 г.

ДОМАШНИЙ УКЛАД. Н аш дом стоял в Курбатовом переулке, соединявшем Пятницкую улицу с Большой Ордынкой. Среди жильцов ходила легенда, будто дом принадлежал некогда графу Курбатову. В мое вре- мя им владел купец Канышов, торговец писчебумажными товарами в старых верхних торговых рядах на Красной площади. Владение Канышова занимало вместе с домом Лепешкиной правую часть пере- улка между Пятницкой и Малой Ордынкой. Половину полуподвального этажа отдали под кладовую для иму- щества домохозяина. Во второй половине его помещалась наша квар- тира. Если входить в через заднее крыльцо, то сперва через сени по- падаешь в очень длинную кухню с кирпичным полом. Из нее — в ка- морку для духового отопления, где стояли две печи, которые грели весь дом. За ними следили дворники. Оттуда вела дверь в нашу квар- тиру. В первой длинной узкой комнате в одно окно спали я, бабуш- ка и Таточка. Оттуда надо было пройти во вторую длинную и узкую комнату — нашу столовую. В следующих двух комнатах по два окна в сад, помещалась начальная школа, открытая моей теткой Юлией. Потолочные балки в классной комнате пришлось подпереть деревян-

­0 1 ными столбами, чтобы они не обрушились. За ней следовала малень- кая комнатка, спальня тетушек Юлии и Варвары. Наконец, сени и парадный выход на улицу. Где спал дядя, не помню. Вероятно, в сто- ловой. Весь остальной дом занимал хозяин и семьи его старших сы- новей. На антресолях обитали две дочери и еще один сын, который только что вернулся с турецкой войны, где получил Георгия. Со вре- менем он женился на моей тете Варе. В мезонине жили и приказчи- ки, служившие в лавке хозяина. Одно из самых ранних, но все же очень ярких воспоминаний — зимние вечера в нашей семье. Мы с бабушкой сидим за столом в сто- ловой. Кругом тишина. Молодые тетушки мои устроились в самой дальней комнате. Дядя, студент-медик, занимается в нашей спальне, разложив на кровати человеческие кости, которые он принес из ана- томического театра. Моей воспитательницы Таточки еще нет дома. После занятий в школе и в гимназии она еще дает частные уроки. Ведь в те годы вся семья жила на ее заработок. Правда, бабушка каждый месяц еще получала пособие в 25 рублей с места работы сво- его покойного мужа. В тусклом свете керосиновой лампы (керосин тогда называли фо- тогеном) бабушка вяжет чулки, раскладывает пасьянс и при этом то просто разговаривает со мной, то рассказывает мне сказки. Словом, все как в стихотворении И. С. Никитина — может быть, оттого я так и люблю его: Помню я: бывало, няня, Долго сидя за чулком, Молвит: „Баловень ты, Ваня, Все дурачишься с котом. Встань, подай мою шубейку, Что-то холодно, дрожу,

11 Да присядь-ка на скамейку, Сказку длинную скажу.“ И старушка с расстановкой До полночи говорит. С приподнятою головкой Я сижу, свеча горит... Стихотворение это я часто читал своим детям, потом внукам, а вот теперь повторяю и правнукам. Увы — оно не находит отклика в их душах. Разве что последние строки его, да и то летом, на даче: А на утро, только встанешь, Прямо в садик — рай земной! А как взглянешь на росинки, Ну так прямо сам не свой. Однако же вернемся к зимнему вечеру. Он тянется долго — ника- ких сказок не хватит. Тогда мы с бабушкой до самого ужина усажи- ваемся играть в карты. Но вот возвращается домой Таточка, и вся семья садится за ужин. После ужина Таточка все свое время отдает мне. Мы с ней читаем журнал „Детский отдых“, который выписывают нарочно для меня. Он выходит раз в месяц. За все время у меня его собралось шесть го- довых комплектов. Некоторые рассказы я помню до сих пор. Осо- бенно „Мальчик в плену у азиатов“, „Год за полярным кругом“, „Римские катакомбы“, „Борьба испанцев с маврами“. Этот послед- ний на много лет погрузил меня в мир нескончаемых войн с маврами. Я брал вместо меча линейку и скакал по комнатам, отвоевывая у ма- гометан один город за другим. Каждый взятый город я отмечал на карте Испании крестиком. И благодаря этому довольно хорошо изу- чил географию королевства. Когда мои дочери подросли, я решил почитать им рассказы из „Детского отдыха“, но их они оставили равнодушными.

­2 1 Книжку журнала мы прочитывали скорее, чем за месяц, и тогда время после ужина отдавали другому моему увлечению, которое мо- жет даже показаться странным. Я просил тетю писать для меня в об- щую тетрадь числа. Она записывала их по порядку, а я смотрел, как они появляются. Со временем у меня скопились целые тетради таких чисел. Когда журнал уже был прочитан, а писать числа не хотелось, мы с Таточкой шли бродить по тихим замоскворецким улочкам и переул- кам, освещенным тусклыми керосиновыми фонарями. Помню, как фо- нарщик бегал с лестницей от столба к столбу и один за другим зажи- гал фонари от ручной лампадки. Когда я стал постарше, на прогулки меня стала водить другая моя тетя — Варя. С нами она обычно звала мою сверстницу, внучку до- мовладельца Надю Канышову. Мы с Надей очень сдружились во вре- мя этих прогулок, и ее присутствие придало им особое очарование. Особенно запомнились прогулки ранней весной. В те времена мо- стовые не чистили от снега. На проезжей части даже образовывались ухабы. Стоило весеннему солнцу пригреть по-настоящему, как все это начинало таять. Потоки неслись вдоль тротуаров. Вода текла по Пятницкой, сворачивала в переулки и потоком обрушивалась в Водоотводный канал, который тогда называли просто Канавой. Мы, мальчишки, отправляли в этот поток самодельные кораблики и бежали за ними до самой Канавы. И еще одну радость приносили те весенние дни. В самом конце марта или начале апреля по Замоскворечью разносилось: „Лед по- шел!“ И все, кто был не у дел, и стар и млад, бежали к Москве-реке. Мы, обитатели Пятницкой, мчались к Москворецкому мосту. С него открывалась грандиозная картина: во всю ширь реки шли сплошным потоком громадные ледяные глыбы, наскакивали на устои моста и дробились на части. После ледохода начинался разлив. В Замоскворечье заливало ко- нец Ордынки, Татарскую, Лужницкую и все переулки, ведущие к

13 Канаве. Особенно сильным был, как я помню, разлив в начале двад- цатого столетия, когда залило все между Москвой-рекой и Канавой. Жителям приходилось возвращаться к себе домой на лодках. Вид на этот разлив со стороны Кремля был совершенно венецианский. Но возвращусь к домашней жизни. Под влиянием моих тетушек- учительниц я полюбил играть в школу. Приготовлял себе журналы, заполнял их фамилиями воображаемых учеников, разыгрывал из се- бя учителя, будто бы спрашивал уроки, выставлял отметки. Но я не всегда играл в одиночестве. Иногда к нам приезжали три мои двоюродные сестры — одна старше меня, другая ровесница, тре- тья моложе. Я сейчас же запрягал их в вожжи — старшую коренным, остальных пристяжными — и мы носились по комнатам или по саду. В ту пору в Москве жил мой двоюродный брат, Коля Евдокимов. Кстати сказать, к тому времени, как я окончил гимназию, у меня ока- залось уже тридцать двоюродных братьев и сестер. Все они время от времени приезжали к бабушке „на показ“, и потому я их всех хоро- шо знал. Хотя Коля был на четыре года младше меня, мы, пока я не поступил в гимназию, были очень дружны и виделись всякую неде- лю — один раз он приезжал ко мне, другой раз — я к нему. Больше всего мы любили играть в железную дорогу. У нас было много деревянных брусков. Мы строили из них станции, из них же составляли поезда, которые передвигали от остановки к остановке. Играли в это часами. Раз в год, чаше всего летом, Таточка и Колина мама ездили на бо- гомолье в Троице-Сергиеву Лавру и брали нас с собой. Мы останав- ливались в номере лаврской гостиницы. Пока мы с Колей были ма- ленькими, нас укладывали на ночь на дно гардероба, а не на диван, чтобы мы не упали, пока тетушки ходят к обедне. Потом они возвра-

­4 1 щались, и мы вместе начинали ходить по святым местам. Где стояли молебен, где панихиду, где пили воду из святого колодца или поку- пали просфоры в подарок родственникам и знакомым. Мы с Колей терпели все эти хождения, так как знали, что в конце нас ждет самое сладкое — посещение блинницы. В те времена вдоль монастырской стены торговки ставили маленькие деревянные палатки со столом и скамьями внутри. Когда после службы богомольцы шли мимо, бабы поднимали невероятный шум, заманивая посетителей — иных даже хватали за руки. Наконец богомольцы так или иначе рассаживались по местам, бабы успокаивались и начинали готовить блины и жарить грибы. Все это нам казалось необыкновенно вкусным и составляло главную приманку всей поездки. В последнее мое лето перед гимназией мы — то есть я, Таточка, тетя Варя и дядя — совершили пешее путешествие в Лавру. Я был городским ребенком, на природу выбирался редко — разве что на день-два на дачу к тетушкиным знакомым. Поэтому такой поход был мне в радость. Мы вышли из Москвы в три часа дня через Крестовскую заставу на Ярославском шоссе. Как назло прошел дождь, который испортил все путешествие. По размокшей глине мы с трудом дошли до села Мытищи и так устали, что решили там заночевать. Вечером осмотре- ли Мытищинскую водокачку — в то время Москву снабжали водой местные родники, и их вода считалась очень вкусной. Утром поднялись очень рано и продолжили путь. Шли весь день среди лесов и полей, но все же не достигли цели. Попросились на ночлег в избу большого села перед Хотьковским монастырем и толь- ко к вечеру второго дня дошли до Сергиева Посада. На природу мы ездили и каждое 15 июня, в день именин тети Юли. Она, как я уже говорил, содержала начальную школу, и потому, хо- тя и вносила свою долю в семейный бюджет, имела и собственные

15 средства. Про общему мнению она была транжиркой, то есть любила тратиться на удовольствия. Поэтому именины свои праздновала ши- роко. Нанимала запряженную четверней линейку — длинный откры- тый экипаж, в котором сидят по пяти человек с каждой стороны. Обыкновенно она звала с собой трех моих тетушек, дядю, двух дво- юродных братьев, кого-нибудь из знакомых и, конечно, меня, неиз- менного спутника взрослых членов семьи. Готовился большой запас всяческих закусок и сластей. Выезжали куда-нибудь в подмосковные леса — в Кунцево, Косино, Угреши. Весь день проводили на возду- хе, гуляли, купались, ели, отдыхали и к вечеру возвращались в Москву. Много лет подряд мы увлекались игрой в крокет. На просторах ка- нашевского двора было много подходящих площадок для игры. Играли обычно три мои тетушки, дядя, два их двоюродных брата, ко- торые каждый день бывали у нас, младший сын домовладельца и, ко- нечно, я. Играли с азартом, шла горячая борьба двух партий, иногда дохо- дившая до ссор (правда, быстро утихавших). Заигрывались допозд- на. В осенние вечера, когда темнело рано, приходилось освещать крокетные ворота свечами. Взрослые считали меня неплохим кроке- тистом — во всяком случае, лучшим, чем иные мои тетушки. Зимой любимым семейным развлечением были домашние спектак- ли. Ставили главным образом пьесы Островского. Я хорошо помню постановки „Не в свои сани не садись“, „Бедность не порок“, „Свои люди — сочтемся“. Раз поставили какую-то комедию, в которой мне досталась роль мальчика. Участвовали в спектаклях родственники и ближайшие знакомые. Три человека, в том числе и мой дядя, имели амплуа комиков. Был и признанный нашим обществом драматиче-

­6 1 ский артист. Как всегда бывает с домашними спектаклями, удоволь- ствие доставляло не столько собственно представление, сколько при- готовления к нему, многочисленные репетиции, полные споров. Наконец, спектакль подготовлен. В одной из больших классных ком- нат полуподвального этажа ставят самодельную декорацию, осталь- ное место отдают гостям, которые обыкновенно до отказа заполняют помещение. Спектакль играют с большим уважением к автору. Такие семейные постановки пользовались успехом. После спектакля участникам предлагали незатейливые закуски, а потом начинались другие развлечения — танцы, игры. Такие спек- такли мы ставили много лет, до переезда на новую квартиру. Это привило всем нам любовь к настоящему театру. В этом смысле тон опять же задавала „транжирка“ тетя Юля. Бывало, она говорила се- стре: „Варя, голубчик, вот тебе деньги, найми извозчика до кассы те- атра и обратно. Возьми билет на ложу. Оттуда, сделай милость, за- верни в магазин Абрикосова, купи сладкий пирог.“ На эти спектак- ли непременно брали и меня. Оттого я рано познакомился с театра- ми — Корша, Малым и Большим. Уклад жизни нашей семьи был давно твердо установлен и не ме- нялся годами. По субботам мы все ходили ко всенощной. Утром по воскресеньям все, кроме бабушки, отправлялись к поздней обедне. Бабушка же всякий день обязательно ходила к ранней обедне. Субботу мы с дядей посвящали бане. Каждое воскресенье к обеду обязательно пекли пироги. По праздникам меню менялось. На Масленницу пекли блины, к Пасхе готовили кулич, творожные пас- хи, крашеные яйца. В день весеннего равноденствия делали печенье в форме жаворонков, в одно из которых запекали серебряный гри- венник — кому он достанется, тому в этом году и счастье. Конечно, дети старались нахватать побольше печений в надежде заполучить заветную монетку.

17 Строго соблюдали два поста — Великий и Рождественский. Они особенно не тяготили нас, так как в то время было много дешевой рыбы. В воскресенье на четвертой неделе Великого поста на стол не- пременно ставили суп со снетками, селянку из поджаренной капусты и уху из стерлядей. В Вербную субботу на шестой неделе Великого поста ходили на Красную площадь на вербный торг. Там вдоль кремлевской стены ставили палатки в несколько рядов. В них торговали постными сла- стями, игрушками — да много еще чем. Букинисты выносили старые книги, картины, гравюры. В толпе шныряли продавцы всяких затей- ных штук — тещиных языков, выпрыгивающих змей, воздушных ша- ров, вербных пучков. Продавцы лихо выкрикивали свои товары, раз- давали остроты. Гуляющие обменивались шутками, били друг друга ветками вербы, приговаривая: „Верба хлест — бьет до слез, верба красна — бьет напрасно, верба бела — бьет за дело“. Отовсюду до- носился смех, царило веселье. Дети обожали эти гуляния. Пока большинство москвичей толклось у палаток, богатые замо- скворецкие купцы катались по свободной от толпы части площади в роскошных экипажах, на тысячных рысаках, с толстенными кучера- ми, похваляясь нарядами жен и достоинствами дочерей на выданье. После праздничного настроения Вербной субботы да Вербного воскресенья наступали суровые дни Страстной недели с долгими и обильными церковными службами. Последние два дня – пятница и суббота — были особенно тяжелы для женщин нашей семьи. Надо было готовить пасху, печь куличи. К тому же по традиции именно в эти дни надлежало наводить в доме порядок. Чистили мелом ризы многочисленных икон, обновляли украшения цветочных банок – да мало ли какие еще труды умели найти себе работящие руки! Я всег- да недоумевал: неужели нельзя сделать хоть что-то заранее, не сва- ливая все в последние два дня? Тетушки выбивались из сил, нервни-

­8 1 чали, ссорились. Наконец часам к восьми вечера субботы заканчива- лась эта каторга, тетушки приводили себя в порядок, развешивали по стульям новые нарядные платья. Все в последний раз ужинали постной пищей и ложились немного поспать, чтобы в половине две- надцатого пойти к пасхальной службе. После мрачного начала службы из церкви выходил крестный ход. Когда он возвращался с радостным пением, людьми овладевало праздничное настроение. Когда же хор начинал петь „Друг друга объимем“, родственники и просто знакомые начинали целоваться. Помню, как в гимназические времена мы, мальчики, старались по- дойти с поцелуями к малознакомым гимназисткам — ведь отказать в таком поцелуе было никак нельзя. На второй день праздников — что Пасхи, что Рождества — к ба- бушке на обед приезжали все родственники — дочери с мужьями и детьми. Приходили с поздравлениями бывшие няньки и мамки. После этого праздничного дня семья всю неделю пешком ходила на Даниловское кладбище на могилы родственников. Но вот „за весной, красой природы, лето красное идет“. В семье начинали варить варенье. В то время на Болоте открывали ягодные рынки. Все площадь была заполнена возами с ягодой. Ранним утром бабушка с кухаркой отправлялись туда и привозили на извозчике ре- шета с клубникой, малиной, вишней. Порой брали ягоды и у разнос- чиков, которые ходили по дворам. Тетушки сразу же принимались чистить ягоды от веток и косточек. Для бабушки в саду или на дво- ре ставили три жаровни, над которыми она и творила свои обряды варки варенья. Мне всегда доставалось самое лакомое — пенки. В конце лета начинали заготавливать продукты на зиму. С той по- ры как сперва младшие мои тетушки, а затем и дядя-врач начали за- рабатывать, положение семьи улучшилось, и мы могли позволить се- бе делать закупки впрок.

19 Покупали воз огурцов. Их сваливали в углу двора на рогожу, и ме- ня усаживали отбирать те, что годились для соленья. В то время у каждой квартиры, даже полуподвальной, как наша, был свой погреб. Ранней весной по дворам ходили люди, предлагавшие набить погреб льдом и снегом. Как пелось в детской песенке: В марте лед с реки возили, И сосульки слезы лили. Бочки с солеными огурцами закапывали в лед или снег. Позже, по первым холодам, покупали воз капусты. Шинковали ее всей семьей. Мне вновь доставалось самое вкусное — кочерыжки. Запасы на каждый день брали в соседней мелочной лавке, у солдат- ки. Бабушка гоняла меня сюда порой по несколько раз в день. Для нее я тут брал табак и бумажные гильзы — она любила сама набивать себе папиросы. В семью покупали сахар, чай, фотоген, прочие хозяй- ственные мелочи. Бабушка вела ежедневную запись расходов. Конец осени весь был отдан семейным праздникам — именинам. На них неизменно съезжались родственники и ближайшие знакомые. В день моих именин (12 ноября) приезжал крестный — всегда с ин- тересным подарком. Вечером ко мне звали внуков домовладельца — моих сверстников. Детям выносили на подносах угощение — крым- ские яблоки, или иначе кандили, чернослив, орехи и конфеты. В один из таких праздников мне подарили струбцину и лобзик. С этого дня я многие годы выпиливал по рисункам из фанеры под- чашники, ящички для марок, подставки под лампы — все в подарок дяде и знакомым. Конечно, жизнь моя проходила не только в стенах дома, с моими родными, но и во дворе, с мальчиками и девочками. Нас собиралось

­0 2 человек пятнадцать. Верховодил мальчик постарше по прозвищу Таракан, существо довольно испорченное. Любимой игрой мальчиков были казаки-разбойники. Мы разбива- лись на две группы, и ребята из одной должны были ловить ребят из другой. Просторы двора и садов, обилие укромных мест в сарае, ко- нюшне и на сеновале давали множество возможностей для засад и внезапных нападений. Еще играли в лапту и городки. Вместе с девочками играли в палочку-выручалочку, горелки, сал- ки и крокет. Во время одной из игр в палочку-выручалочку произошел траги- ческий случай. Внук хозяина дома спрятался в будке старого колод- ца на дворе. Настил не выдержал, и мальчик провалился в воду. Его долго искали, никак не могли найти, а когда наконец сообразили за- глянуть в будку, увидели провал. Кликнули дворника. Он на веревке спустился на дно, едва не задо- хнулся от скопившихся там газов, но вытащил лишь тело мальчика. Благодаря совместным играм мальчики и девочки скоро стали де- литься на „женихов и невест“, якобы, по общему мнению, влюблен- ных друг в друга. Имена таких пар заносили в список, который ве- ли на колонне дома. Эта игра продолжалась довольно долго, причем комбинация пар время от времени менялась, и тогда список переде- лывали. Еще мы любили воздушных змеев — тогда их пускали над переул- ками и улицами. Некоторые мальчики старались шнурком своего змея подцепить шнур соседнего и подтянуть его к себе. С тех пор, как над улицами протянули провода, пускать змеев запретили. Порой под влиянием Таракана в нас просыпались разрушительные инстинкты. Наш большой сад отделялся забором от сада Лепешкиных, в котором стояли гипсовые вазы и статуи. Наша орда перелезала че-

21 рез забор и немилосердно портила эту красоту. И я перелезал вместе со всеми, однако варварских поступков не совершал. В последнее лето перед поступлением в гимназию Таточка взяла меня с собой на Украину. Одна из моих замужних тетушек, жившая в Кременчуге, сняла на станции Потоки под дачу хуторок, утопав- ший во фруктовых садах, и пригласила нас пожить у нее. В то вре- мя в поездах не было плацкартных мест, вагоны разделялись на пер- вый, второй и третий классы. Мы, конечно, ехали в самом дешевом, третьем. Тогда не было прямых поездов на дальние расстояния. Чтобы доехать из Москвы до Кременчуга, надо было пересаживать- ся с поезда на поезд в Курске и в Харькове. После беспорядочной по- садки мы с боем втискивались в переполненный вагон и с трудом от- воевывали местечко для себя и багажа. И в этом вагоне надо было провести ночь! Кроме чемоданов, мы везли сумки на ремне через плечо — для ме- лочей, а также неизменный чайник. Пассажиры тогда чаевничали са- мозабвенно. Бывало, поезд еще не отошел от Москвы, а чайники у всех уже полны кипятком. И вот, стиснутые со всех сторон соседями, мы тронулись в путь. К счастью, в Подольске прицепили дополнительный вагон, в котором нам досталась отдельная скамья. Вечером шел дождь, но утром мы проснулись при прекрасной погоде, за окном плыли отличные от под- московных пейзажи Курской и Орловской губерний. Под Белгородом пошли меловые горы и хатки-мазанки. Наконец, претерпев все до- рожные мучения вкупе с огромным удовольствием от самой поездки, мы прибыли на станцию Потоки, а оттуда добрались и до хутора. И началась здесь у меня привольная жизнь! У моей кременчугской тетушки было трое детей — все моложе ме- ня. Рано утром нас будили, давали по кружке парного молока прямо из-под коровы. После мы опять засыпали — до завтрака. Потом все

­2 2 вместе — обе тетушки, все дети и нянька — отправлялись на берег Псела, где то купались, то отдыхали, раскинувшись на песке. Восьми лет я стал учеником начальной школы моей тетушки Юлии. Школа эта была устроена в нашей квартире, и в ней мальчи- ков и девочек — вместе — готовили к поступлению в гимназию. Арифметике учила Таточка, Закон Божий вел дьякон местной церкви. Все остальные предметы были отданы тете Юлии. Она же обучала нас танцам. В квартире стояло старое фортепьяно, на котором игра- ла Таточка. Танцы были старинные, которые к тому времени, как я получил возможность продемонстрировать в обществе мои умения, безнадежно вышли из моды. Мы, дети, особенно любили последние недели перед большими праздниками — Рождеством и Пасхой. В эти дни обычный ход заня- тий нарушался, и большую часть времени мы готовили подарки роди- телям. Девочки мастерили всяческие рукодельные безделушки. Все учащиеся разучивали поздравительные стихи и старательно записы- вали их на особой красивой бумаге, украшенной праздничными кар- тинками. Занятия мне давались легко, два года в начальной школе прошли быстро, ничем особенным не были отмечены и потому не оставили о себе особых воспоминаний. Кроме, разве что, более близкого знаком- ства с девочками. В августе 1884 года я без труда выдержал приемные экзамены в приготовительный класс Шестой московской гимназии.

Бабушка Фелицата Кузьминична. Таточка.

­4 2 Первый класс гимназии. 1885 г.

ГИМНАЗИЯ. М оя гимназия помещалась на Ордынке, в Толмачевском пере- улке. Двухэтажный особняк с колоннами начала XIX века стоял в глубине двора, отделенного от улицы великолепной чугунной решеткой. Белоснежное здание за черной решеткой — очень красиво. За зданием был небольшой двор, куда ранней осенью и поздней весной выпускали гимназистов на большую перемену. Сбоку нахо- дился большой тенистый сад, куда нам вход был строго-настрого за- прещен — он служил местом прогулок семьи директора, квартира ко- торого располагалась в надворном двухэтажном строении. Приготовительный класс размещался на нижнем этаже — там же находились канцелярия и раздевалка. Сводчатый потолок классной комнаты производил удручающее впечатление, но окна выходили в „директорский“ сад, и заниматься было не так тоскливо. Порядок в гимназии был таков, что перед первым уроком надзира- тели отводили все классы — от приготовительного до восьмого — в актовый зал для общей молитвы. В классе нас было примерно сорок мальчиков, учителей же только трое — законоучитель, учитель чистописания и учитель всего

­6 2 остального — по большей части русского языка и арифметики. Этот последний, собственно, и проводил с нами почти весь день. Он часто сердился на нас, много кричал, швырял на пол тетради с неудачно исполненными уроками. Несмотря на скверный характер, он все же помог нам одолеть пре- мудрости приготовительного класса. Не всем, правда — нескольких мальчиков не перевели в первый класс. С первого класса началось наше классическое образование в том его чистейшем виде, каким оно было создано министрами Толстым и Деляновым. Семь отдельных часов отводилось на латынь, пять или шесть — на русский язык и математику. Прибавилось рисование и наша главная утешительница — география. Представьте тоску десятилетних маль- чиков, которые должны были семь часов в неделю, в классе и еще больше — дома, склонять и спрягать латинские слова. Ведь мы тог- да еще даже не знали, какой народ и когда говорил на этом языке и к чему нам его учить. Латынь и русский язык преподавал в первом классе инспектор гимназии Николай Иванович Баталин, человек сухой и суровый, и как преподаватель невыносимо скучный — ни страсти, ни шуток, ни улыбки, ни даже искреннего гнева. С шипением, однотонно проводил он свой урок, держа нас в неослабевающем страхе. Когда мне, уже студентом, случилось побывать у него дома, я на- шел человека очень любезного, даже несколько сентиментального, любителя маленьких собачек. Однако в классе он был грозой. Из страха перед его холодным и строгим обращением у нас завелся такой обычай. Для ответа по за- данному уроку Баталин всегда вызывал к кафедре двоих учеников. Эти двое должны были, прежде всего, подать учителю свои дневни- ки. Пока мальчики шли к кафедре и стояли подле нее в ожидании во-

27 просов, они усердно крестились перед иконой, чтобы вымолить защи- ту от плохой отметки. Как же Баталин сумел запугать своих учени- ков! Правда, я оказался первым учеником класса и гнет ужаса был для меня куда слабее, нежели для прочих мальчиков, но все же и я ежедневно ощущал его. Из прочих предметов скажу только о математике. Сперва ее пре- подавал Мясоедов. Он требовал, чтобы при решении задачи, состоя- щей из нескольких действий, мы собственно эти действия не выпол- няли, а только обозначали их над числами при помощи соответству- ющих знаков и скобок. В приготовительном классе мы привыкли на каждый вопрос задачи давать ответ и, переходя к следующим дей- ствиям, пользоваться уже полученными числами. Так что мы никак не могли взять в толк, чего хочет от нас преподаватель, и уроки арифметики тоже превратились для нас в мучение. К счастью, Мясоедова скоро сместили, и к нам назначили учителя из Тулы, Александра Николаевича Глаголева — замечательного пе- ­ дагога, автора оригинальных учебников по геометрии. Субъект он был независимый и, как мы потом узнали, защищал учеников на пед- советах. Сам увлеченный человек, он умел увлечь и нас, первоклассников. Нелегкие, порой даже не входящие в программу темы он излагал нам с необычайной ясностью. Например, когда мы проходили нумерацию, он познакомил нас с различными системами, и мы наловчились пере- водить числа из десятеричной системы в любую другую. Больше никаких воспоминаний о первом классе у меня не оста- лось. Весной нас после экзаменов перевели во второй класс. Я пере- шел с похвальным листом. Мы потеряли пятерых товарищей, остав- шихся на второй год, и встретили стольких же мальчиков, оставших- ся на второй год во втором классе. Подобное происходило при каж- дом переходе в следующий класс, так что из тридцати человек, закон-

­8 2 чивших гимназию, только я и мой друг Сережа Щекин прошли весь курс с первого класса без задержек. Во втором классе прибавились еще иностранные языки — немец- кий и французский. Оба сразу или только один — по выбору. Любящие домашние, бабушка и тетушки, считали меня слабым здо- ровьем (я и правда был очень худ) и потому, опасаясь, как бы я не переутомился, выбрали для меня только немецкий. Об этом мне при- шлось потом очень пожалеть, так как я, хотя и занялся со временем французским самостоятельно, так и не сумел приобрести правильно- го произношения. У нас появился новый преподаватель латыни. Он начал знакомить нас с римской литературой, давал читать Корнелия Непота, но все же главным оставалась грамматика. Привыкнув к гимназическому режиму, мы начали шалить, несмо- тря на наказания, которые следовали неумолимо и ежедневно. Здесь кстати будет вспомнить об этих наказаниях. Перво-наперво мальчи- ков оставляли после уроков на полчаса, час или полтора. Каждый день подобное взыскание получали по всей гимназии полтора-два де- сятка учеников. После уроков они все собирались в одной комнате и просто отсиживали свое время под присмотром классного надзирате- ля. Такое наказание назначалось, скажем, за опоздание к началу за- нятий, за ношение на улице ранца в руках, а не на спине, за невы- полненное домашнее задание, за драку на перемене. Я за все девять лет в гимназии лишь один раз оставался после уроков. Как-то раз, еще в первом классе, брел я полутемным зимним утром через снеж- ные завалы в гимназию. Крестьянин в розвальнях пожалел меня и предложил подвезти. Я, конечно, с радостью взобрался на сани и триумфатором подъехал к гимназии. Но у ворот, как на грех, мне

29 встретился классный надзиратель и мрачно бросил: „Останешься на полчаса“. За что? За какое такое нарушение гимназического прави- ла? Наверное, надзиратель и сам не толком знал. Был он человеком вовсе не злым, даже добродушным. Но вот увидел гимназиста в не- обычной ситуации и счел своим долгом наказать его. Здесь будет уместно сказать о том, что в московских гимназиях, в отличие от гимназий провинциальных, преподаватели не были обя- заны следить за поведением учеников вне школьных стен. Не нужно было получать от начальства разрешение на посещение театра. Более того, я, как лучший ученик класса, ежегодно получал билет от гимназии на бесплатные спектакли, которые на Масленицу устраи- вали для учащихся казенные театры. Следующий уровень наказания заключался в том, что ученика приглашали в гимназию на воскресенье. Так карали, например, тех, кто посмел надерзить преподавателю, обмануть его, тех, кто подчи- щал в дневнике отметки. Высшим же наказанием было снижение отметки за поведение с пя- терки, которая считалась нормой для гимназиста, до четверки или даже тройки. Но вернемся к проделкам неутомимых второклассников. Мальчики начали изводить некоторых учителей. Впрочем, главным объектом их шалостей обыкновенно становился лишь один – преподаватель чистописания и рисования. Хотя он и составил прописи по чистопи- санию, все же был человеком недалеким, и оттого пал первой жерт- вой наших выходок. За обучение рисованию, полагалась отдельная плата — как будто два рубля пятьдесят копеек в полугодие. Пре- подаватель сам собирал плату на уроке. Вот здесь-то, к удоволь- ствию всего класса, некоторые мальчики и принимались изводить учителя. Они приносили всю сумму мелкими монетками, так что то- му приходилось долго пересчитывать их под довольное хихиканье

­0 3 всего класса. Другие, подойдя со своими деньгами к кафедре, на ко- торой уже лежали принесенные ранее купюры, как бы ненароком чи- хали или кашляли, так что бумажки разлетались по полу. Ученики бросались на помощь преподавателю, отчего поднимался неимовер- ный шум и гам, остававшийся, впрочем, безнаказанным. Во втором классе мы начали выбирать себе друзей. Сережа Щекин стал моим самым первым, самым верным, самым преданным другом. Дружба наша прошла через все гимназические годы, все студенче- ство и закончилась лишь в 1902 году, с безвременной кончиной Сережи. Он был очень способный мальчик, а когда вырос, приобрел ясный, логический ум, критически воспринимающий окружающий мир, вкупе с уравновешенным характером. В гимназии мы с ним каж- дый год занимали два первых места в классе, причем в одной четвер- ти первым становился я, в другой — он. Но между нами никогда не было зависти. Приходя друг к другу в гости, мы вели долгие разго- воры о литературе, окружающей нас жизни, играли в шахматы (я — плохо, он — очень хорошо). Много гуляли по Москве и окрестностям. Моя семья проводила лето в городе, Сережина же снимала дачу — обычно в Кунцево, и я туда часто ездил. Вторым товарищем был Саша Позняков, многочисленная семья которого жила в нашем доме. По свойственной мне влюбчивости я начал питать нежные чувства к его сестре. Она училась в Александро- Мариинском институте, который помещался на набережной Москва- реки, так что часть утреннего пути мы часто шли вместе. Я ждал у своего окна, когда она выйдет из дома, тут же бросался догонять ее, и мы шли до гимназического переулка. Летом мать Познякова часто водила всю семью на прогулки в Нескучный Сад, Сокольники. Саша звал с собой и меня. Я с радо- стью соглашался, желая побыть рядом с объектом моей юношеской влюбленности. Когда мы стали постарше, нам понравилось кататься

31 на лодке по Москве-реке до Воробьевых гор. Лодку эту, кстати ска- зать, мне подарил один из родственников. Сашино семейство было несколько менее интеллигентным, нежели Сережино. Саша плохо справлялся с классической премудростью, в старшем классе его оста- вили на второй год, он сильно отстал от нас, и наша дружба не вы- шла за пределы гимназии. Во второй или в третий год в гимназии в нашем классе появились два брата Соколовых, мои однофамильцы. Один из них — Николай — тоже стал моим близким другом. Он не очень любил учиться, зато обожал музыку. Когда он играл на скрипке, лицо его преображалось, на нем обозначался восторг. Я, с детства бывший несколько сухова- тым на эмоции, потянулся к этому вдохновленному мальчику. Но что привлекло его во мне, совершенно чуждом музыке, не понимаю. Я был напрочь лишен музыкального слуха — когда еще в приготови- тельном классе набирали в хор, регент выставил меня за дверь как безнадежного. Всю жизнь при всей моей большой любви к искусству музыка неизменно стояла на последнем месте. Наша с Колей дружба продлилась до восьмого класса и оборвалась трагически: по дороге с дачи в Москву он заболел — заворот кишок, и за отсутствием меди- цинской помощи скончался. Во втором классе я стал все больше увлекаться художественной литературой. До сих пор я знал лишь детские журналы — „Детский отдых“ и „Задушевное слово“. Потом зачитывался юношескими ро- манами Майн Рида, Купера, Жюля Верна. И вот теперь открыл для себя мир Гоголя, Льва Толстого, Пушкина, а потом и Тургенева, ко- торый сделался моим любимым писателем. У меня появилась мечта составить собственную библиотеку. Мне купили этажерку, которую я стал, правда, очень медленно, застав- лять новыми книгами. На ней оказывались не только те книги, кото- рые я изредка покупал, но и те, что я получал в гимназии в награду

­2 3 за успешное прохождение курса. Первую такую награду я получил при переходе в третий класс. На торжественном акте, всегда прохо- дившем 16 августа, перед началом занятий, мне вручили шесть тол- стых томов очерков и воспоминаний о русско-турецкой войне и боль- шой альбом портретов героев той войны. Я, худенький двенадцати- летний мальчик, с трудом дотащил этот груз от преподавательского стола до своего класса. Всего за гимназические годы я получил: „Жизнь Христа“ Фаррара, сочинения Пушкина в семи томах, сочинения Гоголя в пяти томах, „Историю Петра Великого“ Брикнера в двух томах. Все книги были в отличных переплетах. Я установил их в шкафу и не только посто- янной брал их читать, но и часто подходил полюбоваться ими — по- мимо содержания меня восхищали их великолепно исполненные ко- решки и обложки. Я становился библиофилом. В третьем классе к одному классическому языку — латыни — до- бавился еще греческий, которому отдали пять часов в неделю. Для многих тяжесть классического образования таким образом удвои- лась. Я отчего-то довольно легко справлялся с обоими. На уроках ла- тыни мы стали читать записки Юлия Цезаря о Галльской войне. Появился еще один новый предмет — история, который сразу необы- чайно увлек меня. В то лето, когда я перешел в четвертый класс, из Моршанска в Москву на показ бабушке приехали два моих двоюродных брата, мои одногодки, ученики реального училища. Я на правах хозяина пока- зал им достопримечательности Москвы. Две недели, на которые их отпустили к нам, пролетели быстро, но все же мы успели крепко под- ружиться.

33 Когда им пришло время уезжать, меня отпустили с ними в Моршанск. В семье моего дяди было пять сыновей и четыре дочери. Сам дядя служил в правлении железной дороги, и квартира его была недалеко от станции, так что вся наша жизнь сосредоточилась близ железной дороги. Собралась компания — человек двенадцать мальчиков, учеников реального, технического, коммерческого училищ. Девочек, моих дво- юродных сестер, мы в свою компанию не принимали. Старшая из них, кстати сказать, потом стала моей женой. Больше всего нам нравилось кататься на лодках по реке Цне. Увы, порой наши поездки оканчивались озорством — мы нападали на фруктовые сады по берегам реки. Мне, воспитанному в женском об- ществе, такие выходки были не по душе, однако я не решался упрек- нуть своих товарищей из боязни показаться трусом. Любили мы и кататься на поездах. Вскакивали на тормозные пло- щадки товарных вагонов, отходящих от нашей станции, и ехали на них до следующей остановки. Там соскакивали, отправлялись гулять, а после заходили в какую-нибудь железнодорожную будку, покупали корчагу молока и с наслаждением запивали им припасенный черный хлеб. И тем же способом возвращались домой. Все мальчики, кроме меня, курили. Конечно, я пытался им в этом подражать, но неудачно — голова кружилась, тошнило, и я не полу- чал ровно никакого удовольствия. Товарищам моим стало жалко тех папирос, что я выбрасывал, не докурив. Так что организм сам спас меня от пагубной привычки, и я так и остался некурящим до самого заката жизни. На другое лето я поехал к другому моему дяде, в Воронеж. В его семье было очень много детей — пожалуй, десять. Но одного со мной возраста были только его дочери. Поэтому это лето я провел в обще- стве моих сестер и их подруг. И здесь, как и в Моршанске, главным

­4 3 развлечением были лодочные прогулки. Мы катались, гуляли, игра- ли, вели беседы. Особенно запомнился мне выезд в монастырь под какой-то церков- ный праздник. Поехали сразу три семейства — дяди и двух его со- служивцев. До монастыря надо было добираться сперва поездом, а потом полчаса пешком. Шли мы по изумительному сосновому лесу. Монастырь был переполнен, и молодежи пришлось спать на сенова- ле. Вечером мы вышли в степь и варили там кулеш. Следующий день прошел быстро, и к ночи мы уже были в Воронеже. На обратном пути в Москву моей соседкой по вагону была гимна- зистка моих лет. Ночь была воробьиная, как называют ее на юге — непрерывно сверкали молнии, но дождя не было. Мы с моей новой знакомой долго стояли в тамбуре, подружились, потом стали цело- ваться. Она сошла прежде меня. Утром я уже был в Москве. Следующей весной, когда я заканчивал четвертый класс, обе мои младшие тетушки вышли замуж, и мы остались жить вчетвером — я, бабушка, Таточка и ее брат. Мы переехали на новую квартиру (1-й Монетчиковый переулок, на Пятницкой). В этом доме и в таком со- ставе моя семья и прожила до 1904 года, до моей женитьбы. Я перешел в пятый класс. Если первые четыре года в гимназии Таточка обязательно проверяла мои домашние задания, и я шел в класс совершенно уверенный в том, что все выполнено правильно, то в этом году я попросил ее предоставить мне полную свободу в домаш- них занятиях. Гимназическое начальство рекомендовало меня в репетиторы од- ному ученику первого класса. Так началась моя работа репетитора, которой я посвятил не только оставшиеся четыре года гимназии, но

35 и все годы в университете. Из 25 рублей, что я получал ежемесячно, три рубля я оставлял себе, а остальные отдавал бабушке на хозяй- ство. Кстати, здесь уместно будет сказать, что мое пребывание в гим- назии ничего не стоило нашей семье — плату за учение вносило харьковское общество купеческих приказчиков. Моя семья толком не знала, как это случилось. Скорее всего мой отец, когда еще работал в Харькове конторщиком, вступил в это товарищество После его смерти друзья, узнав, что я остался круглым сиротой, в память о нем решили позаботиться о сыне своего товарища. Русскую литературу у нас стал преподавать Баталин, составив- ший для каждого старшего класса особый „Изборник“. Это были вы- держки из классических произведений, снабженные мелочными во- просами касательно того, что хотел сказать писатель тем или иным словом или выражением. Таким образом он совершенно убил целост- ность художественных произведений и превратил уроки в скучные школярские занятия. Латынь тоже стал преподавать новый учитель, Дубов. Он научил нас синтаксису языка, переводам с латыни и обратно. Требования его к знанию всех правил и всех исключений из них были чрезвычай- но суровы. Единицы так и летели в классный журнал. Но несмотря на требовательность Дубова, суровость его и страсть к единицам, гимназисты очень любили этого преподавателя. Нам нравились его беспристрастие, справедливость, отсутствие „любимчиков“. Он ста- вил «ноль» первому ученику за ошибки и пятерку последнему — за верный ответ. Когда мы закончили шестой класс, Дубов покинул гимназию, и мы устроили ему трогательное прощание. Ни пятый, ни шестой классы не оставили особенных воспомина- ний. Разве что задержались в памяти выходки, которые гимназисты,

­6 3 несмотря ни на какие наказания, все же позволяли себе в отношении преподавателей. В шестом классе объектом наших издевательств стал учитель немецкого языка. Он был очень образованным челове- ком, добродушным и доверчивым до наивности. В самом начале учеб- ного года мы договорились, кто каждый день урок будут готовить лишь три-четыре человека. Стоило преподавателю войти в класс, как эти ученики принимались ныть: „Отто Федорович, вы забыли обо мне, так давно меня не вызывали!“ Отто Федорович спохватывался и вызывал этих мальчиков. Остальные занимались чем хотели. Конечно, итог такого обучения в конце года оказался весьма плачевным. На экзамене было огромное количество плохих ответов, и директор зая- вил преподавателю, что его ученики так же знают немецкий, как он — китайский. Еще гимназисты любили во время устного перевода заменить одно слово другим, совершенно неподходящим по смыслу. Например, сти- хотворение „Поликратов перстень“. Собравшийся на берегу народ приветствует возвращающийся флот криками „Победа!“. В этом ме- сте ученик заменяет слово „победа“ словом „штемпель“. Общее недо- умение. Преподаватель негодует. Ученик серьезно уверяет, что на- шел это значение в словаре. Начинаются поиски словаря, в классе его, конечно, не оказывается, ученика снаряжают за ним в библиоте- ку, время идет, урок остановлен. В результате оказывается, что уче- ник ошибся, взял значение соседнего немецкого слова. У нас в классе был один очень развитой мальчик, остроумный, прекрасно владевший литературной речью (впоследствии он стал профессором медицинского факультета Московского университета). Однажды, когда Отто Федорович вошел в класс, все встали и попро- сили его прослушать доклад о значении немецкого языка, который написал тот самый ученик. Учитель согласился. Доклад остроумца был исполнен преувеличенных похвал в адрес немецкого языка и превозносил его до уровня мирового. Преподаватель был в восторге, ученики тоже — урок прошел весело.

37 Сегодня крайняя наивность Отто Федоровича мне кажется на- пускной, своеобразной защитой против грубости со стороны гимна- зистов. Помню, как в начале одного из уроков к кафедре подошел представитель класса — тот самый остроумный гимназист — и, ска- зал, что, зная любовь Отто Федоровича к музыке и высоко ценя его эстетические взгляды, ученики просят проверить составленную ими концертную программу. Надо ли говорить, что никто никакого кон- церта даже не затевал — программа была составлена в шутливом ви- де с исполнением сольных номеров на неподходящих для этого слу- чая инструментах и шансонетных песенок сомнительного содержа- ния. Преподаватель принялся серьезно обсуждать и, конечно, осуж- дать написанное. Класс давился от смеха. К концу года мы одумались, поняли, как виноваты перед этим хо- рошим человеком. Отто Федорович был единственным преподавате- лем, которому ученики при окончании гимназии послали друже- ственную прощальную телеграмму. Летом 1891 года, сдав переводные экзамены в седьмой класс, я был рекомендован гимназическим начальством на кондиции. Так на- зывались занятия с учениками с проживанием в их доме. С этих пор я шесть лет на каникулах ездил на кондиции в разные семейства. В том году мне выпало ехать в имение к одному присяжному поверен- ному, в четырех верстах от полустанка Прохоровка Николаевской дороги, верстах в десяти от Клина. Вместе с самим помещиком в имении жили его жена, четверо детей от первого брака, четверо от второго, две сестры хозяйки и ее холо- стой брат лет тридцати. Одного из мальчиков я должен был готовить к переэкзаменовке, а другого — к поступлению в гимназию. Хозяйка была очаровательной женщиной — красивой и заботливой. Она по- нимала, что мне, молодому человеку, который впервые оказался ото- рванным от своей семьи, непросто будет прижиться в чужой. Она

­8 3 старалась относиться ко мне по-матерински, не делая различий меж- ду мной и своими взрослыми падчерицами и пасынками. Скоро я по- чувствовал себя совершенно как дома, во многом благодаря множе- ству молодежи. Тесные дружеские связи с этим семейством у меня сохранились на- долго — до тех пор, пока молодежь не разлетелась в разные сторо- ны, да и я не женился. Большое влияние оказал на меня брат хозяйки — Сергей Инно- кентьевич Трапезников. Он был непрочного здоровья, никогда не служил — средства по- зволяли ему это. Страстно любил художественную литературу, и это сразу нас сблизило. Он очень привязался ко мне. Несмотря на раз- ницу в возрасте мы стали настоящими друзьями. В свободное от за- нятий с мальчиками время мы с Сергеем Иннокентьевичем много гу- ляли по лесам, ходили купаться на реку, катались на лодке и вели бесконечные разговоры о литературе и не только. Я воспитывался среди женщин (дядя мой не в счет — мы были с ним запанибрата). Поэтому общение с культурным, вдумчивым, чутким человеком было для меня новым и очень ценным. Мы надолго сделались друзьями — на все мои гимназические годы и почти на все студенческое время. Вернувшись в Москву, я стал часто бывать у Сергея Иннокентьевича по вечерам, мы продолжали много беседовать. Он пробовал свои си- лы в литературе, у него были наброски рассказов, театральных пьес. Он читал мне их, мы дотошно их обсуждали. Он брал меня и свою племянницу в музеи, на художественные выставки, в театры. К сожалению, на последних курсах университета мне начало ка- заться, что интеллектуально я перерос своего друга, и это мое за- знайство, а также расхождение по ряду вопросов привели сперва к некоторому охлаждению между нами, а потом и к разрыву. Но я всег-

39 да с благодарностью вспоминаю о тех прекрасных часах, что я про- вел с этим дорогим мне человеком. Осенью начались занятия в седьмом классе. Дубова сменил новый преподаватель латыни Василий Неофитович Фаминский. В статьях и докладах он выступал как горячий сторонник классического обра- зования. Я до сих пор не знаю, была ли эта его вера искренней, или он действовал во имя карьеры (которую, кстати сказать, и сделал). Он сразу поднял преподавание латинской литературы на большую высоту, чем сумел возбудить в нас к ней большой интерес. Читая с нами Вергилия, Овидия, Цицерона, он учил оценивать произведение в целом, не по отдельным словам. При разборе текста он привлекал данные эстетики, психологии, нам тогда вовсе незнакомые. Он пока- зал красоту литературного произведения, научил любить латинских писателей. В седьмом и следующем классах Фаминский открыл необязатель- ные занятия по истории римской литературы. Я стал на них ходить. Летом 1892 года, после экзаменов за седьмой класс я получил приглашение на кондиции в имение одной санкт-петербургской ари- стократки с тем, чтобы подготовить к переэкзаменовке ее сына. Уже при самых переговорах об условиях я увидел, что не получу такого отношения, какое было ко мне прошлым летом в милом интеллигент- ном семействе. В конце переговоров барыня заявила мне: „Предупреждаю вас, мосье Соколов, что я не потреплю никакого ухаживания за моими дочерьми“. При своей неопытности и застен- чивости я не сумел найти, что ответить, и молча выслушал предосте- режение. Через несколько дней мы выехали по железной дороге до станции Ефремов, а оттуда на лошадях 30 верст до ее небольшой усадьбы на

­0 4 берегу реки Сивая Меча. В усадьбе нас ждал второй муж владелицы дома, безземельный и бездетный прибалтийский барон. Хотя не бы- ло у него ни земли, ни средств, он полностью сохранил как свой ба- ронский „фон“, так и гонор. Кроме него в усадьбе жили две дочери хозяйки и жених одной из них, гвардейский офицер, парень совершенно пустой, но добродуш- ный. Как я потом узнал, брак старшей дочери с эти шалопаем ока- зался непрочным. Через два года они разошлись, а еще через не- сколько лет я уже увидел ее на сцене Малого театра, в котором она стала выдающейся актрисой. Вторая дочь была более развитой, но не такой красивой. Ни с одним из членов этого семейства я так и не смог сблизиться и все время чувствовал себя среди чужих людей очень одиноким. Тем более что мы с моим учеником жили на отшибе, в отдельном домике в саду. Единственным, хотя и редким развлечением стали верховые прогулки по окрестным полям. Я много читал, еще больше думал. Между тем жизнь в усадьбе текла тихо. Изредка наезжали соседи, или все семейство вместе со мной ездило с ответным визитом. Иногда мы посещали усадьбу уездного предводителя дворянства, сын кото- рого учился со мной в одном классе. Коротко говоря, я очень скучал в деревне, рвался в Москву, но об- стоятельства, как нарочно, продлили срок моих кондиций на целый месяц. В тот год, 1892-й, на юге России вспыхнула эпидемия холеры. Опасаясь, как бы возвращающиеся к началу занятий в Москву уча- щиеся не принесли с собой болезнь, правительство отодвинуло нача- ло учебного года с 16 августа до середины сентября. Но все же пришел день, когда я освободился от своих кондиций с тем, чтобы никогда более не встречаться с этими моими нанимателя- ми. Когда я утром ехал на извозчике с вокзала к себе на квартиру, я увидел около церкви группу соучеников. Остановив извозчика, я спросил, что за причина их собрания и к своему горю узнал, что хо-

41 ронят моего друга Колю Соколова — я уже писал, что он скончался по дороге в Москву от заворота кишок. Так начался восьмой класс, мой последний год в гимназии. В этом году я решил брать частные уроки французского языка. Это стало причиной неловкого положения, в котором я однажды очутился. У одной из моих тетушек я познакомился с девушкой немного старше меня, веселой и остроумной. Она охотно встречалась со мной — мы гуляли, ходили в музеи, ездили в театры. Раз она пригласила меня на танцевальный вечер. Танцор я был плохой, а уж как бальный кава- лер и вовсе никуда не годился, однако же согласился поехать. Во вре- мя танца она спросила меня, как продвигаются занятия француз- ским. Я в шутку ответил, что успел сделать достаточные успехи, что- бы сказать „Je vous aime”. Едва я вымолвил это, как она странным образом смутилась. Я же посчитал эту фразу шуткой и вскоре совер- шенно выбросил ее из головы. Когда я провожал свою даму на извоз- чике к ней на квартиру, она стала говорить о своей любви ко мне. Я был изумлен, так как в те времена не было принято, чтобы женщина первой заговаривала о чувствах, а о своей неосторожной фразе я и думать забыл. И хотя мои чувства к этой девушке были скорее срод- ни легкому увлечению, я невольно поддался любовному настроению и не прервал ее сразу. За этим последовали свидания, во время кото- рых она уже говорила о браке как о решенном деле. Подумайте — женитьба в восемнадцать лет! Увы, во время этих свиданий я никак не мог найти повода разрушить ее мечты. Уже много позже я сооб- разил, что причиной всему стала моя шутливая французская фраза. Выходило, что только я и виноват во всем этом недоразумении. Эта неловкая ситуация длилась до тех пор, пока я не выехал снова на летние кондиции. И уже оттуда я написал невольно обманутой мной девушке, что в моем возрасте, учитывая то, что я намерен учиться и дальше, я не могу думать о браке и что нам лучше расстаться. С ней

­2 4 я больше не виделся, но от своей тетушки узнал, что она тяжело пе- режила наш разрыв. Время от времени до меня доходили слухи о ней — вплоть до Японской войны, на которую она пошла сестрой ми- лосердия. С тех пор я о ней ничего не слышал. Это временное увлечение не помешало мне, однако, сдать все вы- пускные экзамены. Испытания проходили в торжественной обстанов- ке. Каждый ученик сидел за отдельным столом, которые были рас- ставлены вдалеке один от другого, чтобы не было возможности спи- сать. Между столами прохаживались члены экзаменационной комис- сии. Все же некоторые ухитрялись списывать. Первым экзаменом обыкновенно было сочинение. Оно начиналось в один день и один час во всех гимназиях округа — так же, как и про- чие письменные экзамены — по математике, переводам с русского языка на древние и с древних на русский. Наш выпуск был послед- ним, который получил образование по самой старой, еще толстов- ской системе. Со следующего года по настоятельным требованиям общественности были сокращены часы, отведенные на изучение классических языков. Наконец все экзамены закончились, мы с моим другом Сережей Щекиным получили золотые медали, многие наши соученики полу- чили серебряные. Имена золотых медалистов были, как это принято, высечены на мраморной доске на стене актового зала. Мы, выпускники гимназии, трогательно распрощались друг с дру- гом и разошлись в разные стороны — с большинством из них мне бо- лее никогда не довелось встретиться. Сережа Щекин устроил для близких товарищей прощальный за- втрак. После речей и шампанского мы с Сережей зашли ко мне, что- бы сообщить родным радостную весть об успешном окончании гимна- зии, потом взяли извозчика и поехали на дачу, которую родители мо- его друга снимали близ Кунцево.

43 Так закончился этот июньский день 1993 года, последний день мо- ей гимназической жизни. По окончании гимназии я поехал на кондиции в семейство одного из старейших и самых уважаемых в Москве мировых судей — Николая Карловича фон Вендриха. Летом его семья жила на даче в километре от станции Щурово Рязанской дороги, недалеко от Коломны. Двухэтажный дом стоял на берегу Оки, по берегу которой в то время бурлаки еще тащили на себе вверх по реке тяжело нагру- женные баржи. Глава семьи был в ту пору уже в преклонных летах — наверное, на седьмом десятке — однако сохранял удивительную живость, по- стоянно принимал участие во всех общественных торжествах. Так как зрелые годы его пришлись на начало шестидесятых, то он оста- вался убежденным либералом. Николай Карлович приезжал на дачу по воскресеньям, и каждые приезд его был праздником для всех домашних. В отсутствие главы семьи все руководство брала на себя его жена, женщина хотя и некрасивая, но заботливая, внимательная, простая в обращении — что удивительно, если вспомнить о ее происхожде- нии. Она приняла во мне участие и относилась ко мне как к члену се- мьи. Проведав, что я не хорошо знаю французский язык, но хочу из- учить его, она стала заниматься со мною. Я же вечерами читал все- му семейству русские романы. Между нами установились добрые от- ношения. Меня пригласили заниматься с сыном, которого хозяйка безумно любила. Кроме того, мне надо было учить и ее племянника, круглого сироту, опекуном которого был Николай Карлович. Оба мальчика были воспитанные и развитые, так что учить их было легко и прият- но. Семья фон Вендрихов опекала и сестру приемного мальчика. При

­4 4 ней состояла гувернантка — молоденькая, хорошенькая и крайне легкомысленная парижанка. Тем летом на даче гостили взрослая девушка, племянница Николая Карловича, и его племянник, только что окончивший юридический факультет Московского университета, юноша очень культурный и замечательно остроумный. Вскоре к семейству дачников присоедини- лись и две дочери-гимназистки старших классов, одна серьезная, другая резвушка, которую я звал Козочкой. Все мы жили на даче большой и дружной семьей. Главным нашим развлечением были лодочные прогулки. Самым большим удоволь- ствием было прицепиться к какой-нибудь барже из каравана, кото- рый тянул вверх по реке буксирный пароход и уплыть подальше от дома, чтобы после вернуться по течению. Когда идти на реку не хотелось, гуляли в сосновом бору. С азар- том играли в крокет на площадке перед дачей. Каждый вечер всем семейством ходили на станцию за письмами и газетами. В светлые ве- чера устраивали веселые игры на воздухе. В августе, когда стало темнеть рано, я, к вящему интересу всего семейства, рассказывал о планетах и созвездиях. Однажды поставили своими силами комедию „Сорванец“ и с боль- шим успехом сыграли ее перед соседями. С окончанием лета моя связь с семейством фон Вендрихов не пре- кращалась — я и зимой находил время заниматься с мальчиками. Три лета провел я на даче у Николая Карловича, и все три были по-хорошему похожи одно на другое. Всякий раз я, к моей радости, встречал там то же общество — вот только легкомысленной францу- женке отказали от места и заменили ее строгой воспитанницей като- лического монастыря. Моя дружба с этим семейством продлилась до самого созыва Государственной Думы, и мне пришлось прервать ее, когда в речах у

45 всех в семье, даже у моего юного ученика, начали звучать едва ли не черносотенные суждения. Однако это случилось позднее. А в то первое лето, проведенное мной на даче у фон Вендрихов, произошло событие, определившее весь мой жизненный путь. Однажды мы получили разрешение посе- тить паровозостроительный завод в Коломне. Я впервые попал на крупное предприятие, и меня поразили цеха, полные машин, выпол- няющих работы многих людей. Там же, где для обслуживания машин требовались человеческие руки, рабочие трудились четко, слаженно, в полном согласии друг с другом. Я вдруг почувствовал, что в таком едином процессе, объединившем и творческую работу инженеров, и квалифицированный труд рабочих, и может, скорее всего, получить воплощение моя давняя горячая мечта — посвятить жизнь пользе народа. Покидая гимназию, я был твердо уверен, что займусь столь люби- мой мной исторической наукой. Даже на вопрос гимназического на- чальства о том, куда намерен поступать, ответил: „На историко-фи- лологический факультет Московского университета“. Однако эта по- ездка на завод заставила меня совершенно переменить мои намере- ния. Для исполнения моего плана мне необходимо было поступить или в Высшее техническое училище, или в один из Технологических институтов — Санкт-Петербургский либо Харьковский. Однако до вступительных экзаменов оставалось всего полтора месяца, и я, при всей моей хорошей подготовке, не имел шансов сдать их. Ведь моло- дые люди, решившие поступать в такие институты, готовились все лето и даже занимались на частных курсах. Поэтому я решил отло- жить осуществление моего плана на год и, чтобы не терять даром времени, поступить на математическое отделение физико-математи- ческого факультета Московского университета. Однако вскоре пред- мет совершенно увлек меня и стал делом всей моей жизни.

­6 4 И вот, когда был объявлен срок подачи заявлений, я поехал в Москву и был зачислен студентом Университета. Как медалист, я был на все время свободен от платы за обучение. В конце лета я еще несколько раз ездил в Москву, чтобы приобре- сти всю потребную студенту экипировку.

Восьмой, выпускной класс гимназии. 1893 г.

­8 4 Студент Университета. 1894 г.

СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ. О б университетских занятиях я, возможно, расскажу в другом месте, теперь же хочу вспомнить о лекциях на других факуль- тетах, ради которых некоторые, и я в их числе, пропускали свои. Особой популярностью пользовались лекции профессора Чупрова по политической экономии. Наплыв студентов был столь ве- лик, что пришлось предоставить ему актовый зал. Педели*) разных факультетов пытались задержать толпу студентов и пропускали только юристов-первокурсников, но толпа оттесняла их и прорыва- лась в зал. С наслаждением ходил на лекции по русской истории профессора Василия Осиповича Ключевского, читавшего из эпохи московских князей калитина рода. Он раскладывал на кафедре исписанные ли- сты, но в них не глядел, а стоял на ступеньке, опершись рукой о стол и, прищурившись, разворачивал перед студентами воплощенные в художественную форму, но совершенно научно обоснованные карти- ны истории Московского княжества. *) Служители университетской инспекции.

­0 5 Старались не пропускать и ни для кого не обязательные лекции приватдоцента Фортунатова по истории американской демократии эпохи войны за освобождение негров. Старик с большой седой боро- дой читал лекции с юношеским увлечением, захлебываясь от востор- га перед аболиционистами. Когда на следующий год он объявил курс французской демокра- тии, университетское начальство, чтобы ослабить его влияние на студентов, отвело ему вместо большой аудитории крохотную комна- ту, едва вмещавшую полтора десятка слушателей. Лекции по богословию считались обязательными для первокурсни- ков всех факультетов. Их читал один раз в неделю профессор Еленский. Происходило это в большой аудитории, однако собиралось на них едва ли два десятка человек. Охотно ходили студенты на все факультатские защиты диссерта- ций, на заседания Московского Общества Испытателей Природы, на доклады в Московском Обществе Любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии. Мой друг Сережа Щекин поступил на юридический факультет, но дружба наша от этого не угасла, а, напротив, окрепла. Ведь со смер- тью Коли Соколова Сережа остался единственным другом-сверстни- ком. Мы все так же часто ходили друг к другу в гости, беседовали, иногда играли в шахматы. Прошел год, благополучно завершились экзамены за первый курс, я перешел на второй. На зимние вакации бабушка взяла меня с со- бой в Харьков. Она уже многие годы ездила к нашим родственникам в Кременчуг и по дороге обязательно останавливалась в Харькове у Василия Капитоновича Демидова, пасынка ее сестры и некогда близ- кого друга моего покойного отца. В то время он был директором Общества взаимного кредита при- казчиков. Семья у него была большая — жена, три сына и четыре до-

51 чери, из которых старшая, Катя, только что закончила гимназию. Она была настоящая украинская красавица — блондинка с чудесны- ми карими глазами. В ту зиму к ним в гости приехали из Москвы две ее сверстницы — Соня и Шура. Семья Демидовых встретила меня как родного. С Мишей, старшим их сыном, моим ровесником, студентом юридического факультета, у нас сразу завязалась самая тесная дружба, которая, не смотря на редкие встречи, продлилась до самой его смерти в 1960 году. Он сра- зу стал звать меня братом. Все свои харьковские вакации я провел в компании молодежи. По утрам я читал или беседовал с девицами. Потом гулял по городу или катался в санях с Катей. Иногда мы ездили на лошадях на дачу Василия Капитоновича. Вечера мы проводили или в театре, или у знакомых, или дома, в кругу семьи. Весь день проходил в компании красавицы Кати. Естественно, что мы пылко влюбились друг в друга. Мы не говорили о своих чувствах, но тем сладостнее они были. Увы — две недели пролетели быстро и нам пришлось надолго расстаться. Вскоре после моего возвращения их Харькова я получил письмо от дяди той самой Сони, с которой я встретился у Демидовых. Она рас- сказала домашним о нашем знакомстве, и семья, в которой она жила, захотела узнать меня ближе. Я отозвался на приглашение. Глава се- мьи, генерал-лейтенант, военный юрист, чистейший шестидесятник. Его жена, Каролина Францевна, окончила Консерваторию. В се- мье было три сына, три дочери и племянница, та самая Соня. У них постоянно гостили двоюродные сестры, в доме часто бывало много молодежи. На всех наших собраниях царил генерал Леонид Дмитриевич, че- ловек благороднейший, высокой культуры. Дети его боготворили.

­2 5 Странно было видеть в военном столь прогрессивные настроения. Позже, когда мне в 1902 году пришлось побывать у него в имении, я увидел воплощение его демократических убеждений. Перво-наперво все молодые члены семьи сами работали по усадьбе и саду. Сын- реалист ездил в город продавать сельскохозяйственные продукты. Приходившие в дом крестьяне запросто садились со всеми вместе за чайный стол и беседовали. Почти каждое утро у крыльца собирались крестьяне, которые хо- тел получить у Леонида Дмитриевича совет юридического толка. И генерал до завтрака подолгу беседовал с каждым — к великому огор- чению Каролины Францевны. Когда нужно было разобрать семейную тяжбу, он порой выезжал на место и тогда брал меня с собой. Леонид Дмитриевич пользовал- ся таким авторитетом среди крестьян, что они в своих спорах всегда поступали по его совету, не обращаясь в судебные инстанции. Хотя он у себя в усадьбе жил частным человеком и не имел никакой долж- ности. Каролина Францевна была первой помощницей крестьянкам во всяком горе и болезни, днем и ночью, по первому зову шла к недуж- ным со своим медицинским ящичком — хотя и не имела медицинско- го образования. Мы с Леонидом Дмитриевичем очень подружились — несмотря на то, что он был много старше меня. Мы часами могли говорить о ли- тературе и философии. Иногда, когда мне приходило время отправ- ляться от него домой, а разговор еще не был окончен, он шел прово- жать меня. Его квартира находилась в одном из переулков Плющихи на берегу Москвы-реки, я же жил в Монетчиках на Пятницкой. За разговором мы доходили до Замоскворечья. Постояв на углу улицы, мы спохватывались, и я в свою очередь шел провожать его. Так про- ходила часть ночи. Связь с эти семейством несколько ослабла после моей женитьбы, но не прекратилась вовсе. Со старшей дочерью, Ольгой Леонидовной,

53 мы время от времени встречались до второй войны. Она была знаме- нитой артисткой на роли комических старух, и в этом амплуа высту- пала на провинциальных сценах. Но вернемся в 1896 год. Зимой, через год после моей поездки в Харьков, в Москву в компании одной почтенной дамы приехала Катя. Они сняли номер в гостинице. Я каждый день заходил к ним после лекций и оставался на весь вечер. Иногда мы все втроем с утра отправлялись в музей или на выставку. Порой мы с Катей катались на санях за город. Быстро пролетели три счастливые недели, и нам вновь пришлось расстаться. Снова потянулись университетские будни. На третьем курсе воз- ник наш неофициальный студенческий научный кружок. Организовал его мой гимназический товарищ Сергей Александрович Поляков*), сын крупного фабриканта. У его отца был дом в одном из Таганских переулков, со сбегающим к Москве-реке садом. В саду стоял трех- комнатный домик, в котором останавливались старшие братья Полякова, когда бывали по делам фабрики в Москве. Здесь-то и про- исходили собрания нашего кружка. Сергей Александрович был весьма разносторонней личностью, Хороший математик, он в то же время активно изучал иностранные языки, в том числе и китайский. В то время как раз стал известен норвежский писатель Кнут Гамсун. Поляков нарочно изучил нор- вежский, чтобы перевести его произведения на русский язык. Он сблизился с группой писателей, собравшейся вокруг Бальмонта, же- *) Поляков после революции работал главным редактором Наркомата просвещения РСФСР, заведующим финансовым отделом Академии Художественных наук, казначеем Московского союза писателей. Не раз был арестован. В 1929 году выслали из Москвы без права проживать в 5 крупных городах. Умер в 1943 году в ссылке в Казани.

­4 5 нился на его сестре, основал издательство „Скорпион“, в котором выходили „Северные цветы“ и „Весы“. Научным центром нашего кружка был Гавриил Адрианович Ти- хов*). Еще в гимназии он заинтересовался астрономией, в универси- тете глубоко изучил труды Тиссерана и постоянно выступал с докла- дами на наших собраниях. Хозяйственником нашего кружка был Михаил Иванович Фелинский, музыкант, автор очень хорошей студенческой работы по метеорологии. Он собирал членские взносы, на которые мы покупа- ли научную периодическую литературу. Организовывал чайный стол. Я был секретарем кружка и вел протоколы его заседаний. Об остальных студентах, лишь изредка посещавших наши собрания, я не помню теперь ничего. Собрания начинались с докладов о наших научных работах и со- общений о прочитанных статьях. Затем мы садились пить чай и за столом спорили об услышанном и говорили обо всем, что интересова- ли и занимало нас — о литературе, музыке... В ясные ночи выносили на открытую площадку сада астрономиче- скую трубу, которую купил Поляков, и под руководством Тихова проводили астрономические наблюдения. Весной, бывало, засижива- лись за разговорами и спорами до света и пропев, подобно пифаго- рейцам, гимн восходящему солнцу, тихими переулками и улицами шли по домам. В начале третьего курса на факультетах объявили темы сочине- ний, которые было необходимо сдать для получения университетских медалей. Мне досталась „История и методы учения об электромаг- нитном поле“. Для этой работы требовалось изучить обширную ли- *) Тихов, вернувшись из эмиграции в СССР, работал а Пулковской обсерватории, получил звание члена- корреспондента Академии наук и стал родоначальником новой отрасли астрономии – астроботаники.

55 тературу, причем на многих языках, так что летом 1896 года я не смог поехать на кондиции и снял в Богородском, за Сокольниками, верхнюю комнатку-гробик, где с тех пор и проводил за работой поч- ти весь день. Столовался я у одной из своих замужних тетушек, се- мья которой снимала дачу неподалеку. Я почти не выходил из дома, не посещал лекций и оброс бородой. Наконец работа была вовремя готова. 31 октября мы с моим дру- гом Сережей Щекиным отвезли рукопись секретарю факультета, по- том взяли „лихача“ и по первопутку (накануне выпал глубокий снег) поехали в загородный ресторан „Стрельна“, где скромно поужинали, отметив таким образом окончание тяжелых трудов. За эту работу мне присудили золотую медаль, которую я и полу- чил 12 января 1897 года на торжественном университетском акте. Весной этого года я сдал государственные экзамены и получил громоздкое звание „Окончившего Университет с дипломом первой степени“. Распрощавшись с университетской жизнью, я поехал на Рижское взморье, чтобы исполнить давнюю мечту — увидеть море. Я поселил- ся в пансионе в Майоренгофе. Надо сказать, что северное море, се- рое и мелкое у берегов, не произвело на меня того впечатления, ко- торое я ожидал. И пансионные знакомства оказались мало интерес- ными. Из молодежи там жили лишь несколько студентов-поляков, но они отталкивали своим гонором, корпоративным духом, принятым ими в подражание немецким студентам, и открытой ненавистью к России, которую они переносили на всех русских без исключения. Прожив месяц на взморье, я поехал в Харьков, в милую сердцу се- мью Демидовых, к другу Мише и, конечно, к Кате. У них была дача в Карачевке, на которой я и прожил до середины августа. Вновь на-

­6 5 чалась череда беспечных дней, заполненных дружеским общением с Мишей и воспрявшей влюбленностью в Катю. Тогда же начался роман между Мишей и молодой женой одного фабриканта, имевшего дачу неподалеку. Две наши влюбленные пары были неразлучны. Счастливые дни пролетели быстро, пришло время возвращаться в Москву и начинать трудовую жизнь. В день моего приезда ко мне за- шел мой гимназический учитель и предложил взять его уроки матема- тики в частной гимназии Франца Ивановича Креймана. Так, 16 авгу- ста 1897 года началась моя педагогическая деятельность.

ЭПИЛОГ. Я описал тринадцать лет моей жизни — с самого детства до пер- вого рабочего дня. Нужно ли это кому-нибудь? Я предпринял этот труд для того, чтобы показать некоторые черты исчезнувшего семей- ного быта и ушедших примет времени, а вовсе не для того, чтобы представить свой собственный портрет. Ведь я не настолько высоко- го мнения о себе, чтобы полагать, будто нюансы моего характера мо- гут кого-либо заинтриговать. Те, кому это может быть интересно, пусть судят обо мне по моим делам, а не по описанию движений мо- ей души. В противном случае моя рукопись походила бы на исповедь. А я этого не хочу. 18 февраля 1965 года.

Chkmark
Всё

понравилось?
Поделиться с друзьями

Отзывы